Оксана Кабачек

Топос и хронос бессознательного: новые открытия

Посвящается моим учителям

Предисловие. Необходимость крамолы: проблема метода исследования

Книга – об искусстве, и книга – о бессознательном. Одно изучается через другое, взаимообразно. Исследование априорно междисциплинарно – и спорно: слишком непривычно по методу и результату.

Л.С. Выготский писал: «…Психолог вынужден обращаться чаще всего именно к вещественным доказательствам, к самим произведениям искусства и по ним воссоздавать соответствующую им психологию, чтобы иметь возможность исследовать ее и управляющие ею законы. <…> Общее направление этого метода можно выразить следующей формулой: от формы художественного произведения через функциональный анализ ее элементов и структуры к воссозданию эстетической реакции и к установлению ее общих законов» [Выготский].

Мы рассматриваем здесь и эстетическую «реакцию» (восприятие искусства), и саму «акцию» художника (творчество); но и акции, и реакции эти часто не осознаваемы.

И это бы ничего (кто ж после З. Фрейда не пишет о роли бессознательного в художественном творчестве!); но книга претендует на больше: раскрытие самой структуры бессознательного и некоторых закономерностей его функционирования.

То, что открылось и сложилось, не сильно похоже на классическую психоаналитическую модель, зато хорошо объясняет древние схемы и практики как Запада, так и Востока (первоначально посвященные отнюдь не бессознательному – и даже не человеку только).

А теперь пора признаться в главном преступлении – методе исследования.

«С точки зрения М.М. Бахтина, гибельной для науки об искусстве была бы именно экспансия в ее область естественнонаучных методов и критериев. Он резко противопоставляет два предела: вещь и личность; две тенденции: к овеществлению и к персонализации; соответственно – два типа познания: естественнонаучное и гуманитарное, или монологическое и диалогическое. Он даже настаивает на понятии инонаучности (предложено С.С. Аверинцевым) как метода познания, адекватного именно области гуманитарных наук» [Мелик-Пашаев].

Можно говорить о позиции вненаходимости по отношению к предмету исследования, которая «включает в себя опыт вживания, внутреннего слияния с предметом и в то же время позволяет целиком охватить его извне» (там же). Исследовать, используя «эстетическое отношение к миру – <…> способность воспринимать чувственный облик вещей и явлений как выражение состояния, характера, судьбы – их самоценной и родственной человеку внутренней жизни» [Мелик-Пашаев, Новлянская и др.].

Эстетическая установка, вчувствование – как важнейшая часть метода научного исследования? Но ведь и Фрейд изучал законы бессознательного, персонифицируя его, разделяя на субличности, угадывая их характер и мотивы.

«Воображая, человек как бы “сходу” проникает в суть предмета еще до того, как в его сознании сложится сколь-нибудь отчетливое понятие о нем, – считает В.В. Кудрявцев. – Предмет будущей мысли уже явлен ему в чувственном образе – мысли, которой только предстоит родиться. Благодаря этому в самом акте созерцания отдельный факт – без и до предварительного анализа (который затем продолжает творческую работу воображения) и развернутого обобщения – открывается в своей универсальности, “в целом”.

Это значит, что воображение вовсе не “ущемляет интересов” мышления в креативном процессе (А.В. Брушлинский), “поставляя” ему готовый материал, который мысль лишь облекает в логическую форму (Т. Рибо). Воображение выполняет свои самобытные поисковые и порождающие функции в тесном взаимодействии и генетической преемственности с мышлением (Э.В. Ильенков, В.В. Давыдов, В.Т. Кудрявцев, N. Bolton, P. Ricoeur)» [Кудрявцев].

Помимо традиционных вопросов исследователя, обозначающих обнаружение проблемы: «Почему тут несостыковка фактов и/или гипотез? На каком материале можно лучше всего изучить и «снять» это вскрывшееся противоречие, выдвинув новую, все-примиряющую объясняющую гипотезу? Как для этого должен быть организован материал в схеме эксперимента?» и пр., возможны, а иногда и необходимы, при обнаружении новых группировок материала исследования, вопросы если не впрямую к этому, ранее безгласному материалу, то о нем – уже как о субъекте, «сущности»: «На кого или что это похоже? Какой у него характер, что ему нравится и не нравится? Почему он такой? Что им движет? Какую роль оно выполняет?» и т. п. Опора на интуицию и воображение (в том числе, художественное).

«Структурировать данные позволяет большое количество имитационных моделей, метафорических аналогий, ассоциативных примеров» [Двуреченская]. «Метафорической моделью может вполне стать фрагмент уже осуществленного мышления, но не в качестве трамплина (встать на плечи гиганту, чтобы увидеть больше него), а в скромной роли провокатора» [Буряк]. Что и позволяет порой выйти на неожиданные прозрения (которые подтверждаются далее в эксперименте, статистикой).

И опять новые данные объясняются с помощью диалога-вопрошания, с использованием метафорических моделей и образов; те опять обрастают новыми фактами.

И вопросами. Бесконечными вопросами.

* * *

Мы вступили в зону рискованного литературоведения.

Подводная часть айсберга стала более видимой и доступной анализу: тайный мир человеческих чувств, настроений, установок, ценностей, страстей и фобий – все то, что опредмечено в искусстве – тексте и затексте, и часто не осознается самими авторами.

Художественные и документальные тексты стали для нас и, надеемся, станут для читателей нашей книги, не мертвым «стимульным материалом» или подпоркой-иллюстрацией неких идей автора, но «Заслуженными собеседниками», по выражению А.А Ухтомского [Соколова, Цурикова]: живыми голосами людей, размышляющих о мире и человеке. Переживающих, ищущих, ошибающихся; вдохновленных и разочарованных, испытывающих страх, радость, гордость и стыд; лгущих и исповедующихся.

Гении и графоманы, выдающиеся политики и поденщики пропаганды. Разные и в чем-то иногда удивительно похожие. Друг на друга… и на нас.

Много любимых, почти психоделических, цитат из классиков – и нудноватых или, напротив, раскованных описаний корреляций; жанр – то эссе, то статистический отчет, зубодробительность «цифири», то пародия на фэнтези. Прости, читатель!

По страницам монографии (или, все-таки, науч-попа?) пробегает и сквозной герой, много сделавший для русской литературы, но почти тайно. Именно он задал нам исторический и квази-исторический аспекты рассмотрения русской словесности: от фольклора и «Слова о полку Игореве» (1185 г.) до произведений наших современников.

Девяноста пять групп текстов в предыдущей книге, «Топос и хронос бессознательного (междисциплинарное исследование)», двести двадцать девять в нынешней: жанров, авторов, произведений и их отрывков (3209 и 7512). Но как странно они тут иногда стыкуются и группируются – к ужасу литературоведов…

Ведь всё это – с оглядкой на культурно-историческую психологию, ибо она «действительно органична культуре и цивилизации, культурной антропологии, образованию, психологии искусства и искусству, психологии развития, детской и возрастной психологии, психологической педагогике, физиологии активности (психологической физиологии), нейропсихологии, психолингвистике и нейролингвистике, психоанализу, патопсихологии, психотерапии, дефектологии, социальной психологии, инженерной психологии и эргономике и т. д.» [Зинченко].

Полностью этот перечень дисциплин в книге, конечно, не встретится, но многое из названного будет затронуто – хотя бы по касательной.

Ибо как иначе изучать феномен человека?

Часть I. Архетипическая универсальная матрица: пространственный способ организации бессознательного

Глава 1. Слои затекста

…Действуют ведь на душу не слова, а подсловья

А. Ремизов «Изверень»

§ 1. Что такое затекст

Проблема реконструкции ценностной позиции автора литературно-художественного произведения (на материале поэзии) привела нас в 2010 году к открытию, методом послойного анализа литературных произведений, многообразных феноменов затекста. Воздействие поэзии во многом определяется эмоционально-ценностным посылом автора, выступающего под маской лирического героя. Слушатель погружен в особую художественную реальность; иногда даже незнание им значений отдельных слов не может разрушить магию стиха. Почему это происходит? Какую информацию, кроме ритмической и мелодической [Эйдлин 2008], извлекают слушатели из звуков текста на непонятном или полу-понятном им языке (как это бывает в детстве)?

Как фонетика связана с семантикой, исчерпывается ли фонетический анализ текста примерами звукоподражания и анаграмм? Было ощущение, что фонетическая «оболочка» текста несет некий смысл, еще скрытый от исследователей: этот смысл, в виде ярких и эмоционально насыщенных образов, настойчиво просился быть узнанным читателем.

Проанализировав звукопись сначала одного, особо будоражащего, стихотворения (посвященного встрече со смертью[1]), а когда опыт оказался удачным, то и других, мы подтвердили первоначальную гипотезу, что последовательность звуков выражает развертывание тех или иных состояний и действий, совершаемых как очевидными, так и невидимыми в самом тексте – дополнительными персонажами стихотворения (людьми, животными, механизмами, силами природы и пр.)

Семантика текста сильно затрудняет, закрывая собой, воссоздание картины, встающей за звуковыми характеристиками, – реальности, названной нами затекстом. (Это понятие в другом, но близком значении рассматривается психолингвистикой и теорией перевода). Анализ партитуры предполагает непростую процедуру, противоположную описанию звукового портрета персонажа.

Требуется установить, кто (что) и почему издает эти звуки, в каких отношениях находятся эти персонажи (предметы, силы), чем они заняты; наконец, угадать фабулу, связывающую все эти элементы (наличие даже одного неопознанного или «неподходящего» элемента не позволяет считать работу по расшифровке затекста законченной.).

Для опознания источника звука на помощь приходят особые маркеры – так называемые сенсорные эталоны, принятые в той или иной культуре: «ку-ка-ре-ку» (условный крик петуха), «кап-кап» (звуки капели) и т. п. Но в реальности та же упавшая капля воды может иметь многообразное звучание: «фляк», «тинь» и пр. Как же догадаться, что «фляк» тоже означает каплю? Однажды В. В. Набоков запомнил индейское название американского форта «Тикондерога» и использовал его – в качестве индивидуального, а не общественно признанного сенсорного эталона – в романе «Пнин» для описания звучания работающей точилки для карандашей: «тикондерога-тикондерога». (Такие закольцованные звуки часто передают круговые вращения древних механических устройств, приводимых в движение людьми, животными, водой или ветром в архаических текстах типа молитв и псалмов.)

Противоположный пример: цокающие звуки могут означать не только цокот копыт, но и стук подковок каблуков и металлического наконечника костыля; а, например, лай – не только разговор собак, но и отдаленный голос пулемета времен Первой мировой войны. И во всем это надо разобраться, проиграв разные версии. Уметь различать голоса разных птиц, свист стрелы от свиста пули или пения птицы… Трудно, но интересно и реально.

Почему в отличие от текста – давнего объекта изучения филологии и ряда других наук, затекст как сложная система, состоящая из анаграмматического, «фабульного» и «архетипического» (интегрального) слоев литературно-художественного произведения, не изучен? Причина проста: он ныне не осознается ни автором, ни читателями, а контроль затекста по смутному чувству (результат ориентировки в этих глубинных и неосознаваемых слоях произведения[2]) иногда еще и ослаблен: у авторов-графоманов, у авторов, пренебрегающих художественной формой ради идейного содержания, и у читателей с неразвитым вкусом.

Содержание внутренней работы автора скрыто от слушателя-читателя и критика (литературоведа); со стороны кажется, что поэт не властен в своем даровании и слишком безвольно предается «звуковому мышлению, подчиняясь той инерции звуков, которая <…> сильней его самого» [Чуковский]. Но утерянная способность воспринимать анаграммы существовала на стадии первобытного мышления при создании и восприятии сакральных текстов;[3] по-видимому, аналогичная судьба (постепенное забвение) постигла и другие слои затекста. В ходе культурогенеза семантика поэтического (сакрального) высказывания все больше и больше расходилась с фонетикой: семантика продолжала быть в поле осознания авторов и слушателей, а фонетика ушла на его периферию. Человечество забыло про исходные «картинки» – архаический источник текста; но они жили и подспудно влияли на восприятие произведения.

Насколько же реально, хотя бы в исследовательских целях, заново осознать эту важную подводную часть айсберга? Звуковые характеристики большинства явлений природы и культуры богаты, иногда противоречивы, динамичны, ускользающи. Но если бы вся эта полифония была упрощена до сенсорных эталонов – знаков, удобной и однозначной формулы, маркирующей персонажей и предметы предельно простыми сигналами, подобными условным «кря-кря» и «ту-ту» в раннем детстве (такая возможность есть у слабослышащих с рождения?), с такой упрощенной «категориальной сеткой» анализ фонограммы стал более возможен.

Первоначально (при анализе самого первого произведения) все три слоя затекста для нас выступали почти слитно, едва просвечивая сквозь текст. (Сохранился протокол анализа, который помог в дальнейшем реконструировать этот первый, очень важный, этап вхождения в затекст.) Со временем ориентировка в затексте исследователя совершенствовалась и трансформировалась: слои не только успешно отделились от текста и друг от друга, но и внутри самого глубокого, «архетипического» (интегрального), слоя стали явственно различаться ближний и дальний планы, т. е. возникло как бы два новых слоя, точнее, позиции: «событийная» и «авторская».

Предложенный новый подход к исследованию литературно-художественной коммуникации, опирающийся на послойный анализ произведения и представление о мультипозиционности литературно-художественной деятельности, позволил описать психологические закономерности процесса литературно-художественного творчества и восприятия, взаимодействие осознаваемых и неосознаваемых мотивов, ценностей, смыслов и образов при порождении и перцепции произведения; уточнить идею, а иногда и жанр текста, а также опознать исходный вариант фольклорного произведения, отбросив дальнейшие наслоения.

Всего на сегодняшний день проведено четыре этапа исследования текста и затекста как литературно-художественных, так и иных произведений: 1) в 2010–2011 гг. проанализировано 46 стихотворений – в основном классических произведений философской и гражданской лирики XIX и XX вв. Благодаря их анализу были сформулированы предварительные представления о структурах бессознательного, ответственных за восприятие словесного искусства; 2) в марте-июле 2014 гг. было проанализировано 500 целостных, небольших, произведений, как поэзии, так и прозы разных жанров, включая фольклор (всего 29 жанров; количество произведений в каждом жанре – от 10 до 50, их точное число было указано в таблицах в книге [Кабачек 2016]). В основном на этом этапе (помимо текста) анализировался «архетипический» (интегральный) слой затекста. Результаты анализа позволили выдвинуть гипотезу о структуре, функциях и происхождении одной из «матриц» бессознательного; 3) в 2016–2018 гг. был дополнительно исследован этот слой на 3209 текстах или их отрывках (художественные, религиозно-философские и документальные произведения), что помогло выявить новые свойства затекста и феномены бессознательного [Кабачек 2019]); 4) в 2019–2021 гг. был проведен очередной этап исследований с использованием новых понятий и параметров (7512 текстов разных жанров, частично совпадающих с предыдущей выборкой; большую часть их занимали произведения, содержащие пограничную или явную психическую патологию); результаты этого и предыдущего этапов вошли в данную книгу.

Она посвящена описанию характеристик и феноменов бессознательного, выявленных по текстам и их отрывкам из фольклора, пост-фольклора, художественной литературы XII–XXI веков, эссеистики, текстов эпистолярного жанра и прочей документалистики и аналитики. В качестве экспериментального материала, ради своеобразного кросс-культурного исследования, участвовали и переводные произведения (с китайского, японского и немецкого), но, разумеется, как явления русского языка (ибо «постижение глубинных механизмов языка возможно только на базе родного» [Толстая]). Все приведенные в тексте корреляции качеств статистически достоверны, подсчитаны с помощью формул коэффициента корреляции К. Пирсона, коэффициента ассоциации Д. Юла и др.

Прежде чем переходить к рассказу об этих закономерностях речевой деятельности, кратко осветим два ранее изученных слоя: анализ их также будет использоваться в данной книге.

§ 2. Анаграмматический слой затекста

Филологи признают актуальность проблемы связанности текста на разных его уровнях, в том числе фонетическом: «анаграмме свойственно актуализировать смысл, не только лежащий внутри слова, «по ту сторону» буквального значения, но и рождающийся на стыке лексических единиц, способных откликаться друг на друга, вступать в «диалогические» отношения» [Князева 2005; с. 103]. (Еще Фердинанд де Соссюр «допускал существование текста под текстом, или пред-текста. По его предположению, поэт при создании стихотворного произведения прибегает к тем же фонемам, что и в “ключевом слове”» [Пузырев, Шадрина].)

Анаграммой обычно считается перестановка букв (звуков), посредством которой из одного слова составляется другое. В нашем анализе затекста рассматривался наиболее простой случай анаграммы, а именно: 1) слова-осколки, образовавшиеся из первого, базового, слова в том же порядке (т. е. как его слышат адресаты), иногда в двух вариантах произношения: «акающем» и «окающем» (пример: «словами» («славами») – «слава», «лов», «лава», «вами»); 2) новое слово-кластер, образованное двумя соседними словами («не вымести» («ни вымисти»): «нивы», «вы», «мести»).

Выявляя анаграммы, можно проследить механизм «развертывания художественного высказывания, соответственно, смыслопорождения» [Князева 2005; с. 98]. Стихотворение В. Маяковского «Солдаты Дзержинского», из которого нами взяты вышеуказанные примеры, содержит, среди прочих, анаграмматические слова, выражающие семантику как текста, так и более глубокого, «фабульного», слоя затекста: «пли», «мести», «слава», «лов», «жил», «знай», «ход», «ад», «иди», «низ», «ор», «мат», «стаи», «таим», «таит», «шей!», «дик», «ран».

Современная психология раньше литературоведения начинает не просто понимать, что это именно она, «самая тонкая ткань – фоника» [Там же; с. 99], «посылает нам зашифрованные «месседжи», зовы, послания», с помощью которых и подбирается «ключ к своему подсознанию» [Таянова 2005; с. 408], но и изучать эти самые ключи с помощью метода послойного анализа затекста.

Как и в древности, анаграмма позволяет намекнуть читателю (слушателю) о том, что в обществе положено скрывать: так, она способна «по-новому трактовать образы персонажей, указывая на их карнавальных двойников. <…> С помощью незаметных анаграмм «поэт трагической забавы» создавал особый криптографический «маскарад» исторических, политических фигур современности, о которых не имел возможности говорить открыто» [Шатова 2010; сс. 163, 164].

Власть в русском Средневековье наделялась чертами святости и истины [Лотман 2010; с. 387]; посредником «между народом и богоподобным монархом выступал поэт, подобный панегиристу античности, гимнами славившему богов и взывавшему к ним от имени этноса и полиса. С постепенной десакрализацией фигуры монарха на рубеже XVII–XIX веков поэт наследует божественность последнего, превращаясь из медиатора в демиурга» [Иваницкий 1998; с. 6]. И новый демиург (поэт) в эпоху, когда «история стала безвременьем <…> Империя и Свобода разошлись» [Там же; с. 9], пользуется своим правом судить власть.

Примеры утаенного отношения к политическим событиям и лицам, обнаруживаемого в анаграмматическом, а также «фабульном» слоях произведения, были представлены в нашей первой выборке (46 стихотворений). Часто это «тираноборство» под видом панегирика (Н.А. Некрасов «Тишина», отрывок, О.Э. Мандельштам «Если бы меня…», финал, Б.Л. Пастернак «Я понял: всё живо», А.А. Ахматова «21 декабря 1949 г.» и др.) В книге «Врата бессознательного: Набоков +» [Кабачек 2016] нами разобраны стихотворения Н. Некрасова, А. Ахматовой, М. Волошина и других.

§ 3. Фабульный слой затекста

Следующий хранящий авторское бессознательное слой, образуемый полной фонограммой текста, был назван нами фабульным, ибо содержал уже не слова, но динамичные картины жизни – взаимоотношения персонажей, их мечты и страхи, поведение в экстремальных обстоятельствах и повседневные занятия. Иногда этот слой также входил в противоречие с тем, о чем сообщал автор в тексте, т. е. нес в себе дополнительные смыслы – послание читателям, которое предстояло как-то расшифровать их сознанию и, главным образом, бессознательному. (Характер восприятия произведения читателями-слушателями зависел как от типа соотношения текста и фабульного слоя затекста, так и от уровня читательской квалификации.)

Фабульный слой затекста (полная фонограмма) – это эмоциональная, мотивационная подоснова произведения, а также его чувственная ткань – оказался хотя и самым трудным для расшифровки, но очень содержательным. Встающие за фонограммой, реконструированные с помощью союза логики и воображения (а также упрощенной «категориальной сетки», т. е. сенсорных эталонов), картины – полнокровные образы внешней реальности, которые воплощают реальность внутреннюю: истинные отношения, чувства, желания и опасения автора (в том числе и те, о которых он сам не подозревает).

Этот слой обладает характеристиками, которые ранее приписывали только тексту; в нем обнаруживаются не только фабула, герои (в том числе новые по сравнению с текстом), характерные авторские приемы – любимые мотивы, метафоричность, игра с пространством и временем, сложный «кинематографический» монтаж, особые речевые характеристики героев, включение воображаемых персонажами событий наряду с реальными в событийную ткань и т. п., но и авторское отношение к описываемому. (Фабульный слой затекста уточняет, усиливает, дополняет и углубляет смысл текста, но может и находиться в оппозиции к последнему, показывая подлинный взгляд автора на описываемое в тексте – что нередко скрывается автором от других и даже от самого себя.)

Экспериментально-психологическое исследование восприятия очень сложного поэтического произведения («Мой товарищ, в смертельной агонии…» И. Дегена) показало: чуткий слушатель способен адекватно воспринять, пусть и не осознавая, авторский затекст; возможно, именно это помогает ему глубоко понять смысл и направленность произведения [Кабачек 2011]. Сама поэзия убеждает: даже ребенок-слушатель способен адекватно воспринять, пусть и не осознавая, затекст произведения: так, в затексте стихотворения Д. Самойлова «Из детства» совпадают персонажи и события фабульного слоя затекста же «Песни о вещем Олеге» А. Пушкина и воссозданного поэтом его детского восприятия этого шедевра.

Текст может изображать условное место и время, а затекст – вполне конкретное (т. е. быть своего рода документом); анализ партитуры стихотворения помогает уточнить идею и даже жанр произведения [Кабачек 2016]. Подавляющее большинство картин, встающих за фонограммой, как и текст, удалены от читателя: их разделяет необходимая эстетическая дистанция. Но есть и исключения, подтверждающие правило: в финале стихотворения М. Волошина «Дом поэта» созданная автором за текстом удивительная картина Вечности как райского уголка (похожая на коктебельский берег, но населенная экзотическими птицами) проницаема – читатель может попасть туда силой воображения и оставаться там как в психотерапевтическом пространстве.

§ 4. «Архетипический» (интегральный) слой затекста

…Только инстинктивное и подсознательное является подлинной основой таланта.

К. Чуковский «Две души М. Горького»

Самым необычным представлялся третий слой, поначалу названный нами метафизическим. Две главные и взаимосвязанные функции его: гармонизация и «энергизация» (активизация) слушателя и автора, которые осуществляются в разных форматах, взаимоналагаемых, пространственном и временном. В дальнейшем этот слой получил название архетипического, или интегрального.

Мелодичные звуки (пение, звон колокольчиков и колоколов и пр.) как источник эвфонии (благозвучия, в переводе с древнегреческого) оказывают медитативное, успокаивающее или даже усыпляющее воздействие, помогают организму восстановиться после стресса (ср.: «В этой непрерывной, слишком сладкозвучной мелодике было что-то расслабляющее мускулы» [Чуковский]); звуки турбулентные – глухие фрикативные согласные [Кодзасов, Кривнова 2001], т. е. свистяще-хрипяще-шипящие (шелест в траве, производимый невидимым существом, таящий угрозу для наших первобытных предков [Корб], [Ошибки мозга]), равно как и агрессивные звуковые проявления хищных животных: рычание, шипение [Мишанкина],[4] лай, а также цоканье копыт (несущееся стадо копытных может быть опасно, т. к. не может быстро остановиться) – дают, за счет турбулентности, дополнительный заряд энергии, мобилизуя говорящего и слушающего.

Очевидна древняя природа этого слоя, биологический и социальный смысл этих двух функций (выражаемых с помощью усвоенных в той или иной культурной традиции «райских» или «адских» символизаций): 1) понравиться слушателю, «усыпить» его и/или гармонизировать ситуацию общения, 2) показать себя более внушительным, напористым и сильным, чем это есть, и, в то же время, обеспечить самого себя недостающей энергией в случае конфликтного или сложного, двупланового общения. (Второй план наличествует в игровой, шуточной коммуникации или в случае обмана. Если игроку дополнительная энергия нужна для удерживания двух реальностей сразу, то обманщик с помощью звуковой турбулентной (взрывной) агрессии пытается еще и направленно воздействовать на слушателя, отвлекая его от скрытого содержания сообщения?)

Зеркальный эффект художественной коммуникации (диалектическое двуединство автора и адресата) состоит в том, что скрытый код сообщения, фонограмма произведения одинаково воздействует и на автора высказывания, и на слушателя. Автор, следовательно, не только себя заряжает энергией, но и слушателя; и не только от слушателя пытается скрыть неудобную и противоречащую тексту информацию, но и от самого себя.

Но скрыть до конца невозможно: художественное произведение, как сгусток опредмеченных человеческих способностей,[5] аккумулирует в себе всё. Это дает уникальную возможность познания человека (того, что за личность автор литературного произведения, каким он хочет казаться современникам и потомкам и что воспринимается или не воспринимается слушателями-читателями).

Если первоначально мы описывали персонифицированный результат взаимодействия двух инстанций – гармонизирующей, расслабляющей (условного «Рая») и активирующей, энергезирующей («Ада») как тип героя затекста (1) наивный, нерефлексирующий фольклорный персонаж, 2) совестливый герой, 3) обманщик, 4) сверх-существо по ту сторону добра и зла), то дальнейший анализ архетипического слоя затекста 500 произведений малого фольклора, детской и взрослой художественной литературы (поэзии и прозы), а также нехудожественных текстов позволил увидеть за каждым из этих героев – посланцев автора особую субъективную реальность, в которой герой существует: 1) реальность, похожую на сновидение (страну Утопию), где всё происходит без особых усилий героя, спонтанно-непредсказуемо; 2) привычную обыденную реальность; 3) реальность игры, шутки / обмана – принципиально двуплановую; мир, где порой исчезает «возможность различать между абсолютной серьезностью и столь же абсолютной иронией» [Агамбен 2012; с. 17]; 4) территорию власти. (А также промежуточные, переходные между ними и/или составные, например, центральное поле 1–4 – место хаоса / мир порядка / вечность, космос.)

Всё более глубокое последовательное вхождение исследователя в архетипический слой затекста, освоение каждого нового открывшегося семантического пространства позволило представить внутренний мир автора и характер его взаимодействия с адресатом как «двойной код»: соотношение двух реальностей (точнее, позиций в них): 1) описываемое событие; 2) отношение к нему автора.

Ценность второй внутренней, скрытой позиции определяется упомянутым зеркальным эффектом художественной коммуникации: Я = Ты (требования к себе равны требованиям к Другому, выступающего в роли второго Я[6]). Вторая (внутренняя) позиция появляется в читательском онтогенезе не сразу, а по мере освоения ребенком фольклорных и литературных произведений (требование дословного перечитывания – показатель этой невидимой работы). Понятно, что вначале слушателю доступны самые отчетливые, насыщенные звуки фонограммы затекста: по мере развития практики вслушивания в затекст бессознательному ребенка становятся внятны все новые и новые звуки «саундтрека» – неотчетливые, а также прежде несоединимые, разорванные.

Онтогенез восприятия затекста и само развитие семантических полей описаны в нашей книге [Кабачек 2016]. Первоначально ребенок осваивает основные, базовые поля: 1, 2, 3, 4, затем начинают восприниматься и промежуточные. Со временем фонетическая картина еще больше обогащается, усложняется, становясь более объемной и насыщенной.

Глава 2. Основные характеристики интегрального слоя затекста

В данной книге пойдет речь об уточненном понимании структуры и функций бессознательного – на примере этого важнейшего слоя затекста.

Напомним, наша концепция бессознательного предполагает, что помимо семантики (смысла) высказывания на читателя неосознаваемо действует фонетика (фонограмма) произведения. Последняя может быть представлена в виде трех слоев: 1) анаграмматического – осмысленных фрагментов, осколков фонограммы, образующих некий метатекст; 2) «фабульного» – полной фонограммы, с помощью воображения и логики преобразованной в новый нарратив – рассказ об угадываемых за звуковой динамикой персонажах и событиях; 3) интегрального слоя, объединяющего текст и затекст, семантику и фонетику. Он образован выборочной, а не полной фонограммой: звуками и звукосочетаниями двух противоположных групп: А (активирующих, мобилизующих психику) и Р (расслабляющих, гармонизирующих душу и тело).

Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский считают, что гетерогенность является исходным свойством человеческого сознания, для которого существенно наличие хотя бы двух, не сводимых друг к другу и взаимодополняющих систем [Леонтьев 2001]. Л.С. Выготский описал, на примере басни, как автор может «стихами и всеми стилистическими приемами воздействия возбудить в нас два стилистически противоположно направленных и окрашенных чувства и затем разрушить их в той катастрофе басен, в которой оба эти тока как бы соединяются в коротком замыкании» [Выготский].

Не только бессознательное устроено по такому же дуальному принципу, но и двойственно и нередко двунаправленно само взаимодействие сознания и бессознательного. О том, как это взаимодействие происходит, и рассказывает данная книга.

Дополнительная звуковая стимуляция помогает читателю-слушателю более точно, тонко настроиться на восприятие и переживание смысла авторского послания, поскольку та или иная комбинация групп А и Р звуков и звукосочетаний (точнее, их количества – много, средне, мало в данной фонограмме) прямо, однозначно – посредством комбинаторики – выводит на совершенно определенное семантическое поле бессознательного, т. е. является их триггером.

Иными словами, активируя те или иные семантические поля бессознательного, автор вызывает определенную эмоционально-ценностную реакцию слушателя-читателя (анализ более четырех тысяч художественных, документальных и философско-религиозных произведений и/или их фрагментов – аутентичных текстов или переводов XIX–XXI вв. – показал, что зависимость между характером дополнительной стимуляции А и Р группами звуков и активируемым у человека семантическим полем в структуре бессознательного, в 89 % случаев однозначна, а исключения, о которых мы будем говорить в дальнейшем, не случайны, но имеют особый смысл и лишь подтверждают связь вида аудиальной стимуляции и полей затекста).

По результатам изучения литературно-художественной – и, шире, речевой – деятельности (восприятия и порождения текста/затекста) удалось представить структуру человеческого бессознательного в виде 3D модели вертикального цилиндра (это он в древности представлялся в скандинавском фольклоре в виде мирового древа Иггдрасиль – архетипического канала в верхние и нижние миры из срединного, мидгарда). В основании его лежит круг с восемью секторами с малым, девятым, кругом в центре (это тоже было осмыслено в древности: в виде секторов Ба-Гуа в древнем Китае). Возможны различные маршруты перемещения из нижнего в средний и верхний регистры (миры) и наоборот, а также разнообразные траектории внутри одного регистра.

Нумерацию четыре основных полей (секторов) и пяти (включая центральное) промежуточных условно ведем по часовой стрелке, слева направо: «Забота» (1), «Исследование; сотрудничество» (2), «Игра, юмор, творчество» (3), «Выживание, борьба, власть» (4) и промежуточные семантические поля (1+2, 3+4 и пр.) – последние, как указывалось, формируются в онтогенезе (индивидуальном развитии) и в культурогенезе позднее основных. Недавно Я. Панксеппом (J. Panksepp) была найдена их локализация в мозговом субстрате человека и позвоночных [Двуреченская], [Толчинский], [Эмоциональные системы мозга по Яаку Панксеппу], [Panksepp 1998]; для каждой из этих базовых систем характерна «своя нейроанатомия и своя химия» [Толчинский].

* * *

До описания свойств этих семантических полей, объясним принципы отбора литературного материала для нашего анализа (т. е. того экспериментального материала, с помощью которого и были выявлены механизмы работы бессознательного).

На третьем и четвертом этапах исследования затекста произведения были представлены уже не всегда целиком, как на первых двух этапах, но в трех видах: 1) целиком (это очень маленькие тексты: пословицы, двустишия, хайку и т. п.); 2) поделенными на фрагменты без каких-либо пропусков текста (небольшие произведения: стихотворения, эссе, короткие рассказы); 3) избранными фрагментами (произведения среднего и большого объема, например, поэмы, повести, романы, дилогии и трилогии).

Они, с одной стороны, должны были содержать законченные мысль, образ, сюжет, т. е. быть вполне самодостаточными тестами; с другой стороны, фрагменты отбирались с учетом их значимости в произведении (ключевые отрывки для ориентировки читателя в структуре и содержании произведения, действия «прослеживания судьбы героя» [Гальперин 1971]), художественной выразительности (подспудно влияющей на эмоции и чувства читателя), своеобразия авторской манеры (узнаваемый почерк писателя, его ноу-хау) и разнообразия.

В совокупности эти пять принципов отбора помогали по полученным фрагментам воссоздать образ произведения, остающийся в памяти читателя, его свернутый скрипт и, возможно, некую квинтэссенцию авторских и читательских смыслов.

В будущем, при переходе к машинной обработке исходного литературного материала, будет возможно и крупные произведения делить и анализировать без изъятия менее существенных фрагментов (т. е. вторым из описанных выше способов). Самым сложным на сегодняшний день представляются не «прогонка» фонетического варианта текста – сплошной фонограммы – сквозь сито звукосочетаний А и Р групп и дальнейшее их, звукосочетаний, автоматическое встраивание в определенные структуры (этот алгоритм уже более-менее понятен, отшлифован за годы исследований), но сама разбивка текста на фрагменты.

Казалось бы, что может быть проще: машина мгновенно поделит текст на заданные единицы анализа (главы, абзацы, предложения). Но механическое, а не смысловое деление неизбежно упустит из вида «ударный» авторский прием, описанный Л.С. Выготским в «Психологии искусства»: pointe – «шпильку»: «Такой катастрофой или шпилькой басни является заключительное ее место, в котором объединяются оба плана в одном акте, действии или фразе, обнажая свою противоположность, доводя противоречия до апогея и вместе с тем разряжая ту двойственность чувств, которая все время нарастала в течение басни» [Выготский].

Подобие сего психотехнического приема, вызывающего у читателя катарсис, может быть использовано автором не только в конце произведения, но и разбросано по всему тексту. И быть не только в конце абзаца, но, выдержав необходимую паузу, захватить следующую фразу, из абзаца нижележащего, – как бы искусственно разорвав первый.

Пример из классики:

«Пустовала вся площадь.

В этот час полуночи на скалу упали и звякнули металлические копыта; конь зафыркал ноздрей в раскаленный туман; медное очертание Всадника теперь отделилось от конского крупа, а звенящая шпора нетерпеливо царапнула конский бок, чтобы конь слетел со скалы.

И конь слетел со скалы» (Белый «Петербург»).

§ 1. Ареалы и полусферы

При анализе отдельных групп текстов (по жанрам, авторам, произведениям и пр.) мы воспользовались понятием ареал для описания совокупности всех полей в позиции, имеющих то или иное число. Например, в ареал первого поля входят поля 1, 1+2, 1+4 и 1–4. (Поля 1+3 не существует, т. к. 1 и 3 поля в условном круге не соприкасаются, а связаны только центральным полем 1–4.)

Два соседних ареала образуют, условно говоря, полусферу (на самом деле общие поля занимают, конечно, больше пространства, чем половина круга). Возможны сочетания ареалов 1 и 2 полей (ментала) – против ареалов 3 и 4 (реала); сочетания ареалов 1 и 4 («вертикали») – против ареалов 2 и 3 («горизонтали»). Примеры их будут встречаться в книге неоднократно.

А сочетания противолежащих полей, дают уже полную сферу, которая бывает в двух вариантах: а) ареалов 1 и 3 (активирующая сфера) и б) ареалов 2 и 4 (ценностно-корректирующая). Последняя пара (содержащая либо «вертикальный ментал и горизонтальный реал», либо противоположное: «горизонтальный ментал и вертикальный реал») была названа экзистенциальной, поскольку она ответственна за философию жизни, а не просто, как в первом варианте полусфер, за характер деятельности: ментальной или реальной, либо, как во втором случае, за характер общения: иерархический или на равных.

В случае активирующей сферы (ареалы 1 и 3 полей), и в нижнем регистре, и в средне-высших происходит расширение поля деятельности, ее возможностей (по сравнению с более узким, ограниченным вертикалью, менталом) не зависимо от того, полезная и этически оправданная эта деятельность или не очень; в случае ценностно-корректирующей сферы картина иная (это подтвердили тексты и затексты пословиц как квинтэссенции жизненной философии, о чем будет идти речь дальше): в среднем и высшем регистрах происходит расширение деятельности, а в нижнем – ее сужение, блокировка (налицо ценностно-регулирующее воздействие сферы).

Но считать, что ценностная сфера важнее, моральней активирующей, будет неверно: обе важны, обе присутствуют в произведении, причем, иногда в одинаковой степени как синергичные бессознательные механизмы (например, в таких разных произведениях, как народная волшебная сказка «Волшебное кольцо», «Ода» О. Мандельштама, «Гробовщик» А. Пушкина и «Дворянское гнездо» И. Тургенева, где имеется точное совпадение двух вариантов сфер; или с минимальным отклонением в ту или иную сторону: в «Чевенгуре» А. Платонова, «Истории одного города» М. Салтыкова-Щедрина и пр.).

Гораздо чаще, однако, какая-то из сфер превалирует. Поясним кратко причины различных авторских ходов.

Начнем с простых случаев.

1) Иногда автору вовсе не нужно усиливать, «активировать» деятельность отрицательных героев – их негативные действия (т. е. осуществляемые в нижнем регистре), желательно, напротив, смягчить с помощью ценностно-корректирующей сферы (отвратительного Передонова из «Мелкого беса» Ф. Сологуба, сатирических персонажей «Дворянского гнезда» И. Тургенева и «Приглашения на казнь» В. Набокова и пр.); тогда, как положительных героев, напротив, не требуется «воспитывать», а желательно усилить их жизнедеятельность сферой активирующей (сологубовских героев, пострадавших от Передонова, или же набоковского Цинцината; равно как и героев пушкинской «Метели» или ранней трилогии Л. Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность» – а так как главных отрицательных персонажей там, в сущности, нет, оба последних произведения целиком, а не только фрагменты с определенной группой героев, получают от автора это усиление).

Точно также бездеятельных, пассивных главных героев невольно хочется с помощью активирующей сферы встряхнуть, побудить заняться, наконец, делом или расширить круг своей деятельности (например, «долго-собирающихся» героев русских былин или расхлябанных, душевно слабых персонажей «Метели» В. Сорокина); тогда, как слишком целеустремленных, активных – повернуть к смыслам и ценностям их деятельности («Пиковая дама» А. Пушкина, рассказ «Умеете ли вы красить забор?» Н. Назаркина).

2) Автор может как подчеркнуть, усилив, свое послание с помощью ценностной сферы как своего рода иллюстрацией текста (что часто встречается в пословицах и вообще жанрах малого фольклора, а также в поэзии), так и сделать свой текст более сложным, даже противоречивым – за счет активирующей сферы, используя принцип дополнительности («Герой нашего времени» М. Лермонтова, «Муму» И. Тургенева, «Солнечный удар» И. Бунина и пр.).

3) Противоположный случай, когда автор хочет не подчеркнуть, но скрыть или дезавуировать, может быть и неосознанно, от публики и себя суть послания (например, в случае лжи и/или агрессии): с помощью ценностно-корректирующей сферы, смягчающей, «окультуривающей» негатив. В таких случаях разрыв между силой экзистенциальных сфер, как правило, велик (тексты И. Сталина и В. Ленина, современных политологов-пропагандистов).

Но иногда ценностно-корректирующая сфера служит своего рода защитой, буфером, уменьшающим непереносимый иначе негатив авторского текста (в «Чевенгуре» А. Платонова это использовано при описании трагических событий и переживаний – в отличие от сатирической линии, где автор, напротив, осмелился усилить с помощью активирующей сферы бессмысленную, бредовую и часто просто ужасную деятельность своих экстравагантных персонажей; что взорвало изнутри, со стороны затекста, подчеркнутый нейтрализм, спокойно-повествовательные интонации текста).

4) Но то, что под силу таланту, может не получиться у писателя средней руки: если Ф. Сологуб в «Мелком бесе», удачно, на контрасте, выстроил партитуру Передонова (включив сильнее ценностно-корректирующую сферу) против партитуры остальных (где царит сфера активирующая), то у М. Арцыбашева в романе «Санин» все оказалось смазано: три разнородных линии текста (имморализм жизненной философии Санина и его последователей; линия жертв Санина или просто несчастных людей; сатирическая линия) не отличались друг от друга по применению экзистенциальных сфер. При этом и «Мелкий бес», и «Санин» совпадали в небольшом преобладании активирующей сферы.

§ 2. Трехмерность модели бессознательного и фильтры

Трехмерность модели бессознательного (цилиндр, а не просто круг) определяется вектором и топологией, заданными автором: описывает ли он высшие этические инстанции (верхний мир небожителей, Правь,[7] или то, что называют «сверх-сознанием», «над-сознанием», «высшим Я»[8]); нижний мир хтонических духов [Хронос], [Хтонические божества], Навь, как и фрейдовское Оно, негативные проявления психики; или же Явь, мир срединный, обычный, земной, человеческий.

Например, активация второго семантического поля («исследование») в среднем регистре способствует решению задач (в том числе коммуникативных), являясь эмоциональной / мотивирующей основой процесса мышления и базисом эмпатии (так называемым «эмоциональным интеллектом»); здесь «диалогические рубежи пересекают все поле живого человеческого мышления» [Бахтин. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках]; в нижнем регистре – оковы догматизма и формализма, цензуру и мракобесие (социальный монологизм); в верхнем – прозрение, откровение, яснознание. (Это для нейробиолога Я. Панксеппа система SEEKING (2 поле) являлась «наиболее примитивной» из всех систем, «поскольку она служит общей функции нахождения ресурсов» [Толчинский]; единственная система, которая еще не была дифференцирована у его подопытных.)

Круг с девятью (или тринадцатью, если разделить пополам промежуточные поля) полями оказывается универсальной и архетипической матрицей (АУМ): на него могут проецироваться и цветовой круг (с белым цветом в центральном поле), и октава и, возможно, двенадцати-тоновая звуковая система А. Шенберга (девятое и, соответственно, тринадцатое поле – центральное; это тишина),[9] и сектора Ба-Гуа, хорошо известные любителям системы фэн-шуй, и последовательность чакр, и набор нейромедиаторов, и даже космограмма (12 полей с центральным, 13, полем – Землей, т. е. древней геоцентрической системой) и мн. др.

В организации этих фильтров и содержащихся в них сенсорных эталонов (цветового круга, музыкальных тонов, чакр и пр.) важна роль речи: «В каждом языке сначала были определения для тёмных и светлых оттенков, далее появлялось слово «красный» – цвет крови и вина, а только потом жёлтый и зелёный. И в самом конце, через много лет, наконец-то появился синий.

Единственная древняя культура, которая различала синий цвет, – египетская. <…> Без слова, определяющего цвет, без способа его идентификации, нам очень сложно заметить какое-то различие, хотя наши глаза физически их воспринимают» [Почему люди не видели синий цвет до недавнего времени].

«Частые совпадения в цветовой символике разных народов (никак не контактирующих между собой) доказывают, что она обусловлена биологически. Это говорит об исключительно архетипической природе цвета, появившейся еще задолго до того, как цвета стали выделяться, утверждаться и получать разные названия. Основной набор цветов, наделенных наиболее важными ролями: белый, черный, красный» [Краткая история цвета]. Цветовые предпочтения человека «могут отражать объективную нужду его центральной нервной системы в энергетическом воздействии цвета. Косвенно это подтверждается данными изучения корреляций между различными показателями электроэнцефалографического (ЭЭГ) исследования и цветовыми симпатиями испытуемых» [Базыма].

Вероятно, за каждым полем АУМ закреплен и определенный ритм мозговой активности, т. е. разные частоты; их взаимодействием с группой А и Р звуков, их взаимоналожением достигается специфическая картина активности психики / организма. Например, базовым полям могут соответствовать базовые ритмы ЭЭГ (1 – тета-волны, 2 – бета, 3 – альфа, 4 – гамма), а их наложение дает промежуточные поля. (Подтвердить или опровергнуть это должно специальное исследование с применением современных приборов.) «Альфа, бета, гамма, дельта, тета, каппа, мю – ритмы мозга взаимодействуют, могут суммироваться, вычитаться, синхронизироваться, десинхронизироваться, резонировать, модулировать, синкопировать, иметь сложную структуру. Медленные волны могут усложняться, включая более быстрые» [Двуреченская].

Важно рассматривать все эти проявления (фильтры) АУМ в формате 3D, а не просто как проекцию, ибо все фильтры, как было сказано, имеют нижний, средний и высший регистры: самый просто пример – цвет (чем темнее, тем глубже в нижнем регистре); есть и другие примеры: чакры [Чакры – семь тел человека], ЭЭГ мозга – см. таблицу № 1 Приложения.

* * *

Сакральное и профанное в древности часто присутствовали одновременно в архаической картине мира: могли быть два значения одного и того же факта, а слушатель должен был определять, что в данный момент для него важнее, какой пласт реальности – сакральный или профанный. Автор послания помогал ему в этом: активировал, фонетикой, одно поле, например, профанное (1-ое – «правила жизни среди людей, установленные людьми и/или богами» или 2-ое – «рассудок, рефлексия»), а другое поле актуализировал триггерами «иного, чуждого» нижнего регистра (3-го поля – «иллюзия, абсурд») или 4-го «важного» («жизнь-смерть, борьба»).

Это возможно трактовать как диалог Я (этика и самосознание) и Оно (иное и важное)? Переход от «иных» к «себе, своим, обычным» – через центральное поле 1–4 сначала нижнего, потом среднего или высшего регистров, через транс и/или шок – микро-катарсис, микро-посвящение.

В другой раз профанными и сакральными могли оказаться другие поля, иной могла быть и траектория сознания/бессознательного слушателя: возможности АУМ неисчерпаемы. Но вплоть до XVIII века базовым фильтром, организующим русскоязычное сознание и бессознательное, был этот архаический профанно-сакральный, «магический». Постепенно он дополнялся и вытеснялся на периферию психологическим (реалистическим) фильтром, вновь активируясь в некоторых романтических и мистических произведениях.

Большое значение имели и имеют и частные фильтры: цветовые, музыкально-тоновые и пр. В случае наложения, они взаимодействуют, просвечивают друг сквозь друга – это явление синестезии; иногда в необычном варианте, когда женщина – профессиональный музыкант «ощущает различные вкусы в зависимости от интервалов между нотами. Таким образом, созвучие может быть для неё сладковато-горьким, солёным, кислым или сливочным. <…> У девушки наблюдается и более распространённая форма синестезии – она видит цвета, когда слышит ноты. Например, фа заставляет её видеть фиолетовый, а до – красный» [У музыканта выявлена экстраординарная способность.].

Пример этот характерный: нота фа расположена на разрыве круга между 2 и 2+3 полями, которые противоположны также рассеченным 4 и 1+4 полям (там как раз проходит стык цветового круга: ультрафиолетового цвета и инфра-красного). Эта «трещина» разрывает круг АУМ вдоль оси 2 и 2+3 и 4 и 1+4 полей через центральное поле 1–4, вызывая интересные эффекты, как аудиальные, так и зрительные (Гете и Кандинский, писавшие о психологии цвета, двойственно воспринимали салатовый цвет (поле 2+3), являющийся третичным, в отличие от остальных полей АУМ, первичных и вторичных, по колористической классификации [Цветовой спектр]. Они относили его то к «неприятному» [Гете], «болезненному и сверхчувственному» [Кандинский], то к «живому, юношески-радостному» [там же]; а в традиционном обозначении радуги как семи-, а не восьми-цветной, это поле вообще отсутствует, как и в известном цветовом тесте Люшера. Рассечение круга иногда активирует восприятие противоположного цвета (это проявление эффекта «расширения», который будет подробно разбираться в книге).

§ 3. Характеристики полей АУМ

Семантические поля могут быть поняты, как способы диалога индивида с миром и соответствующие им формы организации мира (сообщества). В таком диалоге и аффект, и интеллект слиты (идеал Л.С. Выготского).

Похоже, что формирование специфических свойств полей АУМ происходит на довольно ранней стадии эволюции! Модель эмоциональной системы нейробиолога Я. Панксеппа: «1) основные контуры мозга предрасположены безусловно отвечать на стимулы, эволюционно важные для данного вида; 2) контуры запускают соответствующие моторные программы и изменения в вегетативном и гормональном статусе в ответ на различные факторы; 3) контуры подстраивают чувствительность сенсорных систем для ответа на стимулы, существенные для данной эмоции; 4) положительная обратная связь означает, что эмоциональное возбуждение справится с обстоятельствами; 5) эмоциональные контуры могут находиться под сознательным контролем и влиять на системы принятия решений, анализа и на сознание; 6) контур способен генерировать субъективно четко различимые ощущения» [Двуреченская].

По Панксеппу, есть набор эмоциональных систем, со своими специфическими схемами функционирования. Первые четыре имеются уже при рождении и «функционируют во взаимно тормозящих и активирующих связях: система ПОИСК заставляет интересоваться окружающим миром; система СТРАХ отвечает на боль и угрозу гибели, приводит к реакциям бегства, борьбы, замирания; ЯРОСТЬ управляет гневом и запускается неудовлетворенностью, телесным дискомфортом, ограничением свободы; ПАНИКА запускает плач и крик у детенышей при отсутствии заботы» [там же].

Считается, что остальные системы включаются в процессе развития: «СТРАСТЬ координирует сексуальное поведение и чувство; ЗАБОТА формирует социальные связи и заботу о потомстве; ИГРА организует драку в форме спонтанной игры у детенышей, поддерживает смех и радость» [там же]. Полагают также, что ЗАБОТА «у взрослых является аналогом системы ПАНИКИ детенышей» [Эмоциональные системы мозга по Яаку Панксеппу].

На самом деле, поле 1 («забота») активизируется и у детенышей: они требуют от матери ухода за собой, т. е. проявления заботы (об этом в частности, говорит выделение такого нейромедиатора, как окситоцин, не только у взрослой особи – матери или наблюдающей за детенышами самки – но и у самих новорожденных [Бройнинг 2017; с. 147]). Любовная лирика XVIII века обожает 1 поле: влюбленный слезно и страстно требует от любимой обратить на него внимание – позаботиться о его чувствах. Иначе он не выживет.

В свою очередь, и паника (активация центрального поля 1–4 нижнего регистра) характерна, разумеется, не только для малышей; смысл этого поля открылся нам при осмыслении такого страшного жанра, как смертные колыбельные – когда мать желает своему родному дитятке смерти. Там этого поля много (это действительно анти-забота, однако не разнесенная по возрастам); варианты мы подробно рассматривали в предыдущей книге о затексте [Кабачек 2016].

Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны, заметил полузабытый ныне классик.

Вернемся же к человеку. Психолог Пол Экман несколько десятков лет изучает эмоции и чувства человека, в частности, сострадание; он конструирует и исследует «базу данных эмоциональной готовности», содержащей врожденные и приобретенные триггеры, вызывающие те или иные эмоции [Экман 2017]. В книге «Психология сострадания» он поднимает антропологический вопрос-проблему: «Почему не все люди способны сопереживать и помогать непохожим на них «другим» и как увеличить это «глобальное» сострадание?» – и далее формально-логически, «лево-полушарно», расщепляет сей главный вопрос на сто мелких (заранее предупредив читателя, что главы, где перечисляются эти вопросы, адресованы специалистам) [там же]. По его признанию, ответ на каждый из этих ста вопросов потребует проведения многолетних и дорогостоящих исследований (лонгитюдов, метода сравнения близнецовых пар, изучение так называемого «героического сострадания» – помощи незнакомым людям с риском для собственной жизни и пр.).

В тексте книги и библиографии нет ссылок на открытие Я. Панксеппа, соотечественника и современника П. Экмана; по-видимому, автор с его трудами не знаком. (Фило- и антропогенетический аспекты проблемы вообще не освещены.) Но теория Я. Панксеппа, как и открытая нами архетипическая универсальная матрица (АУМ) могли бы помочь Экману отсеять часть вопросов и более точно сформулировать остальные, строго задав направление экспериментального исследования с помощью всего одного методического вопроса: «Каково местонахождение, координаты изучаемого явления на 3D модели АУМ?». Иными словами, определить прежде всего эмоционально-ценностный смысл ситуации для испытуемого (поле АУМ и регистр) – гипотетически и экспериментально; конструировать и диагностировать возможные варианты ответа на нее.

К примеру, это помогло бы уточнить градацию уменьшения сострадания П. Экмана: к родным – к знакомым людям – к незнакомым людям своей культуры, социального слоя, пола и пр. – к незнакомым людям других культур, стратов и пр. – к «разумным существам» (вероятно, подразумеваются животные). Сочувствие и желание помощи страдающим существам активирует 1-ое, «окситоциновое» поле; и тут животные, особенно домашние, особенно детеныши, вызывают у нормального человека родственные чувства (см. выражение «братья меньшие»), т. е., по градации Экмана, максимально сильные, а не максимально слабые.

Впрочем, применение АУМ могло бы помочь многим исследователям-психологам; мы упомянули П. Экмана только из-за того, что его тематика пересекается с нашей (а его книжка оказалась под рукой).

* * *

Прокомментируем таблицу № 2 по порядку следования полей и регистров (главным образом, низшего и среднего, ибо примеров использования высшего регистра в нашей выборке меньше). В названии приведены ключевые слова для каждого регистра, отделенные друг от друга косой чертой.

Везде сначала будет дано нейтральное, рефлексивное 2 поле во второй, авторской позиции; варианты же авторской не-двойки будут рассмотрены в другой главе.

4 поле: выживание, власть, борьба, смерть / управление, иерархия; жизнь / бессмертие

Нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть.

Плутарх

Древнейшее поле: борьба за выживание. В нижнем регистре это агрессия вплоть до убийства. В первой книге о затексте [Кабачек 2016], мы это поле считали магическим (это было до открытия системы фильтров). На самом деле, в архаическом фильтре, который много веков был базовым, пока в XVIII веке не сменился психологическим, все поля имели отношение к магии. В 4-м поле это просто заметней: маг «пытается найти подход к пружинам механизмов природы, использовать их, принудить действовать в свою пользу: вещи, силы, стихии и, по возможности, даже духов и богов» [Никольская].

Антрополог Рене Жирар постулирует изначально присущий человеческой культуре «жертвенно-насильственный комплекс» [Жирар], т. е. нижний регистр считает нормой, а не отклонением. Лидеру племени архаическим сознанием приписывалась сакральность: «способность безошибочно усматривать цели и опасности, а также моменты и способы действия» [Микиртумов].

Однако уже в античности пришло понимание, что власть может плохо повлиять на человека: «неизбежно делает его завистливым, вероломным, несправедливым, недружелюбным и нечестивым; он поддерживает и питает всяческое зло; вследствие всего этого он будет чрезвычайно несчастен и такими же сделает своих близких» [Платон].

Современные ученые это мнение Платона подтверждают: испытуемые, облечённые властью, как обнаружилось в многолетних исследованиях, «ведут себя так, будто их мозг травмирован – они становятся более импульсивными, меньше осознают риски, и, что самое главное, хуже справляются с оценкой событий с точки зрения других людей. <…> Власть ослабляет определённый нервный процесс, «отзеркаливание», возможно, являющийся краеугольным камнем эмпатии. Это даёт нейробиологическое основание для того, что Келтнер назвал «парадоксом власти»: получив власть, мы теряем некоторые возможности из тех, что требовались нам для её получения. <…> Исследование утверждает, что власть наделяет мозг возможностью не обращать внимания на периферийную информацию. В большинстве случаев это даёт прирост эффективности. Но побочным эффектом служит притупление социальных возможностей. <…> Поскольку они уже не так хорошо оценивают особенности других людей, они начинают сильнее полагаться на стереотипы. И чем меньше они видят, тем больше они полагаются на персональное «мировоззрение» [Асим].

4-ое поле против 1-ого: «Идущий уже свыше двух тысяч лет спор между последователями Шан Яна, легистами (法家), которые выступали за управление обществом с помощью жесткой системы поощрений и наказаний, и конфуцианцами （儒家, ратовавшими за воспитание в народе этических начал с помощью образования и личного примера властей предержащих, стал одним из главных стимулов для развития управленческой мысли в Китае» [Ковачич].

Цвет 4 поля среднего регистра – красный. Удивительно единодушны специалисты по психологии цвета: «Сила – главное значение красного и этим объясняется его роль в качестве магического средства» [Базыма]. Он «повышает артериальное давление, дает подъем жизненного тонуса. Все это прекрасно объясняет легендарную мощь красного как архетипического символа <…> Красный является мотиватором – источником физической силы, агрессии, выживания» [Краткая история цвета]. Несет «впечатление почти целеустремленной необъятной мощи» [Кандинский].

«Красный – действие, которое во что бы то ни стало должно осуществиться, освободившаяся энергия, которую практически, нельзя погасить, раз и навсегда сделанный выбор, лишенный сомнений. В этом – рок «красных состояний», которые становятся неподвластны человеку и влекут его за собой до тех пор, пока цель не будет достигнута, либо встречная преграда не окажется сильнее и тогда последует «взрыв». Принципы красного, как символа силы, – «все или ничего», «победа или смерть» и т. д.» [Базыма].

В нижнем регистре – это «цвет агрессии, страха» [Что значит цвет твоей ауры?]. Погружение в нижний регистр, т. е. потемнение, почернение цвета «опасно, так как мертвая чернота гасит горение и сводит его на минимум. Но в этом случае возникает тупой, жесткий, мало склонный к движению, коричневый цвет, в котором красный цвет звучит, как еле слышное кипение…» [Кандинский].

Агрессия плюс страх. Тупой, жесткий, но еще кипящий… Римский легионер, ведущий Христа на Голгофу.

Примеры текстов 4 поля:

Нижний регистр: «Спасения не чай, когда рубит Чапай» (советская пословица).

«Как на лес взглянет, так и лес вянет» (пословица). Здесь агрессия, направленная уже не только на свой вид (не просто соперничество и борьба), но черная магия, воздействующая на мир.

А тут нижний регистр, демонстрирующий не борьбу и агрессию, а более общую категорию – выживание, пресловутый канцеляризм «дожитие», смерть: «Непритворна моя грусть, мне действительно тяжело жить, горестны и безотрадны мои чувства» (И. Тургенев «Стихотворения в прозе»).

Вот внешне нижний регистр, но на самом деле, конечно, средний: «Ни на каштанку ни на тётку / не отзывалась эта мразь / лишь удалялась на болота / светясь» (иронический жанр порошок). А здесь – все наоборот: внешне – средний регистр, внутри же – нижний: «Я не хотела вас обидеть, / случайно просто повезло» (жанр двустиший, тоже современный пост-фольклор).

Древнее 4 поле в среднем регистре связано с жизнью, всеми ее телесными, чувственными проявлениями, возрастом: ростом, развитием, старением, болезнями и, иногда, их лечением. «Жизнь удивительная штука / билборды надписью глася / десятым шрифтом уточняют / не вся». Средний регистр, надо полагать. А вообще, многозначность идет поэзии.

Еще сложный пример: внешне это средний регистр, однако, он в любой момент может перекинуться в нижний: «Некитаев пристально посмотрел на Петра и куда-то дальше – взгляд беспрепятственно прошёл навылет, словно Пётр по-прежнему оставался в четверге, а Иван смотрел уже из воскресенья» (П. Крусанов «Укус ангела»). Иерархические отношения героев заданы ранее, здесь подтверждены.

Поле 3+4: нечеловеческое; неизвестное / межкультурный диалог, межвидовое взаимодействие / мировая душа

Страх внушает сила, не подчиненная смыслу.

А. Буряк. Аналектика парных оппозиций

Поле составное, смешанное; тут присутствует нечто и от игры, творчества, смеха (3-его поля) – и от власти (поля 4-ого): «Для воспитания людей власти создается традиция избирательной стимуляции механизмов экспансии – постоянная организация игры-соревнования, похвальбы, задирания, поддразнивания друг друга» [Никольская]. О тесной связи 3 и 4 полей (игры и насилия) см. [ «Насилие над другой личностью стало частью нашего личного комфорта…»].

В то же время, это очень серьезное и древнее поле – граница между своим местообитанием и не своим; лимб, пространство встречи с Иным, нечеловеческим и/или неизвестным, и потому опасным: «Вы смотрите кому-то в лицо, а на самом деле это личина – за ней не человек, а нечто иное. В этом примере проявился сущностный для человека страх вторжения Другого, который органически присущ нашему виду. Это и есть страх вторжения жизни, отголосок парадокса души Аристотеля – человек стал живым только после того, как в него извне вселилась иная, неживая структура» [Загрутдинов].

Это поле, как и прочие поля ареала четверки, имеется уже у рептилий LUST [Толчинский], [Panksepp 1998]; связано оно с размножением. У высших позвоночных – это деятельность по подбору брачной пары (если потенциальный кандидат другого вида, то сложная система поведенческих ритуалов не допустит его к размножению). Для древнего человека в этом качестве партнера опасность представлял похожий на человека, иногда до неотличимости дух, вампир, пришелец из иного мира.

«Сон должен длиться только в обжитых местах. Иначе мы увидим чудовищ. А чудовища – это формы, наполненные не нами» [Буряк].

Первоначально любое «иное», «чужое», «неизвестное» (странное, абсурдное – 3 поле), которое казалось опасным, т. е. более сильным, чем человек (4 поле), вызывало активацию смешанного поля 3+4 в нижнем регистре. И это влекло за собой стресс и разрыв между полем АУМ (бессознательным) и полем, активированным увиденной в реальности или услышанной в послании ситуацией (сознательным).

Позднее, само по себе поле 3+4, особенно в среднем или высшем регистре, уже не вызывало такого стресса и разрыва; и, в свою очередь, разрыв мог быть вызван и активацией других полей – те самые 11 % несовпадений текста и интегрального слоя затекста. (О свойствах разрыва мы будем говорить в отдельной главе.)

В процессе антропогенеза «кооперация и альтруизм оказываются направленными только на «своих», то есть на членов своей группы. Обратной стороной такого внутригруппового альтруизма становится так называемый парохиализм – враждебность к чужакам» [Марков 2009].

Цвет поля в среднем регистре – оранжевый. Никакой опасности он, конечно, не несет: «похож на человека, убежденного в своих силах, и вызывает поэтому ощущение исключительного здоровья» [Кандинский].

Все дело в регистре?

* * *

Пример поля 3+4 от классика XIX века: «Но, торжеством победы полны, / Еще кипели злобно волны, / Как бы под ними тлел огонь, / Еще их пена покрывала, / И тяжело Нева дышала, / Как с битвы прибежавший конь» (А. Пушкин «Медный всадник»).

Стихия-животное еще и странная, абсурдная: под водой – огонь. В этом чудится что-то инфернальное, иномирное. «Петербург» Андрея Белого вскормлен этой поэмой (и конкретно этим образом тлеющих волн). Нижний регистр развернут во всех своих инфернальных извивах: «Но тучи врезались в месяц; полетели под небом обрывки ведьмовских кос.

Николай Аполлонович с хохотом побежал от Медного Всадника» (А. Белый «Петербург»).

«Начали ходить безобразные слухи. Говорили, что новый градоначальник совсем даже не градоначальник, а оборотень, присланный в Глупов по легкомыслию; что он по ночам, в виде ненасытного упыря, парит над городом и сосет у сонных обывателей кровь» (М. Салтыков-Щедрин, «История одного города»).

«– Мы заигрываем с дьяволом. Ты не боишься, что он придёт и выпьет яйцо, которое снёс Бог?

Иван опустил взгляд» (Крусанов, «Укус ангела»).

Средний регистр: «Стал накрапывать дождик, – и громадина сцепленных камней вот уже расцепилась; вот уже она поднимает – из-под дождика в дождик – кружева легких контуров и едва-едва обозначенных линий – просто какое-то рококо: рококо уходит в ничто» (А. Белый «Петербург»). Иное пространство, но не страшное, не дикое – ибо красота.

3 поле: ложь, абсурд / игра, творчество, искусство, юмор / «музыка сфер»

Поле двойной реальности, двух пластов – в этом его уникальность.

Историко-культурологический аспект: «Противоположная сторона нашего почитания аутентичности – это ритуалистические способы поведения, которые называют «притворством». Не лучше ли позволить выступить «настоящему Я»? Но Конфуций учит, что определённые ритуалы – когда мы ведём себя «как будто» – помогают человеку трансформироваться, поскольку ломают модели поведения, в которые он угодил. Когда вы улыбаетесь, как будто не злитесь, или прикусываете язык, чтобы не наброситься, вы притворяетесь. Эти «как будто» создают крошечный разрыв от реальности, поэтому они так ценны. Мы действуем «как будто» мы другие, и наши чувства становятся более зрелыми. Поступая так, мы превращаемся в кого-то более доброго и щедрого <…> Такие действия становятся ритуалами, позволяющими поведению брать верх над чувствами, а не наоборот. С течением времени мы изменяемся, становимся лучше» [Китайские философы о жизни].

Онтогенетический аспект: в осуществлении саморегуляции «взаимодействует культура игры, ее необходимыми признаками являются таинственность, опасность, шутливость. Игра фиксируется в культурной традиции как обязательный рефрен серьезной жизни, зрелища всегда требуются наряду с самим хлебом. Элемент игры присутствует во всех произведениях искусства – это игра с целостностью формы, сама сюжетность искусства. <…> Правила игры не только ограничивают степень реального риска, как отмечает И. Хейзинга, не менее важно и то, что они обеспечивают сохранение противника для ее продолжения, возможность произвольно вернуться к ней» [Никольская].

Оказалось, что не только человеческие маленькие детеныши, но и обезьяньи «могут шутить и могут врать. <…> Прагматика отсутствует. Это игра» [Черниговская].

Что будет, если пощекотать крыс? «Во время щекотки животные издавали звук на частоте 50 кГц. Такой же они издавали, когда бегали друг за другом и понарошку дрались. Подобное поведение наблюдается и у шимпанзе: когда они гоняются друг за другом, то начинают задыхаться в манере, подобной тому, как человек “давится от смеха”» [Есть ли у животных чувство юмора?]. «Шутливые драки, которые мы наблюдаем у животных, – это безвредные атаки, которые выполняют функцию социализации. Некоторые из них могут также быть способом обучения реальному бою. Но вы обязательно заметите: животное, на которое нападают, будет издавать определённый набор звуков, который мы интерпретируем как смех. Я верю, что юмор эволюционировал в некую форму сигнала, которая показывает: как бы странно ситуация ни выглядела со стороны, на самом деле всё в порядке» [Середа].

Логично, что «врунам пришлось активизировать семь областей мозга, а всем остальным – четыре, то есть, мозгу требуется больше усилий для выдачи неправды» [Сканирование головы ловит врунов лучше детекторов лжи] – двойная реальность.

Абсурд может быть и позитивен: он «участвует не в описании готового, а в построении осмысленного мира» [Буряк]!

Желтый цвет поля 3 – это «перепрыгивание через границы, рассеивание силы в окружающее» [Кандинский]. А вот и пример такой иллюзии, но не низшего регистра, а среднего: «Николай Аполлонович вновь стал чувствовать, что он расширяется; одновременно он чувствовал: накрапывал дождик» (А. Белый «Петербург»).

А тут однозначно нижний регистр: «Неумение найти и сказать правду – недостаток, которого никаким уменьем говорить неправду не покрыть» (Пастернак, «Несколько положений»). Неадекватно расширились!

«– Христофор Федорыч, что это за чудная музыка! Ради бога, впустите меня.

Старик, ни слова не говоря, величественным движением руки кинул из окна ключ от двери на улицу» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»). Высший регистр: прекраснейшая музыка, одухотворенный творец – и чуть-чуть игры (юмора и… абсурда). И это сочетание трогает и возвышает душу читателя.

Поле 2+3: догматическая ложь / творческое решение / прозрение

И мышление, и игра, и творчество – все сразу: богатое поле. А ведь оно, фактически, пока выпадает из культурных эталонов, например, из традиционного цветового фильтра, чакрального фильтра и пр. Но восстановления поля в правах – вопрос времени: некоторые био-энергетические системы уже включили на месте границы 2+3 поля с 3-им структурно-функциональное образование.

Новые концепции: помимо обыденного, научного, религиозного видов мышления вводится «мышление игры» [Черниговская]. «Латеральное мышление имеет ту же основу, что и инсайт, креативность и юмор, но в отличие от них может применяться столь же намеренно, как и логическое мышление. Латеральное мышление включает реструктурирование паттернов, уход от сдерживающих паттернов и создание новых» [Кокорин].

А великая литература – пошли примеры текстов – это знала: «Я давно подозревал, что собака гораздо умнее человека; я даже был уверен, что она может говорить, но что в ней есть только какое-то упрямство. Она чрезвычайный политик: всё замечает, все шаги человека» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»).

«Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный» (Н. Гоголь «Мертвые души»). Напомним, поле 2+3 подразумевает «творческое решение». Организаторы бала очень постарались, подошли к делу с душой, «с огоньком». Если бы Гоголь активировал серьезное 2 поле, мы бы этот иронический пассаж пропустили?

У Бунина в «Солнечном ударе» пример среднего регистра: «В десять часов утра, солнечного, жаркого, счастливого, со звоном церквей, с базаром на площади перед гостиницей, с запахом сена, дегтя и опять всего того сложного и пахучего, чем пахнет русский уездный город, она, эта маленькая безымянная женщина, так и не сказавшая своего имени, шутя называвшая себя прекрасной незнакомкой, уехала».

Нижний регистр: «Но я находился в раздраженном состоянии человека, проигравшего более того, что у него есть в кармане, который боится счесть свою запись и продолжает ставить отчаянные карты уже без надежды отыграться, а только для того, чтобы не давать самому себе времени опомниться» (Л. Толстой, трилогия). Это решение неправильное, ложное, гибельное.

2 поле: догматическое и формальное (или же алогичное) мышление / исследование; децентрация / инсайт, интуитивное сверх-знание

Выше, в общей части, мы уже рассказывали об этом поле – в основном, как о связанном с мышлением. Но это еще и способность децентрации: понимания другого, внимания к нему, общения на равных.

Цвет поля – зеленый, цвет «сбалансированности и гармонии, сердечной теплоты, любви к природе и людям. Это цвет роста, предстоящих перемен и рождения нового восприятия, целительной энергии» [Что значит цвет твоей ауры?]. «”Зеленая” любовь намного сильнее и стабильнее, чем «розовая» и «красная». Именно она дает силу прощать и принимать вещи и людей такими, какие они есть» [Аура человека].

Добавим еще полезные мысли о мышлении и диалоге: «У Канта мышление сводится к трём правилам. Первое правило: мыслить самому; второе – мыслить так, чтобы быть способным смотреть одновременно на мыслимое или на своё дело глазами другого. И третье правило: мыслить непротиворечиво» [Мамардашвили]. «Власть опасна тем, что купирует способности человека к слушанию другого, к ответу и диалогу, – вот что для мышления убийственно, поскольку мышление по своей природе диалогично, а не монологично» [Макаревич]. «Правда, безусловно, есть, но описать ее в терминах, пригодных для жизни, можно только исследуя факты с разных сторон, сопоставляя амбивалентные точки зрения и даже суммы вероятностей. Но этот мир не из и не для фейков. Фейки – лишь отражения правды. Возможно, в кривом зеркале жизни. Понимание этого многому может научить – как минимум, об устройстве этого зеркала» [Шперх]. «Конфуцианское самосовершенствование отличается. Речь идёт о взаимодействии с миром и взращивании себя через каждое <…> взаимодействие. Оно исповедует активный, а не пассивный способ самовоспитания, чтобы стать лучшей версией самого себя» [Китайские философы о жизни]. «Пророчество – интуиция совести, которая одна проникает в истинный смысл вещей» [Соколова, Цурикова].

Догматизм (нижний регистр 2 поля) страшен: «…Нет места развитию знания. Истина уже провозглашена раз и навсегда; остаётся только истолковывать её тёмные слова» [Признаки фашизма по Умберто Эко]. «Ясно, что это – наука, которая классифицирует воздушные шары по тому признаку, где и как располагаются в них дыры, мешающие им летать» (Пастернак «Несколько положений»). Уж переводчику «Фауста» Гете не знать, какое зло приносят старательные начетчики вагнеры…

Средний регистр: «Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел плетеные стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любопытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть мертвецки. Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев» (Н. Гоголь «Вий»).

Что ж тут о мышлении и исследовании? Свинья более любознательна, чем философ! Но 2 поле связано и с обыденным изучением окрестностей, не только с академическими штудиями. Н.В. Гоголь, конечно, пошутил, сведя вместе в хлеву субъектов, словно поменявшихся ролями.

«Но и «сидеть на месте» хорошо только с запасом большого движения в душе. Кант всю жизнь сидел: но у него было в душе столько движения, что от «сиденья» его двинулись миры» (Розанов «Уединенное»). Даже уже переход в верхний регистр намечается…

Да ведь регистры тоже образуют континуум!

«Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих» (Чехов «Дама с собачкой»). Тут и взаимная децентрация, и развитие. Тоже вектор в высший регистр.

Поле 1+2: цензура / медитация / транс-персональное сознание

Предначертание прозревающих богов в высшем регистре – и выход в ноосферу; медитация и/или осмысленная необходимая забота – в регистре среднем (в том числе и рефлексия заботы о себе, в особом фильтре «само-»); интеллектуальная манипуляция и цензура в нижнем регистре.

Отличительный образ, метка поля – бесцельность блуждания, «прихотливые потоки» или, по выражению А.А. Буряка, силовые линии [Буряк].

Плавающая точка зрения; жизнь в потоке; медитация: «В управлениями обстоятельствами нет никаких постоянных целей, ибо ты движешься в вечность» [Виногородский]. «Мэн-цзы, представитель конфуцианской традиции, живший в конце четвертого века до нашей эры, <…> посоветовал работать с изменениями окольными путями – использовать случайные разговоры, впечатления и общение для расширения жизни. Подход Мэн-цзы означает не строить планы на жизнь, а настраивать траекторию в движении» [Китайские философы о жизни].

«Смысл, придуманный мною для себя, но превращенный в цель и потерявший поэтому статус свободного действия, лишает мою жизнь перспективы. <…> У нас всегда должно быть право на состояние неопределенности. Нужно довести ситуацию до того, что цель почти невозможно сформулировать. Именно этот бесформенный полюс дает смысл дороге. Роль смысла – создать путь, а не его конец, дать направление, а не цель. <…> Чтобы сделать себя изменяющимся, нужно назначить иллюзорную, вечно ускользающую от формулировки цель. Жизнь с виртуальной целью дает возможность узнать свою судьбу, чему препятствует повседневность» [Буряк].

В среднем регистре цвет голубой (из-за попадания на него белого в призме И. Ньютона) или цвет морской волны и бирюзы. Означает «миролюбивость, ответственность, доброту и духовность. <…> Если голубой цвет ауры бледный – это говорит о нерешительности, чрезмерной мягкости и податливости мнению окружающих, если же напротив, голубой цвет в ауре насыщен, то вы видите перед собой успешного и гибкого человека, который всегда настроен на развитие и самосовершенствование. Такие люди с удовольствием ставят перед собой новые цели и находят пути для их достижения» [Аура человека].

То-то и оно, что не они находят «цели и пути их достижения»: это цели в пути приходят к ним сами… (Лишь на оси 2–4 полей кажется, что успех этих людей в настойчивости и целеустремленности.)

А тут растягивание «диполя» – аналектической метафорической связи: «Мы становимся участниками мировых событий и начнем чувствовать, как реагирует мир на наше присутствие в нем. <…> И чем больше такого "пустого", а точнее – неопределенного, но полного магии места, тем больше жизни мы получаем. <…> Результатом указанной динамики является не ответ, а непересказуемое переживание. <…> Я вижу при этом не контраст, а излучение вещей в этом поле. <…> Спонтанные процессы в духовной сфере, вызванные какими угодно причинами, дают истинные следствия» [Буряк].

В нижнем регистре живому спонтанному танцу и переживанию мешает догматизм: если «формализовать и тем самым упростить например, символ, то он <…> строит фикцию мистического состояния» [там же]. И есть еще опасность стать слишком самоуспокоенно-пассивным с зажатой в кулачок целью: «Благодать перемещения без личного движения, захват готовым потоком. Покой и уверенность от знания цели. Яркая возможность проскочить свое собственное отсутствие, двигаться по вспышкам следов прошлых событий» [там же].

Примеры поля 1+2 из художественной литературы:

«Небо очистилось. Бирюзовую островную крышу, оказавшуюся где-то там, под ним, сбоку – бирюзовую, островную крышу прихотливо чертила серебряная чешуя, та серебряная чешуя, далее, вся сливалась с живым трепетом невских вод» (А. Белый «Петербург»).

Поток сознания и вербальная забота (1 поле тоже ведь влияет): «Иногда его сменяет старушка с переносным пылесосом, аккуратно убирая следы шлифовки с тротуара. "Здрасьте – здрасьте, как у вас дела, а у вас, у детей-то что, каникулы что ли, ох, не та ныне молодёжь пошла…"» (Н. Назаркин «Умеете ли вы красить забор?»).

Нижний регистр – мертвая хватка самоцензуры: «Но, дойдя до старого толстостенного дома, где была почта и телеграф, в ужасе остановился: он знал город, где она живет, знал, что у нее есть муж и трехлетняя дочка, но не знал ни фамилии, ни имени ее!» (И. Бунин «Солнечный удар»).

Высший регистр: «До сих пор, когда я вспомню об уверении, что я любим, каждая жилка во мне трепещет, как струна, и если наслаждения земного блаженства могут быть выражены звуками, то, конечно, звуками подобными! Когда я прильнул в первый раз своими устами к руке ее, душа моя исчезла в этом прикосновении! Мне чудилось, будто я претворился в молнию; так быстро, так воздушно, так пылко было чувство это, если это можно назвать чувством» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»).

Понятно, что ищут барышни и дамы от женских романов? Вот такого дурновкусия и ищут…

Ибо не отличают от шедевров: «Кругом, теряясь в золотом тумане утра, теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили волокнистые облака, набежавшие с востока» (М. Лермонтов «Герой нашего времени»).

Классическая картина рая – и поля 1+2: разнообразные, разноустремленные движения (глаголы: «теряясь, теснились, вставал, замыкая, бродили, набежавшие») – и всё сквозь дымку («золотой туман»), полу-прозрачно («волокнистые облака»), и потоки живут своей вечной и прекрасной жизнью.

Буддистская медитация (некоторые ее формы) влияет на нравственные установки личности [Гоулман, Дэвидсон]; Тургенев об этом словно догадывался, точно обозначив код АУМ: «…он действительно перестал думать о собственном счастье, о своекорыстных целях» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»).

1 поле: авторитарность, мягкое насилие / забота / водительство человека высшими силами

В среднем регистре – это потребность во всех видах опеки, надзора – заботы о беспомощном индивиде (новорожденном, тяжелобольном, умирающем, психически неадекватном, не интегрированном в данную культуру и пр.) а также оказание этой объективно необходимой помощи. Опекаемого точнее будет назвать объектом воздействий, а не субъектом.

Если же методы надзора сохраняются и при выздоровлении (взрослении, интеграции в культуру и пр.), то это становится уже формой мягкого насилия над субъектом, приемами «черной педагогики», причины которых подробно рассмотрела А. Миллер [Миллер].

В нижнем регистре это… мир Утопии: максимально завершенный и однозначный в своем совершенстве [Шацкий]. В отличие от динамизма миров смеховой культуры [Лихачев] (т. е., в первую очередь, третьего, противоположного, поля), утописты не изображают изобретенные ими миры как переходные или временные [Шацкий]. Содержание Утопии – ритуализированные действия, а так как система совершенна, любое изменение будет изменением к худшему [там же].

Там нет развития!

Обитатели Утопии, достигнув счастья, «уподобляются муравьям. Свободная воля им уже не нужна» [Шацкий; с. 151]. Вывод: «мир многих утопий – это место, где можно только умереть со скуки или же взбунтоваться» [Шацкий; с. 153].

Ключевые образы: утопия, мир сновидения, мечты, заботы, мир идеальный, ангельский, небесный.

1 поле – синее. Интересный парадокс: «Чем темнее синий цвет, тем более он зовет человека в бесконечное, пробуждает в нем тоску по непорочному и, в конце концов, – сверхчувственному. Это – цвет неба. <…> Погружаясь в черное, он приобретает призвук нечеловеческой печали» [Кандинский]. То есть, чем темнее синий цвет, тем глубже он погружен в нижний регистр манипулятивной педагогики и авторитаризма (под флагом стремления к непорочному и идеально-небесному). Так, сине-серый – «цвет изощренного энергетического вампира, который маскирует свой откровенный вампиризм, под утонченную духовность» [Аура человека].

А вот описание синего в нижнем регистре со стороны жертвы: цвет «страха, депрессивности, повышенной тревожности, отстраненности, «самоедства», замкнутости» [Что значит цвет твоей ауры?].

Литературные примеры разных регистров: «Любишь меня – люби и мою собачку» (поговорка). Манипуляция, но легкая, почти не заметная. «<…> Советскому гражданину во всяком случае не легко равняться по "генеральной линии"» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). О, изменения, новые правила все-таки есть – но они все спущены сверху, а «человейнику» следует им с энтузиазмом следовать без самостийных «влево-вправо».

Средний регистр: «Позвольте вам этого не позволить, – сказал Манилов с улыбкою. – Это кресло у меня уж ассигновано для гостя: ради или не ради, но должны сесть» (Н. Гоголь «Мертвые души»).

«Маленький гимназист высунулся из-за двери.

– Это в майской книжке было напечатано, – сказал он, придерживаясь рукою за дверь и обводя гостей и сестру веселыми синими глазами» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Автор активировал поле заботы (да и на ангела мальчик похож), а не поле 2 (обычная информация) или 3 поле (театральный выход маленького эгоцентрика). И 1 поле придало отрывку теплоту (которая так нужна в романе о страшном злобном существе по фамилии Передонов).

Высший регистр, хотя подделывается под средний: «Звезды исчезали в каком-то светлом дыме; неполный месяц блестел твердым блеском; свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота на проходившие близко тонкие тучки; свежесть воздуха вызывала легкую влажность на глаза…» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»).

И еще: «…и ничего для них не пропадало: для них пел соловей, и звезды горели, и деревья тихо шептали, убаюканные и сном, и негой лета, и теплом» (там же). Мы видим и чувствуем это глазами влюбленных Лизы и Дворецкого. Тургеневу удалось опредметить в слове исчезающее чувство абсолютного счастья, о котором писал Стендаль в трактате «О любви» как о не оставляющем по себе воспоминания.

И еще: «Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный» (М. Лермонтов «Герой нашего времени»).

Просто рай на Земле. Пусть и краткий.

Высший регистр, впрямую: «Вспомнилось ему, как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока не ощущал у себя на лбу как бы чьего-то свежего прикосновения; это, думал он тогда, ангел-хранитель принимает меня, кладет на меня печать избрания» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»).

«В том, что её видно насквозь, виновата не она. Таков уклад духовной вселенной» (Б. Пастернак «Несколько положений»).

1+4 поле: выбраковка / перебор вариантов, сепарация / избранничество, миссия

В нижнем регистре это ад Аушвица: выбраковка, элиминация людей по некиим идеологическим критериям; в среднем регистре – обычный перебор и отсев (сепарация) наличных вариантов; в высшем – избранность для некоей важной, чуть ли не метафизической миссии.

В специализированном психотехническом фильтре это внушение. Роль внушения (суггестии) в антропогенезе: «подчинение своей воли внешним инструкциям (приказам вождя и т. п.). Именно эта способность, по-видимому, у кроманьонцев была гораздо сильнее развита, чем у неандертальцев – без этого не построить эффективный социум.

«Внушаемость», способность подчиняться нуждам коллектива – против «необузданности», невнушаемости – сейчас почти общепризнано, что именно эта разница была ключевой в противостоянии кроманьонцев и неандертальцев. С этим согласен и Эйдельман, и западные антропологи» [Марков].

Цвет поля – сине-красный. Когда красного больше, то «ожидание нового энергичного воспламенения, напоминая что-то ушедшее в самое себя, но остающееся настороже и таящее или таившее в себе скрытую способность к дикому прыжку» [Кандинский]; когда синего больше, то это несет «характер чего-то болезненного, погасшего, имеет в себе что-то печальное» (там же).

В нижнем регистре это Великий инквизитор. Болезненный и печальный, готовый к дикому прыжку.

В регистрах среднем и высшем цвет пурпурный / фиолетовый / лиловый означает то, чем Великий инквизитор мог бы стать, если б не соблазнился властью, – его лучшие задатки и качества: «присутствие в человеке духовной силы. Он говорит о способности проникать в суть человеческой природы и жить для других, о приверженности к высоким идеалам и возможностям духовного роста. <…> Отречение и благие стремления, а также справедливость и героизм» [Что значит цвет твоей ауры?].

О сепарации смысла: «”Смыслы устанавливаются не на уровне понимания события, а на уровне его обживания", то есть покрытие его полем готовых установлений (нравственного закона, заветов). Но сепарация смысла – это не интеллектуальная процедура. Она идет от состояния субъекта. Поэтому кроме учения в религиозных системах есть еще обрядность, службы и т. п. Человек должен быть настроен так, чтобы указания учения стали для него еще и ценностями его личной жизни» [Буряк].

Примеры текстов.

Идейная расправа – выбраковка-зачистка; вечная национальная тема, ценность и миссия: «Елена била Татьяну забором. Татьяна била Романа матрацем. Роман бил Никиту чемоданом. Никита бил Селифана подносом. Селифан бил Семена руками» (Д. Хармс «Некий Пантелей ударил пяткой Ивана»).

По-видимому, это правильное деление текста Хармса на отрывки: где смешно в конце, и читатель делает паузу для смеха. Туг снижение агрессии; потом она опять будет нарастать, но уже будет не такой сильной. Поэтому здесь нет такого вида отягощения, осложнения затекста, как разрыв – психологическая потеря опоры; как это случилось в неправильном варианте смыслового деления текста (когда последнее предложение уходит в следующий отрывок; и код данного отрывка меняется: 4,1+4 – тут сам автор уподобляется драчливым героям).

«И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее, что его охватил ужас, отчаяние» (И. Бунин «Солнечный удар»). 1+4 поле – отсечение ненужной будущей жизни, выбраковка… себя.

1-4 поле: хаос; паника / правильный порядок мироустройства / высшая гармония космоса

Часто средний и высший регистры почти неразличимы; китайцы называли это государством Справедливости и Небесной гармонии. Центральное поле – особое. В других фильтрах (цветовом и звуковом) это пауза: тишина (во всех регистрах), белый, ослепительно сияющий, цвет в высшем; бело-сероватый в среднем; темно-серый и черный в нижнем регистре. Внешне отсутствие звука и отсутствие цвета: там все внутри, все потенции.

В. Кандинский, художник: «…возможность жизни, которой совершенно нет в сером. Ее нет потому, что серый цвет состоит из красок, не имеющих чисто активной (движущейся) силы. Они состоят, с одной стороны, из неподвижного сопротивления, а с другой стороны, из неспособной к сопротивлению неподвижности (подобно бесконечно крепкой, идущей в бесконечность стене и бесконечной бездонной дыре). <…> Чем темнее серый цвет, тем больше перевес удушающей безнадежности» [Кандинский].

Он же – о белом цвете и о его соотнесенности с верхом: «…представляется как бы символом вселенной, из которой все краски, как материальные свойства и субстанции, исчезли. Этот мир так высоко над нами, что оттуда до нас не доносятся никакие звуки. Оттуда исходит великое безмолвие, <…> которое для нас абсолютно. <…> это Ничто доначальное, до рождения сущее» [там же].

О. Седакова, поэт: «В каждой вещи «мне важно, где она начинается и где кончается. И с той и с другой стороны её окружают паузы. Это как бы квант смысла и настроения. С ним одним нужно побыть какое-то время, забыв о прочем. <…> Поэзия очищает воздух, как гроза. Она противостоит хаосу, загрязнению, заваливанию человеческого пространства какими-то лишними вещами» [Балла].

Черный цвет, нижний регистр поля 1–4: «Ничто без возможностей, как мертвое Ничто после угасания солнца, как вечное безмолвие без будущности и надежды. <…> Черный цвет является символом смерти» [Кандинский], это «мрак, беспорядок, хаос» [Краткая история цвета]. «Все самое негативное в жизни первобытных людей выражал черный. Злые силы, враждебные человеку, в представлениях древних имели черный цвет» [Базыма].

Черный соотносится с низшим регистром: «у первобытных людей черный символизирует внутреннюю или подземную сферу мира, Скрытый Источник, из которого исходит первоначальная (черная, оккультная или бессознательная) мудрость» [там же].

* * *

Пример двух регистров сразу – среднего и высшего: «Никто из иностранцев не может постичь дикого наслаждения – мчаться на бешеной тройке, подобно мысли, и в вихре полета вкушать новую негу самозабвения» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»).

Много примеров среднего регистра в «Белой березе» у М. Бубеннова. Выбрали два: «До начала боя вся огневая система должна быть скрыта от врага. Внезапный удар – самый сильный удар».

Порядок мира (т. е., на самом деле, войны). Если бы автор тут не подражал Сталину удвоением подлежащих, то был бы абсолютный баланс А и Р звуков в затексте (усиление внимания к сказанному). А так – извините…

«Там, где он проходил, солдаты охотно вскакивали со своих мест и отдавали ему честь, а затем сбивались в кучки, толковали:

– Вот и комиссар пришел! – А с ним, ребята, как-то легче душеньке! – Может, и на поправку пойдут наши дела?».

Утопия. Пропаганда.

Нижний регистр: «Ноги мои дрожали, сердце кипело. Долго ходил я по хате, долго лежал, словно в забытьи горячки; но быстрина крови не утихала, щеки пылали багровым заревом, отблеском душевного пожара; звучно билось ретивое в груди. Ехать или не ехать мне на этот вечер?» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»).

Чем хороши авторы средней руки: все-то у них однозначно-с: «Коварно улыбался он, будто радуясь чужой беде, и страшно глядели его тусклые очи» (там же).

У гениев тексты сложней для анализа, ибо глубже и интересней: «Вот и площадь; та же серая на площади возвышалась скала; тот же конь кидался копытом; но странное дело: тень покрыла Медного Всадника» (А. Белый «Петербург»).

«Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском.

– Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с Богом! – закричал он.

Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками» (Н. Гоголь «Вий»).

«Зеркала перебрасывались отражениями домов, похожих на буфеты, замороженные кусочки улицы, кишевшие тараканьей толпой, казались в них еще страшней и мохнатей» (О. Мандельштам «Египетская марка»).

«Солнце точно взобралось выше, чтобы не мешать, потускнело, притихло – и снова с радостным визгом, как ведьма, резнула воздух граната» (Л. Андреев «Красный смех»).

«И царицей Авдотьей заклятый, / Достоевский и бесноватый, / Город в свой уходил туман. / И выглядывал вновь из мрака / Старый питерщик и гуляка, / Как пред казнью бил барабан…» (А. Ахматова «Поэма без героя»).

А здесь нижний регистр, но словно бы преодолеваемый? «-Я князь невезенья – коллежский асессор из города Фив… Все такой же – ничуть не изменился – ой, – страшно мне здесь – извиняюсь…» (О. Мандельштам «Египетская марка»).

А вот чуть ли не высший регистр: «В легком и счастливом духе он довез ее до пристани, – как раз к отходу розового «Самолета», – при всех поцеловал на палубе и едва успел вскочить на сходни, которые уже двинули назад» (И. Бунин «Солнечный удар»).

Глава 3. Биологический субстрат АУМ

§ 1. Открытие Я. Панксеппа

Размещается архетипическая универсальная матрица (АУМ), с одной стороны, в мозговых структурах (американский нейробиолог Яак Панксепп недавно нашел в лимбической системе гоминид семь центров [Двуреченская], [Толчинский], [Panksepp], совпадающих с нашими семантическими полями человека; как уже было сказано, их на два меньше потому, что ареал второго поля у обезьян не настолько дифференцирован – он не имеет промежуточных полей); с другой стороны, в ноосфере В.И. Вернадского, куда философ и математик В.В. Налимов поместил архетипы юнговского коллективного бессознательного [Налимов].

Поля АУМ у гоминид (включая человека) активирует та или иная реальная жизненная ситуация, заставляя бороться или убегать, просить пощады (заботы), играть или исследовать. Но у человека есть еще и развитая речевая деятельность, которая тоже активирует поля АУМ: 1) воссоздаваемая в речи ситуация, сознательно воспринимаемые человеком картины (текст), вероятно, активируется теми же значимыми звуками, что и в жизни; 2) с помощью фонетики, дополнительно активирующей поля, осуществляется коррекция характера влияния ситуаций на личность.

Это «общественная техника чувств», по Л.С. Выготскому [Выготский]. Главной (а, возможно, и единственной) коррекции подвергается самое древнее, «животное», агрессивное поле «борьба, власть»: оно, в отличие от остальных полей, не усиливается дополнительной стимуляцией А и Р группами звуков.

Максимально же усилено звукосочетаниями А и Р-групп 2 поле, «исследование», ибо, по В. Кандинскому, зеленый цвет этого поля воплощает «неподвижность и покой <…> является наиболее спокойным цветом из всех могущих вообще существовать» [Кандинский]. Тут приписывание Панксеппом «энтузиазма», непременно сопровождающего систему SEEKING [Толчинский], не очень понятно: какой энтузиазм наличествует у тех же обезьян в природе (а не в лаборатории), когда они методично и спокойно обследуют местность на предмет подходящей пищи?

Примеры саморегуляции – впрямую и по принципу термостата: во время борьбы речевое подбадривающее обращение болельщиков к сражающимся, своей семантикой (текстом) вроде бы призванное активировать у них 4 поле «Борьба», может не только не зарядить их дополнительной агрессивной энергией, но утихомирить или перевести агрессию сражения в игру или размышление – ибо звуки А группы, подспудно выражающие энергию болельщиков, дополнительно активируют вовсе не 4 поле, но 3 или 2 (в сочетании с Р-звуками). Таковы, например, выкрики «Давай-давай!», «Шайбу! Шайбу!» (код 3,3 «Игра»). И наоборот: выкрики болельщиков способны дополнительно активировать 4 поле игроков (драчунов) – но в том случае, если они действительно не содержат звуков группы А и Р. Пример: вполне агрессивные по смыслу выкрики «Так их! Дави!» (код 4,4).

Наличие же звуков группы Р, но без звуков группы А в кричалках дополнительно активирует 1 или 1+4 поля «Олле-олле-олле!» (гармонизирующий, вводящий в берега код 1,1). «Неофициальными гимнами часто становятся песни известных исполнителей, текст и мотив которых часто не связан с футбольной тематикой. Например, фанаты английского «Манчестер Сити» распевают на стадионах строчки из классической баллады «Blue moon», болельщики голландского «Аякса» поднимают соревновательный дух футболистов песней Боба Марли «Three Little Birds», излюбленной композицией фанатов бельгийского «Брюгге» является заводная «Seven Nation Army» группы The White Stripes.

Есть такая песня и у российских футбольных фанатов: это лирическая композиция певицы Максим «Знаешь ли ты». В интернете можно найти множество роликов, на которых многотысячная толпа болельщиков московского «Спартака», ЦСКА и других клубов скандирует на стадионе строчки из этой песни. Однозначного ответа на вопрос о том, почему она стала хитом у российских футбольных фанатов, нет даже у самих болельщиков <…> Версия популярности песни Максим заключается в том, что её смысл и настроение кардинально расходятся с тем, что царит на стадионе: в таком диссонансе заключается своеобразный фанатский юмор» [Почему футбольные фанаты на стадионах поют песню Максим?].

Коды у приведенных в статье фраз: «Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой» (1,1 – звуков группы А не содержат вообще), «Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног» (1+2,2 – медитация в 1 позиции). «…Мужики поют душевную песню. Наверное, им хочется доброй и ласковой подруги рядом», – считает исполнительница хита [там же]. А еще, добавим, утихомиривания своих боевых страстей.

Так происходит неосознаваемая коррекция поведения членов социума.

«Культура не является продолжением генотипа, она является скорее его смягчением. Культура взаимодействует с генотипом, адаптируя его к общественной форме жизни» [Белановский].

Песня стала брендом болельщиков спонтанно, но не случайно. Навязать что-то неорганичное людям сложно. Среди рекомендуемых методистами в интернете кричалок встретилось подражание В. Маяковскому: «Защитник! Будь подобен бульдогу / Вцепись форварду зубами в ногу» [Кричалки болельщиков]. Код 3+4,2. Рекомендуется тут нечто нечеловеческое. Советчик внутренне сопротивляется своему пожеланию – или относится к нему с усмешкой?

§ 2. Амигдала: за и против

Много новых фактов, полученных в том числе с использованием метода магнитно-резонансной томографии (МРТ), много мифов и мало хороших теорий – так можно охарактеризовать современное состояние наук о мозге.

«В мозгу одновременно все локализовано – и не локализовано. Память имеет адрес. И одновременно не имеет. Хуже того, объекты, которые мы помним, одновременно живут в нескольких местах. И там, где все овощи, и там, где все зеленое, и там, где воспоминания о вчерашнем дне. <…> Описание никак не помогает нам ответить на вопрос, как именно поведение нейронной сети порождает субъективные состояния. Из всего, что я слышу в последнее время, приходится сделать вывод, что без серьезной смены парадигмы этот провал в объяснении не будет преодолен. <…> Эволюция все время играет на клавиатуре, пробует разные инструменты. И многие из них могут сосуществовать» [Черниговская].

Одна из книг, посвященных нейрофизиологическим основам эмоций и поведения человека прямо называется «Укрощение амигдалы» [Арден]. Это что же: дикий зверь – наше миндалевидное тело, крошечный парный орган в височной зоне, часть лимбической системы мозга (помимо гипоталамуса, гипофиза и поясной коры)? Амигдала, якобы, виновата в отвлекаемости (блуждающий, или «обезьяний» ум), навязчивых желаниях и вредные привычках (аддикции), центрации на себе, чувстве вины, депрессии, панических атаках, посттравматическом стрессовым синдроме и пр. Постулируется: «Человеческий мозг – это блуждающий мозг, а блуждающий мозг – это несчастный мозг» [там же], т. к. занят навязчивым прокручиванием негатива и псевдо-планирование (неуглубленное, отвлекаемое на основную деятельность). Блуждает он «в размышлениях о нас самих – моих мыслях, моих эмоциях, моих отношениях <…> всех мелочах истории нашей жизни. Формируя рамки восприятия каждого события и его влияния на нас, пассивный режим делает каждого в нашем понимании центром вселенной. Эти фантазии формируют наше чувство «я» из обрывочных воспоминаний, надежд, мечтаний, планов и так далее, которые основаны на «я», «мне» и «мое». <..> Не имея ничего, на что можно было бы направить наше внимание, ум начинает блуждать, обычно в тех мыслях, которые беспокоят нас. Это главная причина ежедневной тревоги» [Гоулман, Дэвидсон].

Но «пассивный режим работы мозга» (СПРРМ) может быть полезен: «Погружение в мечты, задумчивое разглядывание летящих пылинок и прочие рассеянные состояния играют важнейшую роль в развитии социальных навыков. Учёные помещали людей в сканер МРТ, где им надо было отдыхать, ни на чём не сосредотачиваясь. Оказалось, все не зря провели время: у них активировались системы мозга, важные для формирования воспоминаний, фантазий о будущем, а ещё отделы, отвечающие за социальные оценки и моральные коннотации» [Шлянцев 06.04.18.]. «Чувство «я» возникает как качество многочисленных нейронных подсистем, объединенных вместе, среди других потоков – наших воспоминаний, восприятий, эмоций и мыслей. Каждого из этих элементов, взятого по отдельности, не будет достаточно для составления полного чувства «я», но возьмите их в правильной пропорции, и мы получим уютное ощущение своего уникального бытия» [Гоулман, Дэвидсон].

И находятся нейроны, активированные состоянием СПРРМ, хтя и в лимбической системе, но не в амигдале [там же]. (См. таблицу № 3.)

«Если префронтальная кора нашего головного мозга запрограммирована на решение сложных задач, то лимбическая система в большей степени ориентируется на фиксирование ситуации, «подачу идей» префронтальной коре и отыскание образцов правильного поведения в будущем. Когда с вами случается что-то плохое (например, преследует лев), лимбическая система стремится выявить все детали произошедшего, чтобы избежать подобного в будущем» [Корб]. Миндалевидное тело, участвуя в формировании эмоций, придает эмоциональную окраску входящей информации (как внутренним, так и внешним стимулам) очень оперативно, но в терминах «черное-белое», «хорошо-плохо» [59]; оно способно формировать чувство тревоги еще до того, как в коре головного мозга произойдет анализ ситуации: «За долю секунды миндалевидное тело посредством норадреналина возбуждает электрические импульсы во всей симпатической нервной системе и стимулирует работу надпочечников. Надпочечники выбрасывают в ток крови адреналин, что приводит к учащению дыхания, сердцебиения и повышению кровяного давления. Этот тип реакции называется “бей или беги”» [Жадсон].

Это обоснованно с точки зрения эволюции: «Если наши далекие предки испытывали стресс при виде опасного хищника, их нервная активность должна была достигнуть пикового уровня, чтобы они не думали ни о чем другом» [там же]. Амигдала, как было сказано, не самонадеянная особа: если ей происходящее кажется тревожным, она «привлекает другие участки мозга для реакции» [Гоулман, Дэвидсон].

В современной жизни «стрессоры в большей степени связаны с психологией, а не биологией и могут быть постоянными (пусть даже и в мыслях). <…> Подобные стрессоры вызывают те же древние биологические реакции. Если эти стрессовые реакции продолжаются в течение долгого времени, они могут нанести вам вред» [там же].

Не амигдала виновата, а образ жизни и способы реагирования человека на события! «Действие химических элементов длится период от 30 секунд до 2 минут, и если вы продолжаете испытывать то или иное состояние дольше, знайте, что все остальное время вы искусственно поддерживаете его в себе, мыслями провоцируя цикличное возбуждение нейросети и повторный выброс нежелательных гормонов, вызывающих негативные эмоции, т. е. вы сами поддерживаете в себе это состояние! <…> Резкая перефокусировка внимания позволит ослабить и «потушить» действие гормонов, отвечающих на негативное состояние. Эта способность называется нейропластичностью» [Диспенза].

«У «социально-ориентированных» людей, которые предпочитали делить деньги поровну чаще, чем «индивидуалисты», ответственные за сознательное поведение лобные доли коры головного мозга практически не активировались. Зато учёные зафиксировали существенное отличие в работе более глубинного, подкоркового отдела мозга – так называемого миндалевидного тела (Amygdala). Согласно современным представлениям эта зона ответственна за интуитивно-эмоциональную сферу. Вывод, к которому пришли учёные: справедливые поступки совершаются импульсивно и неосознанно, а не вследствие волевого подавления эгоистических импульсов» [В мозге человека найдена зона интуитивного альтруизма].

«Более эмоционально окрашенная информация усиливает активность миндалины, что напрямую коррелирует с удержанием информации. Нейроны миндалины генерируют различные колебания, такие как тета-волны. Подобная активность нейронов может провоцировать синаптическую мобильность (пластичность), увеличивая число связей между участками новой коры и височной доли, которые участвуют в формировании памяти» [Миндалевидное тело].

И, главное, вдруг выясняется: настоящее блуждание – это медитация: «когда я позволяю мыслям течь своим чередом, а не борюсь с ними и не пытаюсь контролировать» [Арден].

Последние факты в защиту амигдалы: «Повреждение миндалевидного тела приводит к нарушению формирования условного рефлекса страха <…> В 1888 году макаки-резус с удаленной височной корой исследовались на нарушение каких-либо нервных функций. Генрих Клювер и Пауль Бюси в дальнейшем расширили данное исследование удалением передней височной доли и отметили гиперреактивность, гиперэмоциональность, потерю страха, гиперсексуальность и гипероральность (склонность класть в ротовую полость посторонние предметы) у подопытных. Некоторые обезьяны были не способны узнавать знакомые объекты, демонстрировали полное отсутствие страха перед экспериментаторами. Данное расстройство поведения было названо синдромом Клювера-Бюси, и дальнейшие исследования показали, что данные реакции были обсусловлены отсутствием миндалевидного тела. У макак-матерей наблюдалось нарушение материнских рефлексов» [Миндалевидное тело].

И это не всё! «Нарушения функций миндалины ведут к различным психическим расстройствам. У детей с тревожными расстройствами наблюдалось уменьшение левого миндалевидного тела. Применение препаратов-антидепрессантов давало увеличение левой миндалины. Левое миндалевидное тело также играет роль в социофобии, обсессивно-компульсивных расстройствах, посттравматическом стрессе и общей тревожности. <…> У пациентов с биполярным расстройством миндалевидное тело меньше, чем у здоровых людей. Многие исследования доказывают связь миндалевидного тела с аутизмом. <…> Последние исследования показывают, что паразиты, в особенности токсоплазма, откладывают цисты в миндалевидном теле. Это провоцирует развитие специфических расстройств, таких как паранойя у зараженных людей. <…> Предположительно, большой размер миндалины позволяет лучше интегрироваться в общество и общаться с людьми. Миндалевидное тело отвечает за реакции, касающиеся нарушения личного пространства человека. Эти реакции отсутствуют у лиц с повреждениями данной области мозга» [там же].

* * *

Что делать, чтобы скорректировать негатив? Ответов у ученых много; все они хорошие и доступные: 1) учиться: «Обучение физически меняет мозг, влияет на качество нейронов, толщину коры, объем серого вещества» [Морозова]; 2) развивать способность восприятия искусства и языковые компетенции: «Только мозг дает нам возможность с помощью языка разложить их и объективизировать личный опыт, что и есть необходимое условие функционирования социума. <…> Не стоит забывать о других функциях языка – поэтической и магической» [Черниговская]: «Поэзия – это не развлечение и даже не форма искусства, но, скорее, наша видовая цель» [Бродский]; 3) практиковать внимание к происходящему здесь и сейчас: «Повышая способность находиться в настоящем, которую буддисты называют осознанностью, вы <…> приобретаете возможность долговременного контроля над своими переживаниями и тревогами» [Корб]. «Это освобождение проявлялось в свободе от озабоченности самим собой, равностности несмотря ни на что, глубоком ощущении настоящего момента и любящей заботы к окружающему миру» [Гоулман, Дэвидсон]; 4) не рассматривать события с позиции «какое влияние это оказывает на меня?»: «прекращение привычного и субъективного реагирования приведет и к прекращению страдания. <…> Когда я не принимаю страдания пациента близко к сердцу, высвободившаяся энергия может быть использована для помощи ему» [Арден]; 5) использование различных видов медитации: «При практике сострадания миндалевидное тело увеличивается в объеме, в то время как при сосредоточении внимания, например, на дыхании оно уменьшается. Медитирующие учатся менять отношение к своим эмоциям во время разных практик» [Гоулман, Дэвидсон]. Оптимумом считается эмоционально яркое и сильное, но быстрое, не застревающее, отреагирование чужих и своих событий-стимулов (там же).

У практикующих медитацию по сравнению с лицами из контрольной группы «увеличено количество складок во внешнем слое мозга, что ускоряет обработку информации мозгом» [Luders, Kurth, Mayer]. В качестве результатов медитации отмечают также «выросшую щедрость, доброту и внимание, а также менее жесткое деление на «мы» и «они». Различные виды медитации ведут к росту эмпатии и появлению навыка взгляда со стороны, и мы полагаем, что, возможно, эти практики укрепят чувство взаимосвязи друг с другом и планетой» [Гоулман, Дэвидсон].

Формула писателя М.М. Пришвина «родственное внимание», где чаемая буддистами открытость впечатлениям мира сплавлена с любящей добротой. В представлении З.Н. Новлянской и А.А. Мелика-Пашаева, базовый компонент художественных способностей – «эстетическое отношение к миру» есть то, что удачно определил Пришвин [Мелик-Пашаев, Новлянская]; 6) перепрограммировать свое мышление: «Правильно задавайте вопрос себе, не «почему ему всё, а мне ничего?! а «что мне нужно сделать, чтобы стать таким же или лучше?» И когда вопрос будет сформулирован правильно, ваш мозг вам сам подскажет ответы. <…> Средне-статистически человеческий мозг в сутки генерирует около 60 тысяч мыслей <…>, но около 70 % мыслей будут теми же, что и вчера <…> Вы сможете даже в полосе невезения запрограммировать мозг на хорошее, естественно мозг возьмет и негатив, но в меньшей степени. <…> Чем чаще и усерднее вы будете тренировать мозг, тем быстрее и проще у вас это будет получаться. Потому, что дальше автопилот начнет работать над вашим ощущением счастья, а не наоборот!» [Штельмах].

§ 3. Другие вопросы к амигдале

Как распределяются функции в левой и правой долях миндалевидного тела? Здесь много неясностей. Но ведь и о работе больших полушарий мозга еще не всё известно! В ходе эволюции мозг поделил функции, чтобы не происходило конфликта из-за выполнения той или иной деятельности, была эффективная обработка информации обоими полушариями одновременно [Открыта борьба полушарий мозга за нейроны]. Но функции полушарий не предрешены: в ходе онтогенеза (индивидуального развития) «чтобы заполучить ту или иную обязанность полушария устраивают настоящую войну» (там же).

Примеров совместной работы полушарий накапливается все больше: 1) при распознавании речи [Зубцов]; 2) восприятии музыки: «правое ощущает тембр и мелодию, а левое – ритм» [Невероятно! Слова, которые вызывают мутагенный эффект], 3) чтении: поэзия особенно активизирует правое полушарие, «в котором хранится автобиографическая память, помогающая читателю увидеть личностный опыт в свете прочитанного» [Подосокорский]. Правое полушарие использует слова в их образном значении, «соответствующем той карнавальной правополушарной образности "гротескного тела", которая по отношению к площадному языку толпы изучена тем же М.М. Бахтиным» [Иванов 1994]; 4) смехе: «Когда человек смеётся, бинокулярная конкуренция пропадает, и он видит все изображения вместе – иллюзия исчезает. “Можете быть уверены, что в этот момент вы видите обоими полушариями одновременно”» [Смех может изменить визуальное восприятие человека]; 5) любом творчестве: левое полушарие «из всего неисчерпаемого обилия реальных и потенциальных связей между предметами и явлениями выбирает немногие, позволяющие установить однозначные зависимости, формальные логические цепочки, лежащие в основе простых причинно-следственных отношений. Все остальные связи, усложняющие реальную картину, левое полушарие просто игнорирует. <…> Левополушарное мышление функционирует по законам формальной логики и создает несколько уплощенную модель реальности для простоты взаимодействия с ней. Но удобная для формального анализа модель, создаваемая левым полушарием <…> должна дополняться образом реальности, создаваемым правым полушарием, которое одномоментно схватывает все связи между предметами и явлениями и создает не поддающийся простому анализу, но более адекватный реальности многозначный контекст. В этом контексте всегда видны взаимные влияния явлений друг на друга. <…> В любом творческом процессе, в том числе в науке, этот способ мышления играет ключевую роль» [Ротенберг].

Правое полушарие «отвечает за так называемые размытые множества, другой тип мышления и, конечно, когда речь идет о крупных прорывах, именно оно вступает в свои права» [Морозова]. «У нас есть возможность поиска многих путей для одного и того же. Использование разных алгоритмов в разное время без очевидных причин. <…> Неожиданность и частотная непрогнозируемость того, что происходит в мозгу. Кстати, чем более непрогнозируемо поведение, тем оно нам ценнее. Эта дорога ведет к открытиям и творческим прорывам. Размытость, неточность описаний, которые не снижают эффективности поиска. Компьютеру же нужен твердый путь» [Черниговская].

Вывод кажется очевидным: «суть состоит в достижении совершенной гармонии правого и левого. Как мне думается, это и есть современная форма той мысли Э. Сепира о нормальном функционировании бессознательного» [Иванов 1994]. «В наиболее благоприятных случаях оба типа мышления одинаково хорошо развиты и дополняют и уравновешивают друг друга» [Ротенберг].

Но как быть с таким фактом: «Пациенты с расщепленным мозгом превосходят обычных людей в задачах на визуальный поиск и распознавание образов: два ума лучше, чем один, даже когда они находятся в одной голове, даже когда ограничены скоростью dial-up» [Учёные сделали первые шаги к чтению мыслей]?

И если с описанием и оценкой функций левого и правого больших полушарий мозга есть неувязки, то что уж говорить об амигдале, тоже парном органе! (См. таблицу № 4). Там ситуация может оказаться еще сложней: «Электростимуляция правой миндалины вызывали негативные эмоции, преимущественно страх и грусть. Стимуляция левой миндалины, напротив, вызывала в основном положительные эмоции (счастье) и лишь изредка отрицательные. Другое исследование доказывает, что миндалевидное тело играет роль в человеческой системе самопоощрения» [Миндалевидное тело].

Но не будем думать, что позитив левой миндалины всегда хорош: «У пациентов с пограничным расстройством личности было зарегистрировано увеличение левой миндалины. Некоторые подобные пациенты с трудом отличали нейтральное выражение лиц на картинке от лиц, выражающих испуг» [там же].

* * *

На вопрос «Мозг – это модули[10] или нейронная сеть?» [Черниговская] можно ответить: и модули (один из модулей – это АУМ), и нейронная сеть.

Вопрос теперь звучит так: поля АУМ усложняют эту сеть лишней инстанцией, преобразуя ее на «вход – АУМ – выход»? Или напротив, упрощают: АУМ есть место, где и стимулы уже обобщены, имеется и обобщенная реакция на них (тогда мозгу не нужно запоминать миллиарды конкретных путей, содержать потенциально активными миллиарды сетей)? Обобщенный паттерн помогает, настроившись на определенную сферу жизни, обеспечить нужное качество ответа? Определенное поле в амигдале включается, если есть похожие стимулы или в похожем месте. Нейросети с памятью о сигнале и его сопровождающих признаках связаны с определенными полями АУМ?

Для уточнения (или опровержения) необходимы эксперименты с использованием современной аппаратуры.

И еще, более частный вопрос: при анализе затекста происходит перевод фонограммы речевой (левое полушарие) в фонограмму шумовую (правое полушарие), т. е. нетипичная работа для правого полушария (которая раньше была слита с работой левого – было их единое взаимодействие)?

И как АУМ соотносится с доминантой А.А. Ухтомского (а это есть «системообразующий фактор, лежащий в основе связывания функционально разрозненных прежде элементов в гармоническое целое, ансамбль с единой направленностью слаженного действия» [Соколова, Цурикова])? Как ее, доминанты, частный случай?

Чем не модуль, кстати? «В жизни живого организма доминанта определяет своего рода формулу причинности, равно приложимую и к деятельности отдельных рефлекторных систем, и к функционированию целостного организма. <…> Направляя все поведение организма на решение одной, важнейшей для данного момента, задачи доминанта преобразует или тормозит все другие могущие быть в это же время рефлекторные реакции» [там же].

Выстраивает как дирижер симфонический ответ организма/личности: слаженного ансамбля активированных одновременно, и разными способами, полей АУМ.

«Являясь продуктом глубинной, подспудной работы мозга, доминанта определяет подчас подсознательную установку личности на восприятие определенной, субъективно окрашенной информации <…> Доминанта действует как магнит, улавливая всё нужное и оставляя без внимания не относящееся к теме. <…> Уходя на подсознательный уровень, доминанта продолжает «работать». Она постоянно обогащается новыми впечатлениями, переинтегрируется в соответствии с новым опытом» [там же].

Значит, зарождается доминанта не в сознании и, побывав там, возвращается к истокам, в бессознательное? Уютная и умная лимбическая система, перебрасывающаяся телеграммами с корой больших полушарий, как малая родина ей подходит?

Ищем аналогии и феномены дальше. Помня, что системам человека свойственны «избыточность, параллелизм, альтернативность, многомерность, перекрестные влияния, возможность баланса между дифференцированными элементами и интегративными процессами, повышение эффективности при формировании свежих успешных связей, резонансный и синергетический эффекты» [Двуреченская].

А на сцене тем временем появился новый герой.

Глава 4. Новаторство М.М. Хераскова и других

Истинная роль Михаила Матвеевича Хераскова, поэта, драматурга, прозаика, в развитии русской литературы вот уже два века является предметом споров исследователей; она явно недооценена (причины этого рассмотрены Н.А. Гранцевой ([Гранцева], [Гранцева 2015], [Гранцева 2012], [Гранцева 2016]). Попробуем определить, что нового внес этот классик в авторскую и читательскую «оптику». И опираться мы будем на представление о затексте как вместилище бессознательного.

§ 1. Абсолютный баланс

Гармония есть дщерь любви небесной.

М. Херасков «Кадм и Гармония»

Для Хераскова характерно виртуозное балансирование группами А и Р звуков и звукосочетаний. Абсолютный баланс (попадание звуков группы А или Р, либо и тех и других одновременно в точку симметрии в промежуточных семантических полях или же равенство их интенсивности во втором поле) помогает читателю максимально настроиться на восприятие сообщаемого автором, быть, не напрягаясь, внимательным (для Михаила Матвеевича это необходимое условие художественной коммуникации: забота о качестве и комфорте восприятия текста читателем). Сам автор сбалансирован – эстетически уравновешен: в его поэме «Россиада» обращает на себя внимание «равновесие логически-организованной поэтической фразы» [Гуковский].

(Мы проанализировали сначала 150 отрывков из трех крупных произведений М.М. Хераскова: эпических поэм «Россиада» и «Владимир возрожденный» и стихотворной повести «Бахариана»; кроме того, внутри группы «Поэзия XVIII века», были рассмотрены три стихотворения классика: «Иные строят лиру», «Птичка» и «Песенка» в сравнении (применялся корреляционный анализ) с 284 отрывками и полными текстами других жанров и авторов – см. таблицу № 5.)

Михаил Матвеевич – лидер сбалансированности, обладатель наитончайшего внутреннего слуха среди авторов XVIII века и предыдущих веков (собственно, благодаря ему мы и смогли обнаружить этот интересный параметр). Херасков задал направление ускорению: в следующем веке его немного опередит А.С. Пушкин (самое сбалансированное произведение XIX века нашей выборки – поэма «Руслан и Людмила»), в XX веке появится новый рекорд (чемпион баланса – поэма «Василий Теркин» А. Твардовского), в XXI веке баланс еще больше увеличился – в новом жанре двустиший. (Тут для анализа мы взяли уже 3159 произведений или их отрывков как художественной литературы, так и документальной.)

Вероятно, абсолютная сбалансированность того или иного отрывка текста является своеобразным способом подчеркнуть то, что важно автору, на что он неосознанно хочет обратить внимание читателя. Это ключевые, опорные моменты сюжета и, иногда, финал произведения.

Вот, абсолютный баланс показывает важное – и установки, жизненные цели героя, и зашифрованные три заветные карты: тройку, семерку, туз: «Расчёт, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал и доставит мне покой и независимость!» (Код карт как азартной игры: 3+4,2).

Анаграмматический слой затекста в этом пушкинском отрывке содержит и диагноз-прогноз «ум умер», и карточные термины: «тус» (туз), «масть», и секрет высокого искусства, внутри привычного для автора ландшафта: «ими мирит ритм Мойка»: оно «аставит непакой и низ».

Но, увы: «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место. Тройка, семёрка, туз – скоро заслонили в воображении Германна образ мёртвой старухи» (Код 4,2).

Про роковой проигрыш и помещение Германна в обуховскую больницу будет рассказано уже в «обычных» отрывках: про игрока Пушкин-игрок выговорился.

А мы углядели (с помощью анаграммы) еще одну тему «Пиковой дамы»: искусство как альтернатива роковой игре. Они оба живут в 3 семантическом поле: конкуренты?

«Но дружбы нет и той меж нами. / Все предрассудки истребя, / Мы почитаем всех нулями, / А единицами – себя. / Мы все глядим в Наполеоны; / Двуногих тварей миллионы / Для нас орудие одно; / Нам чувство дико и смешно» (А. Пушкин «Евгений Онегин»).

Код тут 1+4,2 – функция поля в среднем регистре («отбор из наличного») оказывается извращена: отбор-то давно совершен – Я, как единица пред нулями, больше всех. Всегда.

И текст проваливается в нижний регистр.

* * *

Рассмотрим, как представлен концепт рассказа «Сон смешного человека» Ф. Достоевского (что там захотел подчеркнуть автор). О ком он больше будет говорить – о герое, или, тайно, о себе?

Отмечено, подчеркиванием, не то, что над героем смеялись (или ему казалось, что смеялись), а впадением им в депрессию: «Мало-помалу я убедился, что и никогда ничего не будет. Тогда я вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не примечать их» (код 1+4,2). Кризис у героя; куда он его заведет?

«Но ведь если я убью себя, например, через два часа, то что мне девочка и какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? Я обращаюсь в нуль, в нуль абсолютный» (код 1+4,2). Вот он, настоящий самоуничтожитель, «выбраковщик» себя – и заодно, по ходу, Вселенной. Попав в идеальный мир, на счастливую планету, герой знакомится с другим опытом человеческого сосуществования – не травмирующим.

Впрочем, для нашего героя он как раз травмирующий, острый: «Порою я спрашивал себя в удивлении: как могли они, все время, не оскорбить такого как я и ни разу не возбудить в таком как я чувство ревности и зависти?».

И разрушает идиллию: не может он в ней существовать – непривычно, странно как-то, почти подозрительно. Неустойчиво, хрупко, непредсказуемо: в любой момент рванет. Страшно же! Лучше сделать это самому… Тогда предсказуемо, управляемо, привычно: старый развращенный мир. Соблазны в душе, мнимые потери, зависть и одиночество.

Это и вылилось в очередную новую идею – растление: эксперимент. «В образе "смешного человека" эта амбивалентность в соответствии с духом мениппеи обнажена и подчеркнута. <…> Это – характерное для жанра мениппеи моральное экспериментирование, не менее характерное и для творчества Достоевского» [Бахтин Проблемы].

Жители Рая сами решают жить во зле? Про Стокгольмский синдром Достоевский не слышал, но предугадал. (Но из испоганенного Рая несутся благословения не ото всех: кому-то оскверненный мир не мил?)

Кольцевой рассказ: чтобы найти ответ, надо перечитать. Но есть ли у автора ответ? Не верит ли он порой сам, что герой в конце исправился? Я, человек XXI века, уже не очень верю. Проделал эксперимент – и, на первый взгляд, удачно подтвердил свою точку зрения на бытие: морали нет, мира нет. Отомстил – не тем.

Но потом, после сна, уверовал, что норма – нравственность, а не ее искажения; и пошел проповедовать: ставить на место и чужие мозги. Искреннее движение высшего Я? Есть же высший мир, он там побывал!

Два вида бреда, идее-фикс последовательно: а) что ничего не было и не будет – поэтому люди и не важны; б) что он пророк идеального мира.

И то, что он этот идеальный мир осквернил и уничтожил (в статусе идеального) как-то прошло мимо его сознания – провал (в бездну?). Бред – провал – новый бред.

А код 1–4,2 средне-высшего регистра: сам тут верит!

И читателю автор дает шанс поверить герою: Достоевский писал о герое, который искренне уверовал в Добро. Недаром его слова: «Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей» часто цитируют как кредо самого Федора Михайловича.

А вот удержится ли герой-проповедник на этой благородной позиции?

«В "Сне смешного человека" нас прежде всего поражает предельный универсализм этого произведения и одновременно его предельная же сжатость, изумительный художественно-философский лаконизм. <…> По своей тематике "Сон смешного человека" – почти полная энциклопедия ведущих тем Достоевского, и в то же время все эти темы и самый способ их художественной разработки очень характерны для карнавализованного жанра мениппеи» [Бахтин Проблемы]. Более того: там дан «полный и глубокий синтез универсализма мениппеи, как жанра последних вопросов мировоззрения, с универсализмом средневековой мистерии, изображавшей судьбу рода человеческого: земной рай, грехопадение, искупление» [там же].

Искупил – или не искупил? «Тексты Достоевского, которые М.М. Бахтин описывает как карнавальные, по большей части – скорее, юродские» [Померанц]; ведь, «когда разум принимает сторону рабства, свобода становится юродством. Когда разум не принимает откровения духа, дух юродствует» (там же). Видение Достоевского направлено на самосознание героя и «безысходную незавершимость, дурную бесконечность этого самосознания» [Бахтин Проблемы]; писатель «всегда изображает человека на пороге последнего решения, в момент кризиса и незавершённого – и непредопределимого – поворота его души» [там же].

Герой «во что бы то ни стало стремится сохранить за собой это последнее слово о себе, слово своего самосознания, чтобы в нём стать уже не тем, что он есть. Его самосознание живёт своей незавершённостью, своей незакрытостью и нерешённостью» [там же].

Финал повести: «А ту маленькую девочку я отыскал… И пойду! И пойду!». В анаграмме этого отрывка интересен не столько «ум мал» (ну, юрод он и есть юрод), сколько мелькнувшее имя Ева. Безымянная девочка возвышена до прародительницы, до представительства всех женщин? История становится мифологичней, архетипичней, мистериальней.

Абсолютный баланс высвечивает историю души и духа Homo sapiensa?

А, точнее, грехопадение в Раю!

Опять все повторится. Герой-истерик опять не удержится в райских кущах. Вечная воронка или маятник…

(«Кован уд», кстати, был и в анаграмме двусмысленной, ибо двунаправленной, «Оды» Мандельштама.)

Посмотрим теперь трилогию Льва Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность». Мы помним, что под личиной Николеньки скрывается сам автор: повести носят во многом автобиографический характер.

Прощальные слова матери: «Меня не будет с вами; но я твердо уверена, что любовь моя никогда не оставит вас, и эта мысль так отрадна для моего сердца, что я спокойно и без страха ожидаю приближающейся смерти» (Код 1,2 – материнская забота; другого кода и быть не могло). Это рубеж – конец детства героя.

«– Отвратительный мальчишка!.. – закричал Володя, стараясь поддержать падающие вещи.

“Ну, теперь все кончено между нами, – думал я, выходя из комнаты, – мы навек поссорились”» (1+2,2). Ужас и стыд. (Конечно, старший брат и не думал долго сердится; но важно, что это стало еще одним уроком жизни для подростка Николеньки.)

«Она не знала, что Николай Петрович сидит в эту минуту под лестницею и все на свете готов отдать, чтобы только быть на месте шалуна Володи» (1+4,2). Здесь без ужаса: просто стыд и самоирония (Николеньку ставят в пример старшему брату, а он ничем, ничем не лучше и сам это знает!)

О, там впереди еще много драм, мнимых и реальных падений, и примирений, и открытий. Духовных прозрений: «…все отвлеченные вопросы о назначении человека, о будущей жизни, о бессмертии души уже представились мне; и детский слабый ум мой со всем жаром неопытности старался уяснить те вопросы, предложение которых составляет высшую ступень, до которой может достигать ум человека, но разрешение которых не дано ему» (Код 1+2,2).

«– Вот я никак не думал, чтобы вы были так умны! – сказал он мне с такой добродушной, милой улыбкой, что вдруг мне показалось, что я чрезвычайно счастлив» (Код 1+2,2).

Это Лев Николаевич Толстой: он счастлив не от того, что похвалили его ум, а от того, что другой человек так мил и добродушен. Добр.

И преобладает в поворотных пунктах судьбы этот код 1+2,2 – медитация, мысли о правильном и праведном, самовоспитание через осознание.

У Достоевского в «Сне смешного человека» этот код встречается тоже часто – но не в отрывках с абсолютным балансом, а в других – где рассказывается о планете всеобщей любви. В высшем, конечно, регистре.

То, что для героев Федора Михайловича, «зодчего подземного лабиринта», по выражению Вяч. Иванова [Иванов 1987, с. 488] – недостижимый идеал и дальняя цель, для «альтер эго» Льва Николаевича – норма и способ жизни? Скорее, ежедневное трудное задание себе – планка, ниже которой больно, стыдно падать.

…Итак, автор подчеркнул в трилогии удары жизни, философствование о человеке и тот будущий проект «муравейного братства», вернее, его крохотный зародыш, атом, необходимый для становления человека, писателя и философа.

Здесь, на поле любви, они встретились с Федором Михайловичем Достоевским.

* * *

«Лицо его было правильно, но бледно как полотно, и черные потухшие глаза стояли неподвижно» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»). Романтизм, провинциального разлива. Педалирование тут – обычный прием.

«Вот черепахи, вытянув нежную голову, состязаются в беге – это Гендель» (О. Мандельштам, «Египетская марка»). Шепотом делится, с придыханием – очень личное. И немножко смешное.

Кто ловко бегает как черепаха, а кто трудится: «А уж там в стороне четыре пары откалывали мазурку; каблуки ломали пол, и армейский штабс-капитан работал и душою и телом, и руками и ногами, отвертывая такие па, какие и во сне никому не случалось отвертывать» (Н. Гоголь «Мертвые души»).

Гоголь рассказывает о выдающемся зрелище. Серьезно, не улыбаясь. Потому и комический эффект?

«Любите ли вы красить забор? Умеете ли вы красить забор?» (Н. Назаркин «Умеете ли вы красить забор?»). Автор с первых фраз рассказа-зарисовки берет быка за рога. (Конечно, отсылка к Тому Сойеру, конечно, намек на предстоящую игру с читателем.)

По секрету всему свету: «Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться» (Хармс «Из жизни Пушкина 6»).

«Шарик спал крепко, но проснулся быстро, как только почуял постороннего человека у костра. Он принял Озерова, как показалось тому, необычайно спокойно и ласково».

Ну, положим, это шутка: там был не «Шарик», а «генерал Бородин», и фрагмент – из романа «Белая береза» лауреата всяких сталинских премий М. Бубеннова.

Но литератор не оригинален: этот прием уже многократно апробировал М. Арцыбашев в «Санине» – и более виртуозно. Хотя так же не осознаваемо: «Потом стали уходить, сдержанно топоча ногами» (Люди там постоянно сравниваются с конями; в сущности, автор Хармс со своей странной полу-звериадой оттуда и вывалился, также неосознанно. Мутировал затем, возмужал, заколосился…)

Но не будем отвлекаться. «Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). Настоятельнейше советует.

Но здесь смех уже сквозь слезы…

* * *

«Приглашение на казнь». Да, сразу к делу, как сказал бы лучший друг Цинцинната.

«Какие звезды, – какая мысль и грусть наверху, – а внизу ничего не знают». Одной фразой обозначена топология духа: светлый верх и темный низ. Место действия. Двойное, но не двойственное. Код 3+4,2 – с расширением: перекидыванием в противоположность. Здесь 3+4 – не чуднОе, а чУдное, иное место высшего регистра. То есть ангельское, а не звероподобно-демоническое.

Ибо данс макабр нас ждет внизу. И не только он, к счастью: «Я не простой… я тот, который жив среди вас… Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, – не только обоняние, как у оленя, а осязание, как у нетопыря, – но главное: дар сочетать все это в одной точке…» (Код 4,2). Что за экзот перед нами?

«Как мне страшно. Как мне тошно. Но меня у меня не отнимет никто» (Код 1,1+2 – автор не описывает медитацию, он сам медитирует и прозревает. Конечно, от имени героя – это ведь его слова.).

А вот слова мсье Пьера: «Он сегодня просто злюка. Даже не смотрит. Царства ему предлагаешь, а он дуется. Мне ведь нужно так мало – одно словцо, кивок. Ну, ничего не поделаешь. Пошли, Родриго». Код 3+4,2 – сладенький тюремщик оценивает Цинцинната как нелюдя, как преступника. А он ведь – как бы – к подопечному со всей душой: «Мы толковали обо всем – об эротике и других возвышенных материях, и часы пролетали, как минуты, минуты, как часы. Иногда, в тихом молчании…» (Код 1+2,2 – медитация; ирония вынесена за скобки – дело серьезно; у мсье Пьера нет души: он фантом, лярва.)

Не вошли в ключевые моменты романа ни дальнейшие этапы освобождения Цинцинната, ни финал… Может, этот прием говорит о том, что история, рассказанная автором, живет себе дальше – уже там? И, вообще-то, главное подчеркнуто: «Но меня у меня не отнимет никто».

«Признаюсь, с недавнего времени я начинаю иногда слышать и видеть такие вещи, которых никто еще не видывал и не слыхивал» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). Признание из глубины души. (Похож герой на Цинцинната – и не сходен.)

Вот еще о странностях психики, о сверхспособностях: «– Вы правы. Мои руки могут скопировать любой почерк и отличить на ощупь пять разновидностей льда, соответствующих пяти степеням одиночества» (П. Крусанов, «Укус ангела»).

«"А, право, похож на помешанного", – подумал Хрипач, увидев следы смятения и ужаса на тупом, сумрачном лице Передонова» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Но сигнал умницы Хрипача не был услышан вовремя другими персонажами…

А читателями?

«Но я же и говорю, что нам плакать не об обстоятельствах своей жизни, а о себе.

Совсем другая тема, другое направление, другая литература», – настойчиво внушает Василий Розанов («Уединенное»). «Живи каждый день так, как бы ты жил всю жизнь именно для этого дня» (там же). Когда писатель хочет быть услышанным, он особо точен в балансе?

«Поразительно, что к гробу Толстого сбежались все Добчинские со всей России, и, кроме Добчинских, никого там и не было, они теснотою толпы никого еще туда и не пропустили» (там же). Наболело у В.В. Розанова.

Наболело и у героев Н. Назаркина: «– Здрасьте – здрасьте, как у вас дела, а как у вас, да вот что-то спину прихватило, у моей свекрови такое было, а врачи ничего не говорят и чему их только учат, безобразие» («Умеете ли вы красить забор?»).

…Как не заинтриговать, не взволновать читателя странной информацией: «Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей» (А. Белый «Петербург»).

«Мы считаем на годы; на самом же деле в любой квартире на Каменноостровском время раскалывается на династии и столетия» (О. Мандельштам «Египетская марка). «Петербург объявил себя Нероном и был так мерзок, словно ел похлебку из раздавленных мух» (там же).

В провинциях тоже всякое водится: «Передонов проснулся под утро. Кто-то смотрел на него громадными, мутными, четырехугольными глазами» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). И это: «Наконец гроб вдруг сорвался с своего места и со свистом начал летать по всей церкви, крестя во всех направлениях воздух. Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что он не мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб грянулся на средине церкви и остался неподвижным» (Н. Гоголь «Вий»).

Читатели тоже, оцепенели. Сражены: авторский посыл «NB!» попал в цель.

«Апрель! Тюльпаны! Тюльпаны! Тюльпаны! Не заело, просто слишком их много и все разные. Одним словом не опишешь» (Н. Назаркин «Умеете ли вы красить забор?»). И не расстроен автор, что не может одним словом описать явление: он выстреливает в читателя слоганом как торговка на весеннем базаре: «Тюльпаны! Тюльпаны! Тюльпаны!». Игра. Стрельба.

* * *

«По состоянию моей головы я знаю, что и у меня сейчас будет солнечный удар, но жду этого спокойно, как во сне, где смерть является только этапом на пути чудесных и запутанных видений» (Л. Андреев «Красный смех»).

О, не верьте спокойствию: автор-то нажал на красную кнопку! «И тут я сообразил, что вообще многое я забываю, что я стал страшно рассеян и путаю знакомые лица; что даже в простом разговоре я теряю слова, а иногда, и зная слово, не могу никак понять его значения» (там же).

«Если остатки этих людей вернутся домой, у них будут клыки, как у волков, – но они не вернутся: они сошли с ума и перебьют всех. Они сошли с ума» (там же).

Цитаты впиваются иглами-занозами в читателя: абсолютный баланс – это остро-заточенное стило автора.

Стилист – снайпер.

Иногда со стилистикой молодые авторы кокетничают: «И добавил: «Не истязать, не калечить, не жалеть». Приказы комбата исполнялись беспрекословно. Вскоре аул был безупречно мёртв» (П. Крусанов «Укус ангела»).

Молодой Лермонтов такого себе не позволял. Не потому, что пацифист, а потому, что гений.

…Нет-нет, Павел Крусанов не сдается: «А что, если тот, кто вспоминает мир, однажды вспомнит его без меня?» («Укус ангела»). Не бравада, а печальное удивление от открытия.

Зачет.

* * *

Опять про тюрьму. «Молодая гвардия» Александра Фадеева.

Пример заказного романа? Сталин позвонил и сказал: «Надо»; Фадеев поехал в Краснодон и написал журналистский материал.

Потом была его временная отставка с поста секретаря Союза писателей (на два года), когда, после многих лет перерыва, он решился писать большую вещь. Из письма Маргарите Алигер в 1944 году: «…но я лично только запутаюсь душой и погибну в том противоречии, в каком я живу, если я не преступлю через него и не начну писать. И я стал писать. И что бы там ни думали обо мне люди и что бы я, действительно, ни сделал в своей жизни дурного, я счастлив, что я нашел в себе силы поступить именно так» [Сарнов].

По мнению Б. Сарнова, «работа над «Молодой гвардией» была для него не просто очередным государственным заданием, не «социальным заказом комсомолии», а делом глубоко личным; попыткой вернуться к себе, обрести себя истинного, утерянного и вот – вновь обретаемого. <…> Это был ЕГО сюжет. Вернее, ЕГО ТЕМА» [там же].

Но надо было пройти мимо Сциллы и Харибды и остаться при орденах. Сцилла – страшная, сложная для восприятия правда о войне, Харибда – гос. пропаганда, ее прокрустово ложе.

Фадеевскому тексту это почти удалось: роман надолго стал эталоном, вошел в школьную программу.

А затексту? (Он же аккумулирует истинные чувства и установки автора, его тайные мысли и неуничтожимые знания.) При разборе 2-ой, авторской, позиции мы это увидим.

В ключевых эпизодах первой редакции романа, т. е., по выражению Б. Сарнова, «в первом, еще не испорченном его варианте»[11] [там же], писатель представлен достойно: он, несмотря ни на что, пишет правду о панике во время эвакуации из города, в начале романа.

И только два эпизода в нашей выборке романа из 32 отрывков отмечены автором как ключевые: те, правдивые, в начальных главах. А дальше пойдет сермяжный социалистический реализм: официально рекомендуемая идеализация. Определенное политкорректное, устраивающее власти, обобщение, противоречащее историческим фактам. И, вероятно, не только краснодонским.

Абсолютный баланс связан с совестью писателя, «криком души»?

А смелые отрывки во вторую редакцию романа не вошли: А.А. Фадеев, уже как восстановленный секретарь Союза писателей СССР, многое переписал: «Вместо жуткой, трагической картины охваченного паникой человеческого месива появились стройные колонны рабочих, покидающих город организованно, под присмотром блюдущих строгую организованность и порядок бдительных ”колонновожатых”» [там же].

* * *

Но вернемся к истокам, Михаилу Хераскову. Он старается «заставить читателя приглядеться к собственному внутреннему миру, задуматься о самом важном, по его глубокому убеждению, для каждого человека – о самопознании и самосовершенствовании» [Драгайкина]. В романе М.М. Хераскова «Кадм и Гармония» герой «не совершает каких-либо незаконных деяний, он только имеет дурные мысли и ведет неподобающие разговоры, соблазняя молодежь. Таким образом, наиболее опасно духовное развращение, подчеркивает Херасков, за него полагается и неизмеримо большая ответственность» [Западов].

Вывод романа: «Обладающий своими чувствованиями смертный, обуздывающий волнение страстей своих, управляющий по правилам благоразумия душевными свойствами, есть сильный царь на земли».

Связывает ли что-то общее идеалы и авторские задачи классика М.М. Хераскова и безымянных авторов двустиший (чемпионов, мы помним, среди жанров по абсолютному балансу (36 %)? «Кого хочу я осчастливить, / тому уже спасенья нет» (код 4,3). «Когда все крысы убежали, / корабль перестал тонуть» (код 3+4,3). Да, юмор, ирония и самоирония, но не более того? (Узнаем в самом конце книги.)

А в коротком жанре нескладушек, не чемпионе, но призере (абсолютный баланс 33 %) все выделенные абсолютным балансом анонимными авторами стихи гуманистичны, педагогичны и действенны.

Сбылась мечта Хераскова, через двести с лишним лет.

А как – поговорим позже.

§ 2. Супер-баланс

Сверх-балансированность – это что: сверх-подчеркнутость, нечто-то архиважное? С целью обратить внимание на то, что автора или его героев беспокоит, мучает, что выкрикивается само? (В поэзии, от лица лирического героя, это естественный порыв.)

Но, парадокс: именно оно-то и не бросается в глаза, как бы слегка утаено автором за «нездешней», нечеловеческой гармонией предельного, многократного баланса… Голос не патетичен, а глуховат. Крик, который вовсе не крик, а что-то вроде бормотания, ремарки в сторону.

Кому? Другу-читателю? Богу-заступнику? Своей совести?

«Чужой для всех, ничем не связан, / Я думал: вольность и покой / Замена счастью. Боже мой! / Как я ошибся, как наказан» (А. Пушкин «Евгений Онегин»); «Нередко кучерские плети / Его стегали, потому / Что он не разбирал дороги / Уж никогда; казалось – он / Не примечал. Он оглушен / Был шумом внутренней тревоги. / И так он свой несчастный век / Влачил, ни зверь ни человек, / Ни то ни сё, ни житель света, / Ни призрак мертвый…» (А. Пушкин «Медный всадник»); «Я еще пожелезней тех… / И чья очередь испугаться, / Отшатнуться, отпрянуть, сдаться / И замаливать давний грех?» (А. Ахматова «Поэма без героя»); «И штатские пошли дела, / И штатские пошли вопросы: / Аресты, обыски, доносы / И покушенья – без числа…» (А. Блок «Возмездие»).

Уже в раннем периоде «золотого века» русской поэзии супер-баланс находит себя: без пафоса, тихо – инфернально: «Всё смолкло. В грозной тишине / Раздался дважды голос странный, / И кто-то в дымной глубине / Взвился чернее мглы туманной» (А. Пушкин «Руслан и Людмила»). Улыбка автора (код 4,2+3) смягчает впечатление: сказка это, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Да, возможна и пародия: «Мячей резиновых эскадры / неслись, гонимые Невой / Не так был страшен облик Тани, / как вой» (жанр «порошок»).

Точная пушкинская формула сверх-баланса: «шум внутренней тревоги»! (А. Белый в своей книге «Ритм как диалектика и “Медный всадник”» неоднократно подчеркивал, что эта пушкинская цитата имеет одно из самых максимальных значений (в баллах) в его интонационно-ритмическом анализе произведения [Белый 1929].)

…Но есть и не трагедия, а, напротив, забытая и вдруг явившаяся (на страшной войне) гармония (о чем говорит и вторая, авторская, позиция кода среднего регистра 1+4,1–4): «Заведет, задует сивая / Лихая борода: / Ты куда, моя красивая, / Куда идешь, куда… / И ведет, поет, заяривает – / Ладно, что без слов, / Со слезою выговаривает / Радость и любовь» (А. Твардовский «Василий Теркин»).

И опять усеченные строки – как искусственно обломанные у Пушкина и предельно усеченные в жанре «порошок». Кажется, что сверх-сбалансированные строчки позволяют их легко дробить, укорачивая. Им идет пауза: «…Боже мой! / Как я ошибся, / как наказан». Голос становится все глуше, растворяется в тишине безысходности.

Это мы видим и в прозе мастеров: «Человек стоял у окна в ванной, заложив руки назад, смотрел в небо, был неподвижен, протянул руку, написал на запотевшем стекле – «смерть, клизма, не ком-иль-фо» – и стал раздеваться» (Б. Пильняк «Повесть непогашеной луны»); «Литература как орел взлетела в небеса. И падает мертвая. Теперь-то уже совершенно ясно, что она не есть «взыскуемый невидимый град» (В. Розанов «Уединенное»); «Отчего сегодня так тихо (и ведь вместе так вьюжно!) там? Казалось бы, по тому, что мы туда посылаем, там должны бы истекать кровью. Между тем – там улыбаются» (Б. Пастернак «Несколько положений»).

И странная улыбка: «Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга» (А. Платонов «Чевенгур»). У Гоголя логические нелепости смешны, а тут – почти страшны, ибо по-своему трогательны. Фирменный прием А. Платонова, недоступный другим писателям в нашей выборке: под видом среднего регистра запрятывать нижний (иногда так глубоко, что приходится отмечать как средний регистр – вот в чем бесовщина приема!).

А здесь почти юродский выкрик героя, развратившего целую планету, но потом, после духовного переворота, как бы воскресшего для новой жизни: «Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, – что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу!» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). Он не врет и, возможно, не самообманывается? Потому что в финале, во фразе про найденную девочку и новую жизнь, мы помним, был баланс – индикатор искренности.

Искренности истерика-юрода.

Ибо, напомним, особенность Достоевского в том, что «в каждом голосе он умел слышать два спорящих голоса, в каждом выражении – надлом и готовность тотчас же перейти в другое, противоположное выражение; в каждом жесте он улавливал уверенность и неуверенность одновременно; он воспринимал глубокую двусмысленность и многосмысленность каждого явления» [Бахтин Проблемы]. М.М. Бахтин приводит слова Кирпотина: «Конец романа означал для Достоевского обвал новой Вавилонской башни» [там же].

«Сон смешного человека» пошел у нас в категорию «токсичные тексты»…

Супер-баланс, в отличие от просто баланса, не связан с совестью: это мучающие обстоятельства, то, что тревожит на самом дне души – иногда безысходность.

Часто и то, что человек не хотел бы знать о себе и о мире, мечтал бы «развидеть». То, что он хочет скрыть от самого себя, но не может – и кричит.

Или, потеряв голос, шепчет.

И есть несколько счастливых исключений; например, Твардовский, вытаскивающий себя и читателя из трагедии в светлое состояние души. Не потому ли Бунин так ценил «Василия Теркина»?

Самое время перейти к заказным текстам, пропаганде и панегиристам-тираноборцам-в-душе: «И я хочу благодарить холмы, / Что эту кость и эту кисть развили: / Он родился в горах и горечь знал тюрьмы. / Хочу назвать его – не Сталин, – Джугашвили!» (О. Мандельштам «Ода»). Опять восклицательный знак: пафос. (Код затекста 1–4,2 среднего или даже высшего регистра соответствует содержанию текста. Но строфа кажется в «Оде» самой фальшивой из всех.)

А Сталин, в своем сверх-балансовом отрывке, занят привычным делом – борьбой; задает риторический вопрос: «Не ясно ли, что люди, рассматривающие эти вопросы, как вопросы “фракционные”, – разоблачают себя до конца, как пошляков и перерожденцев?» («О некоторых вопросах истории большевизма»).

Не действует тут, в конфронтационных текстах, закон сверх-баланса как главной болевой точки личности?

Советские пословицы («От ленинской науки крепнут разум и руки»), как и серые, стертые советские лозунги ничем не отличаются от прочих таких же пропагандистских. А традиционные пословицы (там нет конфронтации и классовой борьбы)?

В абсолютном балансе тоже разница не видна: этот жанр не про концепт и не про кредо. А в сверх-балансе? «Хрен редьки не слаще» (код 4,2), «Любовь слепа» (код 4,4). И больше в выборке из 159 пословиц такого нет (1 %). Можно ли считать это криком души, если и остальные тексты такого же рода?

Вот еще неконфронтационные тексты: стихи для детей. Плохие, слабые: коммерческое искусство. Своего рода само-заказ? Не разговор со своей душой; не наблюдения за жизнью природы. Просто сделано по кальке небылиц: «Снег сошел. Запахло прелью. / Прокатился в небе гром. / Муравьи под старой елью / Всем семейством строят дом» (В. Степанов «Апрель»). И никаких отличий от других деревянных, в абсолютном балансе.

А как в супер-балансе, где должен быть сердечный вопль иль стон? Супер-балансных в небольшой подборке целых два стихотворения (8 %):

1) «Бела дороженька, бела. / Пришла зима. Зима пришла. / Я шапку белую ношу, / Я белым воздухом дышу <…>» (В. Степанов «Зима»). Крика и стона души нет, но стих поприличней. И код интересный: 1+2,1+2 – автор внутри зимы. В белой шапке.

2) «В инее ложбина, / В огоньках рябина. / Дятел клювом бьет – / Зиму в гости ждет» (он же, «Ноябрь»). Судя по коду 4,1+4, автор должен быть разборчив (его ж поле 1+4), но некогда: кует деньги. Клювом бьет.

…Супер-баланс кода 4,4 – когда тексты сверхкороткие: нет А и Р групп звуков, еще «не нарастили». «Мама дорогая!» – мем, как реплика в сторону; он аналогичен почти-междометию «О, Боже!» (тоже код 4,4). Забытый мем из кинофильма «Муля, не нервируй!» тоже между делом замечание и одновременно крик души.

Все-таки и в некоторых коротких жанрах найденная закономерность встречается – если текст талантлив.

Что говорит еще статистика? Мы выделили выборку тех художественных и документальных произведений и отрывков, сравнив авторов по критерию «склонность к писанию заказной литературы» (слабые, халтурные стихи «для деток» – тоже вид заказа: не государства, а рынка). Оказалось, что супер-баланс встречался в «заказных» текстах чаще, чем не встречался; у других же авторов, наоборот, чаще супер-баланс отсутствовал.

Имел, однако, значение и род литературы: в поэзии супер-баланс у гениев встречался чаще, а в их прозе, наоборот, значительно реже.

Итак, «то, что мучает», что автор вытесняет из сознания, по разным причинам, аккумулирует поэзия гениев – как и заказные произведения. Отличает их, мы полагаем, – сам предмет мучений: трагизм бытия или собственная сделка с совестью.

Ибо художническая совесть есть и у коммерческих (вариант: прирученных режимом) писателей. И она глухо стонет в подполье.

§ 3. Тайна Михаила Хераскова

М.М. Херасков в конце XVIII века – начале XIX осуществил необходимый для русской литературы переход от нравоучительного, размышляющего, идеологического и серьезного «Слова о полку Игореве», от «магизма» древнерусской литературы и фольклора – к жизненности, тонкой дидактике и реализму поэзии «золотого века». Микроанализ эпических поэм и повести «Бахариана», содержащих несколько равноправных стилевых потоков, показывает, как Херасков (на неосознаваемом уровне – в затексте), смело экспериментируя, преодолевал лобовую дидактику классицизма и двигался к жизненности своих произведений (см. таблицу № 5).

Содержание семантических ареалов, статистически превалирующих над остальными полями в их совокупности, как смыслообразующая доминанта жанра:

1 – нравоучение; лобовая дидактика; программирование / тонкая, нелинейная дидактика; 2 – размышление / воображение; спонтанность; 3 – юмор, игра, двуплановость / одноплановость: реализм; серьезность; 4 – жизненное, земное; сразу воздействующее на чувства слушателя / идеологическое, ментальное; нуждающееся в отсроченном восприятии – размышлении.

«С Вышнего Неба на землю», сформулировал О. Качмарский [Качмарский]; однако не понял, что этот переход совершил уже Херасков, а не Пушкин! Источники жизненности – не только отзывчивость к противоречивым импульсам земного бытия, но и автобиографические мотивы, личностный смысл, сильная заинтересованность Хераскова в изживании мучающих его психологических проблем.

Одна такая проблема у Хераскова точно была. И беспокоила его полвека.

И неизбежно просвечивала, пробивалась в процессе творчества. Ибо «скрытый смысл художественного произведения аналогичен скрытой в бессознательном травматической ситуации. <…> Как человеческая психика в бесконечном разнообразии своих проявлений не сводится к единственной бессознательной травме, так и художественный текст несводим к единой инвариантной теме. Здесь все зависит от исследователя и его установок» [Леонтьев 2001].

Повторяющийся мотив у Хераскова: хозяйка описываемой в произведении местности влюбляется в пришельца и соблазняет его (в поэме «Россияда»: Сумбека – Османа; в трагедии «Мартезия и Фалестра»: царевна Фалестра – Аякса; в повести «Бахариана» жена царя, Змиолана, – пасынка Ориона и т. д.).

В реальной биографии Хераскова – его, юного «пришельца» в семью учителя, обвиняют в связи с хозяйкой дома, т. е. женой А.П. Сумарокова.

Но в «Россиаде» Осман искренне тоскует по другой – и в описании его томлений мы слышим будущие интонации «Евгения Онегина»! Если в «Мартезии и Фалестре» обвиненный в совращении царевны герой бежит с ее сестрой, в которую влюблен (римейк ломоносовского сюжета «Демофонта»), то в «Бахариане» герой уже мстит за возведенный на него навет, убивая истинного виновника измены царицы…

Везде обвиняемый – жертва клеветы или обстоятельств. Жить полвека с психологией жертвы тяжело. И задета честь – значимая ценность для дворян XVIII–XIX веков.

(А биография Пушкина – не негатив ли этой матрицы? Негодяй и его жертвы словно поменялись местами. Пришелец-иностранец, пытавшийся волочиться за хозяйкой дома, при угрозе разоблачения его неприглядного поведения прикидывается влюбленным в некрасивую сестру хозяйки и даже женится на ней и, впоследствии, увозит в свою страну. А перед этим убивает нет, не царя, выше – «солнце русской поэзии». Какой странный повторяющийся сюжет о семейной чести…)

Еще наблюдение: «В своем творчестве Херасков привлекал сердца современников умением показать страдания человека, ставшего жертвой людской несправедливости («Венецианская монахиня», «Гонимые», «Друг несчастных»), вызывал уважение высокими моральными принципами» [Западов]. В повести «Золотой прут» Херасков «отступает от устоявшейся традиции: в путешествие вместо шаха был отправлен визирь, оклеветанный муфтием» [Фаэзех].

Сквозной мотив творчества – защитить несправедливо обиженного и оклеветанного.

«…Хотел ли сам автор, – вопрошает Н.А. Гранцева, – чтобы тайна его литературной исповеди оставалась нераскрытой? Или он понадеялся на прощение со стороны хотя бы далеких потомков и оставил нам «ключ» к разгадке этого произведения?

Биография Хераскова словно умышленно минимизирована и затемнена» [Гранцева 2015; с. 140].

Вот странноватый эпизод повести: «Рыцарь к дому приближается. / Изо многих карт сложенному; / Карты и на здешнем острове / Служат верным доказательством / Суеты людской и праздности: / Стены издали пестреются, / Склеен там король с шестеркою, / Краля тамо с хлапом слеплена; / Оборочен туз навыворот, / Не глазком, но шахматной спиной…».

Почему это отрывок из «Бахарианы» имеет код 1–4,2? Центральное поле в круге (1–4) объединяет в себе все базовые поля (подобно мировому древу, оси мира, пронизывающей мироздание своей архетипической вертикалью). В нижнем, «хтоническом», регистре – это ощущение хаоса, растерянность, паника, ужас, когда человека как бы разрывает на четыре стороны.) Такой же точно код был в рассмотренных нами отрывках «Бахарианы» лишь в эпизоде потерянности молодой красивой героини, увидевшей вдруг отражение своего почерневшего и подурневшего лица: она и «верит и не верит зрению». И там этот код был оправдан. Но что же для храброго рыцаря пугающего и смущающего в обыкновенных картах?

Обратимся к анализу затекста отрывка, его анаграмматического слоя, содержащего тайный, неосознаваемый автором мета-текст: осколки фонограммы.

Сразу идет выразительный образ (здесь значимые осколки слов шествуют подряд, единым блоком): царь лижа ноги жён. (Вспоминается, что «царь», т. е. А.П. Сумароков, был не единожды женат, причем на своих крепостных и – это известно – психологически зависел не только от них, но и их семейств).

Дальше в анаграмматическом слое идут отдельные слова, удаленные друг от друга «фоновыми» участками фонограммы: страви, дна, роль, украл, на «вы», ласк. И опять подряд: ах, мат, ай, ой.

Добавим еще один метод анализа отрывка – формулу золотого сечения для нахождения ключевого слова. Им оказывается слово «разгадать»! (Вероятно, автор все-таки желал, чтобы читатели раскрыли его тайну; что ж, попробуем разгадать хотя бы эту загадку с картами.)

Сумароков (пальцы при наборе статьи ошиблись, попав в соседнюю клавишу; получилась выразительная фамилия Чумароков – чем не чума, чем не рок, если ученик полвека носил в себе разрывающую тайную боль?), «царь», потакает очередной жене, которая стравила учителя с учеником. Отныне роль последнего незавидна: учитель лишил его ласк, перешел на сухое, официальное «Вы», словно тот что-то украл. Ситуация: «на дне». Скандал: мат и крики ах, ай, ой.

Вернемся к тексту. В строке «склеен там король с шестеркою» очевидно, что «король» текста и «царь» затекста взаимозаменяемы. «Шестерка» – не бывшая ли крепостная раба, а ныне официальная жена, т. е. королева?

Следующая строчка: «Краля тамо с хлапом слеплена» интересна. Слово «краля» для современного уха не столько «королева» (в том числе карточная), сколько «зазноба». Имело ли это слово то же значение во времена Хераскова?

Остается выяснить, что означает устаревшее слово «хлап» (как и ожидалось, это карточный валет) и, главное, почему туз отвратил свой «глазок», повернувшись своей «шахматной спиной» к ситуации.

Если туз (посредством называния своей спины) олицетворяет здесь игру в шахматы, то у него статус не просто фигуры, но кого-то большего? А если шахматы – символ мироздания, или хотя бы человеческой жизни, то «туз» – это Провидение!

Проведение отвернулось от Михаила Хераскова?

А он не сдается: описывает травмировавшую его некогда ситуацию клеветы как в тексте – сюжете «Бахарианы», так и в слоях затекста. («Бахариана» – это повествование о жизни бахаря, т. е. рассказчика, которым является Херасков, обратила внимание Гранцева [Гранцева 2015].)

§ 4. Экзистенциальный разрыв

Возможно, с давней травмой вследствие клеветы связано избегание Херасковым ареала 3-го семантического поля в некоторых ситуациях экзистенциального «разрыва» (в нижнем регистре 3 поле, напомним, обозначает ложь, иллюзию.)

Разрыв – это тот случай, когда текст и «затекст» существенно расходятся: сознательно, в тексте, автор дает одну информацию, а бессознательно – совсем другую, часто противоположную. У читателя тогда возникает не просто так называемый когнитивный диссонанс, но своего рода травма: привычный мир как бы исчезает, человек оказывается в странной и непредсказуемой реальности. Правят этой реальностью Иные, не люди (или не вполне люди). И это системообразующий признак, всегда срабатывающий (что выявлено нами на специфических текстах о вампирах).

Важно, кто в данный момент кажется более сильным: человек или же нелюдь (кто бы или что бы под этим не подразумевались). Если сильнее последние (а человек еще и отрекается от помощи светлых высших сил, сдается перед злом), то и происходит разрыв связей, «земля уходит из-под ног». Это в 100 % случаях.

Здесь автор бессознательно воспроизводит архаичную схему, описанную антропологами, «мы – не мы», активируя в случае угрозы очередную красную кнопку.

Угроза самой жизни? Человек – «единственное существо на планете, которое сталкивается с пониманием собственной смертности и это лежит в основе всего его поведения. Культура, цивилизация и даже войны – все это результаты попытки справиться с неминуемым экзистенциальным ужасом» [Бровин]. В числе прочих способов победить этот шок называют «самоуважение и управление страхом с помощью символического преодоления смерти» (там же).

А искусство и есть символическая система! Схема «свой – чужой», очень частое использование приема экзистенциальных разрывов, по-прежнему проявляется в жанрах, где герои «не совсем люди» и представляют угрозу жизни или духовному миру человека и/или где сама реальность изменена (если не демонизирована, то кардинально непривычна, с перепутанными основами). Это а) русские народные волшебные сказки, б) небылицы и сделанные по их канону произведения для детей, в) литературные произведения «фольклорно-мистического» плана: «Повесть о Алеше Поповиче – Богатыре, служившем князю Владимиру» В. Левшина (XVIII века); «Вий» Гоголя; вампирская проза; г) такая классика XX века, как миниатюры Хармса, «Мелкий бес» Сологуба, «Красный смех» Андреева.

Архаическая схема модернизирована, сохраняя свою суть, в группах текстах, которые мы назвали «противоборствующими». Очень много разрывов (больше 25 %), там, где подразумевается некий враг, часто коллективный: а) в так называемых «советских пословицах», пропитанных идеологией классовой борьбы (для сравнения, в обычных пословицах разрывов всего 2 %), б) в официальных новостях (геополитика как «борьба двух систем», выражаясь прежним языком), в) в мемах (они часто агрессивны – «А кто сделал: Пушкин?!» – и тоже являются формой борьбы, обычно в сфере педагогики).

Часто (от 16 до 25 %) разрывы встречались в нескладушках (есть измененная реальность); в садистских стишках; в лечебных настроях Г.Н. Сытина (нередок феномен «обездушивания» адресата, когда организмом, его органами и тканями подменяется в человеке душа – для сравнения, в традиционных заговорах разрывов нет); в пронизанной противоборством «Россиаде» Хераскова; в модернистской и пост-модернистских произведениях, где дышит агрессивное или непонятное иное, – «Петербурге» Белого, «Чевенгуре» Платонова, «Укусе ангела» Крусанова, стихах Бродского, а также в манипулятивных рекламных слоганах (как реальных, так и из романа Пелевина «Generation P»).

В таблице № 6 видно, что Херасков – писатель рубежа эпох – избегает три варианта разрыва: две фобии он принес из XVIII и предыдущих веков и один вариант – из века XIX. Посмотрим последовательно, чего избегает или не избегает Херасков (верна ли наша гипотеза, что работает скрытая психо-травма).

Пример так называемых «диких» из таблицы: раскаившийся герой «Россиады», творивший зло, повествует: «Пред нами огнь летел, за нами смерть и глад; / Пустыни делались, где цвел недавно град». Яркий пример кипящей злобы героя из школьной программы – монолог Грушницкого на дуэли с Печориным, признание в ненависти перед смертью; и здесь именно этот вид разрыва: агрессивная четверка текста прикрыта другими полями затекста (но еще не тройкой). Эффект – как от коктейля Молотова.

Следующий вариант разрыва – когда внешне всё так же (четверка вместо ареалов единицы или двойки в затексте), но интонация героя или автора спокойная. Мы назвали этот вариант катартическим: в идеале, негатив четверки нижнего регистра должен переходить – окончательно или хотя бы временно – в позитив единицы («забота») или двойки («исследование; разум»), разумеется, уже среднего или даже высшего регистра.

Но чаще психотерапия останавливается на начальной фазе или ей не удается изжить негатив (финал не предрешен). Пример: «Князь Курбский с воинством кидается в пролом, / Огонь через огни, чрез громы вносит гром» (Херасков «Россиада»).

Имеется, там же, и подгруппа псевдо-катарсиса: когда негатив (враг, конкурент) притаился за кадром. У Хераскова, как и у классиков XIX, такого нет. Но дальше, в заказных и пропагандистских текстах, появится: «А Павел, выбросив из груди слово, в которое он привык вкладывать глубокий и важный смысл, почувствовал, что горло ему сжала спазма боевой радости; охватило желание бросить людям свое сердце, зажженное огнем мечты о правде» (Горький «Мать»), «Не велик кооператив, а сколотил актив» (советская пословица), «Молоко вдвойне вкусней, если это Milky Way!» (реклама).

Но поэты XXI века (мы назвали эту когорту, вкупе с некоторыми их предшественниками, миллениалами) сделали катарсис в экзистенциальном разрыве опять подлинным? Не враги у них за кадром, а традиционное, отживающее, еще-не-космическое, бытие: «Я работаю солнечной батареей, / я в кармане оранжевом солнце грею, / чтоб оно на небо взошло скорее / и чесало макушки заснувших лип» (А. Кудряшева «Я работаю солнечной батареей»).

Последние четыре столбца в таблице № 6 (взаимоотношения тройки и четверки) у Хераскова тоже имеются. В нижнем регистре они друг друга стоят – что агрессия, что ложь? Для моралиста Хераскова в разрывах они взаимозаменяемы.

«Россиада»: «О други! бодрствуйте, недолго нам трудиться; / Вы видите теперь, что нас Казань страшится; / Когда б не ужасал их славы нашей глас, / Они бы встретили на сих равнинах нас» (вместо вероломной тройки в затексте должна быть боевитая четверка).

А вот пример с промежуточными полями (вместо 1+2 должно быть 3+4): невежественный персонаж херасковского «Золотого прута» осуждает искусство: «У меня в доме множество Египетских кувшинов перебывало; и мне всегда смешными казались безобразные их рисунки, а особливо волки их в человеческой одежде, совы в шлемах и со щитами, и бесы в богатых креслах, змии, головки, кружки и прочие такие вздоры, все это я почитал сумасшедством Мемфийских живописцев».

Тут же, наоборот, вместо диковато-нечеловеческого поля 3+4 должно быть благостно-медитативное 1+2: «В разверстой будто бы он хартии читает: / Что вскоре Истина в России воссияет» (Херасков «Владимир возрожденный»). Не всегда веселы игры в перевертыши?

Приступим к выяснению причин избегания Херасковым тройки вместо первого и второго полей и, наоборот, замены их тройкой. Начнем с последнего варианта – ведь до Хераскова такое уже было (изобретать ему ничего не надо).

«Петух и жемчужина», басенка Кантемира – чистая сатира (тут 3 вместо поля 2+3). Небольшой сдвиг, неточность. А мэтр Херасков точен.

Еще пример: «В том же граде Орле бысть некто мещанин града того, именем и прослытием Важен Второй, уже бо престаревся в летех и знаем бяше во многих градех благондравнаго ради жития его, понеже и богат бе зело и попремногу знаем и дружен бе Саввину отцу Фоме Грудцыну» («Повесть о Савве Грудцыне» неизвестного автора XVII века). Там же имеется аналогичный случай замены тройкой первого поля, где речь идет уже не о праведном старце, а о церкви.

Это древнерусский вариант восприятия Бога, церкви и святых как творческого, а не догматически-дидактического начала? (Для русского человека XVII века тут разрыва не было.) И есть у нас подозрение, что свою лепту в такое восприятие внесли высмеивающие попов скоморохи.

Это они вывернули 1-ое поле в 3-е: «Вывертыванию подвергаются самые “лучшие” объекты – мир богатства, сытости, благочестия <…>. Антимир Древней Руси противостоит поэтому не обычной реальности, а некоей идеальной реальности, лучшим проявлениям этой реальности» [Лихачев 1984; с. 17]. Пропедевтика «черной педагогики» святых отцов!

Классицист Херасков, просвещенный человек, одной ногой вступивший в XIX век, уже с иными культурологическими установками.

Более свежие примеры: таких много среди советских пословиц – это возрождение, на новом витке, феномена восприятия государственной идеологии (в данном случае, коммунистической, заменившей религию) как творческого начала. Вполне чевенгуровские персонажи сочиняли эти пословицы: «Помощь не от Бога, а от трактора», «Советский народ тверже каменных пород» и т. п.

А вот и их паства: «Все подняли руки – одновременно и вертикально, обнаружив хорошую привычку» («Чевенгур» А. Платонова). Скорей, дрессированные и бездумные (1 поле нижнего регистра), чем лгущие или самообманывающиеся (3 поле)?

Не подходят к творчеству Хераскова и случаи из новостной ленты, где 1 и 2 поля прикрывают 3: там, судя по тексту, нижний регистр, т. е. прячется от читателя (и автора высказывания?) обычная ложь или самообман.

Наконец, пример из ахматовской «Поэмы без героя»: «Но была для меня та тема / Как раздавленная хризантема / На полу, когда гроб несут. / Между «помнить» и «вспомнить», други, / Расстояние, как от Луги / До страны атласных баут». (Должна быть тройка высшего регистра – великое искусство, классика – вместо 1 поля нижнего регистра, т. е. авторитаризма.)

Реальность XX–XXI веков порождала социальные ситуации, непривычные веку Просвещения, как и следующему за ним? Или они существовали, но тогда еще не были художественно осмыслены?

А соседний вариант (1 или 2 поле вместо 3) XIX веку известен (ранее же был незнаком): в нашей выборке это лишь гоголевский «Вий»: «Но уже более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния». Тут активировано 1 поле – ведОмость, пассивность, следование за опекуном (в среднем регистре; а в нижнем – жертва мягкого насилия). Герои, конечно, ведомы. Но не человеческой или ангельской силой, как положен в 1 поле! Они входят в иной мир, без людей, мир морока, майи (3 поле нижнего регистра).

Понятно, что в XX–XXI веках этот авторский прием получит большое распространение. Фрагменты на выбор: «Красный смех» Андреева, «Египетская марка» Мандельштама, миниатюры Хармса, советские пословицы, современные новости…

Неуютно было бы Хераскову среди таких призраков.

А почему им избегается четверка (в Таблице № 6 это вариант скрытой травмы), понятно: у Хераскова именно она и была, целых полвека! Не наступать на больную мозоль.

Рефлексирующий XIX век решился и на это: «То был ли признак возрожденья? / Он слов коварных искушенья / Найти в уме своем не мог… / Забыть? – забвенья не дал бог: / Да он и не взял бы забвенья!..» («Демон» М. Лермонтова).

Травма изживается через разрыв, или последний – индикатор скрытой травмы?

Посмотрим примеры содержания безотносительно кодов АУМ, групп и авторов.

«Угрюмо стояли кругом купы елей, как мертвецы, закутанные в снежные саваны, будто простирая к нам оледенелые руки; кусты, опушенные клоками инея, сплетали на бледной поверхности поля тени свои; утлые, обгорелые пни, вея седыми космами, принимали мечтательные образы; но все это не носило на себе следа ноги или руки человеческой… Тишь и пустыня окрест!» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»).

Незначительная травма, выраженная здесь через разрыв, тем самым педалирована, почти утрирована – известный терапевтический прием [Гоулман, Дэвидсон].

«Злая усмешка презрения ко всему окружающему беспрестанно бродила у него на лице, и когда он наводил свои пронзающие очи на меня, невольный холод пробегал по коже» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»). Тут хорор посерьезнее, но автор озабочен не столько самочувствием героя-рассказчика, сколько влиянием страшной истории на читателя: через аффектацию он добивается того, что хотел.

Потому и был в свое время очень популярен.

«Черт возьми! я не могу более читать… Все или камер-юнкер, или генерал. Все, что есть лучшего на свете, все достается или камер-юнкерам, или генералам» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). Тут крик души, а Поприщин вовсе не кажется сумасшедшим… Травма и не скрыта, и не излечивается.

Как и здесь: «Два одноглазых инвалида вошли в трамвай, хотели сесть, / Но на местах для инвалидов слепые ехали на фронт» (двустишие, современный пост-фольклор). Вроде как смешно, а на самом деле безысходно.

А здесь разрыв – всего лишь абсурдистский прием (нагнетание): «Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично» (Д. Хармс «Из жизни Пушкина 2»).

«Он видел и чувствовал мир по-новому, но как-то странно – словно ему поведали тайну, а он её не расслышал» (П. Крусанов «Укус ангела»). Тут и абсолютный баланс («NB!») есть и разрыв. Это сложно-сочиненное, составное отягощение: странные способности героя, которые вызывают чувство потери опоры из-за своей недопроявленности. Словно застрял между двумя мирами и никак не освоится.

А вот и контакт миров: «Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые, позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по всем его жилам» (Н. Гоголь «Вий»).

Герой Крусанова таки посчитал, что разобрался в междумирье, – и уподобился чудовищу Вию: «Властью, данной мне Богом, завтра в полночь я впущу Псов Гекаты в мир».

Но мы помним, что разрыв – это всегда ощущение своей слабости, хрупкости перед Иным – кем и чем бы оно не являлось. «Небольшой нам отпущен срок. Холодит ладонь ускользающий эфес бескровной ломкой шпаги, отбитой в гололедицу у водосточной трубы» (О. Мандельштам «Египетская марка»). Время неумолимо, как мертвый диктатор.

У Гоголя чудища застряли в окнах церкви навеки; что будет с крусановским миром – посмотрим.

Глава 5. Виды авторских воздействий (обогащений смыслов)

Противоречие – это ментальный деликатес, насчет которого мы вдвойне заблуждаемся.

А. Буряк «Аналектика парных оппозиций»

Писатель располагает большим арсеналом воздействий на сознание и бессознательное читателя – см. таблицы №№ 7а, 7б и 8. Виды обогащений смыслов разнообразны: 1) перцептивные (расширение видения, неожиданный удар «сбоку», сдвиг точки сборки восприятия); 2) эмоциональные (стиль послания: открытая агрессия, горечь, ирония, пафос и стиль нейтральный; скрытая агрессия, эмоциональный дискомфорт, ощущение абсурда и морока, паника; экзистенциальный разрыв (потеря опоры), супер-баланс (горестное признание); 3) ценностные (ложь и двойственный регистр одновременно); 4) энергетические (абсолютный баланс – усиление значимости сказанного и наличие/отсутствие защитного психологического фильтра); 5) ритуально-энергетические (ареальный крест, малый (то же самое поле 1–4), большой косой и большой прямой – последние уже составные фигуры). Последний вид в таблицу 7 не вошел (о нем будет рассказано в главе «Магия слова»).

Подсчитаны и перепроверены разными способами корреляции между видами воздействий; следует иметь в виду, что в отрывках русской литературы часто встречался нижний регистр – поэтому и корреляции во-многом касаются этого регистра (разница в значениях видов обогащений в разных регистрах приведена в таблице № 8). Тем не менее, они интересны и поучительны.

§ 1. Расширение

Расширение видения – это переход, в 1 позиции, со своего на противоположное поле АУМ через центральное поле 1–4 ради соединения противолежащих полей. (Так происходит обогащение дополняющими смыслами.)

Пару противолежащих полей может характеризовать не только контраст, но и общность. Например, связывать взаимодействие двух субъектов, либо разные стадии единой деятельности, либо взаимодополнение действий (давать – брать; искать методом перебора – находить творческое решение; слушаться – самовольничать (ведомый – инициативный); мышление – действие; творчество – подражание и т. п.).

Более простой вариант, когда сознание (описанная в тексте «картинка», мысль) активирует одно поле АУМ, а бессознательное – дополнительно еще и противоположное. При переходе через центральное поле происходит микро-катарсис (ибо там возможно вознесение из нижнего регистра в средний, из среднего – в высший).

Если же бессознательное в затексте не активирует то же самое поле, что и сознание, но при этом задействует поле противоположное (или любое другое), то происходит рассогласование – разрыв (о нем будет рассказано позднее).

Упрощая, можно сказать, что в среднем и высшем регистрах такая связь противолежащих полей АУМ носит аналектический (сотрудничающий) характер, а в нижнем – диалектический (противоборствующий). «Популярная фикция тождества и борьбы противоположностей вампирична и нерентабельна» [30]. Почему последней недостаточно для корректного описания системы, покажем на примере так называемой «меметики».

К. Грейвз и его последователи, создавшие цветовую «модель системы человеческих ценностей», основанную на «восьми базовых мемах» [Уилбер], точно уловили характер 3D движения: спиральное. И в целом правильно угадали назначение и специфику цветовых мемов (т. е., в сущности, полей АУМ): «Мем проявляет себя в виде мировоззрения, системы ценностей, уровня психологического существования, структуры убеждений, организующих принципов, способа мышления и образа жизни. <…> Задачи бытия запускают механизмы в человеческом мозге/сознании, которые 1) позволяют более точно воспринимать окружающие условия и 2) высвобождают физические и психологические ресурсы, чтобы должным образом справляться с ними. Каждый базовый мем Спирали предназначен для решения своего уникального набора задач» [там же].

Однако опора только на диалектику, игнорирование возможностей аналектического взаимодействия не могло не привести к перекосу всей системы К. Грейвза:[12] большинство полей представлены как негативные, а поступательное эволюционное развитие человечества представлено как маятниковое шатание из одной крайности в другую: от эгоизма – к позиции жертвы (а это не единственный и не главный эволюционный механизм; аналектический принцип может выражать себя через одновременное неконфронтационное функционирование двух систем, развивающихся с разной скоростью: то одна опережает другую, то другая, подобно синергии ходьбы).

«Целостность же всей системы определяется динамичным балансом ее внутренних оппозиций» [Никольская]. По К.-Г. Юнгу, «смысловые связи между событиями выступают как дополнение к причинным связям. <…> Юнг приходит к выводу о наличии в природе самосуществующих объективных смыслов, которые не являются продуктом психики, но присутствуют одновременно как внутри психики, так и во внешнем мире. <…> Этим и объясняется, согласно Юнгу, возможность странных смысловых совпадений. Концепция самосуществующего смысла близка концепции Дао в философии Китая, идее о Мировой Душе, а также к психофизическому параллелизму и изначально установленной гармонии всех вещей по Лейбницу» [Палей].

Что же такое аналектика? «Принцип аналектики состоит в том, что все формы бытия могут получить смысл, если разложить его на полярные структуры и поставить пары в позицию сотрудничества, а не борьбы. Но и не как примирение Лао-Цзы» [Буряк]. Принцип это универсальный: «Аналектическое отношение может быть установлено во всех случаях для оппозиционных пар с любой степенью абстракции. <…> До Делеза пользовались зазорами, построенными на принципе негативного отличия, он предложил обкатать принцип позитивного различия. Это дало другой тип мышления, но не освободило технологию мышления ни от бинаризма, ни от машины продуктивного зазора» [там же].

Цель аналектического мышления, по А. Буряку, – превращение абсурда в смысл (через абсурд – к смыслу), приращение смыслов. Помогает в этом хорошая метафора.

Трудность же в том, что абсурд обычно не виден: привычный, родной, почти удобный стереотип. Осмысление бытия – работа художников и мыслителей: это они поднимают – вскапывают, окучивают – слежавшийся, истершийся наст сознания.

«Вводя фигуру поляризации, я понимаю, что она может жить только в среде, где обитает вопрос о природе смысла или знания» [Буряк]. Тут обнаруживается супер-баланс звуков А и Р групп (т. е., сказано сие автором тихо, с горечью).

* * *

Рассмотрим теперь культурогенез функции расширения полей АУМ на примере полей 3+4 и 1+2, их взаимопереходов.

Перенесемся в Средневековье. В Тодорову неделю.

Перед нами не вербальный, а вполне материальный, реальный проход из поля 1+2 в противоположное (и наоборот): интенсивная и остро-эмоциональная поездка (или пеший маршрут): «…проникновение всадников в полном составе (включая предводителя Охоты) в деревню – в славянских ареалах это событие имело регулярный, а отнюдь не экстраординарный характер, в то время как для встречи с Дикой Охотой в западной Европе требовалось покинуть обжитую зону, по возможности – углубиться в лес в полном одиночестве» [Язычество – Тодорова неделя].

В русских народных сказках Герой также один забредает в лес, где обитают иные сущности (поле 3+4); была, следовательно, такая практика.

«Сезонные, имеющие преимущественно русальный характер, карнавалы с элементами антиповедения и переодевания засвидетельствованы как в славянских, так и во франконских (германских, богемских, французских и иных) ареалах. В случае отсутствующего конного вторжения, скорее всего, речь следует вести о свершенном в западной Европе контр-инициатическом "окультуривании" парадигмы входящей в город демонической кавалерии, которая ныне полностью подменена секулярными обрядами, имеющими форму военных парадов, коннозаводских выставок и т. п.

Что же касается вымаранности самого понятия Дикой Охоты из российской культуры последних веков, ответственность за это лежит на уникальных методологиях насильственной христианизации. Так или иначе, приведенные Н.И. Толстым сведения позволяют воспроизвести картину того, как раз в году, а именно, в определенный "циклообразующий" или аксиальный период (в гиппологической традиции это <…> суббота и полнолуние) кавалерия Дикой Охоты, для встречи с которой в иное время требуется уединение в ночном лесу, проходит через деревню (центральную область ареала обитания племени) с тем, чтобы собрать урожай душ и провести объятый огнем священной страсти народ к следующему витку экзистенциальной спирали» [там же].

И тут спираль… Но явно внутри нижнего регистра. Из своего поля 3+4 духи-«прогрессоры» прискакали в поле 1+2, ибо туда вела их темная миссия, прикрытая двусмысленной заботой о чужих душах.

«Черная педагогика» метафизического извода. И какой-то стокгольмский синдром!

А нам не это нужно: то, «что целесообразно для распространения генов у охотников каменного века, не годится для мыслящего цивилизованного существа. Эволюционная этика предупреждает нас о том, что в нас сидит врожденная склонность делить людей на своих и чужих, и к чужим испытывать отвращение и неприязнь. Мы, как разумные существа, должны это понять и преодолеть» [Марков].

Не всё так ужасно: у нас есть союзники-нейромедиаторы: окситоцин (1 поле) и серотонин (2 поле) – доверие и признание со стороны других [Бройнинг], [Экман]. Когда они смешиваются (например, один заканчивает свою работу, но еще не израсходован, а второй только начинает), то образуется поле 1+2, противолежащее нашему «опасному», в нижнем регистре, полю 3+4. А в среднем регистре поле 1+2 – это медитация!

Попасть в него можно разными путями: 1) в три приема: сначала в центральное поле 1–4, а там на «лифте» подняться в средний регистр, затем перейти в поле 1+2; 2) плавно поднимаясь по спирали, по уходящей вверх дуге; 3) с помощью «стрелы», пронзающей центральное поле и выходящей на другом конце АУМ, – под углом, чтобы из нижнего регистра попасть в средне-высший.

Еще один путь, уже без расширения: подняться из своего поля в нижнем регистре в средний и высший. Это трудно: поменять погоню и насилие гада Гадеса, уволакивающего юную Персефону к себе в Аид (адреналин 4 поля и половые гормоны 3+4), на какие-то другие гормоны и нейромедиаторы, известные специалистам. На другое чувство.

Какое?

В среднем регистре поле объединяет творчество, игру, юмор (от поля 3) и земную любовь (от поля 4). «Курортный роман»? И только?

Поднимемся повыше: на границу среднего и высшего регистров. Там в совокупности все описанное дает формулу «Вдохновляющая красота».

Увидеть красоту в том, что другим, парохиалистам, кажется чуждым, странным, неприятным и даже потенциально опасным.

Царь Соломон предпочел ровне, царице Савской, бедную девушку из виноградника, Суламифь. Рисковал остракизмом окружения. («Песнь песней», Ветхий Завет.) Но не пожалел о своем выборе.

Мало библейского примера? Надо что-то совсем нечеловеческое? Аэлита, марсианка (А.Н. Толстой «Аэлита»).

Расширение может быть из любого поля – в любом направлении; по каждому можно привести аналогичные примеры общечеловеческих архетипов сюжетов, метафор.

Мы ограничимся литературными примерами из нашей «копилки».

* * *

Начнем анализ с простого: «Напрасно читали ему навстречу молитву от наваждения, от призора; однако ничто не забрало… Дверь со стоном повернулась на пятах, и мертвец шасть в избу!» (А. Бестужев-Марлинский «Страшное гадание»). Код 1,2 – молитва как просьба о защите (1 поле) от наваждения (3 поле).

Василий Розанов, «Уединенное»: «С основания мира было две философии: философия человека, которому почему-либо хочется кого-то выпороть; и философия выпоротого человека. Наша русская вся – философия выпоротого человека». Код 2,2–2 поле от «философии» (мышление, исследование) и противоположное – 4 (порка, насилие).

Очевидно, что это диалектика – и нижний регистр.

Аналогичный пример у Салтыков-Щедрина в «Истории одного города»: «Одним словом, вопросы глуповцев делались из рук вон щекотливыми. Наступила такая минута, когда начинает говорить брюхо, против которого всякие резоны и ухищрения оказываются бессильными». Код 2,2–2 поле (резоны) и 4 (голодное брюхо).

«Смеркалось уже. Великий стук поднялся в капище, двери растворились навстречь, и толстый поляк начал выглядывать из оных». О, предчувствие великого «Вия»! В «Повести о Алеше Поповиче – Богатыре, служившем князю Владимиру» В.А. Левшина (XVIII век) полно примеров расширения 3+4 поля до 1+2: «Месяц светил очень ясно, виселицы показывались, и бедный шляхтич выл голосом».

Если б поле в этих примерах было действительно 3+4, а не противоположное, то эстетического эффекта не было б? Найдем аналогичное у Гоголя, коль уж помянули.

«Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих» («Вий»).

«И вдруг затрубила труба, и забил барабан. Бородавкин, застегнутый на все пуговицы и полный отваги, выехал на белом коне. За ним следовал пушечный и ружейный снаряд. Глуповцы думали, что градоначальник едет покорять Византию, а вышло, что он замыслил покорить их самих…» (М. Салтыков-Щедрин «История одного города»). Код 2+3,2 – «творческое решение», да только сопровождается оно противоположным – отсеивание, выбраковкой (1+4 поле).

Вот откуда мем «Бомбить Воронеж»; ничто не ново под луной.

«Последовал экономический кризис, и не было ни Молинари, ни Безобразова, чтоб объяснить, что это-то и есть настоящее процветание» (там же). Код 1+2,2 – рассказ об идиллии, почти райской жизни, но не один, а с антиподом со звериной рожей (3+4 поле).

Мем Оруэлла: «Мир – это война» тоже появился позже.

Пример со слетевшим со скалы конем со всадником, приводившийся в начале книги, имеет поле 1+2 – управление объектом и некие перемещения в воздухе (потоки), но при этом нечеловеческое (3+4 поле), и еще и удвоенное: в Медном всаднике и коне.

«– Прощайте, миленькие малютки! – сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. – Прощайте, мои крошки» (Н. Гоголь «Мертвые души»). Код 3+4,2 – забота о крошках на словах (1+2) и безногость-безносость (расчеловеченность) куклы, которая и сама по себе не есть человек (3+4).

«– Мне странно, право: кажется, между нами происходит какое-то театральноепредставление или комедия, иначе я не могу себе объяснить… Вы, кажется, человек довольно умный, владеете сведениями образованности» (там же). Код 1,2 – выговаривает как ментор (1 поле) и театр (3 поле).

«Записки сумасшедшего»: «Да, не нашему брату чета! Государственный человек». По правилам здесь достаточно активировать поле 1+2 (государственный муж мыслит о заботах), но Гоголь – сатирик, и не может не затронуть противолежащее от ожидаемого поле 3+4. К кому оно больше относится: к «нашему брату» (дикому, ибо не реализовавшемуся) или г-ну сановнику?

Все эти смыслы в художественном произведении просвечивают, взаимодействуют, сменяются, смеются…

«Нет-с, вешать много справедливее и дешевле» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Код 2,2 тянет за собой 4 поле (насилие, смерть).

«– Их нужно вешать без суда, – сказал один, испытующе оглядев всех и меня. – Изменников нужно вешать, да» (Л. Андреев «Красный смех»). Код тот же – идентичный прием автора: наружное спокойствие при взрывном содержании.

А. Белый, «Петербург»: «Вдруг незнакомец обернулся стремительно; ему показалось, что некая гадкая слизь, проникая за воротничок, потекла по его позвоночнику. Но когда обернулся он, за спиною не было никого: мрачно как-то зияла дверь ресторанного входа; и оттуда, из двери, повалило невидимое». Код 1+2,2 – некие невидимые, эфирные потоки-эманации, которые, конечно, не от заботливых ангелов (1+2), а от лукавого (3+4 поле).

Тот же код 1+2,2: «"Зачем трава в городе? – думал он. – Беспорядок! Выполоть ее надо".

Ветка на дереве зашевелилась, съежилась, почернела, закаркала и полетела вдаль. Передонов дрогнул, дико крикнул и побежал домой» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»).

«Точным кошачьим движением, с каким-то первобытным магизмом (так обезьяна ловит на лету стрекозу, небрежно вынимая её из воздуха) гадалка взяла графин и наполнила свою рюмку» (П. Крусанов «Укус ангела»). Код 1+4,2 – отбор (1+4 поле) и «творческое решение» (2+3 поле).

§ 2. О себе / не о себе и немного о манипуляции

Выше приводились противоречивые мнения нейрофизиологов и психологов о ценности мыслей о себе в условиях не занятого деятельностью мозга: то ли это назойливые паразиты, то ли прекрасный способ интеграции психики в «Я», «самость» и пр.

А как обстоит дело с мыслями о себе в искусстве?

Мы сравнили отрывки из художественных произведений («Вия» Н. Гоголя, «Героя нашего времени» М. Лермонтова и рассказ современного писателя Н. Назаркина «Умеете ли вы красить забор?» из прозы; а также поэму «Демон» М. Лермонтова и стихи миллениалов – из поэзии) с житейскими мемами и смотрели, как эти мысли о себе/не о себе распределяются по кодам АУМ в 1 и 2 позициях.

Подтвердилось, что авторы в формате прозы и поэзии ведут себя по-разному: тексты поэзии не так редко говорит о себе (и нас), чем тексты прозы; прозаики еще чаще поэтов говорят о других. (Об этом же свидетельствует и наш анализ ста первых по частоте упоминания в тексте личных местоимений в поэзии и прозе; данные мы брали в книге С.Н. Бозиева «Математические образы литературных текстов» [Бозиев].)

Мемы же совпали с поэзией по частоте мыслей о себе! Неслучайно, что поэзия отличается от прозы жизненностью (4 поле) и включенностью в сиюминутную коммуникативную ситуацию, быстрым эмоциональным воздействием, а не отсроченным и рефлексивным, как в прозе. Этим поэзия близка житейским мемам.

В 1 позиции («событие») ареалы 1 и 4 полей (вертикальные отношения) в мемах использовались еще чаще, чем ареалы 2 и 3 полей (горизонталь) по сравнению с искусством в целом. Во 2 же позиции искусство еще реже, чем мемы, предпочитало «вертикальные отношения» с миром, при этом даже поэзия еще чаще, чем мемы, использовала равенство отношений, а не вертикаль.

И, конечно, поэзия (как и мемы) еще чаще, чем проза, использовала «вертикаль», а не «горизонталь» в 1 позиции, хотя во 2-ой позиции оба рода литературы полюбили «горизонталь», и проза тут шла впереди. (Напомним, что 2 позиция сформирована вследствие и с целью движения от 4 поля, «власти», – к поддерживаемому специальными звуками 2 полю «исследование». От агрессии (в нижнем регистре) – к рефлексии.)

Итак, поэзия и проза поделили функции: одна говорит о себе (нас), вторая – о других; одна любит вмешиваться в текущую жизнь и управлять (собой, другими), вторая – отстраненно размышлять и общаться с миром и другими на равных.

Такая дополнительность родов литературы замечательна: показывает человека как он есть, во всем его богатстве проявлений.

По персоналиям (взятым из книги С.Н. Бозиева): по частоте (= силе) использования в тексте личных местоимений особо выделялись из общего массива три группы авторов.

А. Ахматова (в стихотворениях разных лет) и В. Набоков (в романе «Лолита») вошли в группу «сильных»: тут Я сильнее Мы (индивидуализм), Я сильнее Ты / Вы (доминант), а Я + Мы сильнее, чем Они (пропедевтика экзистенциального разрыва?).

Ф. Тютчев же попал в противоположную группу «скромных»: Я слабее Мы (коллективизм), Я слабее Ты («буберовский» человек), Я + Мы слабее Они (классическая антропологическая модель).

В «парадоксальный» тип попал М. Лермонтов (одинаково, что в лирике, что в прозе): Я сильнее Мы (индивидуалист), Я слабее Ты/Вы («буберовский» человек), Я + Мы слабее Они (антропологическая модель).

Это, что же: писатели XX века отличаются от коллег века предшествовавшего преодолением страха перед силой метафизических чужих?

Всё интереснее!

Ощущение, что Я + Мы сильнее, чем Они, появляется в поэзии, точнее, в стихотворениях, уже в начале XIX века; в XX же оно еще больше усиливается (исключения: уже названный Тютчев, а в XX веке – Пастернак).

Это понятно: именно лирик первым рискует публично говорить о себе, своих переживаниях и своих отношениях с важным для него Ты. От первого лица. А что там будут думать об этом другие, Они и Оне, «княгиня Марья Алексевна», не так важно-с.

В прозе же наоборот – даже в XX веке Я встречается реже, чем Они, и даже Я + Мы реже, чем Они (исключения: уже названный Набоков, а в XIX веке – Пушкин, в романе «Капитанская дочка»).

Так поэзия избавляет читателей от страха перед Ними, другими.

Так отдельные авторы (Пушкин, Лермонтов, Ахматова, Набоков) прокладывают дорогу индивидуализму и стойкому Я, не зависящему от силы Их.

И как хочется выпустить тут на сцену генеалога, который вспомнил, что у Пушкина, Ахматовой и Набокова – есть древне-новгородские, свободолюбивые, корни, а у Лермонтова – такие же, но шотландские.

…Но и опыт тотального (принципиального?) «самоумаления» Ф. Тютчева для русской литературы ценен: похоже, русский дипломат (заочно?) выучился этому у сверх-вежливых японцев. Ведь «мир не поймет, чем ты живешь». Так зачем ему что-то доказывать…

* * *

Сравнение мемов со всеми остальными текстами выявило, что в них еще реже используются ареалы двойки (рефлексия), чем прочие и преобладает ареал четверки над всеми остальными, тогда как в прочих текстах, наоборот, больше иных полей. Это объясняется целевым назначением мемов: оперативное управление текущей жизненной ситуацией через определенную коммуникацию, при этом рефлексия задействована минимально: достаточно включить речевые стереотипы (к сожалению, в русской культуре нередко агрессивные).

Но манипулирует сознанием (и бессознательным) своих потребителей и реклама – хотя отсрочено, а не мгновенно. И в ней еще меньше ареала тройки (народ отобрал мемы, ориентируясь, все же, на образцы художественной речи, любящей тройку, пиарщики же просто «гнали продукт»). Пелевин, в романе «Generation P», имитируя рекламу того времени, конечно, не мог не отличаться от нее большей любовью к тройке!

Позже вспомним и других манипуляторов: советские лозунги – и пропагандистские «Окна РОСТа» Маяковского, советские пословицы – в сравнении с рекламой (а также народными пословицами), рекламу – и короткие шуточные жанры современного пост-фольклора.

§ 3. Удар

Входит, как и расширение, в группу перцептивных видов воздействия, но, в отличие от последнего, переход из своего поля происходит не на противоположную сторону, через центральное поле, а перпендикулярно, на 90 градусов. Это похоже на аспект под названием квадрат в астрологии – и по прямому углу, и по характеру воздействия: неожиданный удар из-за угла.

Примеры:

В. Розанов, «Уединенное»: «Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечное пререкание – моя жизнь». Код 1,2 – вполне ангелический. Но не только это здесь: есть пререкания, а это 4 поле, уже не противоположное, но поперечное. Оно еще и подкреплено словом «жизнь».

«Вий» Гоголя: «Но Явтух молчал; сам Дорош был неразговорчив. Ночь была адская. Волки выли вдали целою стаей. И самый лай собачий был как-то страшен.

– Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, – сказал Дорош».

Код 2,2, из которого выпрастываются и 3 поле (морок) и 4 (адский вой, страх). При этом автор не акцентирует отрывок ни абсолютным балансом, ни полем хаоса панических так 1–4, держит планку псевдо-обыденности.

И это эстетически впечатляет: все страсти внутри. Здесь два удара-квадрата вместе с исходным полем составляют более сложную фигуру – тау-квадрат. Характер его влияния: неустойчивость, а уж в нижнем регистре… Сами видите.

«Записки сумасшедшего» Н. Гоголя:

«Никоторого числа.

День был без числа.

Ходил инкогнито по Невскому проспекту. Проезжал государь император. Весь город снял шапки, и я также; однако же не подал никакого вида, что я испанский король. Я почел неприличным открыться тут же при всех; потому, что прежде всего нужно представиться ко двору». Код 3,2 – смешное, абсурд (3 поле) и власть (4 поле).

«Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня?» Код 1,2 – лечение = забота и, главное, просьба героя о заботе (1 поле) и насилие (4 поле).

«– Ты выиграл пари – только не совсем, – сказал он, злобно улыбаясь» (М. Лермонтов «Герой нашего времени»). Код 4,2 в нижнем регистре – это «вести с фронта»; а 3 поле показывается из-за пари (игры).

«Египетская марка» Мандельштама: «Нотная страница – это революция в старинном немецком городе». Код 3,2 – искусство: архитектура как застывшая музыка и 4 поле (революция).

Обратный пример: «Так, в Елисейских полях – под важные звуки глюковских мелодий – беспечально и безрадостно проходят стройные тени» (И. Тургенев «Стихотворения в прозе»). Код 4,2. «Елисейские поля» – это тот свет, посмертье, 4 поле; музыка – 3 поле.

А. Белый, «Петербург»: «Выше – легчайшие пламена опепелялись на тучах; пепел сеялся щедро: все небесные просветы засыпались пеплом; все коварно потом обернулось одноцветною легкостью; и мгновенье казалось, будто серая вереница из линий, шпицев и стен с чуть слетающей теневой темнотою, упадающей на громады каменных стен, – будто эта серая вереница есть тончайшее кружево». Код 2,2 – рассказ о виденном в городе (2 поле), но ощущается и 3 поле (искусство).

«В последние годы дела в колхозе пошли на лад, колхозники научились работать сообща, не стесняя друг друга, вкладывая в дело все свое мастерство. Все стали получать такие доходы, при которых жилось безбедно» (М. Бубеннов «Белая береза»). Код 2,2 – повседневность, и 4 поле (жизнь), и 3 поле (мастерство как творчество).

Опять составилась сложная конфигурация тау-квадрат: шаткость-валкость, не надежность. Ибо где это такой советский колхоз отыскался в предвоенные годы? Может, анаграмматический слой затекста прояснит?

Значимые «осколки» слов в анаграмме: пас лед оды иди ил кал нал ал ткал кал ни кина у Чили ил или раб тать ани тис ай гаф ай вдЕла аф свай ас тир тал ал пал уча так ходы кат ор ил ось бес на.

Растолкуем: бессмысленный труд – «пас лед», «ткал кал» и в результате «пал». Действующие лица: «раб», «кат», «тать», «бес» – хорошая компания.

Вывод: не верил автор тому, о чем писал.

«Мне психиатр сказал: присядьте, / щас успокоюсь и начнём» (жанр двустиший). Код 4,2 – от 4 поля здесь процесс лечения и волнение, от 1 поля – забота о пациенте и о себе. А вообще разъяснять тонкий юмор – последнее дело.

§ 4. Сдвиг

Еще один вид перцептивного авторского воздействия в интегральном слое затекста. Означает переход из своего поля в соседнее или соседнее с противоположным; образует, соответственно, острый или тупой угол. (Вероятно, характер их обогащений перцепции читателя различается, но пока мы объединили их в одной группе.) По аналогии с астрологией, можно было сказать, что это такие минорные аспекты, как полуквадрат и полутораквадрат; но на самом деле, это могут быть любые градусы внутри соответствующего поля, не обязательно 45 или 135. А аспект в 60 градусов (секстиль) в астрологии очень позитивен.

Важен, все-таки, регистр.

Розанов «Уединенное»: «Что-то течет в душе. Вечно. Постоянно. Что? почему? Кто знает? – меньше всего автор». Код 3,3 – искусство (3 поле), но еще поток сознания и бессознательного (1+2 поле).

«Вий» Гоголя: «Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины – все, казалось, как будто спало с открытыми глазами». Красиво – но и страшно одновременно. Не совсем наш мир… Мир со сдвигом. Код 1,2 – сон, но еще и 3+4,2.

«Записки сумасшедшего» Гоголя: «Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю». Код 1+2,2 – говорит о просьбе коров (поле 1+2), но коровы и говорящая рыба не есть люди (поле 3+4), и факты эти странные, абсурдные (поле 3).

«История одного города»: «Перехват-Залихватский, Архистратиг Стратилатович, майор. О сем умолчу. Въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки». Код 1,2 – от 1 поля забота, хот и специфическая, а театральное появление тяготеет к противоположному полю. При большом желании можно углядеть и поле 1+4 – выбраковку, отсев по высшим соображениям. Таким образом, здесь уже два отягощения: и расширение, и сдвиг.

«Грушина жила в собственном домике, довольно неряшливо, с тремя малыми своими ребятишками, обтрепанными, грязными, глупыми и злыми, как ошпаренные собачонки» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Код 2,2 – рассказ о привычном, но это не сколько авторский, сколько передоновский взгляд (т. е. мироощущение сумасшедшего, злобного главного героя) – и сквозит «нечеловеческое» поле 3+4.

Д. Хармс – квинтэссенция фирменного стиля: «Мотька с гавном наигрался и спать пошёл. Моросил дождик. Свиньи горох ели» («Одна девочка сказала: «гвя»). Код 2,2 (рассказ об обыденном), но здесь же и поле 3+4 (не вполне человеческий мир).

«Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась»» (Хармс «Вываливающиеся старухи»). Код 1+2,2 – поточный метод вываливания, свободное падение, 3+4 поле (не наш мир) и 4 поле (смерть). И. разумеется, абсолютный баланс, т. е. NB. Дальше, по мере увеличения числа старух, абсолютного баланса уже не будет: зрелище приелось.

«Ты слышать мог: вдали, вдали, / Как будто с моря, звук тревожный, / Для божьей тверди невозможный / И необычный для земли…» (А. Блок «Возмездие»). Абсолютный баланс, т. е. знак читателю «NB!». Код 1,1+2 – судия-автор пишет про небожественное и нечеловеческое, т. е. 3+4 поле вместо 1 поля.

Это инфра-физический звук – машина безумия и смерти.

Это, по Даниилу Андрееву [Андреев 1991], рождение инфра-Петербурга как дьявольского города… Нижний регистр.

§ 5. Двойной регистр

Некоторые затексты любят кататься на лифте и застревают между этажами? Или это вид раздвоения / раз-троения: одновременное бытие и там, и здесь (в нижнем и в среднем, в среднем и высшем, а то и везде сразу!)

«Записки сумасшедшего» Гоголя: «Да разве я не могу быть сию же минуту пожалован генерал-губернатором, или интендантом, или там другим каким-нибудь? Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный советник? Почему именно титулярный советник?». Начал за здравие, кончил – за упокой. Он в нижнем чине, но одновременно в мыслях в другом совсем регистре – на верхних ступеньках табели о рангах.

В. Розанов «Уединенное»: «Я задыхаюсь в мысли. И как мне приятно жить в таком задыхании. Вот отчего жизнь моя сквозь тернии и слезы есть все-таки наслаждение». Код 1,2 – явно присутствуют и 2, и 4 поля (мышление – и тернии жизни вместе с задыханием). А первое поле еле просматривается: забота о себе, мыслящем, – не прерывание двойственного по смыслу процесса. Какой же регистр тут: средний, высший, нижний? Не меньше двух сразу.

«Вий» Гоголя: «Видит ли он это, или не видит? Наяву ли это, или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью…». Тут и абсолютный баланс, и код 1–4,2 и двойной регистр (двойственное чувство героя). Взрыв мозга, не иначе…

«У ворот они расстались; Паншин разбудил своего кучера, толкнув его концом палки в шею, сел на дрожки и покатил» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»). Код 3+4,2 – внешне как бы и прилично, и прагматично, а на самом деле – мерзко, бесчеловечно. Автор точно выбрал семантическое поле: не 4 (вертикаль: «барин – слуга»), но 3+4 – не наш мир, нечеловеческий.

«А Передонову нравилось, когда мальчики плакали, – особенно, если это он так сделал, что они плачут и винятся. Владино смущение и сдержанные слезы на его глазах, и робкая, виноватая его улыбка – все это радовало Передонова» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). То, что должно расстраивать нормального человека, – радует садиста. Здесь не просто два регистра, но еще и их инверсия.

«За годы советской власти у наших людей появились новые черты: необычайная верность великим идеям и великому делу своей страны, чувство коллективизма, чувство ответственности за судьбы всего мира. Весь мир должен любоваться, глядя на наших людей, и должен учиться у них выполнять человеческие обязанности» (М. Бубеннов «Белая береза»). Код 1+2,2 – учебник по научному коммунизму, не менее и не более. Средний и высший регистры одновременно. Пародия на древних китайцев с двойным регистром «государства Справедливости и Небесной гармонии» из поля 1–4?

«Здрасьте – здрасьте, и вам не хворать, а куда поедете, да вот сноха в Италию собралась, а там пробки, да пробки – вот в наше время пробок не было» (Н. Назаркин «Умеете ли вы красить забор?»). Нижний и средний регистры: раньше был Золотой век, Рай, сейчас, вот, всё хуже.

Но старички в течение всего рассказа воссоздают ограду своего цветника, Рая; истово и неторопливо. Автор всё волновался (в затексте, конечно, не впрямую): выйдет ли у них, не напортачат?

Всё получается у голландских старичков.

То есть, они жили в том еще Раю? Адам и Ева, что ли?

Спасают наш мир, возвращая его в первоначальное, идеальное состояние? Искупают свой грех?

Помощники Бога, его руки. Каждую весну заново создают мир: старый счищают и начинают красоту заново. И, само собой, сажают цветы.

Финал рассказа: «Готово! До следующего февраля хватит. Ну, не считая по мелочи: где подхватить кисточкой или снять впечатавшегося жука. Можно постоять, окинуть работу взглядом. Хорошо! "Здрасьте – здрасьте…"» отсылает опять к Библии, фразе удовлетворенного своей работой Бога.

Глава 6. Позиция автора

§ 1. Послание и автор: виды ловушек

«…За каждым текстом, – пишет М.М. Бахтин, – стоит система языка. В тексте ей соответствует все повторенное и воспроизведенное и повторимое и воспроизводимое, все, что может быть дано вне данного текста (данность). Но одновременно каждый текст (как высказывание) является чем-то индивидуальным, единственным и неповторимым, и в этом весь смысл его (его замысел, ради чего он создан). Это то в нем, что имеет отношение к истине, правде, добру, красоте, истории. <…> Он осуществляется чистым контекстом» как «свободное и не предопределенное эмпирической необходимостью откровение личности» [Бахтин Проблема].

Поэтому порождение и восприятие затекста произведения наиболее точно описывается в виде кода с двумя позициями; т. е. во время творчества / прослушивания активируются обычно не одно, а два поля: первое «запускается» отчетливыми, легко определимыми звуками, вторая же позиция образована не только ими, но и слабо различимыми и потому субъективно воспринимаемыми как «далекие», звуками и звукосочетаниями групп А и Р. Автор имеет их в виду как возможное развитие событий; это его оценка, вероятностный прогноз и отношение – зона выбора.

Первая позиция в дуплете (двойном наборе), описывающая то, что сейчас реально происходит, есть содержание послания автора («данность, событие»), а вторая – следствие его личностных установок: субъективно окрашенная картина («смысл»). И, совсем упрощая: первая позиция – «высказывание, послание», вторая – «автор» высказывания.

В норме порождение и восприятие авторского послания (дуплета) – гибкое, динамичное, «объективное», а прогноз основан на реальных фактах (сигналах). Но так бывает не всегда.

Можно описать три группы патологий порождения и восприятия дуплета.

I. При переходе от 1-ой позиции ко 2-ой происходит немотивированный спуск в нижний регистр. Это искажает восприятие мира, порождает тревожность, депрессию, ригидность (застойность), раздражительность, а также ослабляет децентрацию (проявления качеств полей в нижнем регистре, ничего более). Это функциональное и обратимое явление (например, невроз некоторых разновидностей). «Утащить» вниз может психическая травма, ставшая доминантой; с ней надо работать.

II. Происходит подмена 1-ой позиции 2-ой в силу патологической сверхчувствительности человека (он неотчетливые сигналы воспринимает как отчетливые); дуплет тогда либо заполнен одинаково (дважды 2-ой позицией), либо вместо 1-ой позиции имеется 2-ая, а на месте 2-ой – пустое поле или же поле «проекции» (в случае, если, в дополнение к тому, что нейтральные сигналы воспринимаются как значимые, они еще и наполняются важным субъективным значением, часто травмирующим, провоцируется появление второй личности, т. е. «расщепление», или, как минимум, феномены амбивалентности и амбитендентности).

Если первый случай (характерный для шизоидов) дает возможность компенсировать восприятие, то второй порождает «пустоту» (при незаполненном втором поле) и/или инверсивное, парадоксальное, «вывернутое» ощущение, что из внешнего мира (назначение 1-ой позиции) в мою голову приходят чужие мысли (содержание 1-ой позиции то, которое должно быть во 2-ой) – синдром психического автоматизма, или Кандинского-Клерамбо («моё как чужое» интерпретируется шизофреником как «чужое в моём»). Собственные прогноз и оценка событий воспринимаются шизофреником как навязанные; они и не могут быть пережиты, как собственные, будучи перемещенными в другую позицию.

В школе Ю.Ф. Полякова было доказано, что у больных шизофренией нарушена вероятностная структура прошлого опыта: они используют с одинаковой вероятностью существенные и латентные признаки. Эти нарушения избирательности проявляется не только в мышлении, но и в других видах познавательной деятельности. Так, в исследовании Критской изучалось восприятие речевых стимулов: с помощью магнитофона воспроизводились фразы с контекстом, в конце фразы стояло смысловое слово, на которое был наложен шум разного уровня (сильный, средний и слабый). Смысловое слово в конце было либо высоко-, либо низко-вероятным. При высоком уровне шума шизоиды и шизофреники также, как и здоровые затруднялись дать ответ; при слабом – все успешно справлялись с заданием. При средней же интенсивности шума – лица с шизофренией и шизоиды обнаруживали большую перцептивную точность, чем здоровые [Школа Полякова].

Противоположный вариант изменения позиций – когда обе позиции дуплета заполнены тем, что должно было быть содержанием 1-ой позиции (вследствие слабого восприятия или не восприятия вообще неотчетливых звуков групп А и Р.). Возможно, это свойственно лицам с нарушениями умственного развития.

III. Блокированные во время стресса рождения значения сигналов А и/или Р групп звуков (с помощью некоего условного регулирующего фильтра-движка) продолжают не восприниматься или восприниматься слабо / непостоянно, поскольку этот гипотетический движок так и не начинает расширять значения этих сигнальных звуков в постнатальный период жизни ребенка. В отличие от ситуации со здоровыми новорожденными, которые постепенно, еще во внутриутробном периоде, осваивают не только звуки родного языка [В плаче новорождённых детей обнаружен акцент], но и сигнальные значения звуков А и Р групп, которые подкрепляются гормонально – через общий кровоток – реакциями матери на эти звуки, а затем, после рождения, по мере расширения «движком» зоны доступа к этим сильным семантическим раздражителям, заново узнаются и осваиваются в полном объеме.

Блокировка звуков А и/или Р групп как сигнальных ведет к искажению полей АУМ; например, в сторону ареала четверки (напомним, что это оттенки красного), если блокированы или ослаблены обе группы звуков. Если к этому добавляется еще и тенденция спуска в нижний регистр, то мы имеем картину, характерную для паранойи (психопатия при спуске на 2-ой позиции и паранойяльную шизофрению – при спуске на 1-ой).[13] (Известна и еще одна причина некоторых случаев паранойи – разрушение, нарушение целостности самого физического субстрата АУМ – амигдалы [Миндалевидное тело].)

Если же сигнальные звуки А и Р групп имеют негативное значение (т. е. звуки Р группы инвертированы), возможны нарушения восприятия по типу синдрома Аспергера. (Что не отменяет факты влияния на аутизм патологии зеркальных нейронов [Добрюха].)

Разумеется, эта гипотеза должна быть проверена экспериментально.

А мы вернемся к нашему сквозному герою.

§ 2. Революция Михаила Хераскова

Помимо избывания своей личной драмы (не через экзистенциальный «разрыв», а посредством сюжетного разрешения: наказания обидчика), Херасков в «Бахариане», волшебной повести в стихах, открывающей литературу XIX века, совершает освобождение всей русской словесности от сковывающих ее пут!

Рыцарский подвиг.

К нему и перейдем. Третье, основное, открытие Хераскова относится ко второй позиции кода затекста, т. е. внутреннему миру автора. Именно Михаил Матвеевичу удалось совершить смену парадигмы, переворот в художественном бессознательном русских авторов и читателей, т. е. подготовить наступление расцвета поэзии пушкинской поры. Его молодым современникам осталось только освоить уже готовую платформу, новый язык коммуникации на бессознательном уровне, закрепив, на уровне сознания, новую лексику и интонации.

Этот переворот можно обозначить позаимствованным у эволюционистов словом ароморфоз. В тысячелетней истории русской литературы и фольклора их было всего два.

Первый переход – внутри фольклора: от его малых жанров (где автор – непосредственный участник магического или театрализованного действа; и когда вторая, авторская, позиция кода часто совпадает с первой или находится по соседству) – к волшебным народным сказкам (где автор уже сказитель, т. е. существует на границах текста: «Автор вне изображенного (и в известном смысле созданного им) мира. Он осмысливает весь этот мир с более высоких и качественно иных позиций» [Бахтин Проблема], а именно, во втором семантическом поле, отныне обычно не совпадающем с полем первой позиции кода).

Несколько веков авторская позиция была жестко привязана к этому второму, «интеллектуальному», семантическому полю. Интонации мудреца, летописца, почти небожителя: весомо, поучительно, объективно… неподвижно. В редчайших случаях (когда в произведении повествование начинало идти от имени необычного или явно отрицательного героя, например, беса) автор вынужден был на время уступить свою взвешенную надмирную позицию персонажу (и тогда вместо двойки в коде появлялись поля 3 или 2+3, т. е., в нижнем регистре, ложь, насмешка и т. п.). Так автор дистанцировался от «неправильного» героя.

Сколько процентов занимало второе семантическое поле в авторской позиции предшествующих жанров? В «Слове о полку Игореве» – 100 %, в русских народных волшебных сказках – 96, в древнерусских повестях (на древнерусском языке) – 95, в поэзии XVIII века – 91 (а без стихотворений Хераскова – все 97). Зато в былинах – всего 80 % (не потому ли М.М. Херасков в «Бахариане» сознательно им подражал как эталону?).

Только 2 % отрывков эпических поэм Хераскова (из ста проанализированных нами) относятся не к каноническому второму авторскому полю, а к другим. В «Бахариане» таких уже 28 %, в поэзии же XIX, «золотого», века – 40.

Представление о том, что «всякое живое, компетентное и беспристрастное наблюдение с любой позиции, с любой точки зрения всегда сохраняет свою ценность и свое значение. Односторонность и ограниченность точки зрения (позиции наблюдателя) всегда может быть прокорректирована, дополнена и трансформирована (перечислена) с помощью таких же наблюдений с других точек зрения» [Бахтин Проблема] стало аксиомой в ХХ веке. На рубеже XVIII и XIX веков это не осознавалось ни практиками (поэтами), ни теоретиками (филологами). К необходимости смены авторской позиции, обретению ею динамики, гибкости, живости, непосредственности, т. е. к радикальному перевороту в характере художественной коммуникации Херасков пришел через ряд промежуточных, «экспериментальных», этапов.

Так, в эпических поэмах он временами предельно усложняет первую позицию в коде, т. е. сообщаемое (двух-трехзвенная, перенасыщенная оптика): «Мечтается в уме моих мне предков слава, / Я вижу храброго младого Святослава, / Он зрится в поле мне между шумящих стрел…»; «О! вы счастливые грядущих лет певцы, / Завидны ваши мне Парнасские венцы: / Вы их получите воспев Екатерину; / Мне Музы не сию уставили судьбину…» и т. п.).

Литературовед категоричен: «Рационалистическая, морализирующая муза Хераскова, привыкшая представлять себе природу в чисто условных цветах и линиях, не могла взглянуть на нее непредубежденным взором и не испытала радости видения мира» [Западов]. О «Россиаде»: «Язык этого произведения при всех достоинствах все-таки был более эмблематичным и формульным, чем живым», – признает страстная поклонница творчества М.М. Хераскова Н.А. Гранцева [Гранцева 2016; с. 223].

Иногда кажется, что автор-классицист в эпических поэмах не до конца вживается в своих героев, не воспринимает их как реальных и целостных личностей. Перед нами столь модные в XVIII веке автоматоны, которые быстро включаются и выключаются («Сей шум пустынника из мыслей извлекает, / Молитвы он свои и слезы пресекает»), у которых иногда случаются нестыковки движений («Вращая огненны и полны злости взоры, / Пламид еще вступил с Версоной в разговоры») или их невнятность, умозрительность («Я стрелы острые и меч мой отвергаю, / Кончающему жизнь, я к старцу прибегаю»), а отдельные части тела могут функционировать нескоординированно друг с другом («Стыдливое чело Версона преклонила, / И взорами сие прошенье подкрепила») или как бы автономно от сознания («…Нигрина примечают, / Который в торжестве с казанцами ходил, / Руками действуя, морозы наводил»); люди-автоматоны и их свойства (страсти, пороки, добродетели, выраженные с помощью аллегорий) рядоположены, имея одинаковый статус субъектности («Отмщенье вырваться готовится из стен; / Брони его звенят; прямые Царски други / С охотой жизнь несут отечеству в услуги; / В заботе радостной ликуют домы их; / Нахмурена печаль в слезах сидит у злых»); случается одновременность взаимоисключающих действий («Ужель не умягчит тебя младенец сей? / У ног твоих лежит он с матерью несчастной / Уже лишенной чувств, уже теперь безгласной», – вещает герою не автор, но сама несчастная мать, лежащая безгласной).

Сбои в механизме героев-автоматонов – и авторской регистрирующей оптики? Но рационалистически-схематическая обрисовка образов, по выражению литературоведа Л.И. Кулаковой [Кулакова 1947], постепенно преодолевается Херасковым. Последний пример симптоматичен тем, что из находящегося без сознания тела персонажа вдруг вычленяется еще один наблюдатель. Заместитель, агент автора, коему явно скучно, тяжело пребывать в статичной позиции, в самоуспокоенном и торжественном вечно-втором семантическом поле, и он периодически высовывается, оглядывается, изучая происходящее. Пытается вмешаться, советует и комментирует.

Но герои-автоматоны его словно не слышат?

Вернуться из эпохи Просвещения назад, в архаику, к площадному действу и ритуалам заговора, став одним из участников реальной коммуникации, невозможно. Двигаться надо было вперед: пробивать лбом выход в иные пространства. А как?

…Многословный и патетичный классицизм изживал себя. Читателей (и автора) все больше напрягала тяжеловесность сложной, многозвенной конструкции первой позиции, «сложенные по существующим тогда канонам – мысль, а не чувство» [Качмарский], где, как в ряде зеркал, автор-комментатор видит не только героев, но и самого себя со стороны.

Автор выпрыгивает из самого себя. Правильное движение.

Он пытается помочь героям как мудрый и знающий советчик, ментор, эксперт со стороны. Неправильное, тупиковое движение: чтобы помочь, надо идентифицироваться с героями, «влезть в их шкуру», почувствовать изнутри – как бы стать ими.

Выпустить, наконец, наружу свою боль!

И в начале XIX века классицист Херасков сделал ранее невозможное: отчаянно прыгнул в Пустоту. Пробил завесу и вывалился из кельи автора-летописца, отшельника, в мироздание – бесконечный, разноцветный, переливающийся круг семантических полей, мандалу человеческого космоса, вместилище страстей, надежд и смыслов.

А понял, точнее, почувствовал, узрел внутренним оком этот авторский подвиг, невероятное и необходимое творческое усилие один Александр Пушкин. (Он единственный понял Михаила Хераскова как поэт поэта [Гранцева].) В «фабульном» (неосознаваемом, но чувствуемом) слое затекста стихотворения «Поэт» герой-всадник долго, тяжело карабкается по утесам на гору (Парнас?) и, наконец, оказывается на ее вершине. И тут ему, потрясенному, является, с громовыми раскатами, прореха в небесах, открывая «свышний мир». (Словно воспроизводится старинная гравюра: ученый монах пробивает головой вход в высшие слои мироздания.)

Можно предположить, что стихотворение «Поэт» и посвящено Пушкиным не только и не столько собирательному образу, поэту вообще, но одному из своих учителей – М.М. Хераскову. «На склоне дней своих, в 1805 году, Херасков напечатал отдельным изданием эпистолу – иначе трудно определить жанр этого стихотворения – под заглавием «Поэт». Через шесть с лишним десятков лет после Сумарокова, но с опорой на его теорию и с эпиграфом из «Епистолы о стихотворстве», {Напрасно на Парнас слагатель смелый входит, Коль Аполлон его на верх горы не взводит.}» [Западов].

Перекличка: Сумароков – Херасков – Пушкин?

На уровне текста – узнаваемый Александр Сергеевич: в «заботах суетного света» «всех ничтожней он» (так сурово и нелицеприятно можно говорить только о самом себе – на исповеди). Но стихотворение же не о сибаритстве и суете – о священнодействии и подвиге. О миссии Поэта. О завоеванном трудом «верхе горы».

А кто, как не Херасков, знаем мы теперь, способен быть символом подвига поэта?

* * *

В чем же заключалась суть главного открытия Михаила Матвеевича Хераскова, его отчаянного и героического прыжка в неведомое… в вечность?

От схематизма-рационализма – к живому чувству; от статики (бедности) авторской позиции – к динамике (богатому набору авторских видений).

Оказалось, что воссоздать непосредственное чувство художественными средствами возможно: достаточно из описания («изображает мне картину мысль моя») перевести его в живое, здесь-и-сейчас проживание. А для этого (в «Бахариане») транспонировать из первой, ранее переусложненной позиции-сообщения с несколько искусственно помещенным туда наблюдателем-комментатором, во вторую позицию кода – авторского отношения, видения и чувствования. (Ибо текст является непосредственной действительностью мысли и переживаний [Бахтин Проблема].)

Из внешнего – во внутреннее; от размышления – к чувству. Динамика вместо статики. Переналадить свое художественное бессознательное: не «рассказываю, что я увидел, что N. смешон», но посмеюсь над N. Вместе с вами, читателями.

А, может, не явный смех, а промелькнувшая улыбка. Или ироническая усмешка. Скрытая в бессознательном автора, но смутно ощущаемая читателями. Или не ощущаемая.

И автора «за руку не схватишь».

Вот еще один пример «разрыва» акцентированных семантических полей (бессознательного и осознания) у Хераскова: «Но царству кто из нас не хочет обороны, / Тот враг отечества, враг веры, враг короны, / И должен общее презрение нести» («Россиада»). «Враг отечества» – серьезная формула. Страшная. Посему и экзистенциальный «разрыв».

Но гуманист и мудрец Херасков произносит вердикт тут то ли скороговоркой, то ли с иронией и болью, но совершенно точно не пафосно и не с надутой важностью судии. Об этом свидетельствует поле 2+3 во второй, авторской, позиции.

* * *

Итак, в «Бахариане» явилась «пушкинская» легкость. Еще до самого А.С. Пушкина.

Поэты, младшие современники Хераскова, жадно изучали новинку мэтра, учились, перенимали.

Что именно? Богатство жанров, опробывание и экспериментальное смешение разных эстетик и мировидений – в одном произведении: «Назидания, лукавая сатира, сентиментальная история, волшебная сказка, рыцарский роман, утопия, духовный травелог, педагогическая поэма, героический эпос, богатырская былина – множество отдельных форм, освоенных русской словесностью к началу XIX века, вошли в качестве эстетических элементов в единое художественное пространство “Бахарианы”» [Гранцева 2015; с. 144]. Ведь если в обоих архаических стилях «Бахарианы» (см. таблицу № 5) традиционное второе семантическое поле тотально царит в авторской позиции (100 %), то в стиле современном, в той же «Бахариане», его лишь 63 %.

Еще пример: Херасков восемнадцатого века почти в десять раз реже покидает «надмирную» судейскую авторскую позицию, чем Херасков века девятнадцатого, в «Бахариане». Перед нами, фактически, новый писатель?

Пииты (и читатели) учились свободе и гибкости интонации, прозрачности нового стиля, и да, бескомпромиссности нравственной авторской позиции. «…Все происходит естественно, без интонационного и ритмического напряжения, без искусственности замысловатой выдумки: вместо нее – свободно реющая фантазия, безошибочное чутье, изысканный вкус и живописная смелость словесного штриха. Все это – Херасков!» [Крюкова].

Но поразительный взрыв этот подготовлялся долго, зрел подспудно.

М.М. Бахтин пишет о «социально-стилистическом образе»: «…хотя он и дан способом самораскрытия, дан как он (третье лицо), а не как ты. Он объектен и экземплярен. К нему еще нет подлинно диалогического отношения.

Приближение средств изображения к предмету изображения как признак реализма (самохарактеристики голоса, социальные стили, не изображение, а цитирование героев как говорящих людей). <…> Смыслы разделены между разными голосами» [Бахтин Проблема].

В «Бахариане» заданный социально-стилистический образ (архаический, временами натужный, стиль «маски» автора, т. е. рассказчика) сменяется живым, свободным многоголосьем… самого же автора. Так «и предмет создается в процессе творчества, создается и сам поэт, и его мировоззрение, и средства выражения» [там же].

Многостраничная повесть «Бахариана» – это итог, «обобщение опыта предыдущих экспериментов, к которому логично обратился автор, осознающий приближающееся завершение своего творческого и жизненного пути» [Гранцева 2015; сс. 134–135].

…Заразительно смеется, шутит и повесничает. Плачет и негодует; боится и скорбит. Теряется; нежно заботится и грезит. Видит сны; внушает надежды. Пророчествует не без сарказма. Иронизирует над собой – и человечеством… Не боится прямо проявлять себя во всех эмоциональных регистрах и нюансах, уподобившись своим разноликим персонажам.

А доминирует во вновь обретенных полях второй, авторской, позиции поле 2+3. Вроде и недалеко от канонического второго поля отбежали, а разница чувствуется: усмешка у автора появилась, сарказм – или веселое, добродушное настроение, игра с читателем. Это в среднем регистре. А в нижнем, негативном, – иллюзии, ложь, обман. Про верхний регистр загадывать трудно: игры богов, не иначе.

Н.А. Гранцева считает, что пушкинская поэма «Руслан и Людмила» (да, победительница по сбалансированности, т. е. гармонии!) выросла на спор с В.А. Жуковским, имея благородную задачу «воспроизвести максимально сжато объем смысла всей «Россиады». То есть воздвигнуть «нерукотворный памятник» Михаилу Хераскову» [Гранцева 2016; с. 225]. И хрестоматийное посвящение Жуковскому, пролог, начинающийся словами «У Лукоморья дуб зеленый», есть, по мнению исследовательницы, признание того, что пушкинская поэма – лишь отзвук поэмы херасковской. А кот ученый – это сам Михаил Матвеевич.

И. Чайковская не согласна: «Кот у Пушкина фольклорный, проныра и хитрюга и, скорей всего, не знающий грамоте. Да и эстетически трудно себе это представить: Херасков – ученый кот, получается смешновато» [Чайковская].

И хорошо! Пушкинский пролог имеет то самое чудесное, лукавое поле 2+3 во второй позиции, которое открыл российским пиитам М.М. Херасков. (Да и знал пушкинский кот грамоте – раз «кот ученый», а не «кот-проныра» или «кот-баюн»: Пушкин безошибочен.)

«Образ Кота ученого, свободно поющего в уединении свои песни <…> подтверждение благоговейного отношения Пушкина к памяти Михаила Хераскова. <…> Из поэмы «Монах» явствует, что задача установления связей с поэзией Хераскова волновала Пушкина с младых ногтей. Да, в «Монахе» Херасков, превратившийся в Ньютона (Newton – буквально: новый стиль), скрашивает свое уединение мурлыканьем натурального кота. Но уже в «Руслане и Людмиле» Монах и Кот сливаются в один сказочно-символический персонаж» [Гранцева 2016; сс. 237, 239].

Да, «веселое имя: Пушкин» [Блок О назначении поэта]! Он мог.

Раскованность и живость его авторского взгляда до сих пор не превзойдена в поэзии; в прозе же планка Пушкина держалась весь XIX век, а потом, в XX–XXI веках, этому стандарту авторской позиции соответствовали аналитические статьи; эссе же стали еще более раскованными, чем оные; а художественная литература, в свою очередь, обогнала и эссеистику (свидетельствует корреляционный анализ внушительного массива данных).

От Хераскова – и через Пушкина – русская литература получила всё, что ей надо для взлета. Для своей заслуженной всемирной славы.

А автора великого открытия, которым все пользуются до сих пор, потомки забыли – как он и предвещал.

§ 3. Примеры авторской позиции

Вариантов авторской позиции собралось немало – 36. Маршруты похожи на описанные в параграфе про расширение (подъем по спирали, строго вертикально и пр.), но имеют важное ограничение: выходить за поле 2 в противоположную сторону по дуге невозможно, т. к. 2 поле имеет максимум баллов, там суммируются все сигнальные звуки – отчетливые и неотчетливые.

Продемонстрируем некоторые примеры.

4,3: Пушкин, «Граф Нулин»: «Кто долго жил в глуши печальной, / Друзья, тот, верно, знает сам, / Как сильно колокольчик дальный / Порой волнует сердце нам». Улыбка, грустная.

«Впрочем, как это нет родословной, позвольте – как это нет? Есть. А капитан Голядкин? А коллежские асессоры, которым “мог господь прибавить ума и денег”» (О. Мандельштам «Египетская марка»).

4,3+4: «Проснется за полдень, и снова / До утра жизнь его готова, / Однообразна и пестра. / И завтра то же, что вчера» (А. Пушкин «Евгений Онегин»).

Из какого странного места автор смотрит и судит? Или из двух сразу: 1+2 и 3+4 полей? Кто мешает ему расширить «точку сборки восприятий»…

4,1+2: «Мужик идёт с конем по полю / и конь внезапно говорит / не надо петь про это песню / пусть это будет наш секрет». Лирично, да: медитативное авторское поле как бы отдано коню.

4,2+3: «Но при всякой новой встрече с интересною женщиной этот опыт как-то ускользал из памяти, и хотелось жить, и всё казалось так просто и забавно» (А. Чехов «Дама с собачкой»). Ирония автора.

«Что происходит в этом мире / не понимает даже бог / отвлёкся раз и больше въехать / не смог» (жанр порошок). Бывает.

«А может все-таки к цыганам, внезапно произнес Ильич. / Шучу, шучу и обреченно полез назад на броневик» (жанр двустиший).

Бога принизили, Ильича возвысили: жанры современного городского пост-фольклора демократичны. Это их миссия?

Игривым, легким поле 2+3 в авторской позиции (подарок новатора Хераскова русской поэзии) бывает не всегда.

Нередко оно трагично, сдержано – и разрывает изнутри: «…Влекущий неведомой тайной, / Глубоко бесстрастный… Но вот / Послышался шорох случайный – / Вершинами белка идет. / Ком снегу она уронила / На Дарью, прыгнув по сосне, / А Дарья стояла и стыла / В своем заколдованном сне» (Н. Некрасов «Мороз, Красный нос»).

Абсолютный баланс: бесстрастный шепот и шелест тихо наступающей смерти; чтобы финал поэмы запомнился. Чтобы мороз по коже от этого «Мороза…». Она кажется живой, но уже жива… Или еще жива? Ужас от ощущения / не-ощущения границы жизни-смерти и от неотменимости последней.

4,3: «Ян с криком бегал по палатам / с тяжелым гаечным ключом / он был вобще довольно странным / врачом» (несерьезный жанр порошок).

3+4,3: «Шаман за скверную погоду / недавно в бубен получил» (жанр двустиший). Тут автор усмехается. Может, и злорадно.

«Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего» (Б. Пастернак «Несколько положений»). Тут автор дышит искусством, творчеством, рассказывая о поразительном, творческом и сверх-человеческом явлении – Книге.

3+4,2+3: «Как рано мог он лицемерить, / Таить надежду, ревновать, / Разуверять, заставить верить, / Казаться мрачным, изнывать, / Являться гордым и послушным, / Внимательным иль равнодушным! / Как томно был он молчалив, / Как пламенно красноречив» (А. Пушкин «Евгений Онегин»).

Автор усмехается: герой инфернален и инфантилен.

«Баночек и кисточек становится в разы больше, на землю подстилается клеёнка, серые грубые толстые перчатки сменяют другие, новые, белые, в зелёных крапинках. Первый слой пошёл!» (Н. Назаркин «Умеете ли вы красить забор?»).

Код 3+4,2+3 сложный и, к тому же, отягощенный: у автора «творческое исполнение», а в первой, событийной, позиции – сдвиг на 2 поле и двойной регистр (средний и одновременно высший, ибо за непритязательной историей соседских старичков, ежегодно красящих – месяцами! – свой скромный штакетник, проглядывает метафизичное и архетипическое: Божье дело делается – устроение мира. В этом фрагменте не видно старичка, и, может быть, вместо него трудится некая невидимая, нечеловеческая, сила? Автор намекает на это полем 3+4).

Повтор кода ближе к финалу рассказа: «Старичок со старушкой работают рядом, на двух стульчиках. Молча, сосредоточенно, уверенно. Профессионально».

3,3: Средний регистр: «Нам нужно укрепить богему / сказал диктатор и тотчас / отборных тридцать офицеров / надев шарфы ушли в запой» (лихой жанр пирожок). Читатель, как и анонимный автор, приобщен (находится внутри поля): и приятно, и чуть страшно от морока, и смешно.

«Там на окнах, на шпицах намечался все более трепет; там на шпицах высоких высоко рубинился блеск» (А. Белый «Петербург»). И здесь автор внутри картины: творческая игра? Петербург как воплощение художественного мышления, город-произведение; автор – как со-творец, вернее, сопереживатель великих зодчих.

«А знаете ли, что у алжирского бея под самым носом шишка?» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). А тут автор не внутри. Он пишет о нелепом, странном – и смеется, сквозь слезы.

И вот он – Красный смех: «Зараза растет. Газеты что-то замалчивают, но, кажется, и у нас в городе не совсем хорошо» (Л. Андреев «Красный смех»). Замалчивание как обман, «нехорошо» как морок и еще – авторский смех (он, к тому же, внутри ситуации; опасная эквилибристика автора в этом случае!).

Леонид Андреев точно уловил запах Первой мировой войны, задолго до ее начала. Когда критики пишут, что нет в русской литературе достойной книги о той войне, – не правда: была, провидческая, страшная, точная.

3,2+3: «Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов с бесконечностью в бесконечность бегущих пересекающихся теней. Весь Петербург – бесконечность проспекта, возведенного в энную степень.

За Петербургом же – ничего нет» (А. Белый «Петербург»).

Логика доходит до своей противоположности: абсурда. Усмешка растерянного автора: в бездну-то смотреть страшновато, нехорошо.

Похожий пример, но здесь улыбка автора помягче: герой спрятан от бездны, как в коконе, в карете: «Аполлон Аполлонович думал: о звездах, о невнятности пролетавшего громового потока; и, качаясь на черной подушке, высчитывал силу он света, воспринимаемого с Сатурна» (там же). Средний регистр: обыденное для г-на Аблеухова занятие.

2+3,2+3: «Сначала Парнок забежал к часовщику. Тот сидел горбатым Спинозой и глядел в свое иудейское стеклышко на пружинных козявок» (О. Мандельштам «Египетская марка»). Автор стоит рядом и подглядывает через плечо. Оба, герой и рассказчик, творческие создания.

И это передается читателю.

Не агрессия 4-го поля, не псевдо-забота 1-го, не наигрыш 3-его – просто творческий и интеллектуальный процесс в среднем, привычном, регистре.

1,1+2: «А не ставший моей могилой, / Ты, крамольный, опальный, милый, / Побледнел, помертвел, затих. / Разлучение наше мнимо: / Я с тобою неразлучима, / Тень моя на стенах твоих» (А. Ахматова «Поэма без героя»). Собственно, в этих строках герой и появляется, посему, не такой уж это нижний регистр. Высокая трагедия всегда таит внутри свет. В нижнем регистре авторское поле 1+2 – место грозного судии, но здесь Ахматова никого не судит: пребывает в более высоком мире.

А тут посчитали, что имеют право судить – и судят: «Жить надо только тому, кто в самой жизни видит уже приятное. А страдающим – лучше умереть» (М. Арцыбашев «Санин»). В 1 позиции («событие») есть мораль авторитаризма (ведь все нами прекрасно устроено: радуйтесь, а кто не может – извините, на выход!) и «удар» (4 поле нижнего регистра – смерть.) Тут еще и расширение 2-ой, авторской, позиции (должно быть 1,3+4 – бесчеловечная мораль героя, который это озвучивает).

«”…Надо скорее… а то надо идти обедать, и я не успею!"» (там же). Само-программирование; судья самого себя. Фраза кажется безобидной, если не знать, куда герой так спешит до обеда (самоубиваться!). Но автор-то знает, а читатель уже догадывается. Поэтому сквозь средний регистр просвечивает нижний – инферно.

1+2,1+2: «"А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?" – "Покойницы? Да разве она умерла?"» (А. Пушкин «Гробовщик»). Тоже средний регистр, ибо дело обыденное, гробовщицкое, «поточное». Тут роль судии снижена, обытовлена и поделена между служанкой Андрияна и им самим. Автор – вершитель судеб, подготовил эффектную развязку: все, что с бедолагой-гробовщиком происходило, оказалось лишь его сном.

1+2,2+3: «Мы выехали из вербальной области в зону грозных символов, где уместна только музыка, но это – последнее» (А. Буряк «Аналектика парных оппозиций»). Загадочно, непонятно, грозно… Да, что-то от судии есть там, в 1 позиции – и от потоков (музыка же). Автор-философ конструирует.

1+4,1+2: «Так ты женат! не знал я ране! / Давно ли?» – Около двух лет. – / «На ком?» – На Лариной. – «Татьяне!» / – Ты ей знаком? – «Я им сосед». / – О, так пойдем же. – Князь подходит / К своей жене и ей подводит / Родню и друга своего» (А. Пушкин «Евгений Онегин»).

Александр Сергеевич тут опять подвизался в роли вершителя судеб? Но роман остался принципиально не законченным. Возможно, как ему свойственно во многих стихотворных произведениях, Пушкин невольно отождествился с героями не только в первой, но и во второй, авторской, позиции; и тут он болтает непринужденно вместе с ними как светский человек.

И первая позиция тут интересна: как бы взаимный отбор собеседников, что довольно странно (парадоксально), ведь они родственники и давние друзья. Неужели, если б Онегин не оказался соседом Лариных в провинции, генерал не познакомил б его на балу со своей женой?

Скорее всего, князь был рассеян: и думал параллельно о другом, и здоровался-кивал одновременно гостям на балу, и посему лепил слова в разговоре абы как, салонным манером.

А получилась сцена будущей пьесы А. Чехова – ее предтеча (за внешне пестрыми и привычными мелочами быта скрыта личная драма).

Или поэт что-то еще зашифровал? Что, если, Пушкин перевернул позиции до конца, поменял из местами? И код надо читать как 1+2,1+4 (хотя это технически невозможно) – это автор, а не герои, перебирает варианты, это его «воображенье свой пестрый мечет фараон»? Пушкин-то может всё; брать те фигуры на поле, которые другим заказаны – их собственной робостью. Может, если б он отбирал варианты судьбы героев «Евгения Онегина» обычным способом, он нашел бы финал? А тут увидел или, скорее, почувствовал, что роман разомкнут в бесконечность – ради со-творчества читателей?

Редкий пример расширения (инверсии) авторской позиции, которая чревата разрывом. Про Неву: «И вдруг, как зверь остервенясь, / На город кинулась. Пред нею / Всё побежало, всё вокруг / Вдруг опустело – воды вдруг / Втекли в подземные подвалы, / К решеткам хлынули каналы, / И всплыл Петрополь как тритон, / По пояс в воду погружен. (А. Пушкин «Медный всадник»).

Код 4,2+3 – а чуется и 1+4 – уничтожение, насилие, зачистка города от людей (образ и идея, которые позже – на бессознательном уровне, в затексте – разовьет А. Белый в романе «Петербург»). Власть и стихия поменялись ролями: теперь стихия вычищает пространство для себя, а не люди.

Абсолютный баланс. И разрыв тут логичен – ужас, потеря опоры в буквальном смысле. И, как часто у него бывает, Пушкин перевоплотился в своих героев.

Глава 7. Сравнение разных культур, жанров, авторов, произведений

§ 1. Особенности аутентичных и переводных текстов

Что теряется при переводе художественного текста даже талантливым и чутким переводчиком, а что сохраняется? Доступны ли для перевода глубинные слои текста – и личности (психики) автора?

Для ответа на эти вопросы, мы сравнили две группы переводных произведений (средневековой японской и китайской поэзии, а также прозы Э.Т.А. Гофмана) с, соответственно, аутентичной русскоязычной поэзией (условно названными нами миллениалами, а также авторами хайку) и русскими современниками Гофмана (романтическая и реалистическая проза Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Бестужева-Марлинского). Всего было рассмотрено 444 полных текстов или их отрывков (210 в поэзии и 234 в прозе).

Результаты оказались неоднозначными и в чем-то неожиданными.

Сначала рассмотрим аутентичные тексты XXI века (русскоязычных миллениалов со своей необычной философией жизни (т. е. новаторов) и русскоязычных авторов хайку[14]). Были отобраны, подчеркиваем, лучшие хайку и лучшие стихотворения миллениалов (или же отдельные, наиболее выразительные и концентрированные, отрывки из их стихотворений).

Они оказались во всем непохожи, использующие разные средства выразительности: миллениалы еще реже русских хайдзинов употребляли такой вид обогащений затекста, как сдвиг; хайдзины, в свою очередь, в отличие от своих современников-новаторов пренебрегали всем остальным – расширением, ударом, двумя регистрами одновременно, всеми видами баланса и разрывом. Наиболее кардинально они отличались друг от друга «конструированием» авторской позиции: хайдзины предпочитали ареал тройки остальным полям АУМ (т. е. тем, где тройки ни в каком виде нет), а новаторы, наоборот, ареал тройки в авторской позиции избегали. Эта же закономерность – и относительно «чистой» тройки (т. е. полей 3,3; 4,3; 3+4,3).

При этом миллениалам-новаторам оказались ближе современников и соотечественников средневековые китайские поэты: у них одинаково положительное отношение к расширению автором границ рассматриваемого мира.

Зато русские хайдзины продемонстрировали совершенно идентичное, неотличимое (К корреляции = 0) понимание сдвига точки зрения и двойного регистра (двойственности бытия) со своим средневековыми японскими коллегами и незначимую разницу (т. е. статистическое равенство) в отношении к ареалу тройки в авторской позиции; хотя поэты XXI века еще реже средневековых употребляли расширение, удар, все виды баланса, разрыв и «чистую» тройку в позиции автора. Иными словами, иноязычные коллеги по жанру прежних эпох им были ближе соотечественников-современников, выступая в качестве учителей, носителей эталона. Хотя в соревновании с гениями они проигрывали в частоте использования ряда художественных средств.

Русские хайкописцы отличались от всех остальных поэтов в этой малой выборке использованием супер-баланса (другие поэты его совершенно игнорировали), а миллениалы от всех прочих – уникальной любовью к двойному регистру (50 %). Миллениалы-новаторы в этом – чемпионы среди всей выборки текстов общим количеством 3209: коэффициент ассоциации весьма внушителен – 0,88. (Иными словами, в 16 раз чаще используют этот прием, чем остальные.) Отметим, заодно, что у миллениалов любимые приемы – не только игра с регистрами, но и возрождение длинных строк (длиннее, чем у Гомера), т. е. игры с кодом АУМ. И еще позиция высшего существа, которое в шкурке «маленького человека», – отсюда и все их приколы?

В группе русскоязычных поэтов (миллениалов и хайдзинов) отмечено еще более редкое использование разрыва, чем в переводных текстах, но одинаковое с ними по частоте применение баланса.

Расширим выборку, включив в нее все остальные русскоязычные аутентичные поэтические тексты (как авторские, так и фольклорные); сравним миллениалов и русских хайдзинов с этой ранее отсутствовавшей группой.

Результаты ее отличаются: идентичности нет вообще, хотя имеются два равенства частот (вместо прежних четырех, из которых два были абсолютны, что само по себе было уникальным): у миллениалов это применение баланса, а у хайкописцев – сдвига. Миллениалы еще реже этой новой группы соотечественников используют расширение, сдвиг и разрыв, но не так редко удар и два регистра; хайдзины же во всем отстают: еще больше пренебрегают расширением, ударом, двумя регистрами, балансом и разрывом.

Получается парадокс: любители хайку прилежно учатся у японских мастеров, копируя форму древнего жанра (и в чем-то достигая удивительного успеха), но игнорируют многовековое богатство родной литературы. Кажется, что там они могли бы поучиться применению тех самых средств – расширения, удара, баланса и разрыва, по которым они (также) отстают от японских мастеров хайку (их талантливых переводчиков).

Ведь, если говорить о кодах АУМ, которые используют те и другие, то, например, популярный в русской поэзии XIX–XX веков и равно любимый переводчиками с японского код АУМ 4,2 у русских авторов встречается реже (также, как и код 4,2+3, аналогично популярный у русских поэтов и переводчиков). Код 4,2, применительно к данной ситуации можно озвучить так: «автор размышляет о жизни с ее потерями и радостями», а код 4,2+3 – «автор улыбается, часто горько, сторонам жизни /автор мудро творит из жизни красоту».

«Зимняя ночь в саду. / Ниткой тонкой – и месяц в небе. / И цикады чуть слышный звон» (Басе. Перевод В. Марковой. Код 4,2+3.)

Учиться никогда не зазорно, а душа поэзии не знает барьеров и границ…

Но, скажем и в защиту русских авторов-хайдзинов! Во-первых, они попали в группу «мирных», незадиристых, редко использующих внезапный удар (в этой группе в выборке из 3209 произведений и отрывков трилогия Л. Толстого, «Граф Нулин» Пушкина, питерские прозаики 1920-30 гг., «Повесть непогашенной луны» Пильняка, «Василий Теркин» Твардовского, «Умеете ли вы красить забор?» Назаркина и либеральные политические аналитики). Что объединяет эти произведения? Похоже, в них ценится «домашнее», теплое, «сердечное». Для писания хайку это хорошая мотивация: мир как пространство родного дома.

Во-вторых, именно русские любители хайку среди всех 95 групп (3209 отрывков) оказались самыми редко-использующими прием расширения! Вместе с ранним Л. Толстым (его трилогией о детских и юношеских годах написанной от первого лица) они были названы «Я-центраторами».

В-третьих, есть у русскоязычных хайдзинов еще одна сильная сторона (козырной туз): они опережают маститых переводчиков с японского в использовании кода 4,1–4 («глядя на окружающую жизнь, автор пребывает в нирване (сатори) / растерянности»). Переводчик транслирует чужое наболевшее и чужие откровения (прозрение, просветление), тщательно отбирая слова, пытаясь приблизить столь удаленное по времени и типу культуры к современным читателям – благороднейшая и труднейшая задача! А современный автор, гуляка праздный (с), просто выражает словами, в заданной жанром хайку форме, свое собственное сердце – и этим он ближе к коллегам-пиитам.

По-видимому, в первоисточнике японские классики, по крайней мере, не реже достигают этого завораживающего кода – изюминки и сверх-задачи жанра.

Иначе зачем всё…

«Невозмутимо / Снизу вверх смотрит на горы / Лягушка» (Исса Кобаяси, перевод Т. Соколовой-Делюсиной. Код 4,1–4.)

* * *

Переводы из Гофмана (классика более близкой языковой группы, чем мастера юго-восточной Азии) оказались одинаковы с современными ему русскими прозаиками по большему числу параметров, чем ранее рассмотренные японские и китайские переводы (а именно: удару, сдвигу, использованию ареала тройки в авторской позиции); а отличались лишь по применению расширения (переводчики Гофмана его любят, а русско-язычные писатели-современники, напротив, не сильно жаловали), двойного регистра (гофмановские переводчики к нему прибегают еще реже, чем русские писатели) и абсолютного баланса (русскоязычные авторы первой половины XIX использовали его не так редко, как переводчики разных эпох).

Относительно остальной русской прозы (не современников Гофмана) ситуация также была иная: одинакового отношения к выразительным средствам в этой выборке нет; такие способы воздействия, как удар, два регистра сразу, баланс и экзистенциальный разрыв русские авторы других эпох использовали не так редко, как он (или его переводчики), а сдвиг они применяли еще реже. Параметр же расширение здесь также использовался противоположным образом: великий немецкий писатель (и/или его переводчики) любил его, а русские прозаики других времен нет.

Таким образом, можно сделать вывод, что русско-язычные авторы, современники «модного писателя» Э.Т.А. Гофмана, сами, как правило, читавшие по-немецки, были действительно с ним чаще на одной волне, чем их предшественники и последователи. Также вероятно, что переводы его на русский язык достаточно качественны: ухватывают не только содержание текста, но и особенности затекста.

Переводы из Гофмана оказались вместе с «Пиковой дамой» Пушкина и «Мертвыми душами» Гоголя, которого современники называли «русским Гофманом» (а также с романами «Мелкий бес» Сологуба и «Красный смех» Андреева, равно как и «Одой» Мандельштама) в группе текстов, где наиболее часто, по сравнению с остальными из выборки в 3209 отрывков, использовался прием расширения собственной точки зрения, постоянной смены ее на противоположную, иную. Это авторы-«децентраторы», вынужденные к этому темой: показом процесса постепенного безумия / омертвления души.

Прижился крошка Цахес на русской почве.

(Не к ночи будь сказано.)

§ 2. Анализ затекста: Тургенев-сатирик и Бунин-трагик

Погоняем двух знаменитых орловцев «из Вологды в Керчь» и обратно: трагиком Несчастливцевым у нас будет нобелиат, а комиком Счастливцевым – его старший собрат по перу (или, как некогда выразился М. Мамардашвили, собрат по испытанию [Мамардашвили 1984]).

У И.С. Тургенева в «Дворянском гнезде» много, на первый взгляд, однотипных и мастерских приемов: примеров фальшивых, лицемерных и пошлых высказываний и действий отрицательных героев.

Собственно, роман о всепобеждающей пошлости.

Нет, не всепобеждающей: любимые герои автора уклоняются, уходят из такого испохабленного мира – горький выбор, но для них единственно возможный.

«Лиза играла одна и очень отчетливо; Лемм оживился, расходился, свернул бумажку трубочкой и дирижировал. Марья Дмитриевна сперва смеялась, глядя на него, потом ушла спать; по ее словам, Бетговен слишком волновал ее нервы. В полночь Лаврецкий проводил Лемма на квартиру и просидел у него до трех часов утра».

Код 1+2,2 среднего регистра: музыкальные потоки, медитация. Объект тургеневской сатиры пока в общей кучке героев, но уже выделяется: не выдерживает экзаменом «Бетговеном».

Дадим же слово мелким негодяям (они же и святоши):

«А что я волнуюсь – это не удивительно: я женщина и мать». Код 1+2,2; выражение стало популярным мемом #яжемать (именно так, без разбивки), и код захотел приобрести расширение (3+4 поле). Напомним, что говорит это Марья Дмитриевна Калитина – мать Лизы, которая вовсе не на стороне дочери. Автор не пожалел абсолютного баланса – и стал отцом мема. (Впрочем, другой мем: «вывсёврете» тоже из романа «Дворянское гнездо»; так говорил дед Лаврецкого.)

«Варвара Павловна мастерски сыграла блестящий и трудный этюд Герца. У ней было очень много силы и проворства.

– Сильфида! – воскликнул Гедеоновский».

Код 2,2 – ирония отразилась через применение автором «удара», пока еще скрыто спаянного с двойным регистром: 3 поле в среднем регистре – искусство, а ложь – в нижнем.

«– И молодой? – повторила Варвара Павловна, слегка модулируя из тона в тон». (Это проворная Сильфида интересуется кандидатом в любовники.) Код опять 2,2 – и опять «удар», переносящий читателя в 3 поле среднего и чуть-чуть просвечивающего нижнего регистра: намек на игру, нарочитость дан описанием модуляции голоса героини.

А тут автор не выдержал и снабдил отрывок пометкой «Cito! оно же «NB!», то бишь абсолютным балансом:

«Ария из «Лучии», с ударениями на чувствительных нотках, очень растрогала Марью Дмитриевну.

– Какая душа, – проговорила она вполголоса Гедеоновскому.

– Сильфида! – повторил Гедеоновский и поднял глаза к небу».

Авторский прием такой же: код 2,2 с «ударом». Варвара Павловна бодро ударяет по клавишам, а Тургенев – синхронно – по полям АУМ. Нижний регистр лишь слегка намечен («глаза к небу» – аффектация, дурной театр Гедеоновского).

«За обедом Варвара Павловна говорила мало: она словно опять оробела и распространила по лицу своему выражение скромной меланхолии».

Авторская затекстовая палитра обогащается: код 2,2, «удар» уже явно, а не скрыто спаян с двойным регистром и в дополнение – роскошнейшее расширение. Ведь глагол «распространила», в данном контексте, – это управление (4 поле внешне среднего регистра, тем не менее неизбежно увлекаемое также в нижний регистр). Цепкая хищница сквозит за этим, по инерции с остальными упавшим в бездну полем?

Но театр ханжей и святош иногда не срабатывает:

«Чувствительности вышло мало; Варвара Павловна, по ее мнению, должна была броситься к ногам мужа.

– Как это вы меня не поняли, – толковала она, – ведь я вам сказала: припадите».

Абсолютный баланс и все тот же код 2,2 с «ударом» (и 3 поле уже беспримесно нижнего регистра – фальшивое, бездарное театральное представление, абсурд и ложь).

Лестница схождения во Ад: модулируя один и тот же прием, переводя «удар» постепенно из среднего регистра, через скрытый нижний, в явный, а затем уже в чисто инфернальный, Тургенев, не давая прямых оценок отрицательным героям, вызывает у читателя стойкое недоверие к ним и отвращение.

Так воспитывались читательницы – «тургеневские девушки».

По частоте применения приема удар роман «Дворянское гнедо» стоит на границе между частым и средним: сатирическая линия, таким образом, «задириста».

Теперь Бунин, «Солнечный удар».

«Так же легко, беззаботно и возвратился он в гостиницу. Однако что-то уж изменилось». Абсолютным балансом автор говорит: «Внимание!»; код 1+2,2 среднего регистра (порхание бабочки).

Катастрофа произошла: жизнь без уехавшей незнакомки оказалась пустой – навеки пустой.

Писатель опять подает сигнал читателю «NB!» во внешне обыденной фразе (опять предупреждает его заранее): «Нужно было спасаться, чем-нибудь занять, отвлечь себя, куда-нибудь идти». Код 4,2 – жизнь в своих привычных проявлениях: пойти чем-нибудь заняться, развеяться.

Но автор уже знает, что ничего, ничего не поможет!

Пойдем и дальше по авторским подсказкам – абсолютному балансу:

«Он отодвинул от себя ботвинью, спросил черного кофе и стал курить и напряженно думать: что же теперь делать ему, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви? Но избавиться – он это чувствовал слишком живо – было невозможно». Код 3+4,2 – попал как в капкан в «нездешнее» пространство, где была такая любовь, которая убила (обессмыслила) всю его прошлую жизнь, – роковое место.

«Потом, томясь мучительной завистью ко всем этим неизвестным ему, не страдающим людям, стал напряженно смотреть вдоль улицы.

– Куда идти? Что делать?». Код 1+4,2 среднего и нижнего регистра – «приемка, перебор, отсев»: бессмысленная попытка принятия мира заново. Как, вернувшись из Рая, приспособиться к обыденности?

А здесь нет авторской подсказки читателю абсолютным балансом – все дано автором в тексте: «Вдали улица поднималась, горбилась и упиралась в безоблачный, сероватый, с отблеском небосклон. В этом было что-то южное, напоминающее Севастополь, Керчь… Анапу. Это было особенно нестерпимо». Код 1,2 – странного нижнего регистра: ибо Рай здесь вдруг виден, сквозит из условной Анапы, ее города, – но именно это-то непереносимо больно, т. к. навсегда утеряно. Удар – переход в 4 поле: невозможность существования.

«Темная летняя заря потухала далеко впереди, сумрачно, сонно и разноцветно отражаясь в реке, еще кое-где светившейся дрожащей рябью вдали под ней, под этой зарей, и плыли и плыли назад огни, рассеянные в темноте вокруг.

Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет».

Код опять 1,2 – за пребывание в Раю он заплатил десять лет. А Рай – как свет зари – уплывает окончательно. И опять «удар»: 4 поле – это и все проявления телесности, в том числе старение.

Разнообразие кодов АУМ при единообразии абсолютного баланса, предупреждающего о будущих пертурбациях, сменяемого ударами. Автор строго дозирует приемы обогащения, в сущности, противоположные: предупреждение о грядущем (абсолютным балансом) и неожиданным ударом из-за угла.

§ 3. Манипуляции: змей Уроборос

Мы уже выше писали о разножанровой советской пропаганде; добавим еще факты.

Первое, что бросается в глаза при анализе традиционных («настоящих») пословиц и советских – практически полное отсутствие иносказания, метафоры в последних. По сути, это лозунги, а не пословицы? Однако и советские, и традиционные пословицы и поговорки в отличие от лозунгов описывают желаемую реальность, как уже состоявшуюся, действительную (если, конечно, речь идет об идеальной реальности, Прави, а не Нави, где «человек человеку волк»). Вероятностная модель реальности, Явь, встречается в пословицах реже, чем сугубо положительная или тотально негативная (см. таблицу № 9); впечатление, что это жанр больше вглядывается в противоположные реальности (нижний и верхний регистр), а не в реальную действительность, Явь, с разными сторонами, ракурсами, которые сосуществуют. (Словно, здесь недостаточно развита способность к децентрации: умение посмотреть на одно и то же явление с разных сторон.)

Пословицы, идеализирующие законы мира («Доброе слово железные ворота отопрет», «На ловца и зверь бежит», «В здоровом теле – здоровый дух» и т. п.) по функции внушения близки аффирмациям и настроям Сытина.

Опишем корреляции разных видов пословиц между собой относительно регистров.

По соотношению Яви и остальных реальностей советские пословицы не отличаются от народных, а по сравнению с традиционными в целом они еще реже описывают Явь. Заимствованные пословицы не так редко апеллируют к вероятностно модели (Яви), чем народные или все остальные (народные и советские).

К Нави, т. е. нижнему регистру, народные пословицы обращаются еще чаще, чем советские, а заимствованные пословицы, напротив, чаще обращаются к среднему или высшему регистру (Яви и Прави). В целом традиционные пословицы чаще обращены к Нави, а советские – к другим регистрам. Но если анализировать Навь более дифференцированно (отдельно негативную модель с насилием и извращенную модель-инверсию с ложью), то советские пословицы чаще описывают инверсию, созданную коммунистической пропагандой («Была жизнь темная да слезная, стала – светлая, колхозная», «Красна песня складом, Советский Союз – ладом» и т. п.), а народные (или все традиционные в совокупности) чаще, наоборот, негативную модель с насилием; при этом народные пословицы еще реже описывают извращенный мир («Не обманешь – не продашь» и пр.), чем заимствованные. Но по сравнению с советскими и народными в совокупности, заимствованные пословицы все же еще реже презентуют ложную модель мира.

По отношению к идеальному миру советские пословицы не отличаются формально от традиционных; однако «рай» (цель, к которой должно стремиться человечество) ими понимается несколько по-разному: идеологизированное «Советский народ тверже каменных пород» – против общечеловеческих норм «В тесноте, да не в обиде», «Самое темное время – перед рассветом» и пр. Советские, а также заимствованные пословицы, по сравнению с народными, не так редко описывают высший регистр, Правь (равно как и заимствованные пословицы по сравнению с остальными).

В советских пословицах и поговорках, по сравнению с традиционными, нет так редко есть «ментал», а не «реал», расширение, баланс, но одинаковое использование удара; они стараются избегать ареала четверки, хотя даже советские лозунги ее использовали чаще прочих полей (возможно, поэтому мертворожденные пословицы исчезли еще быстрее лозунгов?).

Но, в свою очередь, советские лозунги уступали прародителю – «Окнам РОСТа» В.В. Маяковского, где «реал» (3 и 4 поля) использовался еще чаще. По этому критерию лозунги не отличались от более поздней рекламы. Живость классика так и осталась непревзойденной? «Путь твой будет гладок и чист, / если на месте стоит чекист» (В. Маяковский «Новый год». «Окна РОСТа»).

Зато общая группа советской пропаганды и наглядной агитации (пословицы и лозунги) «поборола» бойкую на первый взгляд рекламу 1990-х годов по частоте использования ареала тройки (рекламу уже опередили мемы – но в области ареала четверки). Про сравнение рекламы настоящей и рекламы «от Пелевина», мы уже ранее писали: и там она проиграла в живости. А, вот, с модным пост-фольклорным жанром «пирожок» реклама, по ареалу тройки, шла наравне, хотя была более дидактичной (манипулятивной?): не так редко использовала ареал единицы.

Но другие малые шуточные жанры городского пост-фольклора (двустишия, садистские стишки и нескладушки, имеющие однотипный рейтинг ареалов: впереди 4, потом 3, 2, 1 – в отличие от жанра «пирожок», где порядок следования 4, 3, 1, 2) совместными усилиями отстояли честь мундира в области ареала тройки, оставив рекламу позади.

Змей-манипулятор Уроборос выплюнул из пасти свой хвост; искусство опять вырвалось вперед. И это хорошо, потому что указанные новейшие жанры еще реже используют ареал единицы: скучно им быть «педагогами-манипуляторами» для бессознательного своих читателей-слушателей – несовременно это как-то, неинтеллигентно.

Интересно, что и слоганы В. Пелевина, и настоящая реклама, и советские пословицы вместе с лозунгами, равно как мемы в отличие от, например, «Окон РОСТа» В. Маяковского попали по частоте применения приема удар в группу «задиристых» (кроме них там пропагандистский роман «Мать» М. Горького, панегирик внешне, но проклятие по внутреннему содержанию мандельштамовская «Ода» [Чернов], книга-самооправдание ««Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?» Л. Троцкого, настрои Г. Сытина, слабые стихи для детей, имитирующие или использующие формат небылиц, а также детские садистские стишки, статьи консервативных политических аналитиков и роман «Красный смех» Л. Андреева).

Что объединяет эту, на первый взгляд, разношерстную группу? Возможный ответ: манипуляция читателем. Относительно рекламно-пропагандистских жанров, мемов «черной педагогики» и псевдо-панегирика это довольно очевидно. А замечательный роман Л. Андреева?

Там рассказчики (их два, они меняются) долго успешно убеждают читателя, что почти нормальны, рефлексивны, коль еще способны реально оценивать свои убывающие когнитивные способности, а безумна-то окружающая среда. Как только читатель убеждается, что это неправда: говорящий окончательно сошел с ума, рассказчик меняется – и всё начинается по новой. Когда безумие второго рассказчика становится очевидным, и рушится вера читателя в то, что проблемы с психикой этого рассказчика решаемы, что болезненные феномены обратимы, и безумие может-таки отступить, роман заканчивается.

Блестящая литературная «манипуляция», текст «двойственной литературы», о которой мы поговорим во II части книги.

* * *

Именно на пословицах мы проверили вероятность связи текста и затекста: насколько велико, статистически значимо соответствие между характером жизненной философии, выраженным в тексте, и таковым в экзистенциальных сферах АУМ. Положительная связь подтвердилась: активируюшая философия («не так страшен черт, как его малюют» в среднем регистре и «не обманешь – не продашь» в нижнем) чаще совпадала с таковой же сферой в бессознательном и наоборот, ценностно-корректирующая сфера бессознательного чаще соотносилась с родственной философией («для друга все не туго» и «Москва слезам не верит»).

Сравнение советских пословиц с «настоящими» (т. е. не советского периода) по другим критериям особых парадоксов не принесло: ожидаемыми оказались и характер экзистенциальных сфер АУМ (активирующая у советских (т. е. моральный индифферентизм в нижнем регистре) и ценностно-корректирующая у остальных; равенство их в применении коммуникативной полусферы «вертикаль-горизонталь» – тут советские пословицы опирались на многовековой примат иерархических отношений перед равными; отставание советских относительно ареала поля 4 – «жизни» в среднем регистре (тут даже нижний регистр «борьба» не помог!); не такое редкое использование «ментала» советскими пословицами: все же они целенаправленно выдумывались методистами-пропагандистами в кабинетах – подтверждает это и не столько редкое применение ареала 1 поля советскими пословицами; не столь редко встречающаяся ценностная инверсия у советских пословиц – иногда кажется, что они описывали какой-то вывернутый или поставленный с ног на голову мир, и такая инверсия встречалась в советских пословицах и при когнитивной полусфере «ментал – реал», и при коммуникативной полусфере «вертикаль-горизонталь», тогда как настоящие пословицы в последнем случае инверсии избегали; еще более редкое использование советскими пословицами таких, где нет ни ценностной инверсии, ни преувеличения вероятности описываемого, т. е. категоризма.

Неожиданным оказалось равенство советских и прочих пословиц в использовании ареала 2 и 3 поля (все-таки методисты-пропагандисты интуитивно схватили некоторые особенности русских пословиц и скопировали их) и еще более частое использование настоящими пословицами категоричных формулировок, т. е. преувеличение вероятности описываемого. (Возможно, из-за того, что преувеличение, гиперболизация свойственны фольклору, а советские пословицы, все-таки искусственный, межеумочный жанр.) Интересно, что, если в когнитивной полусфере советские пословицы еще реже остальных пословиц демонстрировали неинверсивную и некатегоричную картину мира, то внутри коммуникативной полусферы разницы в этом между ними не было.

Традиционные пословицы вместе с мемами с громадным отрывом оказались лидерами по редкости использования приема сдвига восприятия; мы назвали эту группу «знаками памяти социума» (выражения обкатаны за десятилетия и уже не нуждаются в поправках). Противоположная группа, т. е. те, кто чаще прочих использует сдвиг (поэзия XVIII века, роман «Мать» Горького, настрои Сытина и рассказы писателей-любителей о вампирах) мы условно назвали «неточными»: любители и Сытин, равно как и сравнительно молодой пролетарский писатель-буревестник не очень овладели словом – и активизацией полей АУМ; поэзия же века Просвещения транслирует не столько архаичную картину мира, сколько архаику словесной активизации полей АУМ, которая воспринимается в XXI веке как неточная.

А есть ли различия между исконными народными пословицами и заимствованными? Они оказались равны и в частом категоризме, и в редкой инверсии. Отличие было только в когнитивной полусфере «ментал – реал»: русские народные пословицы там были инверсивными еще реже заимствованных (такая же картина была и в обеих полусферах в целом).

И это как-то утешает: национальный менталитет не до конца испорчен всевозможными историческими «игами», пришлыми и внутренними.

Глава 8. Магия слова

Родоначальник абстракционизма В.В. Кандинский писал: «Истинное произведение возникает таинственным, загадочным, мистическим образом "из художника". Отделившись от него, оно получает самостоятельную жизнь, <…> становится существом. Итак, оно не есть безразлично и случайно возникшее явление, пребывающее безразлично в духовной жизни: оно, как каждое существо, обладает дальнейшими созидательными активными силами. Оно живет, действует и участвует в созидании духовной атмосферы» [Кандинский].

«Для такого участия, – добавляет психолог В.П. Зинченко после этой цитаты, – произведения искусства должны обладать энергийностью. <…> В них есть энергия, устремление, постоянное движение, строительство, синтез, сама жизнь. Есть и асимметрия между динамикой и статикой, между вечным и временным, между добром и злом, между жизнью и смертью… <…> Стоит задуматься и вспомнить давние представления об "эйдетической энергии", т. е. об энергии образа, развивавшиеся, например, А.Ф. Лосевым. <…> Психологические орудия: слово, знак, символ – это живые (в пределе животворящие) формы» [Зинченко].

Обратимся же к анализу наиболее очевидных «энергийных» жанров.

§ 1. ЗаговОры и аффирмации

Сначала теория:

«Загово́р (нагово́р, пригово́р, закля́тие, слова́, шепта́ние) – «малые» фольклорные тексты, служащие магическим средством достижения желаемого в лечебных, защитных, продуцирующих и других ритуалах. Исполнение заговоров носит сугубо индивидуальный характер. 3аговоры отличаются ярким своеобразием семантики, структуры и языка; в жанровом и функциональном отношении ближе всего стоят к заклинаниям и народным молитвам» [Заговор (обряд)].

«По определению А. Афанасьева, заговоры суть обломки древних языческих молитв и заклинаний. Могучая сила заговора заключается именно в известных эпических выражениях, в издревле узаконенных формулах. Как скоро позабыты или изменены формулы – заклятие недействительно. Это убеждение заставило с особой заботливостью оберегать само слово заговора, хранить его как святыню. Исследователи древней кельтской культуры также считают, что сила заклинания заключалась в странных и непонятных словосочетаниях, а не в их прямом смысле. <…> Исполнение мифов, былин и древних саг являлось творческим процессом, во время которого они создавали свой мир, погружая в него слушающих и заставляя их верить в то, о чем они рассказывали. Ритм и мелодика эпического произведения способствовала появлению трансового состояния у исполнителя и у слушающих, визуализации образов, сопереживанию героям.

Поэтому мифотворчество можно назвать одной из форм энергетического моделирования действительности. А то, что мы сейчас называем энергетической работой, было естественной частью жизни древнего человека. <…> В заговорах сохранилось представление о целительстве наших далеких предков и очень архаичная фразеология, уходящая своими корнями в общеиндоевропейскую древность и имеющая соответствия в других живых традициях – германской, славянской, карело-финской и др.

Уже в «Атхарваведе» (atharvaveda – «веда заклинаний») происходит деление заговоров на две группы. К первой относились заговоры «белой магии», обращенные на достижение добра (против болезней и врагов; на долгую жизнь, успех, защиту, процветание; обращенные к силам природы, животным и растениям). Ко второй – заговоры «черной магии», обращенные на достижение зла (насылание порчи, проклятия, на лишение мужской силы, приворотные). <…> Обращения к силам Природы отражают древний архаический пласт народной магической культуры, что подтверждается похожестью словесных формул с заклинаниями «Атхарваведы». А обращения к христианским святым являются более поздними, причем, христианские святые в сознании народа наделяются качествами, которые раньше были присущи силам Природных Стихий» [Терёшкин].

«Содержание славянских заговоров воссоздаёт многие составляющие архаической картины мира, в том числе элементы космологических и космогонических представлений (горизонтальная и вертикальная модель мира, центр мира, ось мира, мировое древо, земная твердь среди моря, небесные светила; мотивы распада и возрождения мира и т. д.) и мифологии (морской царь, змея, персонифицированные образы высшего и низшего мира) <…> Несмотря на своё разнообразие, заговоры имеют общую структуру: задел, желание, закрепление: 1) «Задел», вступительная часть, которая подразумевает мысленное путешествие с представлением помогающей силы: «На море, на Океане, на острове на Буяне, лежит бел, горюч камень Алатырь» <…>; 2) Желание, которое оформляется в сравнение по принципу «как…, так…»: «Как на ложках вода не держится, так на рабе Божьем (имя рек) испуг чтоб не держался». 3) Закрепление заговора или «ключ»: <…> «Мои слова крепки и лепки. Будь по-моему. Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь!» [Заговор (обряд)].

«Только в измененном состоянии сознания можно при помощи заговора визуализировать символы, «сотворить новую действительность», так же как и в процессе мифотворчества. В противном случае заговор читался формально, а потому охотникам не удавалось создать нужные символы, и зайцы их силки просто обегали стороной» [Терёшкин].

«Поскольку заговоры применяют для борьбы с различными напастями, то главной задачей становится эти напасти прогнать. <…> НЕ убить, НЕ уничтожить, а переместить в другое место.

Древние знахари, авторы самых действенных заговоров, хорошо понимали, что вмешиваться в структуру мироздания нельзя, что все существующее, включая и неприемлемое для человека, живет по законному праву, определенному Мировым Порядком, и поднимать руку на все сущее – запрет, нарушится баланс. Именно поэтому заговоры (действенные заговоры) никогда не содержат в себе слов, обозначающих убийство или уничтожение, а вместо них применяются слова, обозначающие перемещение в другое место и, как правило, туда, где перемещаемая сущность не только не навредит, а еще и пользу принесет» [Лычковский].

Мы исследовали заговоры староверов нашими методами, сравнивая с разными жанрами и с общим массивом текстов.

Оказалось, что заговоры (в отличие от остальных жанров малого фольклора в нашей выборке из 100 целых текстов) в авторской позиции чаще имеют 2 поле, а не другие. Это объясняется необходимостью контролировать ситуацию проведения магического ритуала со стороны, хладнокровно и объективно, т. е. без гнева и пристрастья (с). Практическую цель имеют и смертные колыбельные (либо слабого, больного новорожденного мягко сопроводить в путешествие на тот свет, а самой привыкнуть к мысли, что с ослабленным ребенком придется распрощаться – «не жилец»; либо успокоить свекровь притворным пением, но своему младенцу не нанести вреда – для этого, как мы показали в предыдущей книге [Кабачек 2016], в АУМ включается 3, игровое, поле или ключевое слово намекает на несерьезность ритуального пения).

Объединив эти два прагматически ориентированных и «взрослых» фольклорных жанра против фольклорных жанров, ставших игровыми и ориентированных уже на детский возраст, получаем еще более сильную корреляцию.

Также, по сравнению со всем остальными жанрами малого фольклора, заговоры не так редко имеют расширение, сдвиг, баланс (в целом); не отличаются от остальных фольклорных произведений по редкости удара, отсутствию двух регистров, разрыва и супер-баланса (травмы). Ареал единицы в первой позиции (также, как и тройки), по сравнению с остальными полями, в заговорах не столь мал, ареал двойки вообще отсутствует, а, вот, четверка царит еще чаще, чем в остальном малом фольклоре.

В сравнении со всем массивом данных (выборка 3209 текстов) заговоры не так редко имеют баланс (в целом), не отличаются по сдвигу, еще реже имеют расширение и удар, отличаются отсутствием двух одновременных регистров, разрыва и супер-баланса (травмы).

Это оправдано задачами производственной коммуникативной ситуации: максимально эффективно управлять (четверка!) объектами/субъектами, для чего магу надо иметь «железные нервы» (существовать в одной, а не двоящейся ценностной и когнитивной реальности, без потери опоры в мире и без душевной травмы) и уметь вовремя подчеркнуть, выделить главные слова в заговоре (используя абсолютный баланс).

Управлять – но не манипулировать (прием удара редок): авторы заговоров уважительно относятся и к тем силам, к которым обращаются, и к своим клиентам.

* * *

Еще немного теории – уже из области АУМ.

Значение так называемого «малого креста», составленного из балансов всех промежуточных полей, т. е. центральное поле 1–4, мы уже рассматривали. Расскажем здесь, опираясь на данные выборки в 3209 отрывков, о корреляциях этого поля с другими факторами. «Малый крест» не так редко совпадает с двумя регистрами, а также супер-балансом по сравнению с остальными (последний факт очевиден: это же его «конституциональная особенность» – объединять поля); и еще реже он сочетается с разрывом, чем отрывки без него, «малого креста». Итак, поле 1–4 действительно является своеобразным лифтом, поднимающим и опускающим авторов и читателей по «этажам» мирового древа, и эта работа не должна иметь помех, непредвиденных остановок в виде экзистенциального разрыва (или спуск-подъем – или обвал).

Пример «малого креста» как ритуально-энергетической формы: «Он перебирал все заклятия против духов – и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе» (Н. Гоголь «Вий»).

Про сферы, ценностно-коррекционную и активирующую, тоже уже говорили и еще будем говорить во II части. Не говорили, однако, как ее, сферу, можно дополнительно активировать, усилить в ритуале, т. е. некоем физическом или воображаемом магическом действии. Расширение промежуточных полей (например, 1+2 и 3+4) дает полный состав ареалов: 1, 2, 3, 4. Всего лишь одним мысленным движением маг фактически активирует полную сферу. Пример текста: «…(вы такие б точно глаза встретили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: – часовня прославлена исцелением бесноватых; вы такие бы точно глаза встретили б на портрете, приложенном к биографии великого человека; и далее: в невропатической клинике и даже психиатрической)» (А. Белый «Петербург»).

Для чего нужна такая ареальная активизация? Сфера консервирует, фиксирует, усиливает, утверждает – как доброе (защита, благословение), так и, реже, злое (проклятие). Некую силу: «Здесь Аполлон Аполлонович был силой в ньютоновском смысле; а сила в ньютоновском смысле, как, верно, неведомо вам, есть оккультная сила» (там же). Код тот же: 1+2, 2 с расширением в поле 3+4.

Активизируются все ареалы, в фильтре «чакры», а это (гармонизация работы чакр) – известная в тибетской медицине оздоровительная процедура, которая осуществляется различным образом: медитацией, пением мантр, прослушиванием специальных «поющих» чаш и пр.

Пример утверждения, констатации (лучшего сохранения в собственной памяти – и читательской): «Мы весело, мы грозно бились, / Делили дани и дары, / И с побежденными садились / За дружелюбные пиры» (А. Пушкин «Руслан и Людмила»).

Защита: «Мне жаль самого себя, других, всех людей, зверей, птиц… всего живущего» (И. Тургенев «Стихотворения в прозе»). Тут, естественно, и абсолютный баланс есть – подтверждение искренности.

Благословение-наказ: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!» (Н. Гоголь «Мертвые души»).

Противоположный пример: «Хорошо, – сказала она, и глаза ее потемнели, – я вижу, что я здесь лишняя! Знаю, кто меня отсюда гонит, с родового моего гнезда. Только ты помяни мое слово, племянник: не свить же и тебе гнезда нигде, скитаться тебе век. Вот тебе мой завет» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»). Унижение, уничтожение, проклятие. («Зомбирование, наговоры, материнские проклятия, способные лишить человека воли, здоровья, а то и самой жизни, в качестве своего главного инструмента имеют слово» [Невероятно! Слова, которые вызывают мутагенный эффект].)

А, вот, случай, когда магом-писателем только три базовых поля (три ареала) активированы, так называемый тау-квадрат, порождает неустойчивость, дисбаланс, внезапные изменения, дисфункции, сбои энергетики и даже внезапный обрыв: «Из одной бесконечности убегал он в другую; и потом спотыкался о набережную; здесь приканчивалось все: мелодичный глас автомобильной рулады, желто-красный трамвай и всевозможный субъект; здесь был и край земли, и конец бесконечностям» (А. Белый «Петербург»).

Обрыв в тау-квадрате, как и экзистенциальный разрыв, может быть не внешним, а внутренним, но, в отличие от разрыва (оценки себя как слабого перед силой «чужих», «иных»), он вызван внешними по отношению к личности причинами – например, соматической болезнью: «Во всю долгую ночь длилось бредное бегство по туманным проспектам, не то – по ступеням таинственной лестницы; а всего вернее, что бегала лихорадка: по жилам; воспоминание говорило о чем-то; но – воспоминание ускользало; и связать чего-то он памятью все не мог» (там же).

Или болезнью психической, даже если она воспринимается самим персонажем – и автором – не как напасть, а сугубо внутреннего происхождения: «Он не мог найти для себя истины и запутался, и погибал» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Автор, не осознаваемо для самого себя, четко показывает тау-квадратом, что эта гибель души – не следствие поисков истины, но последствие серьезного психиатрического диагноза.

Иногда эта внезапная внешняя встряска героям во благо (толчок к развитию, выход из «спячки»), а иногда сие нежелательно. А бывает, сначала одно, далее другое: «И потом, в больнице, он торопливо и жадно обегал глазами палату, следил, запоминал всякое движение, всякое лицо и вещь, пока физические страдания не стали вытеснять все окружающее и одевать его одиночеством» (М. Арцыбашев «Санин»).

Образуется тау-квадрат различными способами: сочетанием двух ударов или ударом и расширением, или – реже – ударом и сдвигом. Главное, что все эти виды в соединении качественно равнозначны: они одинаково часто встречаются в разных видах тау-квадрата (как и дефектах структуры коммуникации Героя и Дарителя, о которых пойдет речь во II части книги). Отметим сейчас, что именно удар дает составной структуре тау-квадрат свой внешний и агрессивно-неожиданный, «сбоящий» характер; таким образом, к тау, скорее всего, относятся все те корреляции удара, которые приведены в таблице № 7а: прямая корреляция с ложью, сдвигом перцепции, двумя регистрами и абсолютным балансом – и обратная зависимость с экзистенциальным разрывом. (Итак, и тау-квадрат, и «малый крест» не любят, чтобы в их магическую работу вмешивался разрыв. Математически же понятно, что, когда активировано много полей, то шансы разрыва – несовпадения поля АУМ и поля текстового – сильно уменьшаются.)

Подтверждающий особую роль удара в тау-квадрате факт: анализ 100 отрывков из текстов выдающихся политиков XX века (Ленина, Сталина, Троцкого, Керенского) показал, что «профессиональная» ложь ни разу не встретилась в случае ареальной активизации сферы, своего рода ареального креста (АК), но была совместима с дестабилизацией (тау-квадратом) и паникой (центральным полем 1–4 в нижнем регистре). В целом же ложь у политиков не так редко, как у всех прочих лиц, связана с ритуально-энергетическими вербальными практиками!

Но есть маги и посильнее их: если талантливые политики стараются избегать АК, то талантливые писатели, их современники,[15] ареального креста не избегают, тогда как в неотягощенных текстах они от политиков не отличаются (152 отрывка). Не так редко по сравнению с политиками эти писатели используют «малый крест» и тау-квадрат (последний без экзистенциального разрыва, в чистом виде). То ли выдающиеся художники еще лучше чувствуют магию слова, ее возможности, то ли выдающиеся политики интуитивно понимают, что АК – и в меньшей степени другие ритуально-энергетические приемы – есть обоюдоострое оружие: могут невзначай привлечь внимание читателей-слушателей к тому, что надо б скрывать.

А обыватели, что ж, никаких приемов и подвохов не замечают в чужой речи и не используют в своей?

В их мемах, в отличие от высказываний выдающихся политиков, нет ни большого, ни малого крестов, ни ареальной сферы АК, ни двойного регистра, ни супер-баланса; и еще реже встречается тау-квадрат и сдвиг восприятия. Но краткая, отшлифованная речь российского обывателя великолепно приспособлена для нанесения удара (56 % внезапных тумаков и оплеух против жалких 28 % у супер-политиков) и экзистенциального разрыва (52 % «пыльным мешком по голове» против ничтожных 10 % у политиков – при выборке в 200 отрывков и текстов). И их (наш) единственный вербальный ритуально-энергетический прием (дестабилизация за счет тау-квадрата) мы с удовольствием здесь приведем: «Своей головой надо думать!».

Вот, да.

* * *

Об истинном значении удара и разрыва в «черной педагогике» российских мемов мы еще поговорим в конце книги, а пока вернемся к заговорам староверов.

В нашей выборке обращенные к главным языческим богам (Семарглу, Перуну, Макоши, Велесу, Ладе) заговоры отличаются от обращенных к прочим сущностям (стихиям, домовому, работке, боли-хворобе, матушке-удаче и т. п.). В первом случае активированные магом сферы (все четыре ареала) встречаются не так редко, как в последнем. (Пример такого заговора: «Батюшка ты Семаргл-Огнебог, / ты всем Богам Бог, / всем ты огням огонь! / Как ты жжешь и палишь в поле травы-муравы, / чащи и трущобы, / у сырого дуба подземельные коренья, / семьдесят семь кореньев, / семьдесят семь отраслей, / так и спали с [имя] скорби и болезни. / Ныне и присно и от круга до круга! / Тако бысть, тако еси, тако буди!».)

Обращения к богам также чаще имеют дополнительные обогащения, тогда как призывы малых сил, наоборот, чаще простые, без дополнительных усилений. (Более того, в последнем случае два обогащения одновременно вообще не встречались, тогда как в первом случае это происходило чаще, нежели противоположное: отсутствие обогащений или единственное дополнительное воздействие.)

Мы сравнивали заговоры с настроями Г.Н. Сытина,[16] отнеся их, после некоторого колебания, к разновидности аффирмаций. (Аффирмация – «краткая фраза, содержащая вербальную формулу, которая при многократном повторении закрепляет требуемый образ или установку в подсознании человека» [Аффирмация].) И хотя эти знаменитые сытинские лечебные настрои – весьма длинные тексты, рискнули их использовать в исследовании, разделив на отрывки.

Этот суггестивный жанр изучался также относительно разных групп текстов: 1) в сравнении с мемами (и там, и там прагматика); 2) со всем малым фольклором; 3) со всем массивом текстов, художественных и документальных; 4) с заговорами староверов – как похожим на настрои, так и не похожим суггестивным жанром.

Оказалось, что своеобразные аффирмации Г.Н. Сытина[17] опираются чаще на «ментал» (ареалы 1 и 2 полей), а мемы, наоборот, – на «реал» (ареалы 3 и 4 полей); в сравнении с малым фольклором сытинские настрои не так редко имеют расширение, удар, сдвиг, два регистра, баланс в целом и разрыв; не отличаются отсутствием супер-баланса (травмы), чаще имеют большой ареал единицы, а не всех прочих полей, не так редко ареал двойки, еще реже ареал тройки, и особенно отличаются использованием ареала четверки, прибегая к ней реже остальных полей, тогда как жанры малого фольклора, напротив, чаще эту четверку любят и ценят (равно как и все другие поля, кроме 2-го, во второй позиции, тогда как настрои стойко держатся за это «рассудочное» авторское поле, избегая остальных).

Еще реже, чем в общем массиве данных (n = 3209), сытинские настрои имеют двойной регистр и в целом виды баланса, не отличаются в использовании расширения, не так редко применяют удар (Г. Сытин в группе «манипуляторов»), сдвиг и разрыв, и избегают супер-баланса.

Понятно, что каноническая структура заговоров (задел – желание – закрепление) в настроях, как и во многих современных аффирмациях, не используется. Вероятно, считается бесполезной языческой архаикой.

И, вот, схватка магов-гигантов: настрои против заговоров.

Настрои не так редко, как заговоры, используют перцептивные и эмоциональные виды воздействий: расширение, удар, сдвиг и разрыв; эти суггестивные жанры равны в применении двух регистров, абсолютного баланса, равно как и отсутствием супер-баланса (травмы).

Полярность жанров, тем не менее, очевидна: там, где лечебные настрои Г.Н. Сытина опираются на ареал единицы против остальных полей АУМ, заговоры староверов сей ареал, напротив, стараются избегать; там, где настрои меньше прочих полей используют ареал 3-ки и 4-ки, там заговоры опираются на них не так редко (3-ка) или вообще чаще всех прочих полей (4-ка); там, где заговоры тотально избегают ареала 2-ки, настрои ее используют почти так же часто, как остальные поля (но, зато, настрои отвергают любое не 2 поле в авторской позиции, в отличие от заговоров).

В заговорах еще чаще, чем в настроях Сытина, нет дополнительных воздействий; там, в отличие от Сытина, не встречаются три воздействия сразу. Такое одновременное присутствие их – как и в магической «Оде» Мандельштама – нередко признак тщательного конструирования фраз с какой-то посторонней, нехудожественной, целью, «умствования»; восприятие подобной усложненности для современного человека – на слух ли, в письменном ли виде – непривычно и тяжело: разнонаправленные приемы воздействия (художественные и нехудожественные) «забивают» друг друга.

Парадокс: заговоры староверов не преследовали специально цель стать художественным произведением, памятником фольклора; они строго следовали лишь цели магического воздействия, но преуспели и в художественности, благодаря чувству слова и стиля у древних «заговорщиков». И/или от того, что заговоры, которые мы рассматривали, были «белой магией»?

Тогда как «Ода» гениального поэта из-за привнесения в процесс творчества посторонней (и противоречащей задачам искусства) черно-магической цели – проклятия стала интересна лишь филологам и трудна, а временами, и неприятна для чтения «обычными» людьми.

Выходит, тайное проклятие тираноборца пробивает словесную форму панегирика?

Цели настроев Сытина, безусловно, положительны, но форма неудачна: не учитывает закономерности восприятия. (Об этом мы будем говорить и во II части книги, опираясь на другие параметры.)

У Сытина нет активации сферы (всех ее ареалов); в заговорах – 24 %; у Сытина есть тау-квадраты, т. е. неустойчивость послания (20 %), в заговорах староверов такое не встречается. (Впечатление, что староверы доводят словесный ритуал до конца, а Сытин не знает, как это делается, останавливаясь на последней трети пути.)

И, конечно, жанры различаются по регулирующим сферам: в «светлых» народных заговорах («темные», повторим, мы не искали и не смотрели) преобладает ценностно-корректирующая сфера (ограничивает зло и дает возможность действия добру); в настроях же Сытина преобладает активирующая сфера (так сказать, количество вместо качества).

Многочисленные разрывы у Г.Н. Сытина довольно типовые: вместо причудливых и свободных потоков поля 1+2, заявленного в затексте, в тексте дано механическое ускорение и увеличение: «Все кроветворение усилилось в десять раз. Я все быстрей и быстрей рождаюсь полнокровным-розовым-румяным-молодым человеком <…>» и т. п.

Но исходно-то разрыв – неприятие бессознательным ситуации как чуждой, опасной, ненормальной: нечеловеческой.

Парадокс: ну, чем нехороша для аффирмации бодрая, позитивная фраза: «Я живу весело, радостно, счастливо!»? Было б там поле 3 или 4 – не случилось бы разрыва. А рассудочно-констатирующий код 2,2 противоречит содержанию послания. И бессознательно возмущенно фыркает, как Станиславский: «Не верю!». Не про него это, не для него – чужое.

Пример с прямым полем, без каких-либо обогащений, разрыва и пр. (код 1,2 – забота): «Я люблю Бога великой Божественной Любовью. Я великой Божественной Любовью люблю весь прекрасный Божественный Белый Свет. Я великой Любовью люблю всю Вселенную, Богом созданную прекрасную Землю!

Я с яркостью молнии чувствую: Любовь становится ярче, сильнее, усиливаются светлые Божественные чувства.

Я великой Божественной Любовью люблю людей, детей, свою Землю».

Оно, конечно, хорошо… Но, может, Бога, людей и Землю-матушку лучше любить человеческой любовью? Если ты, конечно, человек…

В заговорах четко разделены функции богов или низших сил – и людей. Каждый обладает своим достоинством и своими, немалыми, возможностями. Это и есть космос – порядок.

Настрои Сытина (из-за того, что он не чувствует магию слова) похожи на инструкции для роботов и киборгов: поменьше жизни, побольше ментала; вместо органичного, поддержанного затекстом, юмора и игры – их вымученная имитация («Селезенка с молодецкой удалью выполняет все свои многочисленные функции») и приемы одновременного перцептивного и эмоционального воздействия; космогонией и древом жизни, как в заговорах, там и не пахнет: всё стерильно-с.

Машинообразно, несоприродно: «Количество гемоглобина уже в ближайшие дни дойдет до восьмидесяти-девяноста условных единиц. Я отчетливо чувствую, что становлюсь все более и более полнокровным. Я все быстрей и быстрей рождаюсь полнокровным, розовым, румяным».

…Бормотал-бормотал, пока не отключился.

«Все мозговые механизмы восстанавливают Божественно правильное внутреннее строение. Весь головной мозг рождается в одно мгновение Божественно исправным, Божественно исправным, Божественно здоровым. Рождается Божественно правильная работа головного мозга».

Что-то это напомнило… «Да: разогнать дикую кривую, выпрямить ее по касательной – асимптоте – по прямой. Потому что линия Единого Государства – это прямая. Великая, божественная, точная, мудрая прямая – мудрейшая из линий…». И тут код 1,2 – естественно прямой, математически точный, без искривлений – обогащений – отягощений.

Вопрос останется без ответа: четырежды академик и четырежды доктор наук Сытин читал «Мы» Евгения Замятина?

А как же фантастические, как уверяют адепты Георгия Николаевича, результаты применения его «волевых» настроев?

Эффект плацебо? Но организм – самонастраивающаяся система. Однако, не у всех же людей бессознательное любит, когда его считают бездушной машиной и соответственно с ним обращаются: говорят, не спрашивая его мнения (типичное 1 поле), про увеличение чего-то в n раз.

Оно само знает, что надо организму. (По крайней мере, у тех людей, которые не передоверяют ответственность за себя и свое здоровье на всезнающих авторитарных гуру.)

§ 2. Обогащение кода крестом как ритуальное действо

Я каждый день, восстав от сна, Благодарю сердечно бога За то, что в наши времена Волшебников не так уж много. Пушкин. Руслан и Людмила

В романе Достоевского «Братья Карамазовы», обращаясь к Христу, Великий Инквизитор говорит: «Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо».

Тут в самом тексте присутствуют все базовые поля, и 1-е поле – как способ действия или даже цель!

Это большой энергетический крест: утверждающий.

Но таких примеров, конечно, в литературных текстах мало. Больше крестов, образующихся с помощью взаимодействия текста и затекста.

«Как копья крестом, / так враги все ничком. / Кто с добром – тот пройдет. / Кто со злом – зацепит крестом» (заговор). Очевидно, что тут косой крест (скрещенные копья) – уничтожающий. Прямой крест (вспомним, как крестят и крестятся – под прямым углом), напротив, благословляющий, укрепляющий, защищающий. (Крест считался защитой еще до возникновения христианства.)

В эпической поэме «Владимир» Хераскова, романе в стихах «Евгений Онегин» Пушкина, поэмах «Мцыри» Лермонтова и «Возмездие» Блока, «Чевенгуре» Платонова, «Оде» Мандельштама (три раза!), рассказе-фэнтези одного современного автора и в политических новостях все четыре базовых поля одновременно активированы (взаимодействием текста и затекста). Всего десять таких случаев из 3209.

В астрологии это называется большой крест, т. е. конфигурация «двух аспектов, берущих начало из пары точек, расположенных в оппозиции относительно друг друга; соседние точки при этом находятся на расстоянии 90° по длине дуги» [Большой крест].

Традиционно этот аспект считается напряженным и находящимся под стихией Огня. Но описание-то во многом позитивно: «В реальной жизни это выражается в беспокойстве, постоянном состоянии поиска, активности и жажде деятельности» [там же].

А вот и про то, о чем мы начали говорить: «слишком сильная защита у людей с крестом в натальной карте», блокирующая изменения [там же]. Сверх-защита как консервация? (Активность тщетная: без изменений.)

А если добавить еще и косой крест – для динамики? Тогда мы и получим универсум – АУМ: восемь полей с девятым центральным. Это же и восьмилучевая звезда, тоже традиционный символ «умной» защиты у многих народов (см., например, золотые восьмиконечные звезды на пурпурном фоне покрывала Богоматери – на голове и плечах). Восьмиконечная звезда также есть «символика исконных знаний о духовном освобождении человека. Об этих символах люди ведали ещё во времена палеолита» [АллатРа. Книга, изменяющая мир].

Косой крест есть в ромбах (о ромбах мы очень подробно писали в предыдущей книге о затексте [Кабачек 2016]). Ромб в одежде жрецов и скоморохов подчеркивал их «потусторонность» [Максимов 2011].

Из классической астрологии известно, что большой равносторонний треугольник (трин) – тоже символ защиты, но с другими оттенками: знак гармонии, покоя, расслабленности, благоденствия, вечно-попутного ветра. И вообще кратные трем аспекты (трины, секстили, полусекстили и даже квиндецили) и составленные из них конфигурации – «счастливые». В чем специфика такой защиты (наиболее известная фигура – магендовид, шестиконечная звезда)?

Если защита крестами может быть уподоблена осаждаемой врагами неприступной крепости, то защита типа магендовид – плащу-невидимке. Неприятель расслабляется, отвлекается – и проходит мимо.

А каково назначение топосов, кратных трем? Есть ли они в культуре землян?

Безусловно есть. Острова блаженных, Эдем, невидимый град Китеж… Страна, где текут молочные реки с кисельными берегами. Золотой век. Греза, мечта, другое измерение. Там хорошо, где нас нет (с). Вероятно, «квадратный» АУМ недостаточно четко развел средний и высший регистры именно потому, что он-то «от мира сего», в отлитие от универсума трина. Но без мечты о гармонии человечество б не знало, к чему стремиться и на что опираться.

Перуанское племя шипибо знаменито своими вышивками: «Мотивы изделий передают вибрации мистических откровений и сложную мистическую символику из мира растений. Каждый узор содержит зашифрованное знание, состояние или опыт взаимодействия с исцеляющими энергиями. Поэтому каждый предмет мастерства Шипибо является предметом Силы» [Мазур. Шипибо – мистики амазонской сельвы]. Можно разглядеть на вышивках этого племени (употребляющего местные галлюциногенные растения) оба символа универсума: и кратный четырем, и кратный трем – и они располагаются рядом в бесконечном орнаменте. «В визионерском искусстве шипибо создали комплекс геометрических узоров, отображающих всепроникающую магическую реальность, противопоставленную западному синтаксису и рациональному уму. Эти необычные узоры – более чем выражение единства Творения, или взаимозаменяемости света и звука, или единства воспринимаемых противоположностей. Они – живой диалог, или соединение с духовным миром и Силами джунглей. <…> Узоры приходят из непроявленного мира духов амазонской сельвы, со всеми её обитателями. Они проявление Космического Змея, Анаконды, Великой Матери, создателя вселенной, по имени Ронин. Для шипибо кожа Ронин имеет сияющую и сверкающую вибрацию света, цвета, звука, движения и сочетания всех возможных узоров прошлого, настоящего и будущего.

Эти узоры шипибо – каналы в эту мультисенсорную вибрационную реальность формы, света и звука. <…> Шипибо могут «слышать» песню или молитву, глядя на узоры – и, наоборот, рисовать узор, слушая песню или мелодию» [Мазур. Визуальная музыка племени шипибо].

* * *

Рассмотрим примеры больших крестов: благословляющего, составленного из прямого перекрещивания (активации всех базовых полей), а низвергающего, уничтожающего – из косого (перекрещивания полей промежуточных). Последний в большой выборке встретился всего один раз: в статье политического аналитика.

«Глаголет в молниях, во громах говорит; / Кипящие моря, колеблемые горы; / Всевышнего слова, суть Божьи разговоры; / Беседует Он к нам при солнце, при луне, / Вещает в бурях нам, вещает в тишине» (М. Херасков «Владимир»). Вполне похоже на обращение к высшей силе, описание ее могущества в народных заговорах. Лучшее место в поэме, современный, не отягощенный язык (и кроме креста там нет других осложнений затекста).

А это все русско-язычные знают наизусть – учили в школе: «Вдали я видел сквозь туман, / В снегах, горящих, как алмаз, / Седой незыблемый Кавказ; / И было сердцу моему / Легко, не знаю почему. / Мне тайный голос говорил, / Что некогда и я там жил» (М. Лермонтов «Мцыри»).

Анаграмма: ум лих и ум гол (острый, но без чувств) – проблема поколения. А еще проявления «низовой культуры» в анаграмме – не сколько возрастное, сколь, опять-таки, поколенческое. (Советские литературоведы написали б о времени «николаевской реакции» – и были б правы). Об этом он уже писал год назад в «Думе» (1838): «…И царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови».

А мысль о никчемности современников не ушла из бессознательного… Навязчива, неотступна – ибо неразрешима?

Картинка фабульного слоя затекста: в осенний или летний воскресный теплый день (жужжат насекомые, шелестят под ветерком листья) всадники едут сквозь грузинское село (звуки домашних животных), проезжают храм (колокольный звон), слышны звуки рубки мяса (для шашлыков) и шипение жира в жаровнях.

Да, Кавказ, но не родина мцыри: Грузия, где он оказался в монастырском плену. Мог ли он слышать такие звуки? Монастырь не был рядом с селом, но юноша мог довообразить, совместить всадников, село и монастырь: он же был в бреду некоторое время, а там все смешалось – прошлое, настоящее, мечты, реальность.

Обратимся теперь к «нашему всему»: «Условий света свергнув бремя, / Как он, отстав от суеты, / С ним подружился я в то время. / Мне нравились его черты, / Мечтам невольная преданность, / Неподражательная странность / И резкий, охлажденный ум. / Я был озлоблен, он угрюм» (А. Пушкин «Евгений Онегин»).

И тут «охлажденный ум»! А «николаевское время» еще не наступило… И как мцыри герой и рассказчик – вне света, вне суеты. Собственно, автор-то в ссылке…

Случайно ли совпадение? Наберем статистики, проанализировав другие тесты с большими крестами, тогда, может, определим.

В анаграмме есть слово «ум» (конечно, не оттуда, где «ум», но оттуда, где транскрипция «угрюм»… «Угрюмство» запомним).

Фабульный слой: домик Вульфов в Тригорском, который автор часто навещал в период написания «Евгения Онегина», в ссылке? Или, скорее, типичный барский сельский дом. Кот, собака, канарейка или щегол в клетке. Ходики и большие напольные часы. Лето: мухи за окном. Ситуация: гость на пороге. Суета, восклицание, пение дверей, шелест длинных платьев… Позже звон рюмок и фужеров.

* * *

Безликие, типовые пропагандистские продукты – про бомбардировки в Сирии и отравление в Великобритании. Отличаются затекстом – в одном большой крест традиционный, в другом – косой, перечеркивающий. Пикантность же в том, что автор последнего, всеотменяющего, креста (единственного в нашей выборке из 3209 текстов или отрывков – 0,03 %) имеет отношение, согласно досье, к «информационным войнам», являясь специалистом по философии языка.

Что же там у него в фабульном слое?

Большая кухня, приготовление праздничного ужина (опять с питием из фужеров – очень их звон выручает при чтении фонограммы), много различных работающих современных кухонных механизмов. Люди носят бокалы и фужеры из кухни в гостиную, один разбили. Есть домашние животные, их щедро подкармливают обрезками приготовляемой пищи. По-видимому, это богатый и уютный дом.

Почему автор это перечеркивает? (Там, заметим, абсолютный баланс, т. е. искренность чувства.) Вечный больной вопрос самому себе: «И это всё – родное, любимое, обжитое – я должен перечеркнуть?! Ради чего: какой-то абстрактной правды?».[18]

Не ошибся Василий Васильевич Розанов: «И какая это несчастная вещь – писать «обозрение» политики. Как не впасть в ложь» («Уединенное»).

Но ведь перечеркнул же писака-политолог, философ языка информационных войн, перечеркнул, бессознательно, свою казенную ложь!

В анаграмме встречаются два русских женских имени и – прямо золотом по стене, как на пирах Валтасара: «Суд нас настиг… Там мура… рук».

Страшны валтасаровы пиры, и бьются фужеры в дрожащих руках.

* * *

«Ода» Мандеьштама: «Художник, помоги тому, кто весь с тобой, / Кто мыслит, чувствует и строит. / Не я и не другой – ему народ родной – / Народ-Гомер хвалу утроит».

Анаграмма: Худо жни кпа маги та мук то вес весь ста бой к том мыс литч уст вуи ты ст роит нийаини друг гойи му нар рот рад ад ной нар рот гам эр мэр х вал у утро роит

Да, мучительная магия – и худая (недобрая); бой уст ведет к нарам. И все-таки «рот рад»!

Фабульный слой: похоже на картину какого-нибудь Брейгеля про ад и грешников. Громадные, хлопающие крыльями, птицы – химерические, типа птицы рух (они могут и шипеть, и рычать). Механизмы паровые и обычные механические. Свино-люди (да это же хрюкающие, визжащие и воющие черти!) и вообще невообразимые, химерические, филоновские, также похожие на чертей, издающие звук «ве» (гнусавое «ме» – подвиды блеющих чертей?), а среди них люди, с которыми расправляются (механизмы и черти бьют, убивают, режут на куски и кидают их птицам рух). Куски тел носят в больших металлических чанах.

Тема картины «Кормление чертями в аду птиц рух порезанными телами грешников». Автор благословляет это зрелище воздаяния в аду злодею И.В. Сталину?

А. Платонов: «Копенкин сейчас же снова заснул: он не понимал и не имел душевных сомнений, считая их изменой революции; Роза Люксембург заранее и за всех продумала все – теперь остались одни подвиги вооруженной руки, ради сокрушения видимого и невидимого врага».

В анаграмме обращает на себя внимание трижды повторенное слово «ад».

Фабульный слой – картина «Механизированный ад»: тут чертей не слышно, работают одни механизмы (рубящие, ударяющие, пилящие, размалывающие, льющие сверху в чаны с грешниками кипящее масло, возможно с соляной кислотой – разнообразны звуки капель, шипение, звук чего-то лопающегося, вскрики и пр.).

Есть собаки возможно, тоже механические. Грешники-узники прикованы цепями к чанам, пытаются оттуда выкарабкаться, вылезти, но не могут (много разнообразного звяканья и царапанья по металлу).

Возможно, умерших тут же механизмы утилизуют: распиливают, размалывают их кости. Идут, порошком, на удобрение? Говоря словами А. Чернова, «стерильный прах реализованной утопии» [Чернов].

Вариант с лагерной лесопилкой мы отмели: опасное, травмирующее капанье сверху и вскрики идут постоянно.

И Платонов любил умные механизмы.

Черти тут невидимы (в тексте «сокрушения видимого и невидимого врага»: видимый враг – это грешники, невидимый – черти?). Тогда автор благословляет себя на борьбу с обеими категориями: реальными и метафизическими врагами, а вовсе не одобряет этот ад. Он гуманист: борется со всеми видами «чертей».

У гения и бессознательное гениально всё продумывает.

Еще большой крест: «И там – за бурей музыкальной – / Вдруг возникал (как и тогда) / Какой-то образ – грустный, дальный, / Непостижимый никогда… / И крылья белые в лазури, / И неземная тишина… / Но эта тихая струна / Тонула в музыкальной буре…» (А. Блок «Возмездие»). Код 4,2+3.

И, что большая редкость, нет защитного фильтра, образованного определенными звуками Р-группы; тут максимальная резкость зрения. (Защитный фильтр признают разные авторы; он определяет, «на что нельзя смотреть, о чем лучше не вспоминать, что надо не расслышать» [Никольская], создает «фоновое чувство безопасности – та самая роскошь «интеллектуальной дистанции», которая позволяет читать о мерзостях, не теряя самообладания» [Зарубин].) Но ведь не одна «мерзость» прячется во мраке. Резкость, точность фокусировки зрения нужна, чтобы позже увидеть это – в темноте: «И, может быть, в преданьях темных / Его слепой души, впотьмах – / Хранилась память глаз огромных / И крыл, изломанных в горах…» (там же).

Тут код 1,2 без отягощений (читатель понимает, что это отсылка к Лермонтову и Врубелю, но в самом тексте не сказано, что перед нами Демон; это может быть и ангел, потерпевший крушение, что, в каком-то смысле правда. Так Блок реабилитировал лермонтовского Демона). Так он переплел – поменял – коды: ангелу предназначил большой крест и лазурь (должно быть 1 поле, хотя в коде стоит поле 4); а демону назначил прозрачный, «пустой», код, но ангельское, 1 поле.

К.И. Чуковский вспоминает А. Блока: «…но лицо у него страшное, бездомное, лермонтовское – чуждое этим улыбкам и розам. <…> Никакого благополучия его душа не вмещала и отзывалась только на трагическое» [Чуковский].

Смотреть сначала будем фабульный слой второго отрывка: кто там просквозит: демон или ангел? Или оба?

Или – никто. Фабульный слой затекста, как мы показали [Кабачек 2016], не обязан совпадать с текстом: он может его дополнять, уточнять или даже быть к нему в оппозиции.

В анаграмме есть и «злом», и «рылы», и «гром», и «дань», и «глас».

Интересная смесь.

…Подряд четыре звука «ы» (между согласными)! А всего их тут 9 (27 %). Это как стон, как мычание.

Как запущенная на не той скорости фонограмма: более медленная, завывающая. Более низкие звуки – словно из нижнего регистра. А если фонограмму ускорить, то будет, как надо в среднем регистре. Если же еще ускорить – то щебетание райских птичек, торопливые сплетни малюток-эльфов?

Но не будем фантазировать – картинка проста: это идет большой военный оркестр под звон колоколов и приветственные крики.

Еще бы представить, что они бодро поют те самые блоковские стихи: «И крыл, изломанных в горах… Ать, два!». И чеканят шаг, и завывают басы.

Юмор – «чисто английский», писал о Блоке А. Белый [Белый 1988; с. 117].

Там, вроде, и шотландская волынка была…

А, вообще, «большая артистическая радость», выражаясь словами Блока по другому поводу [Анненков]: услышал и передал точно лермонтовский звук. (Предчувствие слов: «Сегодня я гений» [там же].)

По воспоминаниям современников, А.А. Блок «всегда говорил о своих стихах так, словно в них сказалась чья-то посторонняя воля, которой не мог не подчиниться, словно это были не просто стихи, но откровение свыше. Часто он находил в них пророчества» [Петроградский священник о Блоке]. Образ Христа во главе революционного отряда в конце поэмы «Двенадцать» часто считается лже-пророчеством, бесовством. «"Неяркий, пурпурово-серый" – это окраска для многих блоковских стихов» [там же].) Цвет сей соответствует полю 1+4 нижнего регистра, в психотехническом фильтре это внушение.

А какое внушение здесь? Темный цвет подчеркнут дважды. Но что же происходит во мраке: опять лже-видение? Это в 1-ом, ангельском, поле? (В низшем регистре – это, конечно падший ангел.) Но мрак в тексте, повторимся, не обязательно означает мрак в фабульном слое затекста. Представляется, что в этой строфе «Возмездия» Блок преодолевает сам себя, в частности, приписываемое ему «раздражение против церковного звона, т. е. физического вторжения Церкви в сферу "князя воздушного"» [там же]. Пусть в шутливой форме, путь ненадолго, но примирение с небесами произошло?

Посмотрим ответ в интернете. В 1909 Александр Александрович считает Музыку «вздохом всеобщей души»; в том же году задумывает, а в следующем начинает поэму «Возмездие»; в 1917-19 гг. прямо говорит о «мировом оркестре народной души» [Анненков].

Но «лейтмотив “возмездия”», по словам самого автора поэмы, – мазурка [Блок Возмездие]. Польская тема, третья глава, оставшаяся в набросках. Не пошла…

Не тот звук?

Лермонтовский Демон, «вольный сын эфира», с мазуркой не очень ассоциируется, и с народной душой… А с душой «всеобщей», а с музыкой сфер, надзвездным хором?

Поищем-ка в поэме «Демон» тот же самый код 1,2.

«Злая пуля осетина», «как гром слетела Божья кара», «но мысль ее он возмутил / мечтой пророческой и странной», «все беззаконною мечтой / в ней сердце билося»…

А вот уже теплее, горячее: «Поныне возле кельи той / Насквозь прожженный виден камень / Слезою жаркою, как пламень, / Нечеловеческой слезой!..». Масштаб героя подчеркнут – соразмерный мировой душе. Небесам… Не-небесам.

Его соперник тоже, временами, обитает в этом «ведомственном» 1 поле: «И Ангел грустными очами / На жертву бедную взглянул / И медленно, взмахнув крылами, / В эфире неба потонул».

Это ж он, из «Возмездия» – из благословляющего креста: «И крылья белые в лазури, / И неземная тишина..»!

Но у Блока, мы помним, там 4 поле: вечности, бессмертия (в верхнем регистре). А у Лермонтова – 1-ое: идеальное поле для клятв: «Клянусь я первым днем творенья, / Клянусь его последним днем, / Клянусь позором преступленья / И вечной правды торжеством».

Демон клянется твореньем и правдой… как вполне удавшийся, истинный ангел! В нужном месте – в том, которое и для него свято?

Не эту ли музыку сфер, «вздох всеобщей душ» нащупывал Блок – через Лермонтова?

И радовался, что получается. Радостью и нащупывал, светлым чувством. Чем лучше получалось, тем светлее и сильнее становилась «артистическая радость»?

Через завывания уличного оркестра (символа народной души), шум и гам радостной толпы, трижды пробивается надмирный колокольный звон…

А теперь посмотрим блоковский отрывок, где есть прямой крест – тот, про ангела в лазури. Общий смысл анаграммы: неприятие «возни» и давления по отношению к себе любого рода (за «икру» (сытую жизнь), и даже «узы муз» и просто «жымы» некоей – инфернальной? – «пасти»).

А фабульная затекстовая картинка веселая: блестящая пародия на не очень трезвого пианиста. Рояль старый, рассохшийся, и педаль иногда западает; однако, инструмент ухитряется работать не только за себя, но и (само-цитата Блока) как «арфы и скрипки», и колокольчики. Пианист иногда подпевает, довольно смешно; один раз икнул. Много форсированного звука, бойких пробежек по клавишам и тремоло.

Для заключительного вывода нам понадобится еще один текст. Не хотелось его доставать из закромов с большими крестами, но надо для полноты картины. Рассказ в жанре фэнтези был написан задолго до того, как нами были открыты кресты в затексте, т. е. никакой авторской подтасовки тут нет. (Изучался он токмо ради писательской кухни: история сочинения, сопровождающие чувства и мысли автору, разумеется, хорошо знакомы. Кое-какие закономерности там действительно обнаружились, но об этом – как-нибудь в другой раз.)

Отрывок про лучистый взгляд из «верхних бездн», безмолвный. Т. е. действительно имеет какое-то отношение к предыдущим ангелам – и к теме «суеты», «шума» и «тишины».

И теперь подведем итог анализа текста и затекста крестов. Что именно по тексту и по анаграмме требуется для того, чтобы магическое действо, ритуал благословения или заклятья прошел успешно? Помимо обращения к «божествам» (у Хераскова, а также Платонова: Роза Люксембург успешно справляется для Копенкина с ролью Вседержителя), необходимы 1) «неподражательная странность» (Пушкин, Лермонтов, Мандельштам, Блок, Платонов, фэнтези; про Хераскова же умолчим, ибо Бог, конечно, неподражаем, но как-то невежливо считать его странным); 2) холодный, очищенный от страстей ум, без «душевных сомнений» (Пушкин, Лермонтов, Платонов) – нравится или не нравится это авторам); 3) вольный или невольный уход от соблазнов мирской суеты – к тишине, изоляции, трезвому взгляду на вещи или, на худой конец, ко сну (последнее опять-таки про революционера Копенкина); 4) обозначение дистанции между средним и высшим мирами и ее преодоление на наших глазах (ангелы улетают к себе, а лучистый взгляд, наоборот, из верхних миров спешит на грешную землю).

Маг может быть «художником» (у Хераскова, Мандельштама и Блока), анахоретом или жить в монастыре (у Пушкина и Лермонтова), судией происходящего в мире (у полит-аналитиков), странным существом (в фантастическом рассказе).

Удается ли ему заклятие-благословение? Это знает фабульный слой затекста – и реальность.

Обращение Хераскова к Богу в эпической поэме (как ранее, в «Россиаде», – за помощью к музам[19]) блестяще сработало: он впоследствии действительно совершил революцию в поэтической технике; перечеркивание полит-информатором неправды, отрицание своей обеспеченной жизни, также: правда была признана, хотя и не сразу; проклятие Сталину осуществилось уже после смерти Мандельштама, но он вряд ли надеялся на иной исход; наказание Платоновым всех «зримых и незримых врагов» – дело долго- и очень долгоиграющее; солнечный волшебник Пушкин, как всегда, утвердил и «муз» (во всех их ипостасях: абстрактных и вполне земных), и «разум»; мистик Лермонтов, с детства пораженный красотой Кавказа, там и отошел в вечность. И, может быть, шлет нам теперь оттуда лучистый взгляд.

А Блок? Тот, право, поработал за троих: реабилитировал в поэме лермонтовского Демона как редчайшую драгоценность мироздания, «первенца творенья» (помирив его с небом); сквозь нигилизм и цинизм XX века – себя, свое, а не только отцовское, «угрюмство» (стихотворение «О, я хочу безумно жить» 1914 года): ведь он, А. Блок или его лирический герой, «дитя добра и света» (там же). И, значит, переосмыслил, реабилитировал «угрюмство» века прошедшего – пушкинского Онегина.

Часть II. Временной (нарративный) способ организации бессознательного

Глава 1. Комплексный анализ текста и интегрального слоя затекста: роль коммуникации Герой – Даритель

Начнем ab ovo,[20] в прямом смысле этого слова.

Первыми, по Я. Панксеппу, появляются, уже у рептилий, поля 4 ареала: RAGE, FEAR и LUST – вероятно, в предшественнице амигдалы в суб-кортикальной части мозга; далее, у млекопитающих в лимбической системе дополнительно формируются и функционируют поля SEEKING, PLAY, CARE, PANIC [Двуреченская]. У человека же, как мы предполагаем, на стадии кроманьонца, к невербальной активации полей АУМ добавляется вербальная, также важная для выживания вида: посредством специальных А и Р групп звукосочетаний активируются относительно новые поля и – что самое важное – корректируется агрессивность 4-ого.

В древнем Китае поля АУМ были описаны как сетка Ба-Гуа; в ходе попыток объяснить характер воздействия на людей этих девяти зон, ориентированных по сторонам света, накапливался некий ценный и «работающий» нарратив, но он был дискретным, замкнутый на определенные зоны. Настоящего, развернутого нарратива, прослеживающего судьбу героя, т. е. «существенное отношение, причинную связь между обстоятельствами, чувствами, поступками, их последствиями и сознанием или отсутствием сознания всего этого у того, кто <…> является «героем» истории и носителем этой судьбы» [Гальперин 1971; с. 128] там не было; зато параллельно уже существовали произведения фольклора и литературы, а также нарративные ритуальные гадательные практики (И-Цзин в Китае, позднее скандинавские и славянские руны и пр.), в которых именно это и рассматривалось, в совокупности, в своих причинно-следственных связях.

И это имело громадное, определяющее значение для развития вида Человек разумный.

§ 1. Изначально Чужой, или Зачем нужен Даритель

Выдающийся фольклорист, предтеча структурализма, В.Я Пропп показал, как исторически из ритуала – через миф – возникла народная волшебная сказка [Пропп 1986]; в наших ранних работах [Кабачек 1982], [Кабачек 2001] «формула Проппа» (далее ФП) – семь персонажей и их функции, вычлененные им из недр русских народных волшебных сказок знаменитого собирателя А.Н. Афанасьева (которая, вероятно, отражает структуру архаичного общечеловеческого пра-мифа), была принята за исходную клеточку, единицу анализа не только фольклора, но и литературы. Усложнение и развитие ориентировки читателя во все более сложной, разветвленной структуре и в содержании художественных произведений есть этапы трансформации этой ФП в ходе онтогенеза.

В данной работе мы рассматриваем другой аспект бытования нарратива: обратившись не сколько к тексту, сколько к затексту (вместилищу бессознательного), точнее, их взаимодействию; во II части книги описан второй – хронологический (нарративный) способ организации звуков А и Р групп. Ведь одновременно с активацией полей АУМ посредством определенных комбинаций звуки А и Р групп могут образовывать и другие сочетания, значимые для слушателя /автора. Например, ФП в сжатом, свернутом виде (далее сФП или наррратив).

Что же она выражает, для чего нужна при анализе текста и затекста?

Традиционное литературоведение оперирует понятиями конфликта Героя и Антагониста: на этом, в частности, основано структурное деление прозаического и драматургического произведений: завязка – кульминация (борьба Героя с Антагонистом) – развязка.

У В.Я. Проппа все тоньше и обусловленней! Именно «формула» Проппа в своих основных структурных единицах совпадает с действием ценностного (морального) выбора, структура которого много лет назад была нами воссоздана [Кабачек 1982] по образцу «обычного» действия, но с учетом требований, предъявляемых к описанию уровня личностной регуляции [Гальперин 2000], она позволяет конкретизировать сам способ воплощения предмета изучения искусства – «судьбы героя» (СГ) в различных литературных произведениях.[21]

Итак, ключевой эпизод «формулы» – ДГZ (испытание Героя Дарителем), а не его дальнейшее, логическое, следствие БКП (бой Героя с Антагонистом). Он важен как первопричина и сгусток смыслов: он есть «точка сборки восприятий» читателя, без понимания его невозможно постижение концепта произведения и замысла автора. Ибо он естественным образом выводит на «предмет изучения искусства», по выражению П.Я. Гальперина [Гальперин 1971].

Почему в основу положен миф? Ценность мифологической картины мира в ее завершенности, четкой границе между порядком и хаосом. Магическое мышление, по К. Леви-Строссу, – не дебют, не набросок, не часть незавершенного целого, но система, которая образует фундамент цивилизации [Леви-Стросс].

Не 4 поле (борьба с Антагонистом) есть фундамент цивилизации кроманьонца Homo sapiensa (в отличие от неандертальца). Иванушка, герой русских народных волшебных сказок, потенциально враждебный хаос перерабатывает в мирный космос: попав в поле 3+4 – царство Дарителя (т. е., как установили фольклористы, своего умершего предка [Пропп 1986]), первым делом переводит настороженную, а то и агрессивную Бабу-Ягу из поля 3+4 или 4 в поле 1-ое, среднего регистра, «заботу»: «Ты меня накорми-напои, в баньке выпари, спать уложи, а потом и расспрашивай». (Т. е. делает ровно то, что и древние китайские мудрецы, продвигавшие антитезу философии легистов [Ковачич].)

Это и есть его испытание? Вместо потасовки – родственное принятие и помощь. И победа над Антагонистом – с помощью данного бабушкой Ягой «волшебного средства» – как следствие сдачи экзамена на человечность.

Ведь Даритель – это изначально Чужой!

И старшие братья Ивана ведут себя с чужими, как положено у соплеменников: игнорируют просьбы «не наших» и/или враждебны к ним.

Этой незамысловатой дорогой пошли неандертальцы.

И постепенно исчезли из человечества, не сумев научиться так хорошо общаться, как герой народной волшебной сказки или Конфуций; хотя о своих стариках и больных они заботились [Два мира: неандертальцы и кроманьонцы], [Егоров], [Марков]. Не смогли отказаться от жесткой парадигмы: «мы – они (чужие)», от перманентной борьбы с миром-противником лицом к лицу.

Собратья-кроманьонцы же научились сражаться дистанционно, изобретя копье, и, главное, трудно, с откатами, с чудовищными вывихами, аушвицами и дахау, гулагами и катынями упорно учились улыбаться миру как родственному, налаживать контакты. «Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?» (Уолт Уитмен, XIX век).

* * *

Про Героя литературоведам, эстетикам и культурологам известно многое: он может быть трикстером, спасителем мира и просто «добрым малым». Все внимание софитов на него.

Даритель же в тени (уже повздыхали по этому поводу).

Самое простое, но и поверхностное, представлять Дарителя юнговской суб-личностью, этаким седобородым мудрым и добрым старцем. Гэндальфом.

Благодетелем и покровителем. Гуру.

Верховным божеством. «Богом из машины».

Или виртуальным, а не реальным: например, неким моральным принципом (или его носителем – Супер-эго З. Фрейда).

В народной волшебной сказке Даритель – это тот, кто испытывает и оценивает Героя. Но он может быть не только учителем и вдохновителем, но и провокатором, не хуже героя-трикстера! Предупреждал же В.Я Пропп, что иногда в сказках Даритель снабжает Героя волшебным помощником или средством помимо своей воли [Пропп], ибо нехорош он.

И Дарителя можно и нужно изучать, не принимать некритически. Но ведь Иванушка в народной волшебной сказке общается с ним, не рассуждая?

А просто мы эти рассуждений не видим – видим действия: бросается на помощь слабому, но не идет на поводу у сильного, т. е. вполне критичен, полон достоинства и разума. Безошибочно и быстро оценивает силу (социальную, духовную, душевную) потенциального Дарителя.

Главное, неотменимое – это отношения диалогические, на равных.

Есть вид литературы (и мы это позже увидим), где Герой спорит и борется не столько с Антагонистом-вредителем, сколько с собственным, нередко уже интериоризированным, ставшим частью личности, Дарителем. Своей душой.

Ибо Даритель воплощает в себе (и тут все перечисленные образы его оказываются кстати) и то, что над человеком, что выше его, что побуждает жить и действовать – заветные цели, этические принципы, идеи-фикс.

Даритель нужен для развития Героя, как Антагонист для развития сюжета. Он, если говорить о художественной литературе, а не фольклоре, и должен (?) быть интериоризирован, превратиться в принципы и цели Героя, побуждающие образы (как «волшебное средство» – в его способности).

Но цели-образы и принципы могут оказаться ложными или устаревшими; могут меняться, иногда катастрофически.

* * *

Перемена Дарителя драматична, даже трагична, но иногда необходима (Герасим из тургеневской повести «Муму»). Крах прежней картины мира, принципов и основ мироощущения, самой философии жизни!

Рухнула идея Порядка – ось личности, идея-фикс, смысловая доминанта жизни немого дворника.[22] Порядка даже насильственного, вопреки природе. (Да-да, 1 поле нижнего регистра, теперь знаем.)

Святую идею Ordnungа[23] ригорист Герасим, этот крепостной Гуго Пекторалис, неуклонно проводил в жизнь, воплощая в своей практике дворника – стража порядка: то петухов лишал их естественных, природных прав и жестоко наказывал за драки, то любимой женщине не мог простить слабости… Винтик системы?

И как истовый проводник идеи, он и над собой, своей душой, производил экзекуции. Ибо – как иначе?

Производил, производил – и содрогнулся.

Содрогнулись и читатели Тургенева.

Бунт Герасима привел к свободе (пусть относительной), но и лишил его части души.

Нет, наоборот: сначала умерщвление части души – затем бунт и бегство. Иначе для него никак.

Страшная цена.

И пока читатели не разберутся, почему и ради чего (а это совсем разное тут!) немой дворник отсек эту часть своей души, покоя им, увы, не положено: тень бедной Муму, жертвы, всё будет вопрошать: «За что?».

Лишь раскопав и внутренне приняв причину, читатель приходит к классическому древне-греческому катарсису – и перестает, наконец, плакать. Замыкаясь, как Герасим.

Но уже на один шаг подальше от рабства.

…Недетская литература: слишком мучительная. Но гениальная.

Так, отбирать ли ее у детей? Вечный вопрос педагогов.

§ 2. Использование выразительных средств автором: сравнительный анализ больших групп

Для сравнения первыми мы поставили наиболее «концентрированные» виды текстов: художественную литературу против документальной, деловой; «токсичные» тексты, эмоционально многослойные, многозначные, парадоксальные, временами царапающие душу, – против обычных (гармоничных); поэзию как квинтэссенцию смыслов – против художественной прозы. В некоторых случаях даны результаты по большой выборке (3209 отрывков), а иногда – по малой (1003), в которой, зато, больше параметров для корреляционного анализа (К. Пирсон, Д. Юл, х2 и т. д.).

Результаты.

В художественной литературе (точнее, в рассматриваемой по этому параметру «заказной» литературе) еще реже встречается тотальная ложь, чем в документальной (тут, разумеется, имелись в виду политология и политические новости). Вероятно, художественной форме труднее удержаться во лжи, не рассыпавшись? (А то заводятся вместо генералов Шарики.)

В ней еще чаще имеется «защитный фильтр» как вид особой авторской оптики, смягчающий негатив. (А в целом, какой-либо вид отягощения-обогащения бытует в «фикшн» еще чаще, чем в «нон-фикшн» что вполне объяснимо.)

В художественных текстах (малая выборка в 1003 отрывка) не так редко, как в документальных (посвященных культуре или, чаще, политике) встречается нейтральный стиль, ирония и горечь, и еще реже пафос и агрессивный стиль. А также избываемая, преодолеваемая героем и автором экзистенциальная тревога.

И еще реже – энергетически истощенное Я (Герой), в отличие от воинствующей политической литературы, не берегущей противника. Надо помнить, что Герой может быть слаб, силен или ослаблен в любой из частей пропповского универсума, а не только середине, в момент встречи с Дарителем! Таким образом, авторов художественных произведений интересует в первую очередь Герой в момент совершения разных «подвигов», в момент пика формы, так сказать, «в расцвете сил»; в политических же текстах не так редко встречается Герой, уже «побитый жизнью», потрепанный в битвах.

Герой художественной литературы самостоятельней и ответственней: еще реже оглядывается на покровителей, их подсказки и догматы (этому «фикшн» учит и своих читателей?). И «индивидуалистический» способ социального бытия против «коллективистического» встречается в ней реже, чем в документалистике (там оба способа идут на равных).

«Общественной техникой чувств», напомним, называл искусство Л.С. Выготский [Выготский]: еще реже в художественной литературе, против документальной, встречаются скрытая бессознательная агрессия, средний (привычный), а не низкий или высокий, уровень ощущения абсурда, еще реже высокий уровень эмоционального дискомфорта.

Да это просто арт- и библиотерапия… (При том, что в массе русская классика трагична.)

* * *

«Оптические» варианты обогащений (расширение, удар и сдвиг восприятия), а также супер-баланс и разрыв в условно «нормальных» текстах (т. е. с субъективно позитивным эффектом последействия) встречаются еще реже, чем в условно «токсичных» текстах (с двойственным эффектом последействия). Возможно, субъективное ощущение «токсичности» и обязано этим вариантам авторских воздействий?

И «нормальные» тексты еще реже предпочитают в 1 позиции АУМ ареал четверки, чем «токсичные», что понятно: четверка в нижнем регистре сильно-действующее и запоминающееся травмирующее средство. Но почему же позитивные по эффекту последействия тексты еще сильнее «токсичных» избегают рефлексивную двойку?

Возможно, позитивней воспринимаются тексты попроще, без интеллектуальных замысловатых ходов и казуистических сюрпризов, заставляющих открывать о себе и мире не всегда приятные истины, – книги, которые читателю легче «глотать». А «токсичная» литература обычно вызывала при своем появлении в обществе ярые интеллектуальные битвы, дебаты среди современников, рождая как подражателей героям, так и их страстных хулителей («Санин» М. Арцыбашева, «Мелкий бес» Ф. Сологуба и пр.); часто провоцировала желание запретить эту «больную» литературу («Муму» И. Тургенева не была разрешена в гимназиях); наконец, политическая, «подрывная», литература (большевики и их оппоненты, современная полит-аналитика) внесла лепту в возникновение смуты в головах, гражданской войны или, по крайней мере, глубокого раскола в обществе…

Но и «Муму», и «Ода» Мандельштама, и «Сон смешного человека», и «Поэма без героя», и даже «Молодая гвардия» заставили при написании этой книги их, перечитывая, переосмыслить, что-то поискать в интернете, пересмотреть прежнее отношение к героям и авторам, и снова искать информацию, и опять размышлять и спорить с самим собой – и с ними, потом опять мириться с авторами… и измениться.

Но разве не для этого существует настоящая литература? «…А спокойствие – душевная подлость» (Лев Толстой).

«…Великие художники русские – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, – хоть и «погружались во мрак, но они же имели силы пребывать и таиться в этом мраке: ибо они верили в свет. Они знали свет», – цитирует К. Чуковский А. Блока [Чуковский].

В «токсичной» литературе (в малой выборке из 1003 текстов) не так редко, как в «позитивной», встречается пафосный стиль, и агрессивный стиль, и горечь; поровну иронии и еще реже используется стиль нейтральный. Итак, эмоционально окрашенное повествование – еще одна «красная тряпка» для читателя?

В ней же (тут имеется в виду политическая документалистика и «заказная» художественная литература) не так редко водится ложь. И неосознаваемое чувство эмоционального дискомфорта (а это уже во всем массиве «токсичных» текстов в сравнении с обычными). И еще чаще, чем в «нормальной» литературе, там вмонтированы автором бессознательные защитные фильтры, своего рода глушилки негативных эмоций. Иначе, кто б ее смог читать и перечитывать, такую острую и ядовитую?

Зато в «нормальной» литературе скрытая, латентная бессознательная агрессия среднего и высокого уровня встречается не так редко, как в «токсичной». Последняя, мы видели выше, выплескивает агрессию открыто – в тексте, а не затексте.

«Я» героя в «токсичных» текстах чаще сильно, чем ослаблено – в отличие от «нормальной» литературы, а его ценности, идеи, цели и, с другой стороны, покровители и гуру, наоборот, еще реже слабы, а не реально сильны (могущественны) или уже исчезли из актуальной событийной действительности, перейдя в виртуальный план. Последний вариант против первых двух (слабого и сильного), еще менее характерен для позитивной литературы.

А вот разница между способом социального бытия («индивидуалистом» или «коллективистом») и наличием/отсутствием какого-либо отягощения-обогащения видения для «токсичной» и обычной литературы несущественна.

* * *

Парадоксальный только на первый взгляд результат: оба вида баланса, абсолютный и супер-баланс – и порознь, и вместе (второе не показано в таблице № 8) – чаще встречаются, концентрируется в поэзии, чем в художественной прозе, но при этом в целом художественные тексты (выборка из 2513 отрывков или полных текстов) содержат баланс еще реже, чем документальные тексты, которые все, разумеется, прозаические. Возможно, художественная проза, в отличие от документальной «не гонится» за балансом: у нее есть другие мощные средства воздействия на бессознательное читателя и самого автора (см. таблицу № 8): расширение и сдвиг восприятия, а также использование двух регистров сразу.

Интересно посмотреть на эти факты правым полушарием (включив образное мышление). Где находят наилучшее применение стихии? Огню (расширению) более привычна художественная «токсичная» проза: хорошо горит горючее; Земле (сдвиг) то же самое, хотя и поэзию она равно приемлет: все переварит в недрах; а Металл (удар) авторы и читатели предпочитают в «токсичных» прозаических документах: в конфронтационных, полемических текстах, будь то о политике или культуре, часто требуется «холодное оружие», ценятся кинжальные выпады; Воду (баланс – т. е. эмоции) тянет в «токсичную» поэзию (попереживать), хотя ее и эксплуатируют чаще в документальных текстах – ради сильного эмоционального воздействия на читателей. И только Дерево (два-три регистра) любит художественное, поэтическое и нормальное: не расти же ему в зараженной зоне [Арройо]. (Но, заметим, именно оно, а не металл, используется в ритуальных убийствах [Антанасиевич 05.10.11.].)

Да, литература – это оружие…

* * *

Рассмотрим разницу между поэзией и прозой, а также между гениальной поэзией и неудачными стихотворными произведениями.

Проза по сравнению с поэзией не так редко имеет в 1 позиции АУМ («событие») ареал четверки; в ней еще чаще, чем в поэтических произведениях, наличествует ареал двойки, а не все остальные поля. Последнее объяснимо, а первый факт вызывает удивление.

Для того, чтобы объяснить такой неожиданный результат, обратимся к анализу поэзии. И оказывается, что в слабых поэтических произведениях ареал четверки встречается реже, а в настоящей, талантливой поэзии, наоборот, чаще, чем остальные поля. (Таким образом, это слабая поэзия избеганием четверки (жизненности) внесла коррективы в соревнование прозы и поэзии!)

В талантливой поэзии еще чаще, чем в слабой, встречается «реал» (т. е. ареалы тройки и четверки), а не «ментал» (1 и 2 ареалы); в ней не так редко активируется ареал тройки и еще реже ареал двойки и ареал единицы. Но это ожидалось.

Интересней рассмотреть промежуточную ситуацию: не очень удачное произведение гения. Что в нем от хорошей поэзии талантливых собратьев по перу, а что от слабой литературы. «Ода» Мандельштама как раз такой объект для анализа: сознательная фальшь, запланированно выморочные стихи.

Оказалось, что ареал двойки в «Оде» еще реже, а ареал тройки не так редок, чем в слабых стихах слабых авторов, по представленности ареала единицы они не отличаются, а в отношении к ареалу четверки – все также, как в хорошей поэзии: сумма всех четверок больше, чем сумма всех остальных полей (тут Мандельштам оказался верен себе как гению).

Итак, 1) плохие поэты отличаются от хороших еще более редким употреблением сумм троек; 2) слабая поэзия в отличие от талантливой не так редко употребляет ареал единицы; 3) творческая (запланированная!) неудача гения отличается тем, что в ней сумма двоек не так редко употребляется, а сумма четверок, наоборот, избегается на фоне всех остальных полей, а не доминирует, как это у прочих собратьев – талантливых и бездарных пиитов.

«Умствование» (двойка) и «нежизненность» (не четверка) этой вынужденной «Оды» подтверждается биографическим фактом: «Надежда Яковлевна Мандельштам вспоминала, что в 1937 г. Осипу Эмильевичу впервые в жизни потребовался для работы стол. И он сидел с карандашом «прямо как Федин какой-то!». <…> Перед нами поэтический шифр. <…> Сковав собственную крамолу, Мандельштам поступил как древний скальд, сочиняющий «выкуп головы» (был такой жанр, когда поэт выкупал свою голову у правителя сочинением хвалы тому), но вписывающий в стихи магическое проклятье. Другого способа оставить потомству свидетельство своей непокорной свободы у него просто не было. <…> Какая тут эволюция от 33 к 37 году? Только одна – от прямой эпиграммы к злой пародии на панегирики. <…> Вот зачем Мандельштаму впервые в жизни понадобился стол и простой карандаш» [Чернов].

Вспомним: три больших креста (три строфы из 21) – это рекорд: Мандельштам действительно волховал.

А чем отличается «Ода» во 2 позиции АУМ – авторской? У «Оды» там нет никаких полей за исключением 2 поля, что логично: автор пишет за столом шифровку, нужны сосредоточенность, рассудочность и отстраненность наблюдателя. (А вся остальная поэзия купается в этих некогда «крамольных» полях.)

Далее жертвой нашего анализа затекста станет посредственный прозаик М. Бубеннов (роман «Белая береза»). Как сказали бы раньше, типичный представитель советской писательской номенклатуры. «Выдвиженец».

«Между русской классической литературой и литературой советской, – отмечает Ольга Седакова, – среди других различий есть и такое немаловажное: русские классики были людьми не одного языка.

А советские писатели одноязычны. <…> И это общение с другими языками, с другой манерой выражать вещи, изменяет отношение к родному языку: оно его освобождает, расширяет.

Дело совсем не в том, что из этих языков что-то заимствуется, просто отношения с родным языком становятся свободнее: легче, умелее, можно сказать. <…> И кроме того, обостряет чувство зазора между переживанием, смыслом и словесным выражением, между «так есть» и «так называется».

У одноязычного человека такого зазора нет. Он не отличает мира, высказанного в языке, от мира внесловесного. Потому у наших одноязычных авторов – бóльшая тяжесть, трафаретность, задавленность языком» [Балла].

На фоне талантливых авторов XX века М. Бубеннов еще реже склонен употреблять ареал тройки в первой позиции (универсальный маркер талантливости и для поэзии, и для прозы!), не так редко использует ареал четверки и не отличается использованием единицы и двойки. Во второй позиции он еще реже использует «крамольные» поля (т. е. все, кроме 2 поля).

А вот использование ареала тройки не имеет значения во 2-ой позиции – тут проза Бубеннова не отличается от шедевров, ибо смысл «крамольных» полей здесь разный: классики используют тройку по прямому назначению, а у Бубеннова вылезает авторская ухмылка (3 поле) при описании внешности отрицательного героя (хотя ничего творческого, смешного, игрового или даже лживого в его внешности как раз нет: угрюмый тип); а поле 2+3 появилось в авторской позиции в этом замечательном бубенновском пассаже, посвященном политработнику – «священной корове» советского агитпропа: «Слушая Яхно, Озеров впервые понял, почему его любят солдаты: в его чудесной вере, которую он рассеивал щедро, было необычайно много юношеского задора и светлого поэтического чувства, – такая вера действует на людей, как первый день весны». Особливо в 1941 году, при отступлении.

Сомнительно, что автор был настолько правоверным большевиком, чтобы искренне воспринимать то, что сотворил (улыбался, зная, что пишет фальшь).

Посмотрим, как обстоят дела с предательской тройкой в авторской позиции в «полу-заказных» произведениях – романе «Мать» Горького и «Молодой гвардии» Фадеева.

А там из ареала тройки встречается только поле 2+3 («игривое» в среднем регистре, а в нижнем – это «догматическая ложь»): у Горького при словах, что скоро все люди будут счастливы; у Фадеева – при пафосно-слащавом описании «святой девичьей» дружбы, а еще при упоминании руководящих наказов пожилого партийца-организатора Ивана Федоровича и его передвижений по району (два эпизода). Фадееву нельзя было писать правду о том, что опытные, взрослые коммунисты НЕ руководили комсомольским подпольем в Краснодоне; приходилось врать, придумывая и героев, и их чуткое и мудрое управление подпольным движением. (Кстати, связь пафоса и лжи отмечена не только в нашей статистике – см. таблицу № 7б, но и в книге В. Паперного [Паперный] как свойство культуры-2, т. е. авторитаризма.)

* * *

Романтики XIX века (прозаики): гений – против писателя средней руки («Вий» Гоголя и «Страшное гадание» Бестужева-Марлинского). Гоголь победил в 1 позиции АУМ по очкам в не столь редком употреблении ареала четверки (в значении «жизненности», а не «насилия», ибо последнего и в вампирской прозе Марлинского было предостаточно).

Проза XX века («Приглашение на казнь» Набокова против «Мелкого беса» Сологуба) сравнивалась по критерию «возвышение героя – деградация героя» (105 отрывков, т. е. достаточно представительная выборка). Оба персонажа были странные, вываливавшиеся из своей среды; но в первом случае среда была мельче, ниже, хуже главного героя, а во втором – наоборот. И, оказалось, что там, в «Мелком бесе», еще чаще был «ментал» (ареалы единицы и двойки) в 1 позиции: абстрактные умствования героя (см.: «Призраки заслонили от него мир. Глаза его, безумные, тупые, блуждали, не останавливаясь на предметах, словно ему всегда хотелось заглянуть дальше их, по ту сторону предметного мира, и он искал каких-то просветов». Код АУМ 1,2).

Проза поэтов XX века также сравнивалась: и тут нас интересовали индивидуальные особенности литераторов, обратившихся к сходному материалу – Петербургу и революциям (1-ой и Февральской). В «Египетской марке» Мандельштама еще реже встречается ареал единицы: герой Мандельштама, тот самый «коллежский асессор из города Фив», оказывается, более независимым и менее инфантильным (но и менее заботливым), чем персонажи «Петербурга» Белого, кровно связанные друг с другом.

Тенденции развития литературных приемов (динамика использования ареалов в шедеврах прозы в 1 позиции АУМ): в XX веке по сравнению с XIX еще реже используется ареал единицы и четверки, не так редко четверка и с одинаковой частотой тройка.

Документальные тексты отличаются от художественных еще более редким использованием ареала четверки и более частым использованием «горизонтали» (ареалы 2 и 3), тогда как художественные произведения предпочитают «вертикаль» (ареалы 1 и 4) и не так редко ареал четверки. По-видимому, причина этого – эпоха (художественная литература – XII–XXI веков, с преобладанием XVIII–XX, а документальные тексты – из XX–XXI).

Мы, человечество, уходим в «виртуал» (что не однозначно хорошо) и начинаем больше ценить «горизонталь» – отношения на равных (что прекрасно).

§ 3. Индивидуалисты против коллективистов

В начале обработки типов сФП мы обратили внимание, что они группируются на две большие подгруппы: ориентирующихся на себя, свое Я – и на ориентирующихся на других, согласовывающих свою деятельность с другими. Это напомнило деление на восточную и западную полусферы в астропсихологии: «Именно по тому, какая из полусфер окажется сильнее, можно судить, будет ли человек одиночкой, добивающимся в жизни всего самостоятельно, или коллективистом, жизнь которого полностью зависит от социальных пpoцeccoв» [Глоба]. То есть либо культивировать «свой самостоятельный путь развития, который заключается в поиске собственной индивидуальности и значимости», либо «необходимо свое собственное "я" подчинить общим интересам. Работая на общество, такой человек может создать критерии яркой индивидуальности. Находясь в коллективе, он может научиться изменять себя и каждого отдельного человека» [там же].

По «токсичности» и «нормальности», а также по использованию пафоса, горечи и нейтрального стиля эти подгруппы не отличались. Но по ряду параметров наблюдались различия: «индивидуалисты» еще чаще «коллективистов» использовали один какой-то или сразу несколько видов обогащений (удар, виды баланса и т. п.); но если рассматривать по-отдельности, то они еще реже выражали агрессию открыто, имели расширение, разрыв шаблона, супер-баланс, сильный эмоциональный дискомфорт и использовали ложь; не так часто имели защитный фильтр; не так редко имели двойной регистр (двойственную ценностную матрицу мира), испытывали ощущение абсурда, морока, выражали иронию и встречались в документальной, а не художественной литературе.

Не будет ошибкой посчитать их, индивидуалистов, жизнь эмоционально более спокойной – и отстраненной: со стороны легче заметить ценностную двойственность мироздания и поиронизировать по поводу абсурда жизни.

А, вот, ложь, агрессия, защитный фильтр, эмоциональный дискомфорт, трагизм (супер-баланс) и разрыв шаблона (несмотря на защитный фильтр!) – плата за жизнь в социуме.

§ 4. Политический театр: победители и побежденные

Как связаны ценности, взгляды, вера в свои силы с победой или проигрышем в политическом ристалище? Мы посмотрели регулирующие сферы, а также силу Я и Дарителя у «победителей» (на кратком историческом этапе) и «побежденных». (Исследование не до конца корректно, потому что от первой группы представлены разнообразные тексты, от второй, поневоле, – лишь мемуарно-аналитический жанр; тем не менее, закономерности просвечивают.)

В высказываниях победителей ценностно-регулирующая сфера преобладала над активирующей, а у побежденных – наоборот, чуть сильнее была активирующая. У «идеалистов» побежденных (Троцкого и Керенского) Даритель (идеалы, цели, принципы) не так редко был третьей степени, так называемое переразвитие качества [Александров 2010], как у выигравших прагматиков (Ленина и Сталина); и сила Я у побежденных чаще была максимальной (переразвитие), а у победителей чаще средне-слабой.

Победили люди с не «горящем сердцем» Данко, а расчетливые?

Ситуация прямо противоположная в современных СМИ: более либеральные политические обозреватели менее фанатичны, чем не-либералы. И максимальная сила Я (т. е. переразвитие и ослабленность) у них встречается еще реже. Кабинетные аналитики против поденщиков пропаганды?

В целом, если рассматривать вместе и современников, и классиков политической борьбы, сверх-сильное Я зависит не от целей и взглядов, а, похоже, от ощущения возможности победы сейчас, в текущий исторический момент.

Это подтверждает и анализ частоты встречаемости неосознаваемого «защитного фильтра», уменьшающего резкость восприятия и мышления (одного их элементов Р-группы звукосочетаний). Реже всех (в выборке из 1003 отрывков) нуждаются в таком фильтре В. Ленин, Л. Троцкий, современные авторы новостных статей нейтральной политической ориентации, политические аналитики «официозного» толка, а также О. Мандельштам, в статье «Разговоры о Данте», и, в трилогии о детстве, отрочестве, юности, Л. Толстой.

Не нужны великим Львам «розовые очки»!

А вообще, попадание в группу из шести лидеров целых пяти документальных групп текстов против одной художественной, симптоматично. Политику и аналитику необходим трезвый взгляд на вещи – хотя бы, чтобы не запутаться в собственных хитрых построениях. Похоже, что и Ленин, и Троцкий верили в момент написания в то, что провозглашали: у них не было внутреннего конфликта (и, следовательно) не нужен был внутренний защитный фильтр?

А Лев Толстой свои прежние, уже изжитые, психологические конфликты смело выводил в тексте трилогии и спокойно, дотошно анализировал (тонко препарируя себя прежнего в образе философствующего литературного героя). Трилогия, что характерно, кончается неудачей Николеньки – его выставили из университета. Но никаких комплексов у автора: он знает себе цену – и будущее героя.

Толстой также попал в группу с очень редко неосознаваемым эмоциональным дискомфортом – по той же причине: этот дискомфорт героем-рассказчиком быстро осознается, подвергается рефлексии (как и героем Набокова в «Приглашении на казнь»). Другие авторы из этой группы не осознают или даже не испытывают эмоциональный дискомфорт по другим причинам: автор-рассказчик в «Бахариане» его, наконец-то, преодолел; у героя «Пиковой дамы», одержимого выяснением, любой ценой, загадки трех карт, сужено сознание (часть эмоций отсечено); у авторов «одесской школы» 1920-30 гг., как мы увидим дальше, стоит сильный защитный фильтр от подобных эмоций.

Но в этой группе еще и В.И. Ленин! И у него могут быть сразу несколько причин для такого явления: и фанатизм с сужением сознания, и быстрая рефлексия того, что вызывает дискомфорт.

Посмотрим в интернете информацию о психическом статусе сего политика: «…мышление Владимира Ульянова было деспотическим. С этим связана «прямолинейность, узость его миросозерцания, сосредоточенность на одном, бедность и аскетичность мысли. Исключительная одержимость одной идеей привела к страшному сужению сознания и к нравственному перерождению» (Н. Бердяев)», – цит. по [Шувалов].

И еще важное замечание: «Благодаря Ленину возник особый стиль партийной публицистики и полемики – беспощадной, уничтожающей, унижающей, оскорбляющей и циничной» (там же).

А вот в противоположную группу с часто встречаемым бессознательным эмоциональным дискомфортом попал Керенский (там же – современные авторы политических статей: новостных, любой ориентации, и аналитических, официозного толка). С современными участниками информационных войн понятно: нелегкое и не самое чистое это дело, лишний раз осознать это – себя травмировать. И хотя защитный фильтр у них стоит, он, возможно, отражает в основном извне приходящие «неудобства», а часть негатива (возможно, внутреннего происхождения, например, уколы совести) не способен отразить или уменьшить – и уходит это прямиком в бессознательное.

Что-то не осознаваемо тревожило и Керенского; возможно, эти самые муки совести?

Он попал в еще одну группу (на этот раз вместе с Лениным): с часто встречаемой подавляемой (скрытой) агрессией. Если Владимир Ильич был, по воспоминаниям родных и близких, сверх-возбудимым и неуправляемым [Данилкин], т. е., говоря фигурально, с переполненным «резервуаром» бессознательной агрессии, то относительно Керенского такие факты неизвестны. В группе еще герои В. Сорокина («Метель») и И. Тургенева («Муму»): первые – рабы своей лени и мелких спонтанных прихотей, вторые – барыни-самодурки.

А вот Сталин – в противоположной группе с редко встречаемой скрытой агрессией.

Сие кажется странным? Возможно, в определенном периоде жизни он ее уже не накапливал, а сразу «канализировал», быстро выплескивал, в том числе в форме физического и психического садизма (анализируемые статьи и речи относились ко времени, когда он был уже верховной властью: кто ж мог помешать диктатору излить открыто свой гнев?) Отмечаются проблемы с его психикой «именно на почве необъятной власти» [Психическое здоровье Сталина].

В этой группе еще и «Пиковая дама» и «Чевенгур» Платонова, и «Сон смешного человека» Достоевского, и поэты-миллениалы (разведчики и провозвестники будущего) – пестрая, на первый взгляд, команда. Что у них общего (в противовес противоположной группе «рабов своих или чужих страстей»)?

Возможно, именно следование своей собственной, а не «сверху спущенной», трудной (почти неосуществимой!) и отдаленной цели: «мы строим далекий проект», – писал А.А. Ухтомский [Соколова, Цурикова]. Это на него у «будетлян» расходовалась, трансформировавшись, энергия агрессии, не накапливаясь в бессознательном?

Но какая же путеводная дальняя цель была у Сталина, страдавшего манией величия: построения коммунизма во всем мире? Или, вспомнив о том, что цель – не обязательно коллективная и априорно заданная, но непременно лично выстраданная, собственная, уточним формулировку: завоевание им мира?

* * *

Если же сгруппировать вместе «борцов» любого фланга против кабинетных философов (авторов эссе, а не полит-новостей и остро-публицистических материалов), то у последних еще реже будет встречаться сверх-сильное Я: они неторопливо и отстраненно пишут «граду и миру», а не противникам; они вне времени, а не в быстро-утекающем мгновении.

А вот и о политическом мгновении, которое ухудшает «карму» властителя на века (данные таблицы со шкалой в 8 параметров, т. е. из малой выборки в 1003 отрывка): «Аресты, которые должны быть произведены по указаниям тов. Петерса, имеют исключительно большую важность, должны быть произведены с большой энергией» (Ленин). Пишет искренне (абсолютный баланс) и нисколько не обманывает. Таких текстов у него в выборке 24 %.

А где политик прагматично манипулирует (56 %)? «Большевики уже два месяца у власти, а вместо социалистического рая мы видим ад хаоса, гражданской войны, еще большей разрухи». Так пишут, говорят и думают капиталисты вместе с их сознательными и полусознательными сторонниками». Ну, да, простой народ относится к хаосу и гражданской войне с пониманием и одобрением… Ленин искренне в это верит – или верит в то, что скоро-скоро так и будет, т. е. это никакая не ложь?

«Десятки лет делали мы великое дело, проповедовали свержение буржуазии, учили недоверию к буржуазным спецам, разоблачали их, отнимали у них власть, подавляли их сопротивления. Великое, всемирно-историческое дело». А тут действительно искренняя вера в ложную идею (8 %). Еще такой же пример: «На просьбы об уступках самодержавие отвечало штыками. И тогда народ начал приходить к сознанию о необходимости борьбы против самодержавной власти». То, что не укладывается в коммунистическую схему (царский манифест, Дума и пр.) просто вытесняется из памяти доктринера – без всякого специального защитного фильтра, ведь внутреннего конфликта нет.

Троцкий – искренне и без лжи (8 %): «Трудность – в общей организации труда. Советский административный персонал отстает, по общему правилу, от новых производственных задач гораздо больше, чем рабочие». Он же прагматично привирает, выгораживая себя прошлого, точно так же ради мертвой доктрины наломавшего дров (4 %): «Свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции. Такова разгадка советского Термидора». Остальные его 88 % – вполне корректные воспоминания с критикой «фракции Сталина». Возможно, историки смогут и там найти передергивания; простой читатель следует за автором без заминки: Троцкий – умелый оратор (рассказчик). И, как мы помним, тоже не нуждается в психологическом защитном фильтре: он пламенно верит, что доктрина коммунизма непогрешимо правильна, что лишь бюрократия – волей случая – набросила тень на ее светлый хитон.

Керенский: 68 % отрывков без абсолютного баланса, но и без явной лжи; остальные 32 % с педалированием искренности, однако правдивые: «Керенский, которого вожди ваши ославили «контрреволюционером» и «корниловцем», но которого корниловцы хотели предать в руки дезертира Дыбенки и тех, кто с ним». О себе – от третьего лица: обижен.

Сталин: «Но я должен говорить правду в глаза, если я коммунист. Так учил нас Ленин». Сам верит. Сам верит? «Привет работникам и бойцам ОГПУ, честно и мужественно…», ну, и так далее. (Есть такое поверье у психологов и психолингвистов, что избыточное уверение в своей честности и правде – все эти «честно говоря», «сказать по правде» и пр. – показатель лживости.)

Сталин умел искренне притворяться, что верит в то, что говорит. И в этом его отличие от Ленина.

«Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться». А здесь искренне заблуждается, что сие есть доброе и необходимое дело? Возомнил себя Кутузовым, спасителем Отечества? (12 % таких как бы или действительно искренних высказываний.)

Но обратим внимание на вторую, авторскую, позицию кода 3+4,2+3. Соответствует ли она трагичности момента? В нижнем регистре это «догматическое решение автора», в среднем может быть и его ухмылкой. Но возможно оба варианта сосуществуют?

А есть места, где он действительно искренен и при этом не врет? Конечно – там, где голые факты (4 %): «Оба они высказались за меньшевиков, против большевиков. При этом было брошено обвинение по адресу большевиков в ультра-централизме и бланкистских тенденциях». Всё так.

Но больше всего лжи без игры в искренность: 60 %. Манипуляция чистой воды, передергивание фактов и клевета: «Но история нашей партии не знает ни одной группировки, которая бы ставила своей задачей скрывать свои взгляды и прятать свое политическое лицо, которая бы клялась лицемерно в верности линии партии и вместе с тем подготовляла террористические покушения против представителей партии».

Нет, мы не правы: формально-то он здесь не обманывает: «история нашей партии не знает ни одной группировки, которая бы…». Таких группировок действительно не было! Включая зиновьевцев, о которых идет речь.

Иезуит, однако.

А. Чернов заметил, что вместо семи полагающихся коммунистических клятв И.В. Сталин произнес шесть; отсюда «шестиклятвенный простор» мандельштамовской «Оды». Сталин упустил армию: ей он не клялся, и посему, планомерно уничтожая ее перед большой войной, клятвы не нарушил [Чернов].

Пресловутое апокалиптическое «число зверя» (666) в «Оде» сильно занимает Чернова. Ибо шестерок там спрятано много… В фабульном слое затекста (тот случай большого креста, который мы в I части книги разбирали) шестерки встречаются не раз: шесть звуков дробящих механизмов, двенадцать (2 х 6) – других устройств, включая чаны, где сидят жертвы; шесть возгласов чертей, шесть – людей и восемнадцать (3 х 6) – птичьих. Так само получилось. Будем считать случайностью…

Два раза по восемнадцать и один по двенадцать: 18 звуков неживых механизмов и устройств, 12 – чертей и их жертв, 18 – птиц, которых черти кормят грешниками. В каждом из этих типов звуков Мандельштам отомстил за «шестиклятвенный простор» двукратно или троекратно.

В целом же – восьмикратно!

* * *

По той же таблице с малой выборкой и 8 обогащениями кода АУМ: у «победителей» чаще бывает три и более обогащений, у «побежденных», напротив, чаще усилений кода мало. Внутри же пары побежденных пламенный революционер-большевик Троцкий еще чаще, чем демократ и либерал Керенский имел мало или средне отягощений (0–3 против 4–8).

У побежденных, в отличие от победителей, не встретилось (в малой выборке из 42 отрывков) дефекта коммуникации пропповских Героя и Дарителя, тогда как по структуре полноценная коммуникация у них не отличалась. (О том, что это за коммуникация, подробно будем говорить позже.) А персональные различия имелись: например, у Сталина в отличие от остальных коллег-политиков не так редко встречался только Герой, а не полноценная структура из Героя и Дарителя; у Керенского (уже по выборке из 100 отрывков) не встречались экзистенциальные разрывы.

Вообще, по частоте разрывов победители опережали побежденных (плата за власть?), зато по частоте встречаемости центрального поля 1–4 (паника в нижнем регистре) они были благополучней.

Дефект (уникальный, единственный такого рода в выборке из 410 отрывков художественных и документальных текстов) был у товарища Ленина: в высказывании и Герой, и Даритель имелись, а, вот, слово, долженствующее, как во всех остальных примерах, «опредмечивать» их связь, относилось не к ним, а к тому, что было раньше. И, похоже, Владимир Ильич такой легкой подтасовки, странного оптического эффекта и не заметил: «Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки» («Рабочим, солдатам и крестьянам!»). Съезд – Герой, власть – Даритель (а можно и наоборот, ничего ж не изменится), а связывающее их слово «победоносное» относится не к ним, но к восстанию. Не будем критикански ковыряться в вопросе, а народное ли то было восстание или верхушечный переворот; только зафиксируем пока некую странность – «прыжок в сторону».

Ленин и по другому критерию выпадает из четверки политиков: остальные трое попали в группу очень редко использующих двойной регистр. (Там еще и современные политические обозреватели всех направлений и всех же спектров политические новости, равно как и талантливые исполнители социального заказа Фадеев с Горьким и графоманы-классики. Из этой компании на первый взгляд, выпадает Л. Толстой с ранней трилогией. Но если вспомнить, что Фадеев – его подражатель, то картина не столь противоречива.)

Почему же Ильич не попал в секту «Однозначный взгляд», где дружно оказались все, имеющие отношение к политике?

У него нередки как бы люфты вверх-вниз: от эйфории верхнего регистра, до депрессии нижнего. Особенности личности? Проявление диагноза, судя по изысканиям, наследственного [Данилкин], [Шувалов]? «Современники описывают Ленина как эмоционально неустойчивого человека, настроение которого колебалось (возможно, в рамках циклотимии) <…> Циклотимическая личность Ленина с последующим быстро нарастающим налетом органического (сосудистого) поражения головного мозга превратила его из азартного спорщика в жестокого и эмоционально холодного тирана» [Шувалов].

Суженое сознание и эмоциональные «качели»…

И у товарища Сталина был, согласно В.М. Бехтереву и прочим, диагноз… Сумма диагнозов: отмечают «такие черты как: нарциссизм, порождённый комплексом неполноценности, тщеславие, социопатию, садистские наклонности, бред преследования и параноидность» [Психическое здоровье Сталина]. (На последний синдром ссылок к работам исследователей больше всего.)

Троцкий же отличается от остальных трех властителей не только тем, что он не был первым лицом в государстве, как Ленин, Сталин и Керенский, но и характером графика обогащений: хотя у него тоже два «горба», а не один (как у политиков против всех остальных), но пики-горбы приходятся на одно и три обогащения кода, а не два и четыре. Слишком прост в речах был, вот и не получил «шапку Мономаха»? (Несмотря даже на то, что он самый в четверке «ударный», любящий неожиданный выпад-удар.)

«Ода» Мандельштама на графике тоже отличается от всех прочих: там острый горб на 3-х отягощениях (у других же писателей – горб на 1 или 2). «Мститель суровый» не пожалел красок (точнее, приемов), нагрузил скрытой болью ладью-оду по самые борта.

Глава 2. Траектория в хронотопе

Что же означает пропповский мифологический нарратив (еще и умноженный на топос – АУМ)?

Как известно, «человек на основе складывающейся картины мира строит пространственно-временной образ действительности, сообразный нашим текущим доминантам. С точки зрения хронотопа, существуют уже не отвлеченные точки, но живые, неизгладимые события» [Соколова, Цурикова].

Так, может быть, элементы ФП и есть эти «события», общие для человечества, т. е. архетипические ситуации и способы поведения в них? Которые важно знать, чтобы ориентироваться в смысле быстротекущей жизни?

«И всякий сплошной поток событий, или траектория в хронотопе, – писал А. Ухтомский, – есть мировая линия. Траектория электрона, и траектория Земли в отношении созвездия Геркулеса, и траектория человека через события его жизни – все это мировые линии, которые предстоит детерминировать науке… А научно детерминировать – значит уметь предсказать, т. е. найти связь между составляющими величинами, выразить ее в уравнении и по уравнению знать ход дальнейших точек – событий» [там же].

Благодаря морфологии волшебной сказки, по Проппу, известно, что будет дальше!

Не стоят ли эпизоды-события (та самая 31 функция) этой замечательной архетипической «формулы» за литературными отрывками, не дают ли им какое-то необходимое, сущностное, смысловое измерение?

Можно составить трехзвенный код из элементов, выстраивавших ранее поля АУМ (например, двух важных носителей А-звуков и одного Р-звуков) и указать уже по-новому три степени их выраженности: согласно принципу переразвития, «перегрузки» сильно выраженного качества [Александров 2010; с. 35]. Ведь персонажи Проппа, активно участвуя в событиях сказки, тратят силы на подвиги (или подлости) и нуждаются в восстановлении потраченной энергии – иными словами, имеют энергетическую динамику, которую можно и нужно учитывать.

Ибо явилось четвертое измерение – время.

Если раньше, при анализе элементов в топосе, степени выраженности качеств выглядели следующим образом: «1 – отсутствующее или слабое, 2 – среднее, 3 и 4 – сильное и очень сильное», то теперь это окончательно трансформировалось: «1 – слабое или отсутствующее, 2 – выраженное, сильное (бывшее ранее «средним»), 3 – израсходованное, угасающее (бывшее ранее «сильным и очень сильным»). Сверхразвитое, переливающееся через край и/или уже перерасходованное, израсходованное обращается в свою противоположность – слабость.

Три параметра, образованных определенными элементами А и Р групп звуков, степенью их выраженности (частоты): 1) состояние (тревога, связанная с наступлением «беды» вследствие действий Антагониста), 2) Герой (Я), 3) Даритель. Их слабость – сила – ослабленность.

И появились номера сФП – 111, 112, 113, 211, 212… 333, всего 27 штук.

Первый вопрос, который возник при рассмотрении получившихся новых номеров нарративов: не даны ли во всех триадах три стадии развития «состояние – действие – экзистенция»? Позже стало ясно, что первое относится к Антагонисту (состояние – тревога, возникшая после похищения Антагонистом человека: обычно, царской дочери); второе – действия не кого-нибудь, но Героя; третье – связано с Дарителем (как носителем или судьей принципов и ценностей).

Но и «состояние» и «действие» просвечивали в литературных отрывках. (Пример взаимодействия элементов сФП № 2, относящемся к триадам «действия»: «При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима» (А. Пушкин «Пиковая дама»). Умирающая героиня усилием воли (чрезмерная, не по силам, активность Я) на мгновение пытается противостоять опасности. Тревога вся перешла в действие, умерла в нем.)

Сначала были проанализированы некоторые крупные блоки – и они подходили по смыслу номерам нарративов. Пример № 2 (112) – эксперименты с жизнью: умаление-усиление. У В.Я. Проппа это спаренный эпизод «Преследование – спасение» (Пр – Сп), когда змеихи преследуют Героя, увозящего царевну, а он (чаще сама царевна) их магическими способами задерживает и благополучно спасается бегством. Или Ложные Герои (старшие братья Ивана), убив его, завладевают спасенной царевной («И» у Проппа) и уезжают с ней на родину, бросив тело брата в чистом поле. Но Волшебные помощники, разумеется, Иванушку воскресают с помощью живой и мертвой воды. …Итак, сначала умаление, потом усиление полноты жизни. И задержка (которая тоже есть в примерах № 2).

Так мы начинали, еще наощупь. Потом алгоритм анализа поменялся: стали находиться соответствия по каждой из 31 пропповской функции с номером сФП (см. табл. № 10а). Иногда одна и та же пропповская функция попадала в разные номера сФП (последних же, в конце концов, было меньше, чем 31).

Расставить новые номера нарративов по траектории ФП, т. е. структуры народной волшебной сказки, оказалось несложно; для этого нужно было задавать вопросы: «Кто участвует в событии и насколько он силен (слаб, ослаблен недавно совершенной деятельностью)? Что он чувствует, каково его эмоциональное состояние?».

После расстановки выявилась удивительная вещь: деление пропповского универсума-нарратива, на три части – начальную (экспозиционную), срединную и финальную, образованную вторым кругом, заходом сказки, определяется вовсе не Героем, как можно было бы предположить, но Дарителем (см. триады в таблице № 10а).

Даритель как бы тайный (в отличие от Антагониста) движитель сюжета? И работает он через Героя (потому и не был замечен в этом ранее): за исключением фольклористов, филологи не обращали на него внимания (что уж говорить об эстетиках или психологах). «Они становятся закулисными активностями на том основании, что параметры их отличия все время изменяются» [Буряк]. В этом и назначение нарративных номеров.

Итак, в первой части Герой «неофит», во второй он «деятель», в третьей – уже «умудренный».

Несмотря на солидную выборку обрывков (n = 1003), их оказалось недостаточно для заполнения всех 27 номеров (два вначале остались пустыми и позже пришлось их реконструировать иным способом). Однако и в пилотажном виде оно обнаруживает некоторые любопытные соответствия «формулы Проппа» и нарративных номеров: либо соответствие прямое, либо инвертированное, как бы вывернутое и переосмысленное – причем и в ту, и в другую стороны (то Герой ведет себя как Ложный герой – но на то и «критический реализм», то, наоборот, Ложные герои оказываются не так-то плохи); либо пропповские функции в данном эпизоде-ситуации оригинальным образом развиваются, обнаруживая скрытый ранее потенциал – и, в свою очередь, помогают по-новому понять смысл номера сФП.

Взаимоотражение структуры народной волшебной сказки и великой литературы.

* * *

На какой вы точке маршрута Судьбы: «нарушение запрета», «начинающееся противодействие», «решение трудной задачи», «обличение Ложного героя»? 31 функция, варианты остановки в пути – немало для осмысления тупиков, болот и горок на своем жизненном пути, для самопознания.

Любой текст (как сгусток общечеловеческого опыта, как суждение о мире и субъекте) может быть так рассмотрен и понят, пережит – и затем принят или отвергнут. «Тепло ли тебе, девица?».

Судьба стучится в дверь (с).

Что есть судьба?[24] Всего лишь точка на бесконечной ленте Мёбиуса – траектории человеческого духа, диаграмма взлетов и падений?

Но точка всеохватна, голографична: вбирает в себя, отражает как в капле воды весь универсум. Весь нарратив. Там всё взаимосвязано.

Точка – фрагмент судьбы, а судьба как фрагмент мира. Образ мира в этой малой капле переливается, подсвеченный авторскими волшебными приемами. Автор предупреждает – спасает от тупиковых вариантов судьбы?

Слышит ли, чувствует ли, знает ли это читатель?

«…Произведения ставят нас на границу, за которой вся земля – наша» [Буряк]. Раз за разом проходится маршрут – то Чичиковым, то князем Болконским, то Неточкой Незвановой… Цель единственная, сформулированная пол века назад в названии детской книжки: «Баранкин, будь человеком!».

Магическим кристаллом является любой текст. Любой законченный фрагмент текста.

И как точка на маршруте судьбы он может быть увиден и показан автором (а, показанный, увиден и прочувствован читателем) еще и как определенный тип личности, характер со своим собственным способом реагирования на сложившиеся обстоятельства. Ибо безграничны возможности голограммы.

Первична в поэзии интонация – она задает ритм, открыл А. Белый [Белый 1929]. Кажется, это верно не только для поэзии – для любого текста.

Интонация как представитель и выразитель подспудных чувств автора, оттенков его самочувствия в данной точке судьбы – своей ли, чужой, или мира, или того и другого вместе? – опредмечивается в голограмме текста. В айсберге текста / затекста: магическом кристалле.

Там, в затексте, – колыбель первичной эмоции-интонации.

Лимбическая система, двусторонние микро-устройства амигдалы – справа и слева: стереоэффект. Прислушивается к миру к себе: всё ли ладно? Тепло ли тебе, девица?

Наушники Бога в глубине человечьих висков – в глубину мироздания: ловить ноосферу. Распечатывать запечатанный – запечатленный Провидением – универсум.[25]

Неандертальцы много потеряли.

Глава 3. Хрональный код

§ 1. Шесть шагов за горизонт

Для лучшего понимания порядка нижеследующих описаний номеров сФП, необходимо учесть этапы нашей деятельности (иными словами, вместе с нами пройти этот путь). Сначала, для первого издания книги, были проанализированы все отрывки, попавшие в данный номер нарратива, и описана предварительная гипотеза о том, что их может связывать. И так было сделано для всех 27 номеров с текстами. Первый уровень осмысления.

Вторым шагом было составление краткого резюме, исходя их характера самой триады номера сФП: и тоже последовательно по всем номерам.

И лишь на третьем шаге, для «чистоты эксперимента», происходило обращение к соответствующему эпизоду-функции ФП, т. е. народной волшебной сказке.

В некоторых случаях дополнительно осуществлялся и четвертый, самый для нас интересный, шаг: моделирование характера обобщенного героя данного нарративного номера, его отношений с миром, той ситуации, в которую он попал (с опорой на корреляции номера нарратива с описанными ранее авторскими усилениями кода АУМ: расширением, ударом, двойным регистром, etc). Такое обращение к статистике осуществлялось уже в произвольном порядке, в 40 % случаев. Возможно, оно имеет некоторый психодиагностический смысл.

А далее, на пятом шаге, случилась счастливая ошибка: бессознательное забежало вперед, сознание не сразу разобралось в том, что произошло (а разобралось, когда полезло считать дополнительные группы текстов – для уточнения незаполненных номеров 16 и 25). Вместо принятого обсчета номера, примененного ранее в малой выборке, был использован другой способ (опирающийся на тождество элемента «Я героя» в сФП и одного из элементов АУМ, его «прототипа»), который и был распространен на всю триаду: тревога – Я героя – Даритель. Номера оказались сдвинуты к концу маршрута сказочного героя.

И масштаб там был укрупнен: ведь для самого героя то, что происходит с ним, крайне важно (и он в центре событий); для наблюдателей – это лишь один их многих элементов общей картины мира. Пришла другая информация: не его объективное, реальное место на маршруте ФП и поведение (реакции), видимые наблюдателям, но внутренний мир героя – то, что он воображает и думает: планы, мечты, опасения. Нередко он ощущает себя много пережившим, умудренным, сам за себя решающим (с опорой на виртуального Дарителя).

И получился – опять – код с двумя позициями. Анализировать отрывки стало гораздо интереснее.

«Стереоэффект» амигдалы – не просто метафора? А не из-за двойственности ли кода нарратива он (левая доля работает с объективным, видимым всеми местом героя на маршруте и его реакциями, а правая доля – с воображаемым им, нелогичным)?

В предыдущей книге о затексте такого двойного кода еще не было; не хватало и примеров некоторых номеров нарративов. В исследовании 2020–2021 гг. это было с избытком восполнено: появился не просто двойной код, но и – шестой шаг – две равноправные и очень важные субличности (так мы из царства В.Я. Проппа вступили на территорию К.-Г. Юнга). И затекст обрел не только динамику и стереофонический эффект, но и два выразительных лица, то взаимодействующих друг с другом, то игнорирующих «соперника». А иногда и сливающихся в экстазе (чему будет посвящена отдельная глава).

Большая статистика последнего этапа исследования подтвердила, что в бессознательном имеются эти взаимодополняющие инстанции, своего рода функциональные органы – детское Я и взрослое Я. Это не юнговские архетипы и не субличности Р. Ассаджиоли, но основания для некоторых из них: «внутренний ребенок» и, аналогично, «внутренний взрослый». По Э. Берну, это Взрослый и Дитя, по З. Фрейду, – Ид и Эго, точнее, их речевые эквиваленты.

Первый основан на фонетике устного высказывания, второй есть смешанный вариант устной и письменной речи, который образуется в сознании и бессознательном в ходе освоения человеком грамоты (в тех языках, где есть расхождение между слышимым и прочитываемым) в результате наложения, интерференции двух видов фонетик.

В таблице № 11 приведены и сопоставлены особенности детского и взрослого Я и способности видения ситуации и себя в ней как следствие сочетаний позиций кодов АУМ и нарративного. С этими субличностями можно будет познакомиться в описании тех номеров нарративов, где первоначально не хватало примеров (начиная с № 7). Краткие названия были даны еще в первом издании книги (таблица № 10а), когда номера нарративов были не вполне изучены, более точные и полные названия можно посмотреть в таблице № 10б.

§ 1. Примеры и анализ номеров хронального кода

Чем больше мы их изучали, тем яснее становилось, что номера хронального кода (нарративы), связанные с «формулой» Проппа, имеют экзистенциально-психологический статус, т. е. показывают бытие-в-мире субъекта (личности, индивидуума).

Это алфавит для описания жизненного пути и судьбы, инструмент «анализа и синтеза», как выразился бы классик. И постепенно этот инструмент стал удобным и любимым.

1 – 111. Физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий

Начнем с классика М.М. Хераскова: «Согбенный древностью, благочестив и сед, / Явился будто бы святой анахорет» («Владимир»). «Там видится закон, попранный, униженный, / Лиющий токи слез и мраком окруженный» («Россиада»).

«Но когда печаль во мне / Душу мучит, сердце гложет, / Как спасти веселость может, / Мною зримая извне? / Ни житейские прохлады, / Ни веселые места, / Ни уборов красота / Не приносят мне отрады, / Все вокруг лишь дух тревожит, / Давит сердце – скуку множит» («Бахариана»).

Более сложные примеры из Хераскова: «Князь Курбский с воинством кидается в пролом, / Огонь через огни, чрез громы вносит гром» («Россиада»). Автор не уверен в победе героя, его силе и удачливости, переживает за него?

«<…> Высок немножко голос мой; / Пониже опускаю стру́ну, <…>» («Бахариана»). Опуская струну, автор как бы ослабляет свой стиль?

«В глухой степи ревел, в лесу дремучем выл, / Крутился между гор, он рвал, шумел, валил, / И, волжские струи на тучны двигнув бреги, / Подул из хладных уст морозы, вихрь и снеги» («Россиада»). Герой сам силен, но наносит вред, ослабляет окружающее. Пережито автором как бы с точки зрения пострадавших?

А здесь уже добавлено описание воздействия не только физического, но и психологического: «Камни бьются, лес валится, / Пыль столбом в лесу крутится; / Треск разит, как громы, слух, / Буря занимает дух» («Бахариана»).

Ниже, возможно, сам герой не боится, но автор за него переживает. Конечно, для того (как и в предыдущих примерах), чтобы переживал читатель:

«Наш герой бесстрашно встретил / Тучу стрел и блеск мечей; / Но среди полков приметил / Наглых двух богатырей: / Блещут их стальные латы, / Блещут в прахе, как огни, / Дивны кони их: они / Были, как орлы, крылаты» (там же).

Один из героев считает, что любовь-страсть ослабляет человека, лишая разума: «<…> Не запрещается любить, / Любить, но не терять рассудка! <…>» (там же).

Астенично-унылое, обессиленное (как слой Скривнус в «Розе мира» Даниила Андреева: «картина обезбоженного мира и обезбоженного общества без всяких прикрас» [Андреев 1991]) начало романа М. Горького «Мать»: «Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы». «Когда гроб зарыли, – люди ушли, а собака осталась и, сидя на свежей земле, долго молча нюхала могилу. Через несколько дней кто-то убил ее…». «– О господи! Сколько людей на свете, и всяк по-своему стонет. А где же те, которым радостно? <…>».

«Лунные тени – тени печали – / Бродят бесшумной стопой. / В черном как горе земли покрывале / Призрачной робкой тропой. / Многих любовно и нежно качали, / Чутко давали отсвет… / Лунные тени, тени печали, / Мой повторят силуэт!» (И. Северянин «Лунные тени – тени печали»).

Тени бесплотны, т. е. ослаблены по сравнению с физическим телом.

«В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед – тронулся!» (Ильф и Петров). Иными словами, лед стал таять, исчезать – ослабел.

Похожий пример:

«– Случай! – сказал один из гостей.

– Сказка! – заметил Германн.

– Может статься, порошковые карты? – подхватил третий.

– Не думаю, – отвечал важно Томский» (Пушкин «Пиковая дама»).

Порошковые карты – ложные, слабые, стирающиеся!

Оттуда же пример: «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место. Тройка, семёрка, туз – скоро заслонили в воображении Германна образ мёртвой старухи». Измененное, суженное, т. е. ослабленное, состояние сознания героя: идея-фикс? Или тут важнее ограничение = ослабление свойств физических тел?

И еще сложно-сочиненный пример: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает» (Мандельштам «Разговор о Данте»). Существо настолько бесплотное, легкое (слабое), что способно цепляться за воздух.

«<…> И полное отсутствие вразумительного ответа на него со стороны руководства США» (политическая аналитика). Герой, руководство США, – ментально (психически) слаб: не может ответить.

Поэты-миллениалы, дружно обжившие этот номер нарратива (названия их творений даем не всегда, ради подчеркивая их поразительно «роевой» природы: осколки стихотворений настолько совместимы, родственны друг другу, что разлучать их названиями кажется преступным):

«Да, повсюду тьма / где, каждый может быть наказанным без вины / может просто пропасть» (Ф. Сваровский). Код АУМ: 4,3+4 – сам автор находится во не вполне человеческом мире. А код нарратива делает «пропадание» физическим процессом: тела как бы растворяются во тьме.

«Распались цепи, разрядились яды, / умолкли страхи, выветрились клятвы» (Н. Байтов) – опять «исчезающее» состояние мира: физическое и психологическое.

«Дичь лица / прости, я не знал, что это перо – ты» (Н. Скандиака). Физическая трансформа типа распада, исхудания, упрощения = ослабления: вместо лица – дичь, перо.

А дальше – уже совсем нет сил существовать: «Они не помнят причин, / Не оставляют следов. / Ничто не держит их здесь: / Ни долг, ни доблесть, ни честь. / Для них пусты города, / Обращены к небесам. / Для их полуночных крыл / Объятья воздух отдал. / У них, вообще, нету сил, / Никакой такой правоты, / Ничего, кроме воды, / Что унесет их черты» (Е. Файналова). «Ниоткуда / не возьмётся / с любовью / конфетами и чемоданом / не ночевал на вокзале / не спрашивал / не переспрашивал / бегала по улицам / искала / ангельский такой голосок / радио подсказывает / в москве полночь / в петропавловске / вообще никакой погоды» (Е. Кирсанов).

Нет. Не существуют. Нигде. Испарились.

«Вот этот лес, этот яр, этот лог, / здесь под сосной похоронен мой Бог, / вот эта улица, вот этот дом, / где он меня зарубил топором, / здесь паутина, и сырость, и тьма, / здесь я лежу убиенной сама» (А. Горбунова).

Зарыли-похоронили тела, а душа бестелесная (слабая) говорит.

«Стрекозы поют, и на шторе цветок / От ветра дрожит, ветер смотрит с балкона / На нас, чтоб узнать по спинному наклону / Где север, где запад, где юг, где восток» (А. Логвинова).

Физическая дрожь и психическая дезориентация.

«На ночь останется ватное / несовершенное / хочется лечь вытянуться / ничего не слышать / младая жизнь протянет тебе кузнечик / мячик серебряный бубенец / первые слоги…» (Е. Кирсанов).

«Младая жизнь» еще слаба, а не младая за день устала, значит, тоже ослабела.

«Пришлют мне в контакт иль на почту / стишок неизвестный какой / а я прозревая сей почерк / утрачиваю покой / вот был б я профессор тименчик / учел бы всех сразу и за / а так я простой неврастеник / и слезы залили глаза» (Д. Давыдов). Психическая слабость.

«Это не точка совести, как часто случается. / Это такой внутренний глаз зверя» (Петр Разумов). Код АУМ: 4,1. Автор нуждается в заботе (при этом абсолютный баланс – то есть для автора это высказывание важно). Речь же идет о Я: это зверь или совестливый человек, праведник? (На нуле тут и тревога, и Я: всё с чистого листа.)

Подытожим.

Стартовый тип, в сущности, еще эмбрион. Три единицы (111), означают слабое развитие всех трех элементов ФП: тревоги (вместо нее астения или апатия), Я (оно слабо, иногда до несуществования) и Дарителя (идеи, высшие принципы, цели, а также покровитель-благодетель и/или судия).

Почему в текстах внешне часто превалирует физическая или энергетическая составляющая? Возможно потому, что Я (личность героя) еще слабо, его принципы и идеалы тоже еще не оформились, покровитель также отсутствует, вот и остается, в лучшем случае, на сцене некий «овощ», т. е. тело. Новорожденный.

На самом деле, конечно, все сложнее и тоньше – и стихи миллениалов свидетельствуют о (само)иронии или юморе автора, о сложных ассоциациях и перекличках с другими текстами: уроки постмодерна.

У Проппа это функция «пособничество» (Антагонисту, т. е. Вредителю) в похищении «царевны (искомого персонажа).

Он(а) исчезает из своего царства. Тема небытия, исчезновения – то, что объединяет классическую формулу Проппа (кФП) и слипшуюся (сФП)?

* * *

Смотрим сравнение данного кода с выборкой в 1003 отрывка. У новорожденного типа (недавно явившегося из небытия) еще реже встречается открытая агрессия, горечь, пафос, ложь, расширение видения, сдвиг восприятия и экзистенциальный разрыв. Супер-баланса нет вообще. Не так редко, как у остальных типов, у него встречаются неожиданный удар, двойной регистр, абсолютный баланс; еще чаще нейтральный стиль. Нет разницы с остальными в выражении иронии и не так редко отсутствует защитный фильтр.

Здоровый малыш; умеет привлечь к себе внимание неожиданными криками (не агрессивными): точность попадания есть действие абсолютного баланса. Ощущения еще не вполне дифференцированы, смутны; защитный фильтр пока не наработан. Вывод: растет в достаточно благополучной, благожелательной к нему среде.

А как же М. Горький? Так старался показать тусклую, ужасную жизнь рабочих до революции (соц. заказ). И дело не в том, что его 3 депрессивных отрывка против 47 остальных не сделали погоды: что-то в самом его подходе было непривычным?

Ну, конечно же! Его партийный роман «Мать», как и эпическая «Россиада» и много-стилевая «Бахариана» Хераскова, как и «new look» поэтов-миллениалов, и даже необычные стихи Северянина – новация. Проба пера, настраивание инструмента. Опробывание.

И прикидывание, как оно пойдет, как будет принято (и надежда, что хорошо). То есть мысли и чувства «по поводу», а не о самом произведении.

Новое, первое в своем ряду, литературное явление.

Дело тут не в сюжетах, персонажах или концептах – в ощущении автора, входящего, как в прохладную воду, в новый для себя жанр, в новую (а то и вовсе стартовую) литературную ситуацию. Это писатель здесь как новорожденный: таково его глубинное ощущение.

Всё сказанное может относиться к любому творцу: ситуация осознания новаторства и надежда на востребованность обществом (или другим заказчиком) своего необычного дитяти.

2 – 112. Эксперименты с жизнью: умаление-усиление

«Художник, береги и охраняй бойца: / Лес человечества за ним поет, густея, / Само грядущее – дружина мудреца / И слушает его все чаще, все смелее» (О. Мандельштам «Ода»).

О том, когда себя «не берегут»: «Но ведь если я убью себя, например, через два часа, то, что мне девочка и какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? Я обращаюсь в нуль, в нуль абсолютный» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

Не берегут потому, что не хотят: «И однако, если б только могло так случиться, чтоб они возвратились в то невинное и счастливое состояние, которое они утратили, и если б кто вдруг им показал его вновь и спросил их хотят ли они возвратиться к нему? – то они наверно бы отказались» (там же). Саморазрушение?

«Пожив такой жизнью лет пятьдесят – человек умирал» (М. Горький «Мать»).

«– Вот так же просто он пойдет на смерть, если будет нужно, и так же, вероятно, немножко заторопится. А когда смерть взглянет в его лицо, он поправит очки, скажет – чудесно! – и умрет.

– Люблю я его! – прошептала мать» (там же).

Что только люди не вытворяют со своей и чужой жизнью! «Нынче Копенкин начал с подхода, что цель коммуны «Дружба бедняка» – усложнение жизни, в целях создания запутанности дел и отпора всею сложностью притаившегося кулака» (А. Платонов «Чевенгур»). «Симон шептал на ходу, что, если бы изувечить Софью Александровну, тогда бы она привлекла к себе его и он мог бы полюбить эту лестницу; каждый день он был бы рад ждать вечера, у него имелось бы место погашения своей опаздывающей жизни, – другой человек сидел бы против него, и Симон от него забывался» (там же).

«В результате «стахановских» дней и декад в жизнь многих предприятий внесен полный хаос» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

Танатос рулит? Но и любовь: «Господи, я прошу, помоги ему, дай ему, Боже, сил. / Мне же не помогай, а только – ради него – прости» (А. Кудряшева).

«Виолончель задерживает звук, как бы она ни спешила. Спросите у Брамса – он это знает» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

Позитив: «В дантовском понимании учитель моложе ученика, потому что “бегает быстрее”» (там же). «Софья негромко запела песню, бодрую, как утро…» (М. Горький «Мать»). «От ощущения полноты жизни мне захватывало дух, и я молча молился на них» (Ф. Достоевский, «Сон смешного человека»). «После пирамиды хотелось не просто жить, а жить как в первый и последний раз, петь радостный гимн жизни. И в этом было подлинное величие этого удивительного продукта» (В. Сорокин «Метель»).

Подытожим.

Код сФП 112 дает слабому герою более сильного Дарителя (идеи, принципы, покровитель). Согласно со своими идеями, Герой может как совершенствовать свою и чужую жизнь, так и отказаться от позитивного развития.

* * *

В ФП это «путеводительство»: герой, снабженный Дарителем волшебным помощником, перемещается в царство Антагониста. Это и страшно, и открывает новые возможности в случае победы. Острое ощущение «я теперь другой» – то, что подспудно объединяет сФп с ФП?

3 – 113. Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой

Рассмотрим обе ипостаси по нарастающей:

«Заплатив девочке за чай, она дала ей три копейки и очень обрадовала ее этим» (М. Горький «Мать»). «Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец сам возле нее каким-то радостным и тихим сном» (И. Тургенев «Муму»). «Все люди в доме ее полюбили и тоже кликали Мумуней. Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного Герасима» (там же).

«Наступила зима и прекратила их свидания, но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты, наконец, героическим постоянством и несчастием любовников и скажут им непременно: “Дети! Придите в наши объятия”» (А. Пушкин «Метель»).

«И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, – о, как они были прекрасны!» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). «Но ощущение любви этих невинных и прекрасных людей осталось во мне навеки, и я чувствую, что их любовь изливается на меня и теперь оттуда» (там же). Да, они святые, а не носители стокгольмского синдрома…

А здесь уже не святые, а прямо юроды:

«Блаженно-синее небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица… Лучи – понимаете: все из какой-то единой, лучистой, улыбающейся материи» (Е. Замятин «Мы»). Ср. с идиомой: «лицо, не изуродованное интеллектом».

«С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моем смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«– Оченно жалко стало их мне, – вхожу, гляжу, – на столе-стуле стоят, к решетке рученьки-ноженьки тянут, ровно мартышка кволая. А небо-то синехонько, касаточки летают, опять же облачка – благодать, ра-адость!» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

«Дант по природе своей колебатель смысла и нарушитель целостности образа» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Тут Дант описан как юрод поэзии, взрывающий мертвый порядок. «Смысловые волны-сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться. Иначе неизбежен долбеж, вколачиванье готовых гвоздей, именуемых «культурно-поэтическими» образами» (там же).

Иногда человеческая забота трагически опаздывает: «Но, когда я дополз до тебя, ты был уже мертв. Лицо у тебя было очень спокойное. Я впервые увидел, какой ты большой, – недаром нас так часто путали. Слезы хлынули у меня из глаз» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Теперь о состоянии еще живых героев, их острой потребности в заботе… судьбы.

Беспокойство в парадоксальной фазе – как одеревенение души, падение энергии, которой хватает только на механические, рефлекторные, реактивные действия: «Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Всё сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться» (А. Пушкин «Метель»). «Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им» (там же). Код АУМ здесь не паника 1–4,2, а 1,2 – беспомощность.

Подобный пример, оттуда же: «Она вскрикнула: «Ай, не он! Не он!» – и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза». Код АУМ: 1,2 – свидетели тоже ждут помощи: срочных объяснений.

Про орудие рока: «Теперь уж поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» (там же).

«– Этот Германн, – продолжал Томский, – лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства. Как вы побледнели!..» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

«– Я пришла к тебе против своей воли, – сказала она твёрдым голосом, – но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семёрка и туз выиграют тебе сряду, – но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после не играл» (там же).

«С улицы в окно бездушными глазами смотрела светлая, лунная ночь. Кто-то медленно ходил за окном, скрипел снег» (М. Горький «Мать»). Бездушноглазая ночь и скрип от шагов сливаются в общий образ неизвестной, но вряд ли приветливой Судьбы.

Человек остается с Судьбой один на один – и не выдерживает: «Можно сказать даже так, что мир теперь как бы для меня одного и сделан: застрелюсь я, и мира не будет, по крайней мере, для меня» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Как во сне видел Ваня все это, чувствуя, что уходит в какую-то пропасть и все застилается туманом» (М. Кузьмин «Крылья»). «Подымется тяжелый песок, спиралью вьется к невыносимому небу, окаменевает в колонны, песчаные волны возносятся и застывают в стены, приподнимется столбик пыли, взмахнет ветер верхушкой – и человек готов, соединятся песчинки, и вырастут в деревья, и чудные плоды мерцают» (К. Вагинов «Козлиная песнь»). Морок и смерть человека как трансформа. Сильный Даритель завуалирован – ведь это смерть.

«– Я очень боюсь мучений, – чистосердечно призналась Тоня Иванихина со своими детскими крупными чертами лица и длинными ногами» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Смирение перед Судьбой (и его ужас): «Мать знала, что ее ребенок перечувствовал смерть, и это его чувство смерти было мучительней ее горя и разлуки, – однако мальчик никому не жаловался и лежал один, терпеливый и смирный, готовый стынуть в могиле долгие зимы» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Он вошел в палаты, и захотелось бежать – так все пусто было без нее, а по палатам бродила медведица. На цепи, чернявая волосом и большие лапы, тихий зверь. И зверь был к нему ласков. А Катерина уехала и сказалась неизвестной» (Ю. Тынянов «Восковая персона»). Пустота в душе съела тревогу. «А теперь за ними двумя ходил живой урод сверху и привык к ним. Но посетителям до времени их не показывали. Потому что, хотя были ясны все жилки в головах, но это было домашнее дело, нельзя было каждому – и даже большим персонам – выказывать свою домашность.

А в малой комнате были еще птицы – белые, красные, голубые и желтые.

Сама голубая, хвост черный, клюв белый. Кто ее такую поймал?» (там же).

Безнадежность в конце жизни вместо тревоги.

«Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как глаза у нее темные и большие – то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух – она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты – это напомнило мне что-то» (Е. Замятин «Мы»). Смерть опять дана завуалировано: психологическая защита.

Измененное состояние сознания: умирание.

Подытожим.

Тревога, как и в предыдущих двух «астенизированных» кодах, здесь подавлена, загнана вовнутрь, но от этого – под маской апатии – еще более разрушительна: ведь Я слабо, не готово к действиям, максимум, что уповает на судьбу, сильного Дарителя / Судию.

Это статус святого, самоотверженного и смиренного спасателя, ведомого высокой идеей? Это смертник, безропотно принимающий свою долю? Это и ужасающийся неизбежному слабый «маленький человек»?

Сильный экзистенциальный код, распространенный в русской классике. Именно он и подсказал нам «субъектный» подход к анализу трехзвенной формулы. Поэтому мы более подробно расскажем ниже и о корреляциях.

Но сначала слово В.Я. Проппу.

* * *

Рассмотрение функции: «наказание (Ложного героя)» сразу освещает сквозной смысл и фигуру, стоящую за «депрессивным бедолагой». Это же Палач!

Заботливый искренне (как Герасим в «Муму») или притворно (как тюремщик месье Пьер в «Приглашении на казнь»); чаще суровый и безжалостный.

А Ложный герой, которого наказывают, еще необычней: Муму «неправильная» собака только в глазах барыни; убитый на войне товарищ виноват только тем, что был одного роста с рассказчиком, отчего их и путали; персоны, слишком близкие к императору, убиты по его приказу и превращены в чучела из-за «домашнего дела» (измены жены)…

Так безжалостно вывернута формула народной волшебной сказки: она намекает на прошлые и будущие события – казнь. (Хотя в русских народных волшебных сказках иногда Ложного героя, пристыдив, просто отпускают на все четыре стороны.)

* * *

Что говорит об этом типе № 3 статистика?

Что непростой он, «юрод» – или, все-таки, тот, кто выше него, слабой жертвы – безжалостный, злой. Авторский стиль, не так редко, по сравнению со всеми остальными типами, ироничен, открыто-агрессивен, и еще реже пафосен и еще реже пропитан горечью. В преобладании же нейтрального стиля отличий с остальными отрывками нет.

Он «индивидуалист», а не «коллективист»; и не так редко, как в сумме все остальные типы сФП, использует удар, двойственный регистр, экзистенциальный разрыв, а также сильное и сильнейшее бессознательное ощущение абсурда; равен с остальными в применении расширения и еще реже прочих демонстрирует ложь, все виды баланса и эмоциональный дискомфорт. При этом документальные тексты характерны для него еще реже, чем у остальных типов в сумме, равно как и… «токсичные».

Итак, с помощью авторских средств конструируется объемная лишь и на первый взгляд противоречивая картина (на самом деле реальность не «токсична», не взрывоопасна, а обыденна, не пафосна и по-своему гармонична): правдивый и открытый агрессор, готовый ударить, быть одновременно хорошим и плохим, не испытывая особых угрызений совести, душевного дискомфорта и горечи – похоже, обычно он живет в своем ощущении абсурда мира, как рыба в воде (т. е. циничен), хотя временами и у него почва уходит из-под ног (вспомним, что «разрыв картины мира» для него более характерен, чем для остальных, не палачей).

Вредная работа, однако. И, главное, неблагодарная.

В дальнейшем, при изучении театра субличностей, откроется, что это одна из важнейших – Тень.

4 – 211: Скрытый паникер / растерянный

«Этого не могут отрицать даже прямые враги большевизма. Это аксиома. А вы тянете нас назад, пытаясь превратить аксиому в проблему, подлежащую “дальнейшей разработке”. Почему? На каком основании? Может быть по незнакомству с историей большевизма?» (И. Сталин «О некоторых вопросах истории большевизма»).

Сильнее тревога, чем Я и Даритель. Теоретические споры в начале существования РКПб были как раз нормой! Автор в действительности боится сильных и независимых теоретиков, а не отступления от ленинских партийных норм. Код АУМ: 1+4,2 нижнего регистра – выбраковка (так называемый, «Великий инквизитор»).

«Мошеннические маневры нужно заклеймить, а не превращать в предмет дискуссии» (там же.) «Вы видите, что редакция совершила ошибку, допустив дискуссию с фальсификатором истории нашей партии.

Что могло толкнуть редакцию на этот неправильный путь?

Я думаю, что на этот путь толкнул её гнилой либерализм, имеющий теперь среди одной части большевиков некоторое распространение» (там же).

Автор боится свободного мышления: умных мыслителей убрал, некому его теперь защищать от оппонентов; сам же в теории несилен. («…Не владел ни одним европейским языком, был плохим оратором, и его считали, в лучшем случае, весьма посредственным теоретиком» [Психическое здоровье Сталина].) Да и сам он, по мнению ряда исследователей, «был о себе низкого мнения» [там же].

И в идеи коммунизма, судя по элементам ФП, уже не особо верил.

…А тут тревога с философским подтекстом и замахом: «А как я могу думать, что только наша кучка спасется, а весь мир во грехе лежит?» (М. Кузьмин «Крылья»).

«Он пьет свой кофе – лучший, чем тогда, / и ест рогалик, примостившись в кресле, / столь вкусный, что и мертвые "о да!" / воскликнули бы, если бы воскресли» (И. Бродский «Одному тирану»).

Не хотел бы он, чтобы его жертвы воскресли…

«Теперь сентябрь. Передо мною – сад. / Далекий гром закладывает уши. / В густой листве налившиеся груши / как мужеские признаки висят» (И. Бродский «Почти элегия»).

Фрейдистский мотив слабости?

Подытожим.

Парадоксальный, на первый взгляд, код с философическим окрасом: тревога (как и в предыдущем коде) часто скрыта, сублимирована, хотя в сФП она сильнее слабых Я и Дарителя. Однако ж как ей, тревоге, проявляться, выплескиваться в действии, если Я слабо и, к тому же, не может рассчитывать на помощь Дарителя? Остается бессильно философствовать…

* * *

В ФП это целых четыре печальные функции: «отлучка» и «запрет», а также «вредительство» и сообщение о нем герою, «посредничество».

5 – 212. Страсти: за и против

«Не дивитесь чудесам таким, / Существует в мире волшебство / Чернокнижное, зловредное, / Смертных роду чуть не общее, / Превращающее в скот людей, / То есть, воля буйная страстей; / Или наше самолюбие» (М. Херасков «Бахариана»).

Страсти, самолюбие ослабляют Я.

«Умел он сладость здешней жизни / С рассудком здравым соглашать, / Утехой быть своей отчизны, / Людей любить и угощать» (там же). Вспоминается некрасовское: «Не будет гражданин достойный / к Отчизне холоден душой». Я героя слабое: автор заранее намекает, что сей персонаж не идеален? Для современного уха, заметна проговорка про «утеху» (вместо «опоры»); хотя раньше слово было более многозначным. Потому и слабое Я – он «винтик» государства? (Есть опасность, однако, осовременивания автора.)

«Злополучие только усмиряет имеющих дурные качества людей, когда они с высокие низвержены бывают степени, но при первом удобном случае паки смелы и злоумышлены они становятся; а паче когда счастие к ним возвращается, то вдвое вреднее для ближних они становятся» (М. Херасков «Золотой прут»).

Пока непонятно: инвектива супротив дурных страстей?

Перенесемся в более близкую нам эпоху. Большой спектр эмоций, настроений, страстей (выделили их курсивом):

«Сквозь сонный, безветренный дождь что-то глухо и грустно запело – так далеко, что там, где пело, наверно, не было дождя и был день» (А. Платонов «Чевенгур»).

«– Папа, меня прогнали побираться, я теперь скоро умру к тебе – тебе там ведь скучно одному, и мне скучно.

Мальчик положил свой посошок на могилу и заложил его листьями, чтобы он хранился и ждал его» (там же).

«Я у него учусь, не для себя учась. / Я у него учусь – к себе не знать пощады, / Несчастья скроют ли большого плана часть, / Я разыщу его в случайностях их чада…» (О. Мандельштам, «Ода»).

Беспощадная борьба с собой, своими страстями?

Но вот и защита страстей и чувств: «Что бы ни делал, кого дух любви коснется, все простится ему, потому что не свой уж он, в духе, восторге…» (Кузьмин «Крылья»). «Но столько чистых, прозрачных дней стояло за их нежной, святой девичьей дружбой, что горе разлуки раздирало их сердца» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «То, что для нас безукоризненный капюшон и так называемый орлиный профиль, то изнутри было мучительно преодолеваемой неловкостью, чисто пушкинской камер-юнкерской борьбой за социальное достоинство и общественное положение поэта» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

«Художник, помоги тому, кто весь с тобой, / Кто мыслит, чувствует и строит. / Не я и не другой – ему народ родной – / Народ-Гомер хвалу утроит» (О. Мандельштам «Ода»). Выведена формула гармонии, идеала человека: «мыслит, чувствует и строит». (Тот же автор, что и в предыдущем высказывании, а словно два разных человека: вольный и подневольный; открытый и утаенный, исследователь-поэт и маг, почти чернокнижник.)

Подытожим.

Это, по нашей классификации, код из триады действий, но Я героя здесь слабо, поэтому вместо активных, ответственных, спланированных деяний – эмоции, чувства, страсти: светлые и не очень. Они выплескиваются, подталкиваемые, с одной стороны, сильной тревогой (коренящейся в бессознательном, в той самой амигдалой-миндалиной), с другой – сильным Дарителем (т. е. принципами, ценностями – или старшим помощником/начальником).

* * *

А теперь откроем пропповскую карту. «Трудная задача» у героя. Вот почему столько чувств, страстей, переживаний!

Задача отыскать свой спрятанный среди листьев посошок (и/или отцовскую удочку?) была выросшим Александром выполнена; после этого можно и умереть.

Очень драматический код в русской литературе: нашептывающий, что задача-то неразрешима почти, а если и решишь вдруг ее, то ничего хорошего с тобой не будет.

6 – 213. Хрупкость / удаленность родного

«Когда не тронешься любовию моей, / Ужель не умягчит тебя младенец сей? / У ног твоих лежит он с матерью несчастной / Уже лишенной чувств, уже теперь безгласной» (М. Херасков «Россиада»). «Обвитый в черную одежду общий страх, / Казанцам видится на стогнах и стенах; / Кровавый меч в руке он зрится им носящим, / Луну дрожащу ссечь с их капищей хотящим» (там же). «Владимир познает, и сам увидел жрец, / Трепещущ видит он, что он ему отец!» (М. Херасков «Владимир»).

«И если это там земля, то неужели она такая же земля, как и наша… совершенно такая же, несчастная, бедная, но дорогая и вечно любимая и такую же мучительную любовь рождающая к себе в самых неблагодарных даже детях своих, как и наша?..» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«И все судьи смотрели на ее сына так, что казалось – их глаза прилипают к его лицу, присасываются к телу, жаждут его крови, чтобы оживить ею свои изношенные тела» (М. Горький «Мать»).

«– Я хочу, чтоб он еще пожил одну минуту, – сказала мать.

Копенкин наклонился и пощупал мальчика – он любил мертвых, потому что и Роза Люксембург была среди них» (А. Платонов «Чевенгур»).

«И еще я бы написал о постоянном трепете… и о том, что всегда часть моих мыслей теснится около невидимой пуповины, соединяющей мир с чем-то, – с чем, я еще не скажу…» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). «Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

Что там, в ином мире? Сверх-сильный (и уставший?) Даритель, согласно данному коду:

«Превыше сих, где звук небесных слышен лир, / Неосязаемый, но чувственный есть мир; / Сей мир блистательный, приятный и нетленной; / Есть въ Духе Божием чертеж всея вселенной; / Там солнца нет во дни, и нет луны в ночи, / Но вечно там горят Всевышнего лучи» (М. Херасков «Россиада»).

Прекрасный и родной мир далек, почти неуловим. «Как мне страшно. Как мне тошно. Но меня у меня не отнимет никто» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). И старик-классик с ним, набоковским героем, согласен: «Что же надлежит до Стихотворцев, то ежели они прямую искру пиитического огня имеют, тогда, конечно, не бывают способны к подлому раболепству, к игоношению презрительных и низких должностей, к льстивым похвалам людей безграмотных и непросвещенных, поелику чувствующая душа ни презрения, ни низости не терпит» (М. Херасков «Золотой прут»).

А если родное перестало быть таковым? «Они шли, топча созревающие и уже созревшие хлеба, и никому уже не было жаль этого хлеба – ни тем, кто топтал, ни тем, кто сеял, – они стали ничьими, эти хлеба: они оставались немцам» (А. Фадеев «Молодая гвардия», 1 вариант).

«Ликвидируется пространство живой неопределенности – где ты и с теми, и с этими, и с нашими, и с ненашими» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»). Ответ XXI века: родные-то все. Впрочем, Уолт Уитмен знал это в XIX веке.

«Ее настоящее опасней любого будущего» (Г. Павловский «Перечитывая заново: недооцененные мысли Леонида Кучмы»). Посмотрим Википедию: где родился политолог Глеб Павловский – не в Украине ли, о которой речь? Она, Одесса-мама.

Подытожим.

Я героев по-прежнему слабо, тревога по-прежнему сильна. Но она уже не за себя: за то, что дорого, что воспринимается родным. Это осуществившееся, наконец, воздействие сверхсильного Дарителя: идеалов, ценностей, высшего Я? Код в триаде, напомним, экзистенциальный.

В предыдущей триаде такой же сверхсильный Даритель не мог опираться на апатию, т. е. тревогу в парадоксальной, «убитой», фазе. (Говоря языком нейрофизиологов, тогда (в коде № 3) истощенная амигдала не посылала сигналы лобным доля коры головного мозга. И имелась, соответственно, либо жертва, либо святой, почти юрод.)

А здесь амигдала отлично работает, связывается с «главным командным пунктом», компенсируя слабость Я.

* * *

У Проппа это «неузнанное прибытие» героя в родные места. Он там, но он скрыт за личиной, т. е. далек. И нет верного пса Аргуса, который узнал бы Одиссея…

Тема родного звучит в обоих вариантах ФП.

7 – 311. Беда

«Как два источника, с вершины гор текущи, / И камни тяжкие и с корнем лес влекущи, / Гремящею волной разят далече слух; / Полстада потеряв, на холм бежит пастух, / Трепещущ и уныл, на пажити взирает» (М. Херасков «Россиада»).

«Они утверждают, что атаку осуществили войска Башара Асада».

Нет, не на стада херасковского пастуха – это из современной новостной ленты.

«Мы пришли и хотели как лучше, / чтобы все как в лучшие времена, / чтоб на суше на суше на суше / всех отпустила вина» (А. Логвинова).

Подытожим.

Тревога зашкаливает, остальное все слабое. Нехорошая ситуация.

Примеров 2018 года в базе нет. Но в новой базе, 2020–2021 гг., примеров достаточно.

«Говорящий ворон на окошко сел / И моё жилище с грустью оглядел… / Он ещё немного молча посидел… / Не сказал ни слова – дальше полетел…» (О. Григорьев «Говорящий ворон»). Код нарративов: взрослое Я – 7,27, а детское – 7,7. Если для первого беда во-многом внешняя, а внутри есть смирение (№ 27 – в сущности, это завершение очередного отрезка жизни), то для «внутреннего ребенка» – это беда-беда, однозначно и бесповоротно.

А тут обратная ситуация: код взрослого Я – 7,7 (беда-беда), а детского – 7,27 (это другие думают, что беда, но я-то знаю, что и это пройдет). Вот сама ситуация: «Курьер Никита долгое время лежал животом поперёк перил, свесившись в пролёт лестницы, и прислушивался.

– Ушли, – прошептал он наконец покорно, – ушли, так и есть» (В. Катаев «Растратчики»). Он, конечно, последует за ними, чуя возможность легкой наживы. И вести Никиту будет его непосредственное, неопытное, но одаренное интуицией детское Я?

Пошли удары судьбы: «Всё проиграть и нищим стать, как прежде, / И никогда не пожалеть о том» (М. Лозинский. Перевод «Если» Р. Киплинга). Код и взрослого, и детского Я – 1,7. Переживание беды, при том, что в глазах всех других они уж и не поднимутся (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения»).

«Скажу тебе лишь, что счёт идёт не на годы. И даже не на месяцы. Прими эту информацию спокойно, без соплей, как то и подобает истинному христианину» (Е. Водолазкин «Лавр»). Любимый дед сообщает внуку о своей близкой смерти. Код 4,7 и 1,9. Взрослое Я полагает, что все его воспринимают, как запаниковавшего от страшного известия (№ 4 – «скрытый паникер / растерянный»), но сам он избывает беду (№ 7), тогда как его детское Я, тоже чувствующее, что оно почти похороненное окружающими (№ 1), пребывает в аффекте (№ 9).

А здесь умер отец. Но мысленное общение с ним героини продолжается: «И вдруг я поняла, что он мне хотел, заглянув туда, сказать. Он хотел мне сказать, что там, действительно, живут нетленные люди и немые цикады» (М. Шишкин. «Письмовник»).

Последняя фраза романа. Читатель плачет.

Но это катарсис!

Код похож: 1,7 и 1,9. Про взрослое Я написано выше, при разборе перевода М. Лозинского, детское же аналогично «Лавру» Водолазкина. И вместе они составляют формулу: «Нас похоронили, а мы бессмертны: сквозь беду, сквозь аффект стремимся к своим, за грань». К нетленным.

А тут код не просто похож, но идентичен (1,7–1,9). Но результат другой: «В стогу сошлись бобёр с енотом,/А два енота и бобёр / В засаде были на енота, / А на бобра – бобёр и ёж» (группа текстов пациентов психиатрической клиники «шизофреники-фантазеры»). Беда, и аффект, и призрак ослабления вплоть до ухода из мира сего, конечно, присутствуют, но какого-то особого послания читателю здесь не просматривается. Довольно случайная (для непосвященных) конструкция ума, облекшая темные импульсы и намеки бессознательного?

Дадим слово и их коллегам «резонерам»: «Куда вы удалились и ушли? / А, может быть, вы вовсе не ушли? / Идёте, так идите, / А нет, так уходите. / Вернувшиеся уходят, / А, может быть, иногда» (группа «шизофреники-резонеры»). Код 1,7 и во взрослом, и в детском Я: ощущение Беды и знание, что другие воспринимают тебя как лишающегося сил и даже исчезающего. Исчезает личность? Нет, держится. Но тотально в беде.

И налицо нарушения мышления.

У Всеволода Некрасова есть только внешне похожие стихи: «Это что? это что? / Это всё? это всё? / Всё и больше ничего? / Всё и больше ничего. / И всё очень хорошо, / И всё очень хорошо. / Всё» («Стихи про всё»). Код: 14,27 – 4,7.

Да это ж мантра! Хотя детское Я ощущает беду, взрослое знает, что просто закончился некий трудный период, прошел как болезнь (№ 27), а потом все опять пойдет в рост: вечное умирание и вечное воскрешение. И всё очень хорошо (с).

«И опять / Тут как тут. / Видишь – / Собрались / Тучи-то; / Кучи туч / Серых и сырых. / Сколько ж их тут штук, / Душ, / Что ж тут они ждут – / Нет – / Чего-то они ждут, / Глядя на ночь» (В. Некрасов «Стихи про сон и солнце»). Код: 4,7–1,7. Тут беду чуют оба Я и уверены, что другие люди по этому поводу приписывают им панику (№ 4), либо умаление сил (№ 1). Но чуять беду и паниковать (вариант: слабеть) – не одно и тоже! Беду чуют вестники, пророки и поэты, а также тревожные люди. Задача первых – сообщить информацию остальным, задача вторых – успокоиться.

И здесь может помочь арт-терапия. Если человек сумеет перевести свое состояние тревожности в гармоничное сообщение «граду и миру», то он, канализирует тревогу, выстраивая текст: овладевает своим тягостным состоянием.

Еще тексты из той же группы пациентов-«резонеров»: «Когда все люди лягут спать, / Я снова выйду из земли / И стану души собирать, / Во имя счастья и любви. / Н о ты не бойся, ты со мной, / Хотя душа твоя не рядом. / Я восхищаюсь красотой / И милым, нежным твоим взглядом» (2,18 – 1,7). И где ж тут беда? И почему герой говорит любимой: «Но ты не бойся»? Ведь он собирается нести всем людям счастье.

А его взрослая душа знает, что будут, в глазах людей, некие «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2); детское же Я знает еще точнее: будет именно умаление – ослабление (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий». Взрослое Я заботит связь поступка и его последствий (№ 18), детская часть души чует беду (№ 7).

И беда-таки приходит – уже в следующих строфах: «Я всех людей предам огню, / Пусть пепел землю удобряет / Мы двое будем жить в раю, / Ведь в рай по пропускам пускают / Но лишь предашь мои мечты, / Тогда наступит час разлуки. / Не пожалею красоты / Я сам тебе сломаю руки». Код этого отрывка: 3,12 – 1,3. Правит субличность Тень (№ 3): «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой».

«Заботливое орудие Зла» выступает в роли «ослабляющего» (№ 1); и его взрослое Я безошибочно чувствует, что все эти подростковые мечты и ужасы есть «производное психологической защиты / ад и рай социума») (№ 12). Рай, переходящий в ад. В больной голове. И первично здесь внутреннее сосущее ощущение Беды.

Тоска, депрессия, тревожность, дисфория… Запрятаны нередко в глубине хронального кода, в детской части личности, даже при внешне самом благостном, как бы светлом, тексте: «Алтарь закрыт, как рай земной. / Священник молится у врат. / Ты не печалься, Бог с тобой: / А значит, всё прекрасно, брат. / На клиросе поют. / Душа стремится прямо ввысь. / Спокойно в храме и уют, / Душой в молитву окунись. / И успокоит благодать. / В душе настанет мир. / Пришёл ты к Господу на пир, / Чтоб ему сердце своё дать» (2,18 – 1,7).

Тот же код, что и у автора, точнее, лирического героя, начавшего со здравия и спасения человечества, а кончившего за упокой: массовым убийством.

Так, почему церковная служба страждущего душевного покоя прихожанина «ослабляет» (№ 1) или «усиливает-умаляет» (№ 2)? Умаляет, ослабляет гордыню человеков?

(По ходу еще цитата на тему Бога, двоек и семерок: «Но забыли мы, что осияно / Только слово средь земных тревог. / И в Евангельи от Иоанна / Сказано, что Слово это – Бог» (Н. Гумилев «Слово»). Код нарратива: 1,7–2,9. Страх и священный трепет.)

Вспомним еще раз название № 2: «эксперименты с жизнью: умаление-усиление». Церковь как место экспериментов с жизнью душ? Экспериментально-педагогическая площадка, почему нет? Взрослую субличность здесь волнуют поступки и их последствия (№ 18), что для церковной жизни совершенно привычно и нормально. Но почему, почему ж детское Я переполнено чувством беды?

Слезинка ребенка и билетик в рай – вечная тема? Пациент клиники убеждает себя, что «все прекрасно, брат», но покоя нет. Депрессивный статус причиной?

«Резонерам» отвечают, в унисон, пациенты-«фантазеры» (на мотив старинной, архетипичной, песенки про елочку): «И вот пришёл покаяться, пришёл к вам на приём, – Что как бы мне избавиться от встречи с небытиём. / А он в ответ неистово, отпрянув от тоски / – На днях я перелистывал стихов твоих куски / Не буду паразитом я, не буду я хитрить / Покажь их композиторам, быть может выйдет хит / И познакомь с особою, которая милей. / С тобой сбежать попробую в другую параллель» (код 12,27 – 1,7).

И опять тут, среди прочих красот, вылезает № 12 («психологическая защита»).

Психиатр: про «истории и картины, написанные шизофрениками. Все они принадлежат разным людям, но, объединив их, можно увидеть нечто схожее – безумие, рвущееся наружу, будто из глубины древности, и пытающееся достучаться до человеческого рода через сознание страдающих» [Евглевский].

* * *

У Проппа это еще не «Беда», но активная подготовка к ней: «выведывание» Антагониста. Не было б выведывание тайн, не осуществил бы он «вредительство».

8 – 312. Внутренний эмигрант: параллельное

реальным событиям ментальное существование

«Для важных сих еще Он распят был причин, / Что Он сказать дерзнул, что есть Он Божий Сын; / А мы, ведущие от Авраама племя, / То знаем, что Христу прийти еще не время; / Мы ждем Его с небес, и чаем, что для нас / Мессию возвестит во громех Божий глас» (М. Херасков «Владимир»).

«Воздушной в глубине неизмеримой бездны, / Где силы естества содержат круги звездны, / И перстом Божиим начертанное в них / На здешний шар земный течет влиянье их, / Преобращается для чистых душ во благо, / В злосчастие и в смерть для грешника живаго» (там же). «Вещая те слова, к пустыннику пошел / И шум свозь ветвия идущий произвел, / Сей шум пустынника из мыслей извлекает, / Молитвы он свои и слезы пресекает» (там же).

Итак, ждут другого Бога, наблюдают за судебной деятельностью Бога; нехотя отрываются от своих раздумий и молитв.

«Налево уж нужно такую лошадь, чтоб, одно слово, была лошадь, а это не такая лошадь» (Л. Толстой, трилогия). Код АУМ 3+4,2+3 – автор смеется над народным идиотизмом а ла Гоголь?

Но не все так просто! Лошадь оказалась не лошадью: потеряла свою сущность.

«– Вот я никак не думал, чтобы вы были так умны! – сказал он мне с такой добродушной, милой улыбкой, что вдруг мне показалось, что я чрезвычайно счастлив» (там же.)

Неумный Николенька, т. е сам Лев Толстой, великий мыслитель – тоже нонсенс, и тоже катастрофа. К счастью, только воображаемая.

Две реальности: физическая и виртуальная. То одна ужасна, то другая. Одна компенсирует вторую?

А тут даже не осознают, что идет революция, – живут в своем собственном мире: «Пришли два мальчика – сопливые, привыкшие к голоду и все-таки счастливые от детства. Они не знали, что происходит революция, и считали картофельные шкурки вечной едой» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах – быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми» (Е. Замятин «Мы»).

«И Ваня машинально слушал рассказы о похождениях этой Вероники Чибо, где сплетались разные имена мужчин и женщин, погибших через нее.

– Она – полнейшая негодяйка, – доносился голос Уго, – тип шестнадцатого века». (М. Кузьмин «Крылья»).

Из внешнего мира иногда что-то доносится-просачивается, но это не обязательно: внутреннему эмигранту «у себя», в своем коконе, спокойней.

«Можно просто лечь в сугроб и не встaвaть. Инaче – до концa годa, и потом ещё год, и ещё год, и ещё, и ещё» (И. Лукьянова «Стеклянный шарик»). Острое нежелание ходить в школу, где тебя обижают. Код взрослого Я: 7,8, детского – 8,9.

Сугроб (су-гроб) – прекрасное место для внутреннего эмигранта?

Подытожим.

Устал от мира и перестал его бояться, ведь высшее Я (Самость, Даритель) при нем.

* * *

Карта Проппа не опровергает, но показывает ситуацию с другой стороны, точнее, со стороны Других: героя клеймят особой меткой (функция «клеймение»). Обычно ему что-то дарят (кольцо, платок), по которым потом его можно будет опознать.

Общее: как бы спрятанное Я и остальной, внешний, мир. Чтобы Я проявилось, необходимы особые усилия. Каковые и происходят в этом номере ФП.

9 – 313. Аффектированный

«И решится загадка, томившая душу, / Что там ждет нас за тайной плиты гробовой… / Скоро-скоро!.. Но я малодушно не трушу / И о жизни не плачу с безумной тоской…» (С. Надсон «Гаснет жизнь, разрушается заживо тело»). Нагромождение определений и синонимов, нагнетание страстей: томление души, загадка и еще отдельно тайна, и безумная тоска, которой как бы нет, и плач, и гробовая плита…

Красивость. И бессмысленность, если вдуматься.

«Копенкин тоже посерьезнел перед колоннами: он уважал величественное, если оно было бессмысленно и красиво. Если же в величественном был смысл, например, – в большой машине, Копенкин считал его орудием угнетения масс и презирал с жестокостью души» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Пусть недостоин я еще иметь друзей, / Пусть не насыщен я и желчью и слезами, / Он все мне чудится в шинели, в картузе, / На чудной площади с счастливыми глазами» (О. Мандельштам «Ода»).

И площадь чудная, и глаза счастливые – панегиристам положено восторгаться кумиром.

«– Неужто они войдут на этот раз! Боже мой! – сказала Валя. – Помнишь, как в прошлом году переживали? И все обошлось! Но в прошлом году они не подходили так близко. Слышишь, как бухает?

Они помолчали, прислушиваясь» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Три восклицательных знака в небольшом абзаце – пафос. А пафосный стиль высказывания (даже размытый другими эмоциями, т. е. не в чистом виде) действительно связан с этим кодом сФП, показывает наша статистика.

Среди всех кодов, связанных со слабостью Я (№№ 1–9), статистически отличающихся от групп, где Я сильно или очень сильно (те реже пафосны), выделяется подгруппа номеров 5, 6, 7, 9: они чаще связаны именно с пафосным стилем, тогда как их «сотоварищи» со слабым Я, напротив, чаще с пафосом не связаны. Напомним названия номеров этой пафосолюбивой подгруппы: № 5 «Страсти: мнения за и против», № 6 «Хрупкость / удаленность родного», № 7 «Беда», № 9 «Аффектированный».

«Иногда кажется, если что-то не называешь – то его и нету. Или оно такое тайное, что и произнести нельзя. Как ненависть. Ты думаешь: как только ты произносишь – ты будто бы разрешаешь себе это» (Д. Вильке «На другой стороне утра»). Код взрослого Я: 7,7, детского – 8,9.

«И если ждать умеешь без волненья, / Не станешь ложью отвечать на ложь» (С. Маршак. Перевод «Если» Р. Киплинга). Код взрослого Я – 7,9, а детского – 5,9. Первое думает, что для других он в беде (№ 7), а сам он захвачен аффектом; второе Я тоже в аффекте, но беда в его «социальном восприятии» не так однозначна (№ 5 – «Страсти: мнения за и против»). Детское Я еще не знает, каково это, ждать?

Подытожим.

Как же не быть аффектированным, когда сверхсильная, зашкальная (уходящая внезапно в нуль) тревога и такой же сверхсильный, но истощающийся Даритель (ценности, идеалы) при слабом Я… Как сказал бы академик И.П. Павлов, процесс торможения оказался еще слабее процесса возбуждения.

* * *

А что говорит классик В.Я. Пропп? Волшебная народная сказка словно убеждает: «Расслабься – ты спасен» (функция «спасение»).

И если внимательно перечитать наши примеры, то так и есть: о спасении герои лихорадочно говорят (кроме, разве что, товарища Копенкина – ведь Роза Люксембург уже всех спасла заранее; впрочем, его личное спасение… в бессмыслице). Восклицают-вопрошают: «Скоро-скоро спасусь от жизни-болезни и приобщусь тайн!», «Как бы спастись и на этот раз от оккупантов?», «Я ведь спасен, раз у меня есть друг со счастливыми глазами?».

Горячечны, шатки, призрачны мысли о спасении в русской литературе…

А разве только в ней? «Шекспир не меньше, чем Кафка, навязывает нам жестокую иррациональность условий человеческой жизни, рассказанную идиотом историю, дурачащихся богов, которые мучают нас не ради наказания, а ради забавы. И не меньше, чем Кафку, Шекспира возмущает зловоние темницы сего мира» [Лэнг].

10 – 121. Первопроходец / сбившийся с пути: астения и апатия

(без Бога / перспективы)

«И в зле добро, и в добром злоба, / Но нет ни добрых, нет ни злых, / И правы все, и правы оба, – / И правоту поет мой стих. / И нет ни шведа, ни японца. / Есть всюду только человек, / Который под недужьем солнца / Живет свой жалкий полувек» (И. Северянин «И в зле добро, и в добром злоба»).

«А сзади судей, с портрета, через их головы, смотрел царь, в красном мундире, с безразличным белым лицом, и по лицу его ползало какое-то насекомое» (М. Горький «Мать»). «Без всякого сомнения, на этой стадии Гапон пользовался значительно большим влиянием на рабочих, чем все подпольные организации и социалистические партии, вместе взятые» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Здесь мы находились в центре борьбы, а огромные пространства страны попали в руки абсолютно неизвестных людей!» (там же). «Ночью поднялся ветер и остудил весь город. Во многих домах начался холод, а дети спасались от него тем, что грелись у горячих тел тифозных матерей» (А. Платонов «Чевенгур»). «Пока Дванов в беспамятстве ехал и шел, этот зритель в нем все видел, хотя ни разу не предупредил и не помог. Он жил параллельно Дванову, но Двановым не был» (там же).

«Цинциннат сказал:

– Любезность. Вы. Очень. (Это еще нужно расставить.)

– Вы очень любезны, – сказал, прочистив горло, какой-то добавочный Цинциннат» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). И здесь ослабленный, фантомный ангел-хранитель. (Последний пример – иллюстрация к Витгенштейну: «Глубинная структура <…>, «мысль, не замаскированная, не перелицованная речью, если воспользоваться афоризмом из "Трактата" Витгенштейна» [Леонтьев 2001].)

«Ибо несомненно – после завоевания земного шара – наступит час судьбы всей вселенной, настанет момент страшного суда человека над ней…» (А. Платонов «Чевенгур»).

Страшный суд обязан производить Бог, но тут он в слабой позиции – и вместо него человек.

И не очень-то он справляется с мироустроением: «Действительное развитие пошло как мы знаем, по совершенно несхожему, скорее противоположному пути – насильственного раскулачивания и интегральной коллективизации» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «При организации можно много лишнего от человека отнять» (А. Платонов «Чевенгур»). «А в субботниках никакого производства имущества нету, – разве я допущу? – просто себе идет добровольная порча мелкобуржуазного наследства. Какое же тебе тут угнетение, скажи, пожалуйста!» (там же).

«Поле лежало впереди, терялось в снежном буране, только торчали из-под снега переросшие травы да редкие кусты.

Проехали полверсты и сбились, самокат пошел по глубокому снегу» (В. Сорокин «Метель»).

«Однако, правящий слой Советского Союза уже не может обходиться без социального грима» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

Плохо дело! Не туда заехали.

Но «Маратом русской революции я никогда не буду» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»).

«Она горячая. Очень горячая. А дно котла уже страшно горячо. К нему нельзя даже прикоснуться. Он отталкивается от проушины и повисает в масле. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Он пляшет в масле» (В. Сорокин «Метель»). Код АУМ 3,2+3 – автор не скорбит, а усмехается? Видит игру воображения – наркотическое забытье героя. Тревога слабая, хотя обстоятельства смертельны!

«– Каждый человек рождается, чтобы обрести свой жизненный путь. Господь подарил нам жизнь и хочет от нас одного: чтобы мы осознали, для чего он одарил нас этой самой жизнью» (там же). Прозрение героя после наркотического транса.

Но путь не найден.

И, что самое плохое, не всем-то он нужен – и не все хотят, чтобы другие преуспели: «Сербинов с подозрительной ревностью следил за любым человеком: не лучше ли он его? Если лучше, то такого надо приостановить, иначе он опередит тебя и не станет равным другом» (А. Платонов «Чевенгур»).

С равенством и уважением другого вечная проблема (стихотворения, целиком, «Вам досталось много лестных слов» и «Любим мы друг друга или нет?» Э. Асадова).

«Итогом станет полное разделение «списка “Форбс”» на тех, кто рискнет быть похороненным (как бизнесмен) вместе с режимом, и на тех, кто «хоть тушкой, хоть чучелом» предпочтет ощутить себя вне российских границ» (политическая аналитика).

«Кстати, одним из комментариев к новости о валежнике был вопрос: «Как тебе такое, Илон Маск?» С тех пор, как основатель компании SpaceX запустил в космос «Теслу», этот вопрос превратился в сетевой штамп, средство иронии» (полит. аналитика). «Впрочем, Маск, окажись он в России, скорее всего, удивился бы не только валежнику» (там же).

Но есть и позитив – у любимого в XIX веке пиита: «Блещут струйки золотые, / Озаренные луной; / Льются песни удалыя / Над поверхностью речной, / Чистый тенор запевает / "Как на Волге на реке", / И припевы повторяет / Отголосок вдалеке» (С. Надсон «Блещут струйки золотые»).

Для песни вполне хороши слова. Но как быть с мрачным номером нарратива и странным кодом АУМ – 4,3? То ли смеется автор, то ли упивается свои творчеством… Или своими иллюзиями?

Подытожим. Тема сбившихся с пути (в том числе жизненного). Ибо проблема с идеалами и ценностями (слабым Дарителем)?

* * *

А почему они сбились, говорит функция ФП – «нарушение» запрета. От игнорирования грамматических правил и маршрута – до этики.

Выпадающий пример с Надсоном характерен: в отличие от гениев, посредственные авторы не чувствуют архетипы (с этим мы еще столкнемся).

* * *

Статистика: не так редко у этого представителя встречаются ирония и горечь, удар, сдвиг, двойной регистр, все виды балансов против их отсутствия, абсолютный баланс и отсутствие защитного фильтра. Еще реже нейтральный тон, расширение видения, экзистенциальный разрыв и ложь. Разницы в частоте применения пафоса, супер-баланса и открытой агрессии по сравнению с другими типами нет.

Один, без помощников и учителей, пошел, не будучи готовым, небрежно нарушив правила, – и влип, и запутался в неизвестном – в великой Пустоте и/или в Абсурде.

И теперь он бьется и колотится о невидимую преграду, трясет ее; поднимается то верх, то вниз, ища выхода. Никаких розовых очков: восприятие незавидной ситуации Хаоса с горечью и иронией.

И не видит, что выход – рядом.

Надо только успокоиться и воспользоваться функцией расширения видения, т. е. аналектической связью – «зазором». Ибо так и только так люди-первопроходцы «в неизвестной бесформенной ткани мира сооружают зазоры, не через которые, а внутри которых обнаруживает себя космос, преобразованный в мир» [Буряк].

Имейте в виду, космические путешественники…

11 – 122. Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности

«Навесть на разум пущу тьму, / Софант герою моему / Сказал: лишь только жизни сладость / Нас может к миру прилеплять; / Зачем нам лет цветущих младость / Во тьме и в скуке потоплять» (М. Херасков «Бахариана»).

«Имел он попугая, с которым в праздные часы беседовал; имел обезьяну, с которой после утренней своей молитвы забавлялся и прыгал Аглинския контродансы; имел любимого коня, на котором за охотою ездил; имел он друга, которого без сумнения почтил достоинством первого своего Визиря» (М. Херасков «Золотой прут»).

«В зимние вечера он иногда делал ненужные вещи: башни из проволок, корабли из кусков кровельного железа, клеил бумажные дирижабли и прочее – исключительно для собственного удовольствия» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью. Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости» (А. Пушкин «Пиковая дама»)

«Небо было ужасно темное, но явно можно было различить разорванные облака, а между ними бездонные черные пятна. Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и стал пристально глядеть на нее. Это потому, что эта звездочка дала мне мысль: я положил в эту ночь убить себя» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Протяжный крик радости вырвался из его безмолвной груди; он схватил Муму, стиснул ее в своих объятьях; она в одно мгновенье облизала ему нос, глаза, усы и бороду…» (И. Тургенев «Муму»).

«Таракан же каждое утро подползал к оконному стеклу и глядел в освещенное теплое поле; его усики трепетали от волнения и одиночества – он видел горячую почву и на ней сытные горы пищи, а вокруг тех гор жировали мелкие существа, и каждое из них не чувствовало себя от своего множества» (А. Платонов «Чевенгур»). «– Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга» (там же).

«– Пойду в монастырь и буду там жить, буду ходить в черненьком платьице, в бархатной шапочке.

Катенька заплакала» (Л. Толстой, трилогия).

«Мать думала о бесчисленных деревнях, робко прижавшихся к земле, о людях, тайно ожидавших прихода правды, и о тысячах людей, которые безмысленно и молча работают всю жизнь, ничего не ожидая» (М. Горький «Мать»). «”Надо скорее!” – думала она, подчиняясь грустной, но бодрой силе, мягко толкавшей ее изнутри» (там же).

«А ночью матрос Концов, которому не спалось от думы, просунул дуло винтовки в дверной просвет и начал стрелять в попутные огни железнодорожных жилищ и сигналов; Концов боялся, что он защищает людей и умрет за них задаром, поэтому заранее приобретал себе чувство обязанности воевать за пострадавших от его руки» (А. Платонов «Чевенгур»).

Баланс, так сказать, интересов.

Но герои готовы сопротивляться обстоятельствам, несмотря на слабые силы: «Девушка наклонилась вперед и – точно былинка среди мутной равнины, в резвой игре осеннего ветра. Справа от нее, на болоте, темной стеной стоит лес, там уныло шумят тонкие голые березы и осины» (М. Горький «Мать»).

Тоже самое про осень, только лучше, написала Вера Инбер: «С окраин, с лиманных солончаков надвигалась осень. В пути налетал на нее крепкий морской ветер, мял ее, хватал, тряс, ворошил над городом – только сыпались вороньи перья и летели косые капли. Нехорошо на юге в ноябре» («Не плачь, Нинель!»).

Хватал, тряс… Нехорошо.

«Чудовищно, когда деятельность по осуществлению революционного террора становится частью партийной программы и определяет ее узкий круг людей, которые сами в этой деятельности непосредственно не участвуют и не подвергают свои жизни какому-либо риску» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «А если судить по статьям и делам Ленина, Каменева, Бухарина, Сталина и др., то становится ясно, что большевики с самого начала революции стремились к замене демократической системы неограниченной диктатурой своей партии» (там же).

«Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением накладных расходов» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

«Правдивей правды нет, чем искренность бойца: / Для чести и любви, для доблести и стали / Есть имя славное для сжатых губ чтеца – / Его мы слышали и мы его застали» (О. Мандельштам «Ода»). На самом деле автор так не думает: он думает про «век-волкодав» и «широкую грудь осетина».

Жизнь ради детей, момент счастья: «Отец посмотрел на меня сквозь пенсне глазами, на которые – по-моему – навернулись слезы умиления: наконец его оболтус взялся за ум. Он просит купить ему не коньки, не футбольный мяч, не духовой пистолет, не теннисную ракетку, а книгу» (В. Катаев «Трава забвения»).

«Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно» (Ю. Олеша «Зависть»). А вот слова жизнерадостного героя публике: «Слушайте, хозяйки, ждите! Мы обещаем вам: кафельный пол будет залит солнцем, будут гореть медные чаны, лилейной чистоты будут тарелки, молоко будет тяжелое, как ртуть, и такое поплывет благоуханье от супа, что станет завидно цветам на столах» (там же).

А тут героическая деятельность во благо людей идет по нарастающей: «В городе так прочно, будто на всю жизнь, обосновались очень положительные, рассудительные, всегда всё знавшие бритые майоры-интенданты, которые с веселыми прибаутками перекидывались с хозяевами в карты, покупали на базаре соленые кавуны, охотно объясняли положение на фронтах и при случае даже не щадили консервов для хозяйского борща» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «И когда отпадала от них одна часть Донбасса за другой, с тем большим напряжением и трудностями приходилось им делать это в остальных частях. И с предельным напряжением они делали это на последней оставшейся части Донбасса, потому что она была последняя» (там же). «Перед Клером, закосневшим в убийствах, потому что он ничего другого не умел делать в жизни, стоял не шестнадцатилетний мальчик, а молодой народный вожак, который не только ясно видел свой путь в жизни, а видел путь своего народа среди других и путь всего человечества» (там же).

«– Это совсем новый, свежий продукт, – подмигнул пирамиде Задень. – Мы его пробируем пока сами. Ищем пределы. Готовимся к весне.

Доктор нервно и понимающе кивнул» (В. Сорокин «Метель»).

Новый наркотический продукт для населения: всё для людей.

«Российская система, потеряв ощущение границ, наугад их придумывает. Но в данном случае она сильно рискует» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»).

«– Барин… – Перхуша протиснулся между доктором и самокатом. – Не бейте их.

– Да я тебя… под суд отдам, подлец!

– Барин, не трожьте, они не битыя у меня…

– А ну – отойди!

– Не отойду, барин.

– Отойди прочь, мудак!

– Не отойду» (В. Сорокин «Метель»).

«Русская жизнь сложна тем, что раздвоена. Русский триста лет живет на два дома, из которых национален только один, и отказывается от ограничения мира» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»).

«– Куда, куда… – передразнил его м-сье Пьер, – известно куда. Чик-чик делать.

– Но ведь не сию же минуту, – сказал Цинциннат, удивляясь сам тому, что говорит, – я не совсем подготовился…

(Цинциннат, ты ли это?)» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Подытожим. Идеальные условия для деятельности: Даритель (ценности и идеалы) сильны, Я сильно, нет тревоги. Может взрасти как героизм, так и злодейство – все зависит от содержания ценностей героя: гуманистических или злодейских.

* * *

В.Я. Пропп согласен: функция «реакция героя» на действия Дарителя, момент испытания ценностей. Ложный герой испытание на человечность / вежливость проваливает, герой истинный проходит.

12 – 123. Психотерапевт: автобиографическая память как

производное психологической зашиты / ад и рай социума

«Россия, пламенем военных битв возженна, / Уже являлася ко браням воруженна: / Пернатый шлем на ней, блестящий меч в руках, / Отважность на челе и мужество в очах» (М. Херасков «Владимир»).

Воинские подвиги понятны, а мирное управление? «Кто ваше благоденствие устроивать будет? Вы сами! – Какому суду поработиться чаете? Собственному своему! – Кто вами будет начальствовать, и кто начальникам вашим покоряться? Вы сами и начальниками и повинующимися быть долженствуете! – Странный образ правительства!» (М. Херасков, дилогия).

Для XVIII века странный, для нынешнего – вполне годится.

«Юность мою проводил я в учении; зрелые мои лета и старость мою посвятил я песнословию и славе богов моих, богов и знаменитых героев. Привык я к сему небесам любезному упражнению; и променяю ли ныне сии увеселяющие мои чувства восторги, сие безмятежное, но благочестивое провождение дней моих – променяю ли на саны и преимущества вельможеские, с толикими беспокойствами и суетностями сопряженные, коих и тени едины в страх и сомнительство ввергают?» (там же).

Но не все люди такие мудрые! «Лепота Таксилы, юность лет, ея злощастие, новость лица, наружная кротость и смирение, скоро привлекли Царский двор к роду некоего внимания; но все внешности сея прекрасныя девы прикрывали в ней душу гордую и коварную» (там же).

«Лизавета Ивановна выслушала его с ужасом. Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, – вот чего алкала его душа!» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

Все самое драматичное, все повороты в жизни героев тургеневской повести «Муму» имеет этот код (№ 12): «– Изъявляю, – возразил Капитон и удалился.

Красноречие не покидало его даже в крайних случаях». (Речь шла о свадьбе его с Татьяной.)

А что Герасим? «Увидев Татьяну, он сперва, по обыкновению, с ласковым мычаньем закивал головой; потом вгляделся, уронил лопату, вскочил, подошел к ней, придвинул свое лицо к самому ее лицу… Она от страха еще более зашаталась и закрыла глаза… Он схватил ее за руку, помчал через весь двор ж, войдя с нею в комнату, где заседал совет, толкнул ее прямо к Капитону Татьяна так и обмерла…».

А вот и психологическая замена несчастной любви, несостоявшегося, но теоретически возможного, брака. «Он нагнулся и увидел небольшого щенка, белого с черными пятнами, который, несмотря на все свои старания, никак не мог вылезть из воды, бился, скользил и дрожал всем своим мокреньким и худеньким телом».

Знакомство найденыша с барыней, повелительницей здешней жизни: «Степан принес блюдечко с молоком, поставил перед Муму, но Муму даже и не понюхала молока и всё дрожала и озиралась по-прежнему.

– Ах, какая же ты! – промолвила барыня, подходя к ней, нагнулась и хотела погладить ее, но Муму судорожно повернула голову и оскалила зубы. Барыня проворно отдернула руку…».

«Между тем несчастная Муму продолжала лаять, а Герасим напрасно старался отозвать ее от забора. «Вот… вот… опять…» – пролепетала барыня и снова подкатила глаза под лоб».

Судьба спаниельки решена. «Герасим посмотрел на него, указал на собаку, сделал знак рукою у своей шеи, как бы затягивая петлю, и с вопросительным лицом взглянул на дворецкого». Ведь глухой дворник – поборник идеи порядка, идее-фикс. «Герасим долго глядел на нее; две тяжелые слезы выкатились вдруг из его глаз: одна упала на крутой лобик собачки, другая – во щи. Он заслонил лицо свое рукой. Муму съела полтарелки и отошла, облизываясь».

То же и в рассказе «Сон смешного человека» Достоевского – вся драматичная суть в двух предложениях: «О, все было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством. Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной».

«О, судите сами: я до сих пор скрывал, но теперь доскажу и эту правду. Дело в том, что я… развратил их всех!».

Достоевский-то и вывел формулу про необходимость «сужения» человека. (Но для тургеневского Герасима расширение сознания стало освобождением от догмы!)

«Рано утром, едва только Павел и Андрей ушли, в окно тревожно постучала Корсунова и торопливо крикнула:

– Исая убили! Идем смотреть…» (М. Горький «Мать»).

Исай провокатор; посмотреть на смерть интересно.

И не только героям Горького: «Вдруг человек собрал свое тело, словно желая переменить позу и лечь получше. Но он снова лег, как лежал. Он вдохнул воздух, проскрипел очень глухо, словно в густой траве. Но пузырь не лопнул: выдоха не было.

Человек умер на полувздохе, как засыпают на полуслове» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!»).

Тоже провокатор; смотреть гимназисткам интересно.

Живые провокаторы и шпики также смотрят на людей: работа у них такая: «Ей показалось что-то знакомое в нем, она оглянулась и увидала, что он одним светлым глазом смотрит на нее из-за воротника. Этот внимательный глаз уколол ее, рука, в которой она держала чемодан, вздрогнула, и ноша вдруг отяжелела» (М. Горький «Мать»). «Выйдя из ворот, она остановилась на минуту, поправляя платок, и незаметно, но зорко оглянулась вокруг. Она уже почти безошибочно умела отличить шпиона в уличной толпе» (там же).

«Луна серебрила снежинки в бровях, на ресницах и волосах гиганта. Один мертвый глаз был полон снега, другой же, полузакрытый, пристально и угрожающе смотрел в ночное небо» (В. Сорокин «Метель»).

«Революция – великая пожирательница человеческой энергии, индивидуальной, как и коллективной. Не выдерживают нервы, треплется сознание, изнашиваются характеры» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «А он вдруг сказал такое обидное, такое дрянное. Господи! Неужели для того всю жизнь работе люди отдают, чтобы хозяева насмешки позволяли себе? Это – без оправдания!» (М. Горький «Мать»).

«Ушли почти одни взрослые – дети сами заранее умерли либо разбежались нищенствовать. Грудных же постепенно затомили сами матери-кормилицы, не давая досыта сосать» (А. Платонов «Чевенгур»).

Да, без оправдания такая жизнь. По-другому б надо: «Наступила покойная ночь. Сверчок в завалинке попробовал голос и потом надолго запел, обволакивая своею песнью двор, траву и отдаленную изгородь в одну детскую родину, где лучше всего жить на свете» (там же). «На юге лето состоит из цветов, плодов, рыб и звезд. Цветы начинаются в апреле и цветут до сентября все ярче, все пышнее. Через клубнику и фиалки дело идет к персикам и левкоям, и все кончается виноградом и георгинами. Рыбы плывут все лето вдоль берегов, а звезд так много, что им становится тесно в небе и они падают оттуда дождем. На юге смысл жизни так понятен» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!»).

«Арлен и Нинель прошли уже несколько стадий северного развития. Сначала они ничему не удивлялись, рассматривая все чужое как чудачество и заранее зная, что все самое лучшее у них дома. Потом они начали удивляться чужому, не уважая его. Теперь они уважают чужое и стараются понять его: так расширяются их горизонты» (там же).

«У бобыля только передвигалось удивление с одной вещи на другую, но в сознание ничего не превращалось. Вместо ума он жил чувством доверчивого уважения» (А. Платонов «Чевенгур»). «Дванов пошел по улице. Строй звезд нес свой стерегущий труд над ним. Небо от них чуть светлело по ту сторону мира, а внизу стояла прохладная чистота» (там же).

«”Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о нем думать!”

Мне было досадно и на самого себя, и на Карла Иваныча, хотелось смеяться и хотелось плакать: нервы были расстроены» (Л. Толстой, трилогия). «Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их. От этого моральная природа человека еще живучее природы физической» (там же). «Но по тому инстинктивному чувству, которым один человек угадывает мысли другого и которое служит путеводною нитью разговора, Катенька поняла, что мне больно ее равнодушие; она подняла голову и обратилась ко мне» (там же).

«Он вспомнил праздничные утра там, "дома", в старом уездном городке, их чистые комнатки с кисейными занавесками и лампадами, обедню, пирог за обедом, все простое, светлое и милое, и ему стало скучно от дождливой погоды, шарманок на дворах, газет за утренним чаем, сумбурной и неуютной жизни, темных комнат» (М. Кузьмин «Крылья»).

Был тихий праздник души, незаметное, но прочное, свое счастье – стал горький травмирующий опыт, неисцелимый.

«Есть высшая форма лжи, которая уже одной своей чрезмерностью импонирует людям, независимо от их интеллектуального уровня. Есть некий психологический закон, согласно которому, чем более чудовищна ложь, тем охотнее ей верят» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Первые шаги ознаменовались массовыми репрессиями против инженерно-технического персонала и рабочих, обвиняемых в противодействиях, в саботаже, в некоторых случаях – даже в убийстве стахановцев» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

«Все это кричало, ругалось, плакало, тарахтело, звенело. Тут же, продираясь сквозь месиво людей и возов, ползли грузовики с военным или гражданским имуществом, рыча моторами, издавая истошные гудки. Люди пытались забраться на грузовики, – их сталкивали. Все это вместе и производило тот странный слитный протяжный звук, издали показавшийся девушкам стоном» (А. Фадеев «Молодая гвардия», 1-ый вариант).

«Любка, вспыхнув, вскинула глаза на Улю, но в лице ее тотчас появилось строптивое, даже нахальное выражение.

– Комсомолка без году неделя, – сказала она, поджав губы. – Кому я что сделала? И мне ничего не сделают… Мне мать жалко, – добавила она тихо.

«Отреклась от комсомола!» – вдруг с ужасом подумала Уля. Но в то же мгновение мысль о собственной больной матери жаром отозвалась в груди ее» (там же).

Сюжеты разных произведений – благодаря общему коду? – стремятся смешаться:

«Мальчик вспомнил про удочку, которую сделал ему отец, а он закинул ее в озеро и там позабыл. Теперь должно быть, уже поймалась рыба и ее можно съесть, чтобы чужие люди не ругали за ихнюю еду» (А. Платонов «Чевенгур»). «Перед ужином во двор затесался молодой человек, неизвестный гостям. Он спросил Беню Крика. Он отвел Беню Крика в сторону. – Слушайте, Король, – сказал молодой человек, – я имею вам сказать пару слов. Меня послала тетя Хана с Костецкой…» (И. Бабель «Одесские рассказы»). «На длинном благообразном лице Игната Фомина вдруг отразились знаки многих обуревавших его страстей, и он невольно покосился на затворенную дверь в другую горницу.

– Почему же, однако, прямо ко мне? – снизив голос до шипения, спросил он, со злостью вонзив глаза свои в Сережку, и складки вокруг глаз снова пришли в нескончаемо-сложное движение» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «Его без любви выбранное лицо, с жирными желтыми щеками и несколько устарелой системой морщин, было условно оживлено двумя, и только двумя, выкаченными глазами» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Травма уходит в бессознательное, в сознании остаются два – и только два – глаза мучителя.

Вот и его поэтическая речь, обращенная к питомцу: «"Узник! В этот торжественный час, когда все взоры направлены на тебя, и судьи твои ликуют, и ты готовишься к тем непроизвольным телодвижениям, которые непосредственно следуют за отсечением головы, я обращаюсь к тебе с напутственным словом» (там же).

Как известно, «поэтическая речь создает свои орудия на ходу и на ходу же их уничтожает» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Попробуй найти потом событие по следам от взбаламученных чувств! Память избирательна; память старательно топит больное, страшное, острое на илистом дне.

Успокаивает. Но не до конца, не навсегда. Задача психоаналитика – найти удочку, чтобы выловить со дна эти рыбы-воспоминания, ранящие осколки автобиографической памяти.

Иногда на это уходят годы.

Напомним, однако, что задолго до фрейдистов лекарства найдены Львом Толстым, в трилогии: «путеводная нить разговора» и «потребность любить», которая «служит <…> противодействием горести и исцеляет».

«Впереди была темень и метель. Глубокий снег под ногами не кончался. И в этом снегу не было ни дороги, ни следов человеческих» (В. Сорокин «Метель»).

Вот что-то от человека… Нет, не мертвый сорокинский гигант под снегом: «Мёртвая старуха сидела окаменев; лицо её выражало глубокое спокойствие» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

Так что делать в такую темень и метель, бесконечную зиму и свирепую стужу?

Известно, что: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом; прочие, в рассеянности, сидели перед своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие» (там же).

Это и есть жизнь: беспорядочное, на первый взгляд, собрание горестей и радостей. Заветная копилка человеческой памяти – сути биографии. В ней все и всё могут принять участие.

Подытожим.

Квинтэссенция произведения, соль соли искусства, холодок по коже. Жизнь так наполнилась, что перешла черту.

Слабая тревога, сильное Я, истощенный – исчезнувший, ставший виртуальным Даритель (покровитель, ценности, идеалы).

Можно открывать иллюминатор и кричать космосу-Солярису как в одноименном фильме А. Тарковского.

А что скажет на это великий В.Я. Пропп?

* * *

Его опередит Лев Толстой: «мысль семейная». Тут действительно устройство больше микросоциума, родня и семейственность, дом, свои и не-свои, вторгающиеся в семейное, дружеское (приватное) пространство. Наблюдатели-соглядатаи за чужим интимным (даже смертью).

У Проппа это функция «свадьба», т. е. образование семьи, нового микросоциума. И отделение от социума большего.

Вот вам и автобиография, и психо-травмы с радостями. К семейному психотерапевту, пожалуйста!

* * *

А, лучше, сначала заглянем в статистику – может, психотерапевт и не понадобится.

№ 12 не так редко, чем все прочие, использует расширение, удар, сдвиг и абсолютный баланс (при отсутствии супер-баланса); еще реже остальных имеет двойной регистр (смешанные настроения и ценности), средне-сильное ощущение абсурда мира и сильный эмоциональный дисбаланс, открытую агрессию и горечь. При этом еще реже у него разрыв (провал в иномирное) и ОСС, т. е. более доступно, чем прочим, балансирование в нашей реальности, но с ИСС. Нет отличий в выражении иронии и пафоса с остальными, а нейтральный стиль этот тип использует не столь часто, как прочие.

Попробуем эти факты осмыслить.

Ситуация субъективно довольно устойчива: нет ни ценностной двойственности, ни потери опоры (разрыва), ни ощущения горечи и эмоционального дисбаланса – возможно, именно потому, что герой с сильным Я и понимает мироздание как неабсурдное и неиллюзорное (но пытаясь, если что, спрятаться в личное ИСС как в «кокон»)? И он готов, если надо, первым нанести удар, сдвинуть свою и/или чужую «точку сборки восприятий», расширить горизонты перцепции до противоположного края, бессознательно стремясь при этом обратить внимание других на свои переживания (и умея их выразить).

Интроверт (или большой ребенок), желающий и психологически уже готовый вылезти из своего привычного «кокона» в незнакомый, ранее чужой, микросоциум – вот решение проблемной ситуации. Ведь это себя, главным образом, он тормошит всеми способами: ударом, сдвигом, расширением видения, это с собой прежним, замкнутым, ранее оглядывающегося на Дарителя (теперь исчезнувшего), борется, это себя перенастраивает. И, конечно, искренне переживает – и уже это показывает другим!

Не так редко, как остальные, этот тип «токсичен», т. е. внутренне противоречив, взрывоопасен. Опасен, скорее, для самого себя – если что «пойдет не так» в новом социуме.

…Итак, автобиографическая память – это частный случай, производное, следствие механизма психологической защиты. (Главку теперь впору назвать «Сам себе психотерапевт».)

Вперед наш герой смотрит или назад, интегрируя травмы и радости в автобиографическую память? А в обоих направлениях: его бессознательное безопасным образом, в гармонии с миром, усваивает прошлый опыт – равно, как и предчувствия, мечты и опасения. Ведь мозг одинаково воспринимает как наши реальные действия, так и мысленные [Диспенза], они перерабатываются и накапливаются. В лимбической системе?

13 – 221. Не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся

«Сия достопамятная книга недавно напечатана была в Константинополе вместе с Белизарием; но великий Муфтий, догадавшись, что в оных двух книгах больше смысла, чем в мозгу у всех бывших и будущих Муфтиев, сей великий Муфтий доказал Султану, никогда книг не читающему, что Мусульманам вредно читать таковые сочинения, а паче того, вредно заводить на Турецком языке тиснения» (М. Херасков «Золотой прут»).

«Обошёл вокруг дерева / поднял голову / сказал ёрик мария пернатое чудище / в северной части между ребром и речью / ты начинаешься / с милого севера по ту сторону / ты улетаешь / вечная ласточка / марлевый голос марлен / в молчащее / рядом плывущее / непересекающееся» (Е. Кирсанов)

«– Вы довольно пошлый человек, – возражал Бендер, – вы любите деньги больше, чем надо.

– А вы не любите денег? – взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

– Я не люблю.

– Зачем же вам шестьдесят тысяч?

– Из принципа!» (И. Ильф и Е. Петров «Двенадцать стульев»).

«Сын любопытного рыбака был настолько кроток, что думал, что все в жизни происходит взаправду. Когда ему отказывали в подаянии, он верил, что все люди не богаче его» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Кто-то снова Солнце, как лотерейный билетик, вытащил. / Кому-то за тысячи лет не везло ни разу. / Видишь, “До свидания” тянет за сбой на ниточке / Желтый игрушечный паровозик “Здравствуй”» (А. Логвинова).

«– Не буди население, завтра питание возьмешь, – сказал Копенкин.

– Завтра, товарищ Копенкин, они спрячут, – предвидел Никита, но не пошел, так как Копенкин не любил входить в рассуждения и мог внезапно действовать» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» – «Начинайте, начинайте, батюшка», – отвечал я рассеянно» (А. Пушкин «Метель»).

Роковая невнимательность! «Нет, мы поперву не о себе думали, а думали о лучших наших людях – вожаках, вот о ком мы думали! Вспомните-ка брата вашего? Вот как всегда думали и поступали мы, рабочие люди! Спрятать, уберечь вожаков наших, лучших людей, цвет наш, а самим стать грудью, – вот как всегда думал и думает рабочий человек, и думать иначе считает для себя позором!» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

«Не обольщайтесь насчет простоты обхода блокировки – как заметил Дуров, вам ее, может, и вовсе не придется обходить» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»). Пример непересекающегося или недоделанного?

«Он не сердился на доносчиков, но те умножались и, мужая, становились страшны» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). Доделываются прямо на глазах: готовятся пересечься.

«И почему у вас макинтош мокрый, а башмачки сухие, – ведь это небрежность.

Передайте бутафору» (там же).

«Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.

А ничего» (А. Пушкин «Метель»).

Как «ничего»? Там же перелом в повести совершился: от неудач к счастью. Только это не сразу заметно: радость должна вызреть.

«И только ливень в дремлющий мой ум, / как в кухню дальних родственников – скаред, / мой слух об эту пору пропускает: / не музыку еще, уже не шум» (И. Бродский «Почти элегия»).

Но станет потом музыкой; потому что герой стихотворения – Пан. Он «жил в плену у ангелов, ходил на вурдалаков». (Прямо автором не сказано, но мы догадались.)

Еще про хождение – и тоже любимое: «Буква ходит в девушках / слово в дедушках / а бамбук в дирижёрах / Но и у них всё как-то не клеится / То кураж не жарок / то шорох не хорош / А я вот скажу тебе / птичка моя археоптерикс / Ты и полетишь» (Нина Искренко – поэтесса, конечно, не из миллениалов, но их предтеча).

Но есть и непредусмотренные риски. «Ибо в очах Божиих имеют значение не только прошлые, но и будущие грехи, от ответственности за которые не освобождает и смерть, если она наступает раньше, чем они совершены!» (М. Шишкин «Взятие Измаила»).

Тут и алогизм, и время, которое течет вспять. Код 13,25 – 6,9 (№ 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 9 – «аффектированный»). Детское Я себя чувствует явно неуютно, а взрослое? А взрослому и в будущее ступать страшновато: его накажут даже за то, что он не успел свершить.

Но хотел ведь?

Да, инверсия знака данной функции; но ведь автор, М. Шишкин, описывает в романе (моделирует) явно нездоровое сознание.

Подытожим.

И тревога сильна, и герой силен, и опять без царя он в голове – свобода, риск, кураж, азарт! «Однова живем!» (У здоровых – так.)

* * *

И народная сказка в унисон подсказывает: функция «начинающееся противодействие» героя Антагонисту.

Ура, полетим!

Про «еще не свершившееся» не ошиблись: всё ж только начинается. Это пока «ничего», пока «не пересекающееся», пока «не музыка»…

И Бог простит, а не накажет за несделанное – потому, что и задумано, и будет выполнено благое?

14 – 222. Неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя

А тут не-благое. От скуки – к ужасу: нагнетание бед и эмоций.

Нравственное неблагополучие видно, поначалу, наблюдателю (автору и читателю), а не герою: «Она на пальчиках привстала / И подарила губы мне, / Я целовал ее устало / В сырой осенней тишине. / И слезы капали беззвучно / В сырой осенней тишине. / Гас скучный день – и было скучно, / Как все, что только не во сне» (И. Северянин «Маленькая элегия»).

«Лучше будет уменьшать постепенно человека, а он притерпится: ему так и так все равно страдать» (А. Платонов «Чевенгур»). «Яков Титыч подошел к выбранной им женщине и потрогал ее за лицо, ему подумалось, что она похожа снаружи на него» (там же).

«Спустя некоторое время тюремщик Родион вошел и ему предложил тур вальса. Цинциннат согласился» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). «– Диомедон, оставь моментально кошку, – сказала Марфинька, – позавчера ты уже одну задушил, нельзя же каждый день» (там же).

«– Отвратительный мальчишка!.. – закричал Володя, стараясь поддержать падающие вещи.

“Ну, теперь все кончено между нами, – думал я, выходя из комнаты, – мы навек поссорились”» (Л. Толстой, трилогия).

«Форейтор Антипка сказывал потом, что он сквозь щелку видел, как Герасим, сидя на кровати, приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча – пел, то есть покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затягивают свои заунывные песни. Антипке стало жутко, и он отошел от щели» (И. Тургенев «Муму»).

«– Займись, в общем, сделай мне город пустым, – окончательно посоветовал Чепурный Пиюсе, а сам ушел, чтобы больше не волноваться и успеть приготовиться к коммунизму» (А. Платонов «Чевенгур»).

Опустошить город – это лишить его населения с помощью друга-пулемета или чего там под рукой у чекиста. «Здесь беспримесное настоящее взято как чуранье. В полном отрыве от будущего и прошлого настоящее спрягается как чистый страх, как опасность» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

«Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы» (И. Сталин. «Выступление по радио 3 июля 1941 г.»)

«– Нет, я только об одном молю Бога, чтобы до самой смерти не сломали ему крыльев, чтобы не дрожал он перед этими псами, чтобы он плевал им в лицо! – говорила Елизавета Алексеевна с низким хриплым клокотанием в горле и страшным блеском в глазах.

А в это время их дети проходили самые последние и самые страшные из испытаний, выпавших на их долю» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

«В овраге воздух сгущался в тьму. Там существовали какие-то мочливые трясины и, быть может, ютились странные люди, отошедшие от разнообразия жизни для однообразия задумчивости» (А. Платонов «Чевенгур»).

От такого разнообразия жизни действительно хочется отойти подальше…

«А между тем в ту самую пору по Т…у шоссе усердно и безостановочно шагал какой-то великан, с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим. Он спешил без оглядки, спешил домой, к себе в деревню, на родину» (И. Тургенев «Муму»).

«Мимо ристалищ, капищ, / мимо храмов и баров, / мимо шикарных кладбищ, / мимо больших базаров, / мира и горя мимо, / мимо Мекки и Рима, / синим солнцем палимы, / идут по земле пилигримы» (И. Бродский «Пилигримы»).

«Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия. Сонный, выпуклый, синий, он медленно обращается ко мне» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Имеются и другие решения: «Все, что было наиболее деятельного среди молодежи, учившейся в старших классах первомайской школы, было вовлечено в организацию» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Вот вполне деятельный молодой человек, нам уже известный. Но его философия жизни другая – воспринимать неудобства, а, может, и горе, как дар богов: «В былые дни и я пережидал / холодный дождь под колоннадой Биржи. / И полагал, что это – божий дар. / И, может быть, не ошибался. Был же / и я когда-то счастлив. Жил в плену / у ангелов. Ходил на вурдалаков. / Сбегавшую по лестнице одну / красавицу в парадном, как Иаков, / подстерегал…» (И. Бродский «Почти элегия»).

После нобелиата выпускать на сцену полуграфомана С. Надсона не комильфо; но приведем популярное стихотворение для полного комплекта (это ведь еще один способ жизни): «Верь в великую силу любви!.. / Свято верь в ее крест побеждающий, / В ее свет, лучезарно спасающий, / Мир, погрязший в грязи и крови, / Верь в великую силу любви!» («Верь в великую силу любви»).

Подытожим.

Гадкое (сильно или не очень) настоящее, но у героя, в сущности, есть все для противостояния ему: понимание наличного мрака, сила Я и ценностей.

И, как всегда, от ценностей зависит, как сложится будущее, в какую причудливую траекторию. Настоящий герой выбирает свободу и счастье; подлец – умаление других, лишение их достоинства и самой жизни.

* * *

В народной волшебной сказке это «борьба» героя с Антагонистом. То есть светлого с темным.

Литература же свидетельствует от имени и героя, и его Антагониста, а дело читателя – разобраться, кто есть кто.

* * *

Посмотрим статистику.

Не так редко у этого типа встречаются открытая агрессия, горечь и нейтральный стиль общения, удар и ложь. Еще реже, чем у прочих, расширение видения, разрыв, отсутствие защитного фильтра и виды баланса. (Супер-баланса нет вообще.)

И, редчайший случай, никакой разницы с остальными представителями в выборке в 1003 отрывка нет по частоте использования сразу целого ряда параметров: иронии, пафоса, сдвига восприятия, двух регистров сразу, абсолютного баланса!

Мимикрия какая-то. А вообще серийный воин-трансформер. Сражается на короткой дистанции, типа гладиатора. Успешно «зеркалит» противника. И, как бы, «по ту сторону добра и зла»: не до морали сейчас ему – сражается.

Противоречия с В.Я. Проппом тут нет: нравственный выбор в народной волшебной сказке был ранее, а тут лишь военные хитрости и боевые навыки, ничего более.

15 – 223. Лицемер: несовпадение внутреннего и внешнего

«Сашу удивило, что кровь была такая красная и молодая, а сам машинист-наставник такой седой и старый: будто внутри он был еще ребенком» (А. Платонов «Чевенгур»). «Меня мучило больше всего то, что Володя, как мне иногда казалось, понимал меня, но старался скрывать это» (Л. Толстой, трилогия). «Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Постоянное безмолвие придавало торжественную важность его неистомной работе. Славный он был мужик, и не будь его несчастье, всякая девка охотно пошла бы за него замуж…» (И. Тургенев «Муму»). «Решили научить Татьяну, чтобы она притворилась хмельной и прошла бы, пошатываясь и покачиваясь, мимо Герасима. Бедная девка долго не соглашалась, но ее уговорили; притом она сама видела, что иначе она не отделается от своего обожателя. Она пошла» (там же). «Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я все еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной – и тогда чем-то даже особенно милы» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Старая вера называла это изгнанное слабое сознание ангелом-хранителем. Дванов еще мог вспомнить это значение и пожалел ангела-хранителя, уходящего на холод из душной тьмы живущего человека» (А. Платонов «Чевенгур»).

Внутреннее скрыто внешним или они перепутаны: «Аристократы Молдаванки, они были затянуты в малиновые жилеты, их плечи охватывали рыжие пиджаки, а на мясистых ногах лопалась кожа цвета небесной лазури. Выпрямившись во весь рост и выпячивая животы, бандиты хлопали в такт музыки, кричали "горько" и бросали невесте цветы, а она, сорокалетняя Двойра, сестра Бени Крика, сестра Короля, изуродованная болезнью, с разросшимся зобом и вылезающими из орбит глазами, сидела на горе подушек рядом с щуплым мальчиком, купленным на деньги Эйхбаума и онемевшим от тоски» (И. Бабель «Одесские рассказы»).

Герой словно живет внешним, героине важнее внутренняя суть происшедшего:

«Заплатил. Обращаюсь к даме:

– Докушайте, – говорю, – гражданка. Заплачено.

А дама не двигается» (М. Зощенко «Аристократка»).

Внешнее тоскует без внутреннего. Им оказывается то, что выше вещей и явлений, – человек: «На сельских улицах пахло гарью – это лежала зола на дороге, которую не разгребали куры, потому что их поели. Хаты стояли, полные бездетной тишины; одичалые, переросшие свою норму лопухи ожидали хозяев у ворот, на дорожках и на всех обжитых протоптанных местах, где ранее никакая трава не держалась, и покачивались, как будущие деревья» (А. Платонов «Чевенгур»). «Сонмы неназванных предметов терзаются вокруг меня и в свою очередь терзают меня самого страшным сознанием того, что я не бог. Не имеющие имен вещи и понятия стоят в стеклянных шкафах вечности, как новенькие, золоченые фигуры еще не воплотившихся будд в темных приделах храма среди каменных, раскаленных дворов под выгоревшим небом Монголии, которое как бы дышит жертвенным дымом сожженных степных растений, сонным ароматом желтого мака, шалфея, полыни, тысячелетней черепицы китайских крыш дворца Богдо-Гэгэна с колокольчиками» (В. Катаев «Трава забвения»).

«Внутренний образ стиха неразлучим с бесчисленной сменой выражений, мелькающих на лице говорящего и волнующегося сказителя» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

«Уходят вдаль людских голов бугры: / Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят, / Но в книгах ласковых и в играх детворы / Воскресну я сказать, что солнце светит» (О. Мандельштам «Ода»).

И тут истинное Я автора, через «внутренний образ стиха», наконец, прорвалось к читателю! На волю – из душного, страшного мира, как сбежал герой замятинского романа «Мы»: «Не отрывая глаз от кривеющей все больше усмешки, я уперся руками о край стола, медленно, медленно вместе с креслом отъехал, потом сразу – себя всего – схватил в охапку – и мимо криков, ступеней, ртов – опрометью».

…Но тайное, внутреннее зрение героя показывает разное – и злое, и доброе (суть явления): «Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. И на домах, и на лицах, и в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий» (К. Вагинов «Козлиная песнь»). «Вот с такого ощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух, – и такая разлита в нем лучащаяся, дрожащая доброта, так расплавляется моя душа в родимой области» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). «Там – неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер, складки которого можно так собрать, чтобы соприкоснулись любые два узора на нем, – и вновь раскладывается ковер, и живешь дальше, или будущую картину налагаешь на прошлую, без конца, без конца» (там же).

Внутреннее прорывается во внешнее, активно воздействует на него: «Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю. Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). «Разбитая капитель с листьями аканта доходит ему до колен; он слышит, как в соседнем доме кричит петух. Он вспоминает кошек, уходящих умирать в такие же запущенные здания. Тихо появляется одна, вытягивая шею, волочит задние ноги. За ней другая, мокрая и дрожащая, не удерживается, падает с лестницы в черный провал. Третья, потухшими глазами тщетно поискав вокруг, силится свернуться в клубок и не успевает» (К. Вагинов «Козлиная песнь»). «Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашенные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

«Там, светлым отблеском зари освещены, / Густые облака, сбегая с вышины, / Нависли пышными янтарными клубами, / А дальше бросились капризными дугами, / И это вьется все, запуталось, сплелось / Так фантастически, так чудно, идеально, / Что было бы художнику дано / Все это перенесть ко мне на полотно, / Сказали б: хорошо, но как ненатурально!» (В. Бенедиктов «Вечерние облака»).

Нет же: очень натурально!

Но только у великих.

Подытожим.

Код экзистенциальный и сильный. Говорит с читателем о самой сути – у него для этого есть всё: сверх-сильный Даритель (ценности, принципы – виртуальные понятия, эталоны как эманации Дарителя, а не сам он во плоти); сильное Я и сильный «мотиватор» действий – тревога.

* * *

«Узнавание» героя другими – вот пропповская функция: точное слово. Возможность узнать суть, ранее скрытое внутреннего или, говоря вышеприведенными словами героя Достоевского, начать «видеть истину».

16 – 321 Путь; направление, вектор действия

«Бегaть нельзя, слушaться можно. Слушaешься – хорошо, не слушaешься – плохо. Хорошо – похвaлят, плохо – нaкaжут. Если и неясно, то предскaзуемо: не попaдaться нa глaзa, вести себя тихо, тaйн не выдaвaть, поорут и отпустят» (И. Лукьянова «Стеклянный шарик»).

Код взрослого Я – 16,27 и 7,27 детского. То, что беда для «внутреннего ребенка», для взрослого Я лишь возможное направление действий.

«– Ну, ну, ну, – попятились они, – уж ты сразу в драку. Бог с ней, с шубой, давай шапки сделаем. Вон на тебе сколько шерсти.

– Шерсти дам, – согласился бада, – только и мне что-нибудь оставьте» (И. и Л. Тюхтяевы «Зоки и бада»).

Код и взрослого, и детского Я – 16,27. (Дали задний ход: не хочет бада, чтобы с него скальп снимали).

И здесь код и взрослого, и детского Я – 16,27. Но ситуация другая: «И ещё угнетало, что все кругом так уверены в собственном существовании, а я сам себе иной раз кажусь нереальным и совсем не знаю себя» (М. Шишкин «Письмовник»). Все смотрят в одном направлении, а он, вот, выпал.

А тут еще трагичней и еще сложнее: «Он и говорил с ней всё меньше, потому что пока не мог сообщить ничего обнадёживающего.

Мне страшно за нашего мальчика, сказал он в один из дней, в его ноздрях я сегодня видел белых червей» (Е. Водолазкин «Лавр»).

Тела любимой и сына умерли, но Арсений продолжает с ними общаться, ибо верит в воскресение не только душ, но и тел – и скоро, скоро, в заветном 1492 году (в 7000 году по старому летоисчислению). Таково общее направление мыслей и чувств в то время – страстное ожидание чуда от сего года.

Это путь в бессмертие? Но верит-то у Арсения лишь его взрослое, «социализированное» Я, а детское уже знает, что эта смерть – тотально непоправимая беда (код взрослого Я – 16,25, а детского – 7,7).

* * *

У Проппа это «отправка» героя в путь.

17 – 322. Непонятные и/или темные чувства

«Все окружающие престол Калифов при каждой Султанской улыбке до безмерного кашля хохотали, Двор больше на питейный дом, нежели на Царские чертоги сходен был, все радовались чему не знали сами, плескали в руки, не вслушавшись, что Султанша промолвила, но для того только плескали, что оба шута били перед Султаншею в ладоши, и было очень при Дворе весело!» (М. Херасков «Золотой прут»).

«Там Скука царствует, склонив чело в колени, / Повсюду царствуют тоскующие тени, / Там дышущая Грусть, одушевленны Страхи, / Там в вихрях грешники вращаются, как прахи» (М. Херасков «Владимир»).

«Чтобы не ошибиться, скажу только, что она была необыкновенно бела, роскошно развита и была женщина; а мне было четырнадцать лет» (Л. Толстой, трилогия).

«Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго, – я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

Про чувства непонятные, неясные гораздо больше примеров в текстах последнего этапа исследования:

«Кома ему не мешала и не нагоняла страхов, но придерживала теперь его чувства, так что О. ощущал себя не так чтобы уж совсем счастливым, но без особенных проблем. Как если бы губы слегка смазали воском» (А. Левкин «Мозгва») Код: 9,27–17,27. Аффект из-за непонятного?

«Если лежать долго и тихо, то можно услышать. Кто-то опускается на крышу. Тяжелее вороны, легче кошки, но ни кошка и не ворона – они в дождь не кажутся, да и другое тут, шлёпается на шифер, бродит по крыше, шуршит. Оте+ц говорил, что это водолей – то ли странная птица, то ли летучая мышь, непонятно. Если сидеть тихо, то услышишь, как водолей смеётся. Это к удаче» (Э. Веркин «Осеннее солнце»).

Код взрослого Я – 16,27, а детского – 17,27. Для взрослой субличностий это просто странный путник, приносящий доброе, а для детской – «страсти такие!». Каждый видит и чувствует свое.

А здесь не очень понятно, что чувствует Овраг (так сказать, «темна вода на облацех»): «– Я уезжаю, слышишь? Я уезжаю.

– Ш-шуу…

– Но я тебя навещу, дядюшка Овраг. Вот лето придёт, и я тебя навещу.

– Ш-шуу… – шуршало кругом» (К. Сергиенко «До свиданья, овраг!»). Код: 27,27–17,27.

«– Сидеть! Лежать! – командовал Миша. Но мамонт не слушался. – Кыш! Кыш! Давай, иди на улицу!

Еле выгнал.

Мамонт стал жить у Миши во дворе, рядом с теплицей.

Соседи спрашивали:

– Михаил Михайлович, это что за порода?

Миша отвечал:

– Дворняжка.

Чтобы долго не объяснять» (А. Гиваргизов ««Морж, учитель и поэт»). Код: 17,27–17,27. Непонятливые соседи: что ли мамонтов не видели в энциклопедиях.

«Слова существуют, чтобы пропускать через себя свет» (М. Шишкин «Письмовник»). Код: 5,27–17,27. Считается, что детская часть души не понимает, как это может быть (№ 17), и что взрослая взвешивает все за и против (№ 5). На самом деле, они обе просто проживают и подводят итоги очередного отрезка жизни (№ 27).

А здесь ситуация прямо противоположная: детская субличность взвешивает вероятность, взрослая же ничего не понимает. Но это только как бы в глазах публики; сама личность едина в своем жизненном устремление, и ей мнится, что она выздоровела. (Герой Леонида Андреева охвачен великим чувством; но читатель догадывается, что это темный бред, финальное умопомрачение): «Оно – могучее, всё разрешающее чувство, повелевающее над жизнью и смертью, приказывающее горам: сойдите с места!» (Л. Андреев «Жизнь Василия Фивейского»). Код: 17,27 – 5,27.

Про чувства нехорошие, иногда сильно нехорошие: «Она, отлучившись на некоторое время от клиентки и проходя мимо дорогой меховой шубки, висевшей на вешалке на плечиках, незаметно чиркнула по ней бритвой» (М. Шишкин «Венерин волос»). Код взрослого Я: 14,27, а код детского Я – 4,17. (№ 4 – «скрытый паникер / растерянный», а № 14 – «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя»).

«Ребёнок подавал первые признаки жизни. Она останавливалась, прикладывала руки к животу. Мне было интересно, что она ощущает, на что это похоже.

– Это как что? – однажды спросил я.

Катя ответила:

– Как ожившие кишки» (М. Шишкин «Взятие Измаила»).

Дело не в том, что героиня – биолог; она психически больна (похоже, шизофреник).

Код взрослого Я – 15,27 и детского – 17,27 (№ 15 – «внутреннее и внешнее / познание сути»). Следствием такого ответа (ребенок внутри является для его матери просто кишками), может явиться осознание читателем того, что героиня – внешне обычная женщина, на самом деле, одержима темными импульсами, страстями, имея нарушенную психику (т. е. внутренний мир).

«Ну как опять запоёт Кавалер для Наумко Журбы "Сизого голубочка", вынет душу истошно, будто колдуны след вынимают.

Куда податься, коли дальше Пресни всё одно не убежишь, глубже Пресни не зароешься, выше Пресни не взлетишь» (Ф. Максимов «Духов день»). Код: 17,27–17,27. Консенсус двух Я: не уйти от темных страстей!

«– Но с этим лучше не связываться. Клады слишком долго в земле лежат, обрастают корнями. От кладов лучше подальше держаться, ты уж мне поверь…» (Э. Веркин «ЧЯП»). Код: 17,27–17,27. Темная, нехорошая сила кладов… Хтонические корни.

Еще про землю, про хтоничность: «Лишив меня морей, разбега и разлёта / И дав стопе упор насильственной земли, / Чего добились вы? Блестящего расчёта: / Губ шевелящихся отнять вы не могли» (О. Мандельштам «Лишив меня морей, разбега и разлета…»). Код 17,27 – 7,9. Детское Я переживает аффект и беду, взрослое – утешает себя тем, что от подлых людей нельзя ожидать светлых чувств, но что они просчитались.

А тут грядет смерть – и потому в душе героя, догадываемся, царит темный ужас: «Река шуршала камышами, бурлила на перекатах, и Ёжик чувствовал, что совсем промок и скоро утонет» (С. Козлов «Ежик в тумане»). Код: 26,27–17,27.

Еще про ужас: «Вскрикнув, шарахнулся я прочь и помчался к дому. Взбежав по шаткой лесенке, я захлопнул на крючок дверь и дрожащими руками стал зажигать лампу. И только что я снял стекло, как услышал шаги. По лестнице за мной кто-то шёл…» (А. Гайдар «Судьба барабанщика»). Код: 18,27–17,27. Кроме ужаса – и мысли о проступке (№ 18), только с точки зрения наблюдателя.

Но наблюдатель у нас и читатель! Не о нем ли заботится автор повести, организуя смену аффектов? Чувство опасности (и, соответственно, ужаса, страха, безнадежности) переслаиваются специфическим юмором отрицательного персонажа Якова; нервный смех как форма микро-катарсиса (псевдо-катарсиса?) обеспечен.

«Пришла наконец весна, и отца моего отдали под суд. Это случилось как раз в тот день, когда возвращался я из школы очень весёлый, потому что наконец-то поставили меня старшим барабанщиком нашего четвёртого отряда» (там же). Код: 17,27 – 8,27. Взрослое Я испытывает, по мнению других, черные чувства (№ 17): тоску, безнадежность, страх; детскому же молва приписывает внутреннюю отстраненность (№ 8): веселится дурачок, когда такое горе. На самом деле, обе субдичности испытывают ощущение конца целого периода жизни (№ 27).

«От жужжания гигантской осы хедды у Миши щекотало в ушах. Ещё сыну Махавира и Мише приходилось всю дорогу кукарекать. Потому что петушиный крик отпугивал варм – червяков-людоедов» (А. Гиваргизов ««Морж, учитель и поэт»). Код: 27,27–17,27. Ну, детскому-то Я страшновато, а взрослому – нормально (только голос сел).

После повести Гайдара червяки-людоеды, так, на закуску.

Подытожим.

Все, вроде, дано герою (в трехзвенной сФП) – несуразно / неоднозначно себя ведет. Накрывают его темные чувства.

* * *

У Проппа это две функции: 1) «испытание» Дарителем героя (или Ложного героя) и 2) «победа» героя.

И в немногочисленных примерах 2018 года, и в более поздних, оказались либо ведущие себя как Ложные или сомнительные герои (был такой термин «критический реализм»), либо охваченные совсем жуткими чувствами, попавшие в нечеловеческие условия.

* * *

Не воспользоваться ли опять нашей статистикой? Хотя малочисленность этого типа в выборке-2018 (всего 4 примера) заставляет отбрасывать те корреляции, где он не успел набрать похожую на всех остальных в сумме, пропорцию (а это «защитный фильтр», «сдвиг», двойной регистр, экзистенциальный разрыв, ощущение абсурда). Зато там, где тип выпадает из общей пропорции, можно статистику засчитывать и анализировать.

Еще реже прочих этот тип использует расширение (т. е. аналектическое мышление, децентрацию, в среднем регистре) и виды баланса (выделение значимого для автора и/или слушателей) и не так редко ощущает сильнейший, максимальный эмоциональный дискомфорт. Кто б сомневался.

И он «индивидуалист». И, по тексту видно, что в негативном варианте: эгоцентризм, одержимость, захваченность своим чувством, которым управлять невозможно (будь то пустое веселье до упаду или беспросветная тоска-скука, или подростковое либидо, или жажда наживы, превратившаяся в навязчивую, неотступную страсть). Потому и максимален внутренний, бессознательный дискомфорт.

А уж в нечеловеческих-то условиях…

18 – 323. Поступок и его последствия

«Они оправдывали меня, они говорили, что получили лишь то, чего сами желали, и что все то, что есть теперь, не могло не быть» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Он сделал это, несмотря на то, что эти ракетные удары вбили очередные гвозди в крышку гроба организации, которой он руководит» (политическая аналитика).

«В эту минуту показалось ему, что мёртвая насмешливо взглянула на него, прищуривая одним глазом. Германн поспешно подавшись назад, оступился и навзничь грянулся об земь» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

«Сжимая уголек, в котором все сошлось, / Рукою жадною одно лишь сходство клича, / Рукою хищною – ловить лишь сходства ось – / Я уголь искрошу, ища его обличья» (О. Мандельштам «Ода»).

«– Я вижу, что ты не спишь… Прощай! Я пришёл с тобою проститься, более мы не увидимся!..

Алёша громко зарыдал» (А. Погорельский «Черная курица, или Подземные жители»). Код: 18,27 – 8,18.

Взрослое Я героя знает, что другие (и в первую очередь его друг, министр Чернушка) осуждают его предательство, а детское Я горячо, до рыданий осуждает самого себя – в то время, как, по общему мнению, оно ведет автономное ментальное существование внутреннего эмигранта (№ 8), и ему все равно, что происходит во внешнем мире.

Не только разлука с другом убивает Алешу, но и стыд за свое поведение.

«Вдруг туман слёз скрыл всё это, обожгло ресницы, невозможно перенести то, что сейчас будет, – отец с веером билетов в руке, мать, считающая глазами чемоданы, влетающий поезд, носильщик, приставляющий лесенку к площадке вагона, чтобы удобнее было подняться» (В. Набоков «Защита Лужина»). Код: 18,27 – 8,27.

Нелепый поступок (бегство назад в усадьбу) еще не совершен, и даже еще не планируется, но первый толчок, мотивация будущего проступка уже названа: «невозможно перенести» отъезд. Ведь детское Я героя-аутиста – опять вечный «внутренний эмигрант» (№ 8)! – боится нового: гимназии, невоспитанных детей, своего нового статуса.

«Страшная тишина, – думал Лужин старший. – Он нездоров, у него какая-то тяжёлая душевная жизнь… пожалуй, не следовало отдавать в школу. Но зато нужно же ему привыкнуть к обществу других мальчуганов… Загадка, загадка…» (там же). Код: 14,27–18,27. Тут ощущение неблагополучия (№ 14) от поступка Лужина-старшего (но и его стремление обелить себя, придумав позитивные последствия (№ 18) родительского решения, на самом деле не существующие).

А вот созревание последнего поступка гениального шахматиста – последняя защита аутиста Лужина: «За дверью, меж тем, голоса и грохот росли+, было там человек двадцать, должно быть, – Валентинов, Турати, старик с цветами, сопевший, крякавший, и ещё, и ещё, и все вместе чем-то били в дрожащую дверь». Код: 18,27–17,27. Бредовое состояние, непонятное окружающим (№ 17).

«Чудно разукрашенный мир видишь непрочным.

И радуга, обнимающая небо, гаснет.

Трудно постигает человек, что и любовь в несовершенном мире – смерть» (В. Чекрыгин «О Соборе Воскрешающего Музея»). Код: 18,27 – 8,27. И непонятное, и ужасное одновременно (тут скрыто сквозит и № 17). Поступок – признать трагизм здешнего мира. (Детская субличность давно во внутренней эмиграции, заперлась – № 8).

А тут, редкий случай, упор сделан на последствия поведения: «Будем утешаться словами: “Конечно, всё кончится хорошо: не такие же мы мерзавцы, чтобы с нами случилось что-то плохое”» (Д. Быков, ФБ). Код: 27,27–18,27. Аж три «завершения» (№ 27); на этом фоне № 18 («Поступок – последствия) выделяется.

«Не честные, хорошие, умные люди были нужны Ворону. А преданные ему. Забывшие свою семью. Своё прошлое. Убеждённые, что Ворон – их отец. Что Ворон мудрее всех на свете. Что серое и страшное царство Ворона – лучшая страна в мире» (Ю. Яковлева «Дети Ворона»). Код: 18,27–18,27. Извращенное царство, извращенные последствия поступков: ты можешь быть сколь угодно плохим, но, если предан тирану, ты ему нужен (и тебя не сразу съедят репрессируют).

«Я боялся и боюсь вообще многого, лишь стараюсь не подавать вида, и мне кажется, ты боишься не меньше моего» (Саша Соколов «Школа для дураков») Код: 18,27 – 4,27. «Скрытый паникер» (№ 4) старается держать себя в руках. Это поступок, считает его взрослое Я (вернее, взрослое Я думает, что так считают окружающие).

«Электричка уже подъезжала к Подлипкам. За окном на насыпи промелькнула половина собаки, привязанной мальчишками к рельсам. От станции можно подъехать на автобусе, но вы решили пройтись пешком, подышать» (М. Шишкин «Венерин волос»).

Но чей же тут эмоциональный дискомфорт: жестоких мальчишек или взрослых-наблюдателей, которые быстро отстроились от увиденного на насыпи? Код взрослого Я 5,18, а код детского Я – 4,17 (№ 4 – «скрытый паникер / растерянный», № 5 – «страсти: за и против», № 17 – «непонятные и/или темные чувства»). Взрослое Я тут (как и везде) более рефлексивно, оно прослеживает связь поступка и последствий, детское же – хорохорится: «Думаете, я паникую или растерян, а мне всего лишь некомфортно!».

А читателю? А читатель получает от Михаила Шишкина очередной шок: «Ему казалось, что она человек, только в шкуре и с лапами. Но когда у неё родились щенки, с ней что-то произошло. Один раз он пришёл домой и увидел, что она отгрызла своим детям головы» (Там же). Код: 18,27–17,27.

Но и до конца отрывка герой продолжает считать, что его собака наделена человеческой ответственностью, т. е. присваивает ее деянию статус проступка (№ 18). Темные, негативные чувства (№ 17) и у собаки, и у героя, и у автора, и у читателя. И катарсиса нет, только накопление тьмы в душе.

Весь роман копится, копится – и сгорает в финале!

А ниже уже сам автор полагает, что герой совершает поступок, за который нужно нести ответственность. Однако описываемое болезненное состояние психики неконтролируемо. Героя надо лечить, а не судить: «Часто после работы Герхард не входил в дом, а суетливо вбегал, захлопывал дверь, наваливаясь на нее, будто за ним гнались. Прилипал, раскинув руки, жадно приникал к дверному глазку. Оборачивался – бледное лицо, полубезумные глаза – дыша тяжело, испуганно» (Д. Вернер «Межсезонье»). Код: 18,27–18,27.

«Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба. Глебов не мог бы сказать, было ли это вкусно. Вкус – это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением, которое давала пища» (В. Шаламов «Колымские рассказы»). Код: 23,27–18,27. Затекст позволяет определить «это что-то другое», его значение для умирающего от истощения зека. С точки зрения внешнего наблюдателя это и поступок (№ 18), и «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд» (№ 23).

Странно, нелогично? Конечно. Бред, помутнение рассудка от голода.

«У народов древности, этих гигантов растительного мира, отличавшихся бесстрашием, вошедшим в поговорку Петра Аркадьевича о своём имени, осуществлялась замена сумасшедших совершенно здоровыми людьми, а также людьми спокойными и приятными в общении и спорте» (пациент психиатрической больницы). Код: 27,27–18,27. На поступки (№ 18) тут тянут «бесстрашие» и «приятность в общении»; в целом текст является примером «цепочки» – постоянного перескакивания внимания рассказчика с образа на образ. Похоже по стилю на «Палисандрию» Саши Соколова, т. е. на пародийный роман о странноватом герое, живущем в разных реальностях, иногда – для читателя, а не героя – просвечивающих друг в друге.

«Федоскин ушёл составлять протокол, а я ещё постоял немного, подождал, пока шкаф с балкона вылетит. Но он всё не вылетал и не вылетал. Тогда я прихожу домой и говорю: – Что ж вы шкаф-то не скидываете? И Федоскин уже ушёл…» (О. Кургузов «Шкаф»). Код: 17,27–18,27. «Фишка» рассказа в том, что преступный поступок (скидывание шкафа на улицу) и его последствия (№ 18) все время меняются местами; к тому же экстравагантные поступки героев и их мотивы (движущие страсти) часто окружающим непонятны (№ 17).

«Вот уж третью ночь над тобою стою, а ты спишь – не пробуждаешься, на мои слова не отзываешься!» Тут только узнал Финист ясный сокол и так обрадовался, что сказать нельзя. Сговорились и ушли от просвирни» («Перышко Финиста ясна-сокола»). Код: 17,27 – 8,18. В этом эпизоде оба героя сказки совершают поступки (и показаны их последствия): настойчивая и терпеливая «красна девица» (в сказке она безымянна) добивается своей цели, а ее жених Финист, опоенный сонным зельем соперницей, проснувшись наконец, показывает свою искреннюю и сильную любовь к героине. (И поступок, конечно, не пробуждение, но его любовь.)

«А холм… Холм, похож на шлем Святогора. Застрял он здесь, в лесах и болотах, спит, и лишь шапка его торчит, и вряд ли он проснётся» (Э. Веркин «Осеннее солнце»). Код взрослого Я: 7,16, детского – 5,18. Для первого, все считают, – это беда (№ 7), для второго – вопрос дискуссионный: нельзя судить категорично о возможностях былинных богатырей-волшебников (№ 5 – «страсти: мнения за и против»).

Ну, скажи английскому ребенку, что король Артур никогда не проснется, не вернется; он же не захочет поверить!

И правильно сделает.

А в глубине души взрослое Я размышляет о направлении движения (не только Святогора, но и всей страны), а детское Я думает о поступках великих героев легенд и былин: ведь героя и делают деяния, и коль он герой, то не может не совершать подвигов. И значит, рано или поздно проснется.

Подытожим.

Здесь подчеркнута самостоятельность героя: тревога сходит на нет, как и Даритель (идеи, идеалы, принципы), зато Я сильно.

* * *

У Проппа это «решение» трудной задачи. Что ж, «он сделал это», говоря словами аналитика. И пожинает последствия.

19 – 131. Разведчик: чужие пороки

«Вообще Герасим был нрава строгого и серьезного, любил во всем порядок; даже петухи при нем не смели драться, – а то беда! Увидит, тотчас схватит за ноги, повертит раз десять на воздухе колесом и бросит врозь» (И. Тургенев «Муму»).

«Злочестивость жен лукавых, / Каверзы друзей неправых, / Будто хищных птиц стада, / Рвут невинность завсегда» (М. Херасков «Бахариана»).

«Но Совесть воинам издалека грозит, / Которых злата блеск и роскошь заразит; / Герои таковы надежда есть державы, / Которым льстят одни венцы бессмертной славы» (М. Херасков «Россиада»). «Увидя с небеси людей во тьме пороков, / Нередко посылал Господь своих пророков» (М. Херасков «Владимир»). «<…> Корыстолюбие, Татьба, Насильство, Мщенье, / Составив цепь из рук, престолу предстоят; / Отрава их слова, их взоры смертный яд» (там же).

У классициста Хераскова такого много: моралист был. Но потом понял: «Что мне голову свою ломать, / Чтобы головы других целить; / Гарпагона не исправить мне, <…>» («Бахариана»).

Пороки начинают казаться принадлежащими самой человеческой природе: «Порою я спрашивал себя в удивлении: как могли они, все время, не оскорбить такого как я и ни разу не возбудить в таком как я чувство ревности и зависти?» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«В двадцать шестой песни «Paradiso» Дант дорывается до личного разговора с Адамом, до подлинного интервью. Ему ассистирует Иоанн Богослов – автор Апокалипсиса» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Ох, уж эта желтая пресса! Нет с ней сладу.

«– Крестьяне! Ищите грамотки, читайте, не верьте начальству и попам, когда они говорят, что безбожники и бунтовщики те люди, которые для нас правду несут. Правда тайно ходит по земле, она гнезд ищет в народе, – начальству она вроде ножа и огня, не может оно принять ее, зарежет она его, сожжет!» (М. Горький «Мать»).

Ну вот, правда и дошла: «Все подняли руки – одновременно и вертикально, обнаружив хорошую привычку» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Совершеннолетние допускаются… Талоны циркового абонемента действительны… Так, так, так… Руководитель казнью – в красных лосинах… ну, это, положим, дудки, переборщили, как всегда..» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). Это наш друг мсье Пьер; даже он не может всё и вся зарегулировать. И вот… «Зрители были совсем, совсем прозрачны, и уже никуда не годились, и все подавались куда-то, шарахаясь, – только задние нарисованные ряды оставались на месте. Цинциннат медленно спустился с помоста и пошел по зыбкому сору» (там же).

Подытожим.

Слабенькая ситуация: Я перенапряглось, Даритель отсутствует – ушел в виртуал.

* * *

У Проппа это «выдача» Антагонисту сведений. И при перечитывании действительно есть ощущение, что агенты делятся информацией с Центром: что успели подглядеть в щелку за «объектами» – кто дерется, кто «злочестив», у кого хорошая привычка поднятия рук, а кто на мероприятии в красных лосинах…

Детсадовские доносчики. Как-то не сильно ценит их русская культура: высмеивает?

* * *

А, вот, проверим. Может, и не такие они плохие; может, зря мы их так сходу приложили.

Не так редко (как у прочих в базе с 1003 отрывками) ирония и пафос (это вообще игровое сочетание, если вместе: простодушный такой на пафос на поверхности, а в глубине ироническая пародия на него); агрессивный стиль изгнан совершенно (тоже плюс в карму); не так редко, как у прочих, стиль нейтральный (здоровая психика, однако!); по горечи (открытой) не отличаются от прочего человечества в выборке.

Не так редки удар, сдвиг восприятия и экзистенциальный разрыв (чувствуют чужих); еще реже расширение видения, абсолютный баланс (равно как и оба вида баланса против их отсутствия); разницы по двойному регистру нет. И в группе «индивидуалисты».

Разведчик-нелегал. Работает под простачка. (То есть по характеру не Штирлиц, а контрразведчик Алехин из богомоловского романа «В августе сорок четвертого».)

Вот, пожалуйста, про удар и сдвиг восприятия (входят составной частью в «поведение при силовом задержании», называемом, на жаргоне разведчиков, «качанием маятника»): «включает в себя и мгновенное выхватывание оружия, и умение с первых же секунд задействовать фактор отвлечения, фактор нервозности, а если возможно, и подсветку, и моментальную безошибочную реакцию на любые действия противника, и упреждающее стремительное передвижение под выстрелами, и непрестанные обманные движения («финт-игра»)…» [В августе сорок четвертого].

20 – 132. Телесность / служение

И опять пороки берут верх над разумом: «Хирон научил меня премудрости, я прешел лабиринт Критский по его благим советам, но в Мавритании с богами поругался, в Вавилоне погрузился в неистовости и развраты» (М. Херасков «Золотой прут»).

Но найдено средство, соприродное человеку. Описание государственного управления как семейного, интимного дела: «Я не был Султаном, и был в то же время свободным человеком, ибо я рожден в свободном народе, где всякий член государства равен другому члену, и все могут и Государями, и подданными называться; каждый отец в своем семействе был и правителем, и наставником; законы были нашею подпорою, а не угнетением…» (там же).

Члены государства – семьи – тела. Упоминание различных частей тела и шире – телесности (мы выделили эти места в текстах курсивом) – особенность этого кода.

Телесность как панацея, как универсальная, надежная связь всего со всем:

«Паровоз стоял великодушный, громадный, теплый на гармонических перевалах своего величественного высокого тела. Наставник сосредоточился, чувствуя в себе гудящий безотчетный восторг» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Копенкин сейчас же снова заснул: он не понимал и не имел душевных сомнений, считая их изменой революции; Роза Люксембург заранее и за всех продумала все – теперь остались одни подвиги вооруженной руки, ради сокрушения видимого и невидимого врага» (там же).

«Захар Павлович хотел сохранить Александра в таком гробу – если не живым, то целым для памяти и любви; через каждые десять лет Захар Павлович собирался откапывать сына из могилы, чтобы видеть его и чувствовать себя вместе с ним» (там же).

«Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли. Последней промчалась в черной шали женщина, неся на руках маленького палача, как личинку» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

«Свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции. Такова разгадка советского Термидора» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

«– Вы к этому парубку относитесь с осторожностью, проверьте его. – И Иван Федорович рассказал Любке о странных обстоятельствах исчезновения Стаховича из отряда. – Когда б он в немецких руках не побывал, – сказал он, раздумывая» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

И более замысловатые сравнения:

«В Чевенгуре Сербинова сейчас же обступили прочие, их кровно заинтересовал неизвестный, полностью одетый человек» (А. Платонов «Чевенгур»).

Скрывает свою телесность, надо же!

«Орнамент строфичен. / Узор строчковат» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

Изображение и письменность объединяет телесность?

«Накануне Великой Войны миров: весь Евроазиатский Восток придуман сто лет назад в Санкт-Петербурге в доме с Башней на Таврической улице и в московских профессорских квартирах Сивцева Вражка и Малого Власьевского переулка» (Г. Павловский «Эссе», в ФБ).

Территория Евразии дана как тело? И домашность родов: знаменитая Башня Вячеслава Иванова, старо-московские переулки…

«И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца, / Какого не скажу, то выраженье, близясь / К которому, к нему, – вдруг узнаешь отца / И задыхаешься, почуяв мира близость» (О. Мандельштам «Ода»).

Анаграмма строфы сурова и разоблачительна (значимые слова даны крупным и полужирным шрифтом): ифдружбим УД ры х ГЛАС найд УД л Я б ЛИЗНИ цака КОВАН ИСК АЖ утовы РАЖ ень ЕБЛИ зйаськ КАТ АТ(Д) ОР амукнимуфдрухузнайошьатцаи ЗАДЫ хаишьсйапачу Я фми РАБ ЛИЗА сть

Комментарий излишен. А. Чернов, анализируя «Оду» Мандельштама [Чернов], приведя анаграмму с чертом, почему-то не посмотрел другие фрагменты. По имеющимся тут текстам видятся два уровня действия этого кода: 1) принцип сохранения телесности и того, что ее сопровождает, сберегает; 2) идея служения / прислуживания. (Астрологи сказали бы, что это лунный и девий принцип.)

«Я, рожавший Тебе эти буквы, то крупно, то мелко, / зажимая живот рукавами, как раненый, иступленно, / вот теперь – я немного попью из твоей голубой тарелки, / а потом полежу на ладони твоей – зеленой. / Потому что я знаю: на койке, в больнице, сжимая в руке апельсины / (…так ведь я же не видел тебя никогда из-за сильного света…) – / ты за это за всё никогда меня не покинешь, / и я тоже тебя – никогда не покину – за это» (Д. Воденников).

Подытожим.

Мощный Даритель у ослабленного героя – чего ж волноваться (тревоги и нет).

* * *

В народной волшебной сказке это функция «снабжения» героя Волшебным помощником или средством. Вот откуда идея служения! Помощник действительно служит герою не за страх, а за совесть: он «никогда не покинет». Он как родная часть тела – симбиоз.

Симбиотическая, неразрывная связь и выражена, акцентирована через телесность.

Ведь «искусство "исследует" душу и тело, не разъединяя их» [Буряк].

Шизоид «при обычных условиях жизни может ощущать себя скорее нереальным, чем реальным; в буквальном смысле слова скорее мертвым, чем живым; рискованно отличающимся от остального мира, так что его индивидуальность и автономия всегда находятся под вопросом. Ему может не хватать переживания собственной временной непрерывности. Он может не обладать ощущением личностной согласованности и связности».

21 – 133. Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик

«Мечтается в уме моих мне предков слава, / Я вижу храброго младого Святослава <…>» (М. Херасков «Россиада»).

А вот деятель масштабом помельче: «Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей» (А. Пушкин «Метель»).

Бывает и такая причина вдохновения в повседневном труде: «Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл её щеки: она принялась опять за работу и наклонила голову над самой канвою» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

А тут слепой фанатизм игры – с трагическим исходом: «– Туз выиграл! – сказал Германн и открыл свою карту.

– Дама ваша убита, – сказал ласково Чекалинский.

Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдёрнуться.

В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его…

– Старуха! – закричал он в ужасе» (там же).

Теперь варианты «вдохновленный деятель» и «фанатик» одновременно.

Ничто не может остановить одержимого человека: «В десять часов вечера он уж стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светили тускло; улицы были пусты» (там же).

«Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, – что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу!» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Теперь толпа имела форму клина, острием ее был Павел, и над его головой красно горело знамя рабочего народа. И еще толпа походила на черную птицу – широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел был ее клювом…» (А. Горький «Мать»).

Фанатизм в политике: «Большевикам же заполучить пять мучеников было только на руку – судьба «пятерки» стала для сторонников Ленина главной темой в их подрывной деятельности среди рабочих» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Будущий историк не без изумления восстановит те настроения злобного недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было насквозь пропитано правительство социалистического государства» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «Между тем в СССР совершается сейчас безжалостно суровая пригонка отсталого человеческого материала к заимствованной у капитализма технике» (там же).

«Мать, увидев их, зарыдала и упала в ноги. Большая, грузная, она ползала, перебирая по земляному полу круглыми, старческими руками. Старик стоял, согнувшись до земли, опершись на клюку, и его всего трясло» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). Признанный враг – гитлеровцы, в полном согласии с пропагандистской традицией. Но автор-таки проговорился – про советского начальника: «…и на детском пухлом личике Натальи Алексеевны были глаза того прямого, сильного, безжалостного, практического выражения, которому вполне мог бы позавидовать управляющий делами какого-нибудь всесоюзного учреждения» (там же).

Безжалостный фанатик-управленец? Почему бы и нет: «административный восторг» никто не отменял: «Фракция Сталина ни в малейшей степени не предвидела тех неизбежных результатов развития, которые каждый раз обрушивались ей на голову. Она реагировала на них в порядке административных рефлексов» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «В погоне за огульными привилегиями в разряд ударников проникали во все большем числе прямые пройдохи, сильные протекцией. В конце концов вся система пришла в полное противоречие с поставленными целями» (там же).

Это в XVIII веке писали об «адском чародействе»: «Уже спасения россияне не чают; / Смущенны, на стенах Нигрина примечают, / Который в торжестве с казанцами ходил, / Руками действуя, морозы наводил. / Сие казанское лукавое злодейство / Признали ратники за адско чародейство» (М. Херасков «Россиада»). А теперь это обычный бюрократизм. Немецкая педантичность и русский фанатизм спелись в самом начале советского государства: «Чека Дзержинского работало в тесном сотрудничестве с соответствующей германской службой, и действия их постоянно координировались» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»).

«Он свесился с трибуны, как с горы, / В бугры голов. Должник сильнее иска, / Могучие глаза решительно добры, / Густая бровь кому-то светит близко» (О. Мандельштам «Ода»). Бедный вечный должник народ!

…Бывают и такие вдохновленные: «Но жалок робкий звук земного вдохновенья: / Бессилен голос мой, и песнь моя тиха, / И горько плачу я – и диссонанс мученья / Врывается в гармонию стиха» (С. Надсон «В тот тихий час, когда неслышными шагами»). Или они только кажутся бессильными: «Офицеры, враждебно настроенные к Февральской революции, дали мне ироническое прозвище «главноуговаривающий», и оно, как ни странно, не звучало для меня оскорбительно» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»).

…Между тем по-настоящему вдохновленный деятель и грезит по максимуму – о полете над миром: «Жажда полета томила и изнуряла людей Дантовой эры не меньше, чем алхимия. То был голод по рассеченному пространству» (О. Мандельштам. «Разговор о Данте»). «В данном случае араб Аверроес аккомпанирует греку Аристотелю. Они компоненты одного рисунка. Они умещаются на мембране одного крыла» (там же).

(«Они уже изобрели искусство летать – единственно, чего, кажется, недоставало миру, а в ближайшем будущем ожидают изобретения подзорных труб, при помощи которых будут видимы скрытые звезды, и труб слуховых, посредством которых слышна будет гармония неба». Это утопист Кампанелла, в «Городе Солнца» [Кампанелла], подтверждает историческую достоверность мандельштамовского суждения о жажде полета.)

«В разговоре о Данте» странно переплетены пространство и время (возраст). Взрослость и старость переплавляются в безграничность пространства? «Старость в понимании Данта прежде всего кругозорность, высшая объемность, кругосветность. В Одиссеевой песне земля уже кругла».

«Когда я вырасту меня уже не будет / так белка стрелке глядя с трапа говорит» (Е. Кирсанов). Улетает в космос – в вечность и круговую (?) бесконечность.

«Картина называется “Отважные русские икары в союзе с орлами спасают людей доброй воли от хищного зверя”» (Г. Павловский «Стерхи…»).

Занавес.

Подытожим.

Слабая тревога, очень сильное Я и Даритель. Как говорил один герой Александра Грина: «Трепещите, осетры!». Масштаб деятельности поражает: вся страна, земной шар, космос…

Чрезвычайно распространенный код в русской литературе: 85 отрывков только в базе 2018 года (во взрослом Я).

* * *

«Обличение» Ложного героя – у В.Я. Проппа! Ложного, а не истинного.

Рассортируем-ка героев на «чистых» и «нечистых»: интересно ж, кто куда попадет (в чем именно его ложность по мнению или, точнее, по ощущению, автора).

С авторитарными политиками и «чародеями»-вредителями все понятно: тут авторы и пишут, и чувствуют одинаково.

Слабый герой, сам за собой это знающий, тоже, в некотором смысле, ложный – «не тянет». Как и фанатик картежной игры.

А, вот, ложность проповедника из «Сна смешного человека» – важный факт для понимания позиции автора. Равно как и ригорист Павел Власов во главе бунтующих: не прост М. Горький…

А Херасков с его Святославом?

* * *

Проверим статистику: в чем же загадка этого типа.

Да, Я перенапряглось (много тяжелой работы позади?), ценности и принципы очень сильны (Даритель давно интериоризован: стал внутренней инстанцией личности). Вопрос, однако, что за ценности?

Не так редки открытая агрессия и горечь в высказываниях и мироощущении, а также супер-баланс (т. е. трудная исповедь). Как жизнь его приложила, однако… Но все же склонен к расширению видения (молодец, парящий орел!). «Коллективист», по типу сфер: о людях радеет.

Еще реже, чем у прочих: ирония, пафос и нейтральный стиль, удар, сдвиг восприятия и два регистра сразу, равно как и абсолютный баланс; по частоте экзистенциальных разрывов не отличается от прочей братии (точно не «охотник на ведьм»).

Резюме: четкий, закрытый, но, когда уж начинает говорить, то говорит всё, как есть, без розовых очков. Удары из-за угла – не его стиль.

Прогрессор, попавший на планету с трудной судьбой. С очень узким коридором для демократии.

Опасность для прогрессора скатиться к жесткому стилю. Это будет и для него трагедией: душа же крылата.

22 – 231. Конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение

«Это голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что – бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни» (А. Платонов «Чевенгур»).

Ну, или германский, к примеру: «Июльский полдень. Капает из вафли / на брючину. Хор детских голосов. / Вокруг – громады новых корпусов. / У Корбюзье то общее с Люфтваффе, / что оба потрудились от души / над переменой облика Европы. / Что позабудут в ярости циклопы, / то трезво завершат карандаши» (И. Бродский «Роттердамский дневник»).

«Любка быстро достала в изголовье листок бумаги и маленький карандашик – с одной стороны синий, с другой красный, – и обе они, Любка и Саша, улегшись на животе лицами друг к другу, стали шепотом разрабатывать содержание карикатуры» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Карикатура есть, в сущности, деконструкция.

Диалектика разрушения-созидания: «Не хотят видеть, что за несколько недель разрушены почти до основания недемократические учреждения в армии, в деревне, на фабрике. А иного пути к социализму, кроме как через такое разрушение, нет и быть не может» (В. Ленин «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое»).

Диалектика – наука, порой, жесткая: «При этом никакой модернизации при закрытом рынке технологий и сокращающейся валютной выручке ожидать, конечно, не стоит» (политическая аналитика).

Части, осколки, прорехи в некогда едином целом: «Вы хотите дискуссировать против этого шарлатанского и насквозь фальшивого упрёка. Но что тут, собственно, дискуссионного? Разве не ясно, что Слуцкий здесь маневрирует и старается прикрыть фальшивым упрёком против Ленина и большевиков действительные прорехи в позиции левых в Германии?» (И. Сталин «О некоторых вопросах истории большевизма»)

«Лошади быстро успокоились и тоже смолкли. И лишь проказник чалый, забравшись хозяину мордой в рукав, покусывал его за руку» (В. Сорокин «Метель»).

Чалый – деконструктор, если дело идет к прорехе в рукаве, и конструктор отношений, если говорить о главном.

Подытожим.

Слабый Даритель (идеи, принципы), но при этом очень сильное Я. Когда эксперименты бездумны, то не всегда это хорошо.

* * *

У Проппа это «подвох» Антогониста в отношении жертвы.

То есть деконструкция есть модернизация с подвохом? Словно бес под руку толкает горе-новатора.

23 – 232. Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд

«– Вы плохо окружены, но это может быть к лучшему, лишая вас предрассудков всякой традиционной жизни, и вы могли бы сделаться вполне современным человеком, если бы хотели, – добавил, помолчав, Штруп» (М. Кузьмин «Крылья»).

Воспитатель-растлитель. Игры в якобы свободный выбор.

«Что касается молодых бюрократов, то они подобраны и воспитаны старшими, нередко из среды собственных отпрысков» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

Вот и Ванечка «подобран и воспитан». Мечется между Сциллой и Харибдой. И ничего в этом современного нет – в несвободе.

«Я вдруг почувствовал, что мне все равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). «И добро бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а сколько их было? Но мне стало все равно, и вопросы все удалились» (там же).

«А Захар Павлович считал наоборот: люди выдумали далеко не все, раз природное вещество живет нетронутое руками» (А. Платонов «Чевенгур»). Гордыня вида Homo sapiens? Человек («гордо-звучащее» существо) любит переделывать природу и других людей.

Реже себя: затратно-с.

«Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки» (В. Ленин «Рабочим, солдатам и крестьянам!»).

«Для большинства из нас, россиян, ставка только на промышленный пролетариат и полное игнорирование крестьянства было совершенным абсурдом» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Было очевидно, что агенты охранки, действуя, несомненно, по инструкциям свыше, не проявляли ни малейшего интереса к агитаторам-«пораженцам». Столь необъяснимое поведение придавало достоверность распространяющимся среди рабочих слухам об “измене наверху”» (там же). «Среднему социалисту трудно было поверить, что Ленин, в глубине души мечтавший о мировой революции, способен встать на путь практического сотрудничества с немцами» (там же). «Трудность – в общей организации труда. Советский административный персонал отстает, по общему правилу, от новых производственных задач гораздо больше, чем рабочие» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

Безнадежность: «Люди, поднявшиеся с земли, частью снова попадали на землю, частью повернули головы в сторону рвущихся снарядов, не упуская в то же время из виду переправы. И по лицам и поведению военных, ведавших переправой, люди поняли, что произошло что-то непоправимое» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «Она не помнила, когда встала и что подсказало ей, что надо и можно встать. Но она вдруг увидела мир, окружавший ее, и из самой глубины ее души вырвался страстный звериный вопль» (там же). «Человек, с которым Любка была связана, сказал ей, что немцы сильно свирепствуют в городе и что Иван Федорович выехал на село» (там же).

И опять про снаряды: «Разумеется, только с большой натяжкой можно назвать развитием эту серию снарядов, конструирующихся на ходу и выпархивающих один из другого во имя сохранения цельности самого движения» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Куда движемся?

«Счастие, сие вертопрашное божество… всегда на круглом шаре вертится, и будучи чрезвычайно близоруко, все в коловратность приводит» (М. Херасков «Золотой прут»).

«Достаточно, собственно, только одного: последовательного расширения сообщества попавших под санкции со списка 6 апреля до списка 29 января, методично растянутого пусть даже на несколько лет – до тех пор, пока “кот”, которому кто-то раз за разом отрубает кусочки хвоста, не обезумеет и не покусает и расцарапает пока еще держащего его на руках “хозяина”» (полит-аналитика).

И опять про хозяина и животных: «Лошади, вдоволь наржавшиеся и наворочившиеся в темноте мешка и уже успевшие за это время помочиться и успокоиться, в ответ только зафыркали и всхрапнули. И лишь неугомонный чалый пронзительно заржал, навсегда прощаясь со своим хозяином» (В. Сорокин «Метель»).

Непоправимое.

Конек Чалый – личность, а люди в повести В. Сорокина мелковаты или забиты, как только что умерший в поле от холода владелец маленьких лошадок добрый Перхушка.

Однако есть кое у кого из людей и сверхспособности: «…но слышал голоса – микробов, кошек, / Скамеек парковых, окурков, их список подлинней Гомерова реестра – / То тенор, то басок, а то гармошки весь регистр под колокольчик» (Н. Кононов).

Где же, где профессор Тименчик?!..

Где Бог? Есть ли он вообще?

Есть, тот самый, херасковский, который «во громах говорит». К которому автор взывал, утверждая большим крестом. Там же, в поэме «Владимир», есть и еще место: «Померкнут звезды вдруг, и солнце, и луна, / Парящих крыл своих лишатся времена, / Исчезнет океан, вселенная увянет, / Растают небеса, и Страшный суд настанет; / Вострубят ангелы в ужасный этот час, / И вся вселенная услышит трубный глас».

Подытожим.

Не зря мы звали профессора и Бога: герой ослаблен, тревога его велика. И Даритель, конечно, есть: свидетельства честного поэта М.М. Хераскова.

Бог пришел судить… А тут помогать, спасать бы надо?

* * *

Потому, что у В.Я. Проппа это функция «преследование, погоня» Антагонистом (или его родственниками: женами, детьми – «молодыми бюрократами», по Л. Троцкому) героя.

Но кучно кладутся снаряды – что в жизни, что в поэзии – и преследуемому герою становится в конце концов все равно, существует ли мир.

Хотя еще философ Григорий Сковорода обнадеживал беглецов: «Мир ловил меня, но не поймал».

24 – 233. Нетипичная коммуникация

«Златые подкрепляя веки, / Наш долг друг друга посещать; / И львов и тигров человеки / Устами могут укрощать» (М. Херасков «Бахариана»).

Еще про общение человека с животными: «Дружное ржание наполнило капор. Лошадиные мордочки тянулись к хозяину, заиндевелые носы лошадей тыкались в щеки и нос человека, тормошили клочковатую редкую бородку» (В. Сорокин «Метель»).

«Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

Как-то не по-человечески это…

«Так меня изумлял человеческий мир, / А потом изучал человечий кошмар. / Своенравное сердце катилось, как шар. / Удержать? – Ну, что ж, удержи» (Е. Файналова).

«А влюбленности Штрупа, это – совсем другая, совсем другая область.

– Ты просто злишься, Кока!..» (М. Кузьмин «Крылья»). Автор воспринимает влюбленности персонажа как необычные вовсе не потому, что их не разделяет: это традиционная культурная матрица в нем говорит – и трагический концепт романа.

«– Он записан на меня, – радостно-розово открыла рот О-девяносто.

Уж лучше бы молчала – это было совершенно ни к чему» (Е. Замятин «Мы»).

«Подошедший к Дванову мужик чем-то походил на отбывшего воробья – лицом и повадкой: смотреть на свою жизнь как на преступное занятие и ежеминутно ждать карающей власти» (А. Платонов «Чевенгур»). Такое общение человека-воробья с властью для автора извращенно.

«Монашеская суровость Павла смущала ее. Она видела, что его советов слушаются даже те товарищи, которые – как хохол – старше его годами, но ей казалось, что все боятся его и никто не любит за эту сухость» (М. Горький «Мать»). «В нем жило неподвижное, темное раздражение на всех, он всегда как-то убийственно тяжело ставил себя в центре всего и грубо, озлобленно говорил – я, я, я! В этом было что-то мещанское, раздражающее…» (там же).

«Но вдруг предстала им недремлющая Злоба, / Как тень дрожащая, восставшая из гроба; / Нахмуренно чело, у ней туманен взгляд, / Дохнула в ратников, и взбунтовала ад» (М. Херасков «Владимир»).

«– А душа-то человека – она и есть основная профессия. А продукт ее – дружба и товарищество!» (А. Платонов «Чевенгур»). Слова эти вполне мог произнести и вдохновленный палач месье Пьер из романа Набокова. (Впрочем, многие платоновские герои тоже в некотором роде палачи…)

«Считалось само собою разумеющимся, что победоносный немецкий пролетариат, в кредит под будущие продукты питания и сырья, будет снабжать советскую Россию не только машинами, готовыми фабричными изделиями, но и десятками тысяч высококвалифицированных рабочих, техников и организаторов» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

Не случилось: сами не дали немецкому пролетариату победить.

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!» (И. Сталин «Выступление по радио 3 июля 1941 года»).

Необычность этой коммуникации – факт российской истории.

«Я ушел, полный желания разрешить загадку этого странного, испуганного и при этом обезоруживающе обаятельного человека» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). Правитель – о правителе. Нет, это не про Иосифа Виссарионовича, а про Николая Александровича.

«Она выбрала три карты, поставила их одна за другою: все три выиграли ей соника, и бабушка отыгралась совершенно» (А. Пушкин «Пиковая дама»). А тут какое общение? Разве раскидывание карт не есть обычная техническая процедура?

Или в данном случае, в мистической повести, это процесс коммуникации с духами, стоящими за картами? Пушкин безошибочно выстроил нарративный код. Недавно С. Волков обратил внимание, что кроме «трех карт» Германн надеется узнать от графини и ее «тайну»: «Разве ее тайна – не в этих трех картах? Почему карты и тайна разведены? О какой тайне речь? Карты – это для обогащения, для золота, для выигрыша, это ниточка к тому расчетливому, умеренному и трудолюбивому, что есть в Германне, это Германн-инженер. А тайна? А тайна – возможно, это то, чем старуха заплатила за знание трех карт? Это дьявольский договор? Это причастность к каким-то тайным силам, которые управляют жизнью?» [Волков]. С. Волкова к «тайне» привел пушкинский текст; нас – нарративный код.

«Упиваясь всеми соблазнами круга, жизнь довертелась до такого головокружения, что земля ушла из-под ног, и, поскользнувшись, упав, ослабев от тошноты и томности… сказать ли?.. очутившись как бы в другом измерении» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

«Я работаю солнечной батареей, / я в кармане оранжевом солнце грею, / чтоб оно на небо взошло скорее / и чесало макушки заснувших лип» (А. Кудряшева).

Я… Земля… Солнце… Другое измерение…

Широк человек.

Подытожим.

Герой и его Даритель истощены, неадекватно рассчитывают свои силы; тревога их велика и их дезорганизует.

* * *

В народных волшебных сказках это функция «необоснованные притязания» Ложного героя. То хищников обещает запросто укротить, то Солнцем якобы, повелевает, то уверяет, что очутился в другом измерении. А еще кичится, что владелец человека, а его жертвы – ему братья и сестры. «Удержать? – Ну, что ж, удержи».

* * *

Посмотрим, правильна ли наша версия, на статистике.

Удастся ли выяснить, как ложные притязания связаны с необычной, редко встречающейся коммуникацией? Возможно, экстремум реальной ситуации требует – в качестве компенсации будущего возможного поражения – выхода в зону общения с теми, с кем прочие люди (или ты сам в обычной ситуации) общаешься редко или не общаешься совсем. Своего рода психотерапия – или декаляж: возврат к прежнему, давно пройденному и забытому властителями этапу общения, всплывшему в трагической ситуации (в случаях, подобным Сталину и Николаю II).

Результаты: у нарратива № 24 еще реже прочих типов встречается неосознаваемый эмоциональный дискомфорт и двойственный регистр (бытие сразу в двух ценностных мирах) и, возможно, по причине этого, еще реже он выражается пафосно, агрессивно и подчеркивает, бессознательно объявляет другим свои сильные и искренние переживания, т. е. абсолютный баланс (а супер-баланс – предельное переживание горя вообще отсутствует – как и горечь), он еще чаще нейтрален по стилю; отсутствует у него, в отличие от основного массива прочих типов, и сильное и очень сильное ощущение абсурда бытия и сдвиг перцепции; не отличается от остальных по частоте применения удара; не так часто использует защитный фильтр – заглушку восприятия, не так редко у него водятся расширение видения, ложь и разрыв. При этом он «коллективист».

Парадоксальный тип?

Выстроим логику его поведения и переживаний. Закрытый (свои истинные переживания не выставляет публике и лжет), хотя постоянно в коллективе – странном, нетипичном. Как бы сам себя туда изгнал (загнал). Прячась от чего или кого?

Мир, в котором он сейчас находится, – ценностно однозначный, не вызывающий у него эмоционального дискомфорта и сильного ощущения абсурда; посему и защитный фильтр там не особо требуется. Но, увы, герой вынужден границы восприятия мира расширить – что и ведет к разрыву шаблона и травме (потере экзистенциальной опоры – тип-то наш, действительно, относится к «экзистенциальной группе»).

Итак, два мира: нетипичный, но мирный и безопасный микро-социум, как буфер, защитная оболочка, окружающая героя, – и более опасный, травмирующий социум других людей, с которым он, интроверт, волею судьбы, связан.

А то, что свой уютно-безопасный микромир может включать необычные и/или гигантские явления (Солнце, другое измерение, духов умерших, диких хищных животных, миллионы представляемых мысленно подданных – как друзей, собратьев и пр.) – так, то или компенсационные фантазии, или психологический кураж. Мир реальной действительности (революции, мировые войны и даже обыденность «человейника») страшней…

В отличие от остального массива типов (в сумме), которые обычно все-таки «нормальны», № 24 чаще «токсичен»… Так, не от него ли надо защищать мир?

Пусть себе живет в своем заповеднике и не вылезает на свет Божий. А мы без «Магометов и Наполеонов» как-нибудь сами справимся.

25 – 331. Охранитель: информирование, совет ради сохранения

прежней картины мира и снятия возможного страха

Не было ни у В.Я. Проппа, ни в нашей выборке-2018, но потом и этот номер объявился.

«Здесь очень хорошо жить: не город (тот или иной) – безымянность – просторы! Можно совсем без людей. Немножко как на том свете» (М. Цветаева в письме Б. Пастернаку, про Берлин). Код взрослого и детского Я совпадает: 13,25. (№ 13 – «не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся»). Парадокс, оксюморон: хорошо жить на том свете. Цветаева потом добровольно туда ушла, в инобытие. Пока же это не свершившееся, пока это смертельный импульс ухода не пересекся с ее жизнью, и страшное (№ 25) не настало. Пока она наслаждается своим (очередным) открытием Берлина (№ 25).

«Как вас обиходили под замок, очень гневались они, с обезьянкой в библиотеке заперлись, и видеть никого не хотят. Вы бы повинились что ли. В ножки бросились. Простят» (Ф. Максимов «Духов день»). Код – 16,25 – 7,25. Говорящему (слуге) кажется, что для детского Я его информация (№ 25) – о беде (№ 7); и «внутренний ребенок» ее действительно переживает: ему страшно – или как бы страшно (№ 25). Слуга также дает совет (№ 25), показывающий направление требуемого действия (№ 16).

«– Страшный мальчик, напуганный.

– Кем напуганный? – спросил Кавалер.

Собой напуганный. Оттого и страшный. Но, что греха таить, ладно врёшь, заслушаться можно, – ответил брат» (там же). Код – 16,25 – 7,25. Взрослое Я информирует (№ 25), детское – не только осмысливает информацию, сколько боится (№ 25), воспринимая это – или лишь показывая это другим (старшему брату) – как настоящую беду (№ 7). Еще кажется, что взрослое Я нащупывает, обозначает некое направление движения, действий (№ 16): младший брат оказывается талантливым сочинителем (это его планида, его спасение?). Страх преобразуется в россказнях, словесном творчестве.

В этом отрывке, похоже, и детское, и взрослое Я персонифицированы в виде двух родных братьев (носящих, кстати, одно имя).

«– Вы не бойтесь, здесь только шпионы и враги народа.

Шурка подумал, что сейчас умрёт.

– Я не враг! – выкрикнул он. – Не шпион!

– Я Зоя, а это Митя, – словно не расслышав, представились существа.

– Я не враг!!! – громче крикнул Шурка.

– А как вас зовут? На самом деле?

Вопрос поразил Шурку. Что они здесь, все сумасшедшие?» (Ю. Яковлева «Дети Ворона»). Код: 25,27–17,27. Непонятные чувства (№ 17), жутковатая информация (№ 25) – может, правда, тут сумасшедшие?

Или время такое? И говорящие о врагах и шпионах знают, что те тут, в детском доме, не настоящие, а лишь придуманные властью.

«Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат.

– Нож, – крикнул Филипп Филиппович.

Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным» (М. Булгаков «Собачье сердце»). Код: 22,25 – 4,16. Кажется, что детское Я скрыто паникует (№ 4), но оно послушно следует в определенном направлении (№ 16), тогда, как взрослая субличность страшится опоздать и делается страшной (№ 25). Но не для постороннего наблюдателя (тогда бы и там был № 25), а для самой себя. А наблюдатель видит «деконструкцию, разрушение» (№ 22), хотя впереди там не что иное, как «конструкция, модернизация» (№ 22).

Которая, правда, выйдет потом боком.

«Что у него есть такое, что ему всякий день страшно потерять? Есть, есть, он же чего-то всё время боится. Значит хорошо будет уже и оттого, что к вечеру обошлось без потерь» (А. Левкин «Мозгва»). Код: 16,25–17,27. Это взрослой субличности страшно (№ 25), детская лишь отмечает конец какого-то периода существования. Наблюдателю же кажется, что для взрослого Я важно направление поиска (№ 16), а для детской – «непонятные и/или темные чувства» (№ 17). К концу отрывка происходит взаимная психотерапия двух субличностей: взрослая избавляется и от страха, и от поисков причин: детская субличность помогла ей своим наивным – философским – принятием мира. И возникла мантра, что всё будет хорошо.

А вот тут нехорошо: «Теперь же он решил быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитием ходов, если таковое будет, – и конечно, конечно, держать открытие своё в непроницаемой тайне, быть весёлым, чрезвычайно весёлым» (В. Набоков «Защита Лужина»). Код: 13,25 – 5,27. Никакого веселья не будет: взрослая субличность сидит в своем страшном открытии и дает себе невыполнимые советы (тоже № 25); детское Я, может быть, и смотрит на все более философски (№ 27), но со стороны заметно, что ее сил не хватает для того, чтобы спасти героя. Точнее, все портят ее колебания туда-сюда (№ 5 – «страсти: мнения за и против»).

Что же это за существо, за сущность такая, занятая информационной работой – нарратив № 25?

«Ага, забудешь такую, спеца по проникновению в чужие головы» (Л., БАР на стадии ремиссии). Код 12,27 – 1,25. В детском Я есть ИСС.

Что же тут происходит под покровом измененного состояния сознания, что за спецоперация? Ослабление (№ 1) и завершение некоего трудного, забравшего много сил и времени дела / этапа жизни (№ 27), автобиографическая память (№ 12). Не за последней ли забрался в чужую голову, хранилище личных воспоминаний, этот странный тип? (Помимо того, что он, в силу своей необычности, стал фактом чужой биографии – № 12.)

«Таких как я больше нет, я первый с убийственным чувством юмора» (Л., БАР на стадии аффекта). 1,25 – 1,25. И тут ослабленность (№ 1) и работа с информацией (№ 25). И опять игры и шутки про страшное, эксклюзивный юмор – убивающий.

«Миновав ещё много дверей, Цинциннат споткнулся, подпрыгнул и очутился в небольшом дворе, полном разных частей разобранной луны» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). 22,26–22,25. Два экзистенциальных разрыва (контакта с иномирным): и в детском, и во взрослом Я. № 22 – деконструкция / конструкция. Предстоит модернизация? Да: № 26 – «Трансформа родного» (луны). Цинцинат узнал информацию (№ 25), которую от него скрывали (или Охранитель (№ 25) бережет его психику от потрясения)?

«Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле» (Хармс «Из жизни Пушкина 7»). 1,25–13,25. В детском Я есть разрыв и ИСС. Контакт с иномирным благодаря измененному состоянию сознания? Или ИСС есть следствие такого контакта?

Смотрим дальше. № 13 – «Не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся». Для наблюдателей (первая позиция АУМ) герой ослаблен болезнью (№ 1) и еще не долечен (№ 13), поэтому-то ему сидеть трудно. Но ИСС, но разрыв привычной картины мира… Это не ортопедическая проблема!

Может, он вообще не такой, как все: не приспособленный к нашему миру?

Пушкин как пришелец?!

* * *

Об этом узнаем в других главках.

Уж очень необычен сей тип, не даром он выпал (не вошел, был скрыт?) и из пропповской формулы, и предыдущего этапа нашего исследования.

А теперь его время пришло, и он слегка расскажет о себе. (Слегка, потому что самый жесткий и информативный эксперимент – встречу с нарративом № 3, Тенью – он не пройдет: уклонится. Возможно считает, что пока не стоит до конца рассекречиваться.)

«Информирование, открытие, совет / страшное понарошку» – первое название этого номера. Потом многое уточнилось. Он ведет себя, как Ложный герой: вместо интеграции программы не делает этого, избегает нового. Поэтому у Проппа не было этого поля.

Мы посмотрели, во всех четырех позициях (самоощущения и мнения других по обоим Я) в новой базе (n = 6751) группы любителей этого нарратива № 25 (там, где его больше 4 %).

Все случаи (группы) четко укладывались в три категории: 1) лица с психической патологией – данный нарратив помогает им удерживать свою картину мира при бомбардировке психики новой информацией; 2) сатирики – сохранение своей позиции при критике окружающими их небезопасного для публики творчества; 3) одинокие творцы (вне группировок, партий, покровителей, etc) – Охранитель защищает их Я от не всегда доброжелательного и понимающего мира.

26 – 332. Потеря или трансформа родного

«Иван Федорович и Матвей Костиевич лучше кого-нибудь другого знали, что их товарищи уехали только что, уехали потому, что они должны были уехать, и что за это нельзя винить их товарищей, тем более, что дело могло бы сложиться так, когда бы им самим, то есть Ивану Проценко и Матвею Шульге, пришлось уехать, а вместо них остались бы их товарищи. Но все-таки им доставляла тайное удовольствие мысль, что те вот уехали, а они, вот, остались» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). Вместо тревоги героев по поводу того, что остаются в двусмысленной ситуации, в оккупации, – «тайное удовольствие», тщеславие. (И еще тут имитация «топчущейся» речи грузина И.В. Сталина, в которого Александр Фадеев был влюблен всю свою большевистскую жизнь.)

«– Гибель пернатого была неизбежна. Как я уже выразил выше, наука не терпит нежнодушия. Или ты, не трепеща, кладешь руку в огонь познавания, или сидишь дома и рукодельничаешь там варенья и соленья. Весы науки не колебещутся ни разу.

Не взглянув на нас и не дожидаясь звонка, «Фома» вышел из класса» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!»).

Нечеловеческая какая-то наука? Идеал холодного разума; киборгизация души.

И опять корявая речь не носителя русского языка: много звука «ш» – имитация польского языка учителя.

«Ранее Генштаб Сирии сообщил, что США и их союзники выпустили около ста десяти ракет по объектам страны» (новости). Это правда, но не вся: не названа причина – и объекты. И что все были предупреждены заранее; пострадало производство химического оружия, но не люди.

И не ложь, и не истина: слегка как бы подтасовка. И опять – случайно, конечно, – в фокусе иные страны и народы.

«Вскоре появились еще двое китайцев. В руках у одного был мешок из живородящего холста. Китайцы стали хватать беспокойно ржущих лошадей и совать их в мешок.

– Кобылы нет? – поинтересовался старший» (В. Сорокин «Метель»).

(Кобылы-то самое ценное). Раньше это называлось мародерством, теперь бонусом победителя. Иностранца.

Подытожим.

Я истощено до того, что и тревога уже выдохлась. При этом Даритель (ценности, душа) невредим и силен.

Но почему-то присутствует Иное. Уверенно и спокойно наступает на родное: язык, менталитет, ценности, имущество. При этом Я, иногда, вполне себе довольно.

* * *

У Проппа это «ликвидация беды (недостачи)» героем. Логично, что сил после всех подвигов уже нет, а душа радуется («тайное удовольствие»). Герой ведь везет в царство людей будущую невесту – царевну («искомый персонаж», по Проппу).

Для героя она Иное? Трансформация своего неизбежна при глубоком личностном контакте? (Вспомним работу психологической защиты у интроверта в ситуации намечающейся свадьбы в № 12.)

* * *

Статистика 2018 года мало что может сказать достоверно про этого «коллективиста»: слишком крошечная выборка (несмотря на огромный массив остальных типов в обсчете). Но попробуем хотя бы полу-достоверное проанализировать.

Пафоса нет, не так редки ирония, ложь, разрыв шаблона (потеря опоры); еще реже средне-сильное ощущение абсурда мира, расширение видения и удар. И все четыре текста – «токсичны».

Неприятный тип, скользкая ситуация. Но подождем большей статистики для окончательного вывода.

Тексты из большой выборки 2020–2021 гг.:

«- Надо вначале декрет написать, хоть один, хоть самый какой-нибудь гнусный… Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем – и декларацию прав. А уж только потом – террор. А уж потом выпьем – и учиться, учиться, учиться…» (В. Ерофеев «Москва – Петушки»). Код: 13,26 – 5,9. Детская субличность пребывает в аффекте (№ 9), а со стороны кажется, что она взвешивает варианты решений (№ 5); взрослая – переживает привычную для героя трансформу организма и психики (№ 26) с помощью «волшебных напитков», со стороны же видится, что она планирует дела, которым, вообще-то, грех пересекаться, но они почему-то в истории страны часто пересекаются (№ 13).

«Народ, проходивший в тот час проулком, был большей частью народ-весовщик, кладовщик, конторщик. Шагал там народ-проходимец, пройдоха» (Саша Соколов «Палисандрия»). Код: 26,27–25,25. Конечно, игра словами, сползание «по цепочке», не самодостаточны, но несут определенный ценностный и событийный смысл. Доверчивое детское Я думает, что его просто проинформировали (№ 25), но опытное взрослое Я получило скрытый сигнал: «Береги карманы – лишишься последнего!» (№№ 26, 27). Впрочем, это ж и совет (№ 25).

«Бедный Яша, с каким жестяным безразличием проехался по тебе катафалк истории, гремя и шатаясь, как шарабан подгородного керосинщика, кровельщика и старьёвщика, взятых в их триединстве» (там же). Код: 25,26–14,27. Яша получил сочувственную информацию о себе (№ 25) о том, что по нему проехались и, вероятно, расплющили (№ 26); и это детским Я воспринимается как явное «неблагополучие» (№ 14), да что там, как болезнь, от которой вряд ли повезет выздороветь (№ 27).

А тут не катафалк, а розги по телу проехались – но трансформироваться, измениться после темных страстей (№ 17) хочет душа: «В первый ещё раз с тех пор, как существовал пансион, наказывали розгами, и кого же – Алёшу, который так много о себе думал, который считал себя лучше и умнее всех! Какой стыд!..

Он, рыдая, бросился к учителю и обещался совершенно исправиться…» (А. Погорельский «Черная курица, или Подземные жители»). Код: 26,27–17,27.

«Шурка погладил пса и поразился: того трясла крупная дрожь. Бублик не сводил глаз с тёти Веры.

– Бублик, ты что? – испуганно шепнул Шурка. – Это же тётя Вера!

Нехорошее чувство опять охватило его – как тогда, когда тётя Вера отправляла посылку. Неужто Бублик что-то чует?» (Ю. Яковлева «Краденый город»). Код: 26,27–26,27. Потеря родной тети – это уже и не она как бы: в кого-то трансформировалась.

«Шурка лихорадочно соображал. Он чувствовал, что вот-вот поймёт что-то важное, но не успевал за собственными мыслями. “Она думает, что я шпион. Я думаю, что она шпионка. И мы все думаем друг на друга”» (Ю. Яковлева «Дети Ворона»). Код: 26,27–18,27. Вот, отчего потеря родного, близкого (№ 26): тот совершил преступление (№ 18) – стал шпионом.

«Схватив Бобку в охапку, Шурка ринулся вперёд.

Он ждал, что нога провалится в пустоту. Что они с Бобкой полетят вниз.

Но неожиданно нога нашла опору» (Там же). Код: 25,25–16,26. Путь (№ 16) найден (№ 25)! Вместо потери родного брата Бобки и собственной гибели (№ 26) – удивительное неожиданное открытие (№ 25).

Про трансформацию своего родного тела в нечто другое – классика: «Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей» (М. Булгаков «Собачье сердце»). Код: 25,26–17,27. Кажется, что детское Я – в негативных чувствах (№ 17), а взрослое – информирует-резонерствует (№ 25); но внутри субличности переживают конец очередной жизненной эпопеи (№ 27) и саму – это чисто профессиональное? – психо-биологическую трансформу питомца (№ 26).

Возвращение Шарикова к природе: обратная трансформация (№ 26) произошла, но еще не до конца (№ 13): «Кошмарного вида пёс с багровым шрамом на лбу вновь поднялся на задние лапы и, улыбнувшись, сел в кресло.

Второй милиционер вдруг перекрестился размашистым крестом и, отступив, сразу отдавил Зине обе ноги» (там же). Код: 23,27–13,26.

Так, детская субличность – это бедный Шариков?! А взрослая кто? Не милиционер же. Вероятно, тот самый, из предыдущего примера, «исследователь», бросивший вызов природе (№ 23 – «Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд»). Но таким он видится наблюдателям; сам он переживает финал очередного этапа жизни (№ 27).

«Я так мечтал о воздушных шарах, / Чтоб их иголочкой: / шарах!.. шарах!..» (Г. Лукомников) Код: 26,27–26,27. Для шаров это действительно потеря родного – своей жизни. Вроде жестокое стихотворение, но ведь автор сделал так, что мы идентифицируемся (в нарративном коде) с жертвой, а не «убийцей»!

«Дружит белка с шишкой, / Заяц – с кочерыжкой, / Жеребёнок – с травкой, / Воробей – с козявкой, / Шмель – с цветочною пыльцой, / Мишка – с мёдом, / Волк – с овцой. / Ну, а мы всем садом / Дружим с шоколадом» (В. Лунин «Кто с чем дружит»). Код: 13,26–13,26. Потеря жизни: тебя съел друг… Нет, «друг».

Не стоит думать, что сам автор кровожаден, или эмоционально поверхностен, или любитель особо утонченного черного юмора / хорора. Есть подсказки от него: первое поле АУМ – 3+4 («нечеловеческое»), а в формате обогащения имеются два сдвига.

Не дружба это, ребята, а пищевая цепочка.

Но привычно-бодрая, радостная детсадовская форма стихотворения легко затмевает смысл послания автора?

Вот еще лунинское: «Вышел слон на лесную дорожку. / Наступил муравью на ножку / И вежливо / Очень / Сказал муравью: / – Можешь и ты наступить на мою!» («Вежливый слон»). Код: 13,26–13,25. Тут одновременно и пересекающееся, и непересекающееся (№ 13): муравей (это видно со стороны – в первых позициях нарративов) не пересечется со слоном, не ответит симметрично.

И в этом грустная ирония автора. Потеря своей единственной родной жизни или такая трансформация, что родная мама не узнает (№ 26). Незавершенное существование (№ 13). Нарративные поля накладываются друг на друга, усиливают и привносят новые оттенки смысла. А № 25 (субличность Охранитель) пытается, как суетливый ангел-хранитель, помочь сохранить устойчивую картину мира, преодолеть страх.

Ибо это и есть его предназначение (неоднозначное, если подумать).

27 – 333. Завершение передряги; выздоравливающий

«Я часто говорил им, что я все это давно уже прежде предчувствовал, что вся эта радость и слава сказывалась мне еще на нашей земле зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби; что я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в мечтах ума моего, что я часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без слез…» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Когда Ване приходилось обращаться с простейшими вопросами к Штрупу, он краснел, улыбаясь, и было впечатление, будто говоришь, только что помирившись после бурной ссоры или с выздоравливающим после долгой болезни» (М. Кузьмин «Крылья»).

«Появился «таинственный» Дант французских гравюр, состоящий из капюшона, орлиного носа и чем-то промышляющий на скалах» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

Маловато пока примеров, чтобы успешно промышлять тут анализом. Код сФП № 27 предполагает перерасход сил и словно выпрыгивающее из себя Я?

Мандельштам показал в статье, что Дант промышлял поэзией, выпуская ее как снаряды. Прямо в наши сердца.

Подытожим.

И тревога-тоска ослабела, и Я, и Даритель (ценности) сломались, выдохлись вконец.

Это что: прежнее Я умерло?!

* * *

Совершенно верно: у В.Я. Проппа это «трансфигурация» героя после последнего испытания (решения им Трудной задачи, например, прыганья в котел с кипящим молоком).

Другим из испытания вышел. И внешне, и внутренне.

Был лузером, как автор «Божественной комедии» в жизни, а стал человеком-легендой. С орлиным носом, в капюшоне: «суровым Дантом» (выражение А.С. Пушкина).

* * *

Не так редко у этого типа встречается иронический стиль, расширение видения, удар и два регистра сразу; еще реже пафос; нет различий по частоте баланса.

Всё правильно: жизнь расширила его горизонты (в том числе, ценностные оценки), научила его драться, отучила от пафоса и привила иронию.

* * *

А Пушкин, как всегда, преподнес сюрприз: в «Руслане и Людмиле» в первой позиции взрослого Я у него кода № 27 больше, чем во всех 33 группах выборки 1003 текстов. С громадным отрывом от прочих кодов.

Подсчитали это его раннее произведение – в надежде, что доминировать там будет первый, стартовый номер 111 (мечты автора по поводу новорожденного произведения и жанра). А там, вон что…

Вполне объяснимо: это же на спор с учителем писалось; Пушкин был уверен в успехе, иначе б не ввязался. Двойное соревнование: с В. Жуковским и с М. Херасковым, на поле которого бывший «послушник» играл и творил… Он словно знал, что ему напишет мэтр Жуковский: «Победителю ученику от побежденного учителя».

Да, прежнее Я умерло: умер Ученик! Подведение итогов целого периода творческой жизни – начального. Не открытие нового (это – для публики), но окончательное закрытие старой темы. Прощание с XVIII веком – эпохой Ломоносова, Сумарокова, Тредъяковского, Хераскова, Державина.

Прощай, милый Кот ученый!

§ 2. Отличия 1-ой и 2-ой позиций хронального кода

А что же Пушкин в «Руслане и Людмиле»? Вторую распространенную позицию знаем: № 27 (умудренный прожитыми приключениями герой, выздоравливающий для нового витка подвигов). И еще чуть опережающий ее № 21 (вдохновленный деятель / фанатик; прогрессор). Но какова же первая позиция кода: действительно ли это № 1 (неофит, волнующийся за свое новорожденное произведение)?

Да, № 1 был вне конкуренции: объективные наблюдатели видели начинающего пиита, «надежду России». В то время как сам он, в глубине души, был уже «суровым Дантом», выигравшем свою первую литературную битву (№ 27), и вдохновленным творцом (№ 21). И будь оно по-другому, мы не имели бы Пушкина – «наше всё».

* * *

Определимся же с новым двойным кодом, его возможностями. Сравним в 322 текстах и отрывках из поэзии и прозы 1 и 2 позиции (в одном и том же жанре, у одного и того же автора – и у разных).

Рейтинг (первые три места) 1-ой позиции нарративного кода (в базе 2018 года):

1) поэмы XIX–XX веков («Руслан и Людмила» Пушкина, «Демон» Лермонтова, «Возмездие» Блока, «Поэма без героя» Ахматовой): № 1 – № 2 – № 11; 2) русско-язычное хайку: № 1 – № 2 – № 10; 3) поэзия миллениалов: № 1 – № 2 – № 10 и 11; 4) проза XIX–XX веков («Герой нашего времени» Лермонтова, «Дворянское гнездо» Тургенева, «История одного города» Салтыкова-Щедрина, «Дама с собачкой» Чехова, «Петербург» Белого, «Египетская марка» Мандельштама): № 21 – № 11 – № 20.

Стихотворные произведения по 1-ой позиции кода однотипны в своей «ядерной программе», проза же частично совпадает с ними лишь по 2–3 месту (№ 11 – «ложные и истинные ценности»). Однако более дифференцированное изучение показывает, что и между группами стихотворных произведений и между отдельными авторами внутри одной группы существуют важные различия.

Так, лидирующий № 1 («ослабленный») в поэмах встречается еще реже, чем в хайку, а у Ахматовой еще реже, чем у других творцов поэм (не зря она провозглашала: «Я еще пожелезней тех»). Слабость как состояние «инь» в жанре хайку не порок, не болезнь, а основополагающий принцип бытия. А вот намек на «цинизм» и «орудие Рока» (№ 3) в 1 позиции в поэзии хайку, в отличие от поэм, невозможен (роковое и циничное древний жанр не описывает).

В этом жанре также не встречаются «хрупкость / удаленность родного» (№ 6), «беда» (№ 7), «Ад и Рай социума» (№ 12), «внутреннее/внешнее» (№ 15), «чужие пороки» (№ 19), «служение/прислуживание» (№ 20). И «страсти» (№ 5) обуревают русско-язычных хайдзинов куда реже, чем создателей бессмертных поэм.

Пушкин в «Руслане и Людмиле» отличается от собратьев небоязнью показать растерянность (№ 4) героев; остальные избегают. Но это определяется сюжетом, а не характером Пушкина?

Рейтинг 2-ой позиции кода отличается от 1-ой позиции во всех жанрах:

1) поэмы: № 21 – № 3 – № 27; 2) русско-язычное хайку: №№ 12 и 3 – №№ 6 и 10; 3) поэзия миллениалов: №№ 15 и 24 – №№ 3, 21 и 27; 4) проза: № 27 – № 21 – № 24.

Выясняется, что стихотворцы не избегают роли «орудия Рока» (а при случае и «циника»). Рок (как и социум) вовсе не чужд душе хайдзинов… но не их объективному статусу и той ситуации, которую они описывают. («Человеческое, слишком человеческое», говоря словами Ф. Ницше, – то, что они осознают и пытаются преодолеть?). В отличие от создателей поэм, хайдзины не избегают признаваться в собственном ощущении неблагополучия (№ 14) и актуальности для них диалектики «внутреннего/внешнего» (№ 15). Не «железные» они, не сверх-человеки? Еще реже хайдзины, в отличие от авторов поэм, заняты мыслями о «чужих пороках» (№ 19): дай Бог, в своих разобраться…

Не так редко они признаются, что «сбились с пути» (№ 10), в отличие от романтических героев поэм, которым привычней обвинять мир, всех других… (По М.М. Бахтину, это «романтическая позиция» как неумение поставить себя в ряд с другими [Бахтин Проблема автора].) Кстати, для поэм само понятие «путь» (№ 16) чуждо и непривычно! Совсем другая «философия жизни».

В хайку скорее автор обвинит себя и посмеется над самим собой, чем над природой, которая для него и есть всё мироздание (человек там часть природы). Романтические же герои / авторы поэм, в отличие от хайдзинов, не могут признать свою включенность в царство природы – такой атрибут, как цикличность (умаление-усиление жизни): ими движет лишь Дух? («Железная» Анна Ахматова и тут оказалась в гордом одиночестве, категорически отвергая возможность быть слабой (№ 1), в отличие от коллег-мужчин – авторов поэм.) Создателям хайку же чужда аффектированность (№ 9) создателей романтических поэм.

А, вот, миллениалы, поэты XXI века, тяготеют по своим ядерным ценностям не только к собратьям (по № 3 – пиит как «орудие Рока»), но и ко всем рейтинговым качествам классической прозы (№№ 21, 24, 27).

Прозаики носят тогу «бывалых» (№ 27), «вдохновленных» (№ 21) и «нетипичных по части коммуникации» (№ 24). Вполне удачные варианты повествовательной авторской позиции, зачина типа: «А, вот, помнится, был еще случай…». (Таких в прозе 77 % в целом, в отличие от 32 % в стихотворных произведениях; по авторам-прозаикам распределение следующее: 67 % у лирика Мандельштама, 71 % у Лермонтова, 75 % у Набокова, 76 % у Тургенева, 77 % у Белого, 82 % у Чехова и 92 % у эпика Салтыкова-Щедрина). Первые шесть – не только прозаики, но и известные поэты, последние два – не стихотворцы.

Пииты XIX–XX веков (в целом 45 %) и современные поэты-миллениалы (33 %) подхватили эту «формулу» повествовательной интонации, в отличие от хайдзинов (всего 6 %), кои следуют иной традиции.

Читателям есть, из чего выбирать.

§ 3. Хрональный (нарративный) код и концепт произведения

Разберем случаи совпадения и несовпадения искусственно сконструированных, так сказать, типовых кодов (когда берется самый популярный номер в 1 позиции и самый популярный во 2, образующие в совокупности некий условный код) и кодов реальных цитат.

Иногда сразу два номера в 1 или 2 позиции максимально популярны; но один из них действительно имеет в паре самый популярный номер от другой позиции (они образуют «пару чемпионов»), а его собрат по рейтингу вынужден довольствоваться номером, чуть менее популярным. Это типичная ситуация.

Еще нередки случаи, когда сконструированного типового кода нет вообще в жанре (или у автора), тогда вместо него рассматривается другой, реально самый популярный.

Сначала посмотрим, как обстоит дело с искусственными конструктами в разных жанрах, затем пройдемся по персоналиям.

Жанры (типовой хрональный код):

Поэмы – 1,21 – внешне слабый, а в своих глазах вдохновленный деятель, парящий в небесах над землей; одним словом, прогрессор. Однако реальное совпадение цитаты и обще-жанрового типового кода есть только у Пушкина в «Руслане и Людмиле» и у Блока в «Возмездии».

У Пушкина типовой обще-жанровый кол совпадает с типовым персональным (и будет разобран ниже), у Блока это уже упоминавшийся в части I фрагмент с лермонтовским Демоном (про «память глаз огромных / и крыл, изломанных в горах»). Насколько сам Демон является прогрессором, также разберем в «Персоналиях». Здесь же важно, что типовой код жанра задает, впрямую или через отражения, классика «золотого века», т. е. первоисточник.

Русскоязычное хайку – 1,3 (один раз): «Клубится туман. / Где-то за облаками / Чай разливают» (О.О.). Тут, скорее всего, забота (о тех, верхних), а не презентация орудия Судьбы (туман, ведь, не Рок и не игрушка палача). Хайку – предельно мирный и всепринимающий жанр.

А, вот, второго типового жанрового кода 1,12 («слабый объективно видит себя и мир сквозь призму автобиографической памяти») в реальных текстах нет, а встречается вместо него 2,12 (шесть раз): естественное, циклическое, умаление-усиление жизни органично вписывается автором в собственную биографию или социальную жизнь.

Различными способами: 1) герои в новой ситуации находят подходящий для жизни «социум»: «Слетают листья / вместе с голубями / к крохам от обеда» (Lee); 2) герой создает новый символический ритуал: «Пустая чашка / перелью-ка я в неё / из другой… пустой» (Фламинго); 3) эмпатически переживает сезонное умаление жизни как естественный и потому красивый процесс: «Падают листья. / Стою, зачарованный / смертным полётом…» (С. Сунев); 4) воспринимает одновременно и умаление, и усиление жизни – и шире: относительность жизни и смерти: «В дымке песков / Лоск глянцевой глади / Мертвого моря» (L. Almark); 5) ощущает природу через социум (и тогда оппозиция «умаление-усиление» жизни снимается понятием времени как культурного феномена): «Голубого льна / В зеркалах озерных / Времени холсты» (Т. Худая); 6) вопрошает себя про обратимость умаления (т. е. циклический переход его в усиление): «Осень. Медленно падают листья. / Маленькая стрекоза заснула у окна./ Проснется ли она весной?» (А. Анфиров).

Для хайдзинов природа и есть социум, а жизнь души неразрывна с процессами в природе?

Состояние сатори (благодати) или путь к нему в русскоязычном хайку, как показала статистика, действительно чаще связан с полем 1–4 АУМ во второй позиции, а не с каким-то другим полем в этой позиции. При этом все, любого происхождения, состояния сатори связаны с Дарителем, который не истощен (т. е. не имеет максимального значения, тройки). Еще точнее, сатори не так редко бывает у сильного Дарителя (носителя двойки), а не слабого (обладателя единицы).

Иными словами, типичный Даритель в хайку – это реальная, а не воображаемая природа; непосредственный контакт героя с ней дает высшее состояние души. А, вот, «коллективист» или «индивидуалист» герой, никакого значения тут не имеет: он же слит с природой в одно целое – он и то, и другое сразу? Растворение в природе как энергетически несоизмеримо более мощным и гармоничным целым: психотерапия, целительный эффект восточных практик. Для того, вероятно, и придуманы ограничения и запреты жанра хайку?

Поэзия миллениалов – 1,24 (нет) и 1,15 (два раза).

1,24 («нетипичная коммуникация как прерогатива слабого») именно в этом жанре словно разлита в воздухе; но при этом – конкретно, нигде! Неуловимы они, странные герои.

1,15 – кажется, у героев уже нет сил существовать (внешне – умирание); перечитаем знакомое: «Они не помнят причин, / Не оставляют следов. / Ничто не держит их здесь: / Ни долг, ни доблесть, ни честь. / Для них пусты города, / Обращены к небесам. / Для их полуночных крыл / Объятья воздух отдал. / У них, вообще, нету сил, / Никакой такой правоты, / Ничего, кроме воды, / Что унесет их черты» (Е. Файналова «Они приходят домой…»).

Просто они не отсюда. Тут (и отсюда) они рано или поздно исчезают.

Проза – идеальный конструкт 21,27: «вдохновлен много переживший и выздоравливающий для новой жизни». Примеров в нашей новой выборке семи прозаиков – всего шесть (у двух авторов – Лермонтова и Салтыкова-Щедрина – таковых не встретилось, у А. Белого – было два случая).

«Давно Лаврецкий не слышал ничего подобного: сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»).

«Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас» (А. Чехов «Дама с собачкой»).

«В дымновеющей мокроте, накрытый зонтами прохожих, пропадал Николай Аполлонович: плавали в дымах проспекты; казалось, что громадины зданий повыдавились из пространства в какое-то иное пространство; смутно их оттуда маячили узоры из перепутанных – кариатид, шпицев, стен. Голова его закружилась; он прислонился к витрине; что-то в нем лопнуло, разлетелось; и – встал кусок детства».

«– «Журавли!..»

– «Опять возвращаются…»

– «Милые…»

Над проклятыми петербургскими крышами, над торцовою мостовой, над толпой – предвесенний тот образ, тот голос знакомый!» (А. Белый «Петербург»).

«Ломтик лимона – это билет в Сицилию к жирным розам, и полотеры пляшут с египетскими телодвижениями.

Лифт не работает.

По домам ходят меньшевики-оборонцы, организуя ночное дежурство в подворотнях.

И страшно жить и хорошо!» (О. Мандельштам «Египетская марка»).

Сквозь здешнюю обыденную жизнь вдруг проглядывает откровение: никогда или давно небывалое – как возможное, далекое – как близкое, нереальное – как случившееся, небесное – как земное (или земное – как небесное). Прозрение реальности полета.

Но не всем же это нравится; есть же и специальные существа, чтобы тормозить, запрещать и уводить от…

«– В другую игру, в другую игру, в шахматы вы не умеете, – суетливо закричал мсье Пьер и развернул ярко раскрашенную доску для игры в гуся» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Вот, гусь вполне земной, нашенский и нечего тут… Мсье Пьер не фанатик: он из рода автоматов-киборгов; сейчас бы сказали, тролль.

В этих границах: от прозрения полета – до понимания страшной миссии тюремщиков мсье-пьеров и пролегает типовой хрональный код русской классики?

Персональные типовые коды:

Поэмы XIX–XX вв.:

Жанр традиционно обыгрывает прогрессорство героев; вариант «романтической позиции», по М.М. Бахтину [Бахтин Проблема автора]?

«Руслан и Людмила» А. Пушкина – 1,21 (два раза): та самая цитата про «голос странный, / И кто-то в дымной глубине / Взвился чернее мглы туманной». Вредный карла Черномор пытается быть суперменом, но годы не те, слаб он…

М. Лермонтов, «Демон» – 1,21 (реальных примеров нет); есть 12,21 (четыре раза): «Твоей любви я жду, как дара, / И вечность дам тебе за миг; / В любви, как в злобе, верь, Тамара, / Я неизменен и велик. / Тебя я, вольный сын эфира, / Возьму в надзвездные края; / И будешь ты царицей мира, / Подруга первая моя». Интересно, что в поэме все четыре случая этого кода касаются свадьбы, т. е. соответствующей № 12 пропповской функции № 31. Демон вряд ли типичный прогрессор, но в этом примере он как бы встал на сию стезю (и здесь в № 12 ему важнее не социум, но автобиография).

А. Ахматова, «Поэма без героя» – 11,21 (четыре раза): судия-прогрессор напоминает людям об истинных и ложных ценностях.

Барабан бьет пред казнью в проклятом городе; и живут-то там «в беспамятном страхе»; и вольно там – лишь рыдать на братских могилах… При этом: «А веселое слово – дома – / Никому теперь незнакомо, / Все в чужое глядят окно. / Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке, / И изгнания воздух горький – / Как отравленное вино».

Родная отрава, типа, и не совсем отрава: можно выжить?

…Жить или выживать? («Железный», может, выживет, а не железный?) Больные, вечные вопросы.

А. Блок, «Возмездие» – 1,3 (четыре раза). Нигилизм, еще добродушный, слабый; затем неудавшееся, астеничное «порыванье к бездне»; потом отдаленный, ослабленный инфернальный «звук тревожный, для божьей тверди невозможный» – и финал: «О, черен взор твой, ночи тьма, / И сердце каменное глухо, / Без сожаленья и без слуха, / Как те ослепшие дома!..» (физическая немощь – вместе с безжалостной душой).

Объективно ослабленный субъект воспринимает себя (или мир?) орудием Судьбы, а то и палачом-циником?

Дописать поэму с такой позиции оказалось невозможным даже гению.

Проза:

«Герой нашего времени» М. Лермонтова – 15,27 (четыре раза). Главный герой романа, Григорий Печорин, от скуки вынужденный заниматься манипулятивными играми со своими «жертвами», пытается понять, почему так нелепо в его жизни происходит, и насколько соответствует внешнее внутреннему: «Для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений – лучший свет жизни».

«История одного города» М. Салтыкова-Щедрина – 11,27 (нет) и 14,27 (шесть раз): прозревший описывает неблагополучие. Все разнообразные примеры иллюстрируют неблагообразие, нелепость, неблагоустройство, даже преступность в истории России – и их причины. «Представители этой школы совершенно искренно проповедуют, что чем больше уничтожать обывателей, тем благополучнее они будут и тем блестящее будет сама история».

«Дворянское гнездо» И. Тургенева – 21,21 (пять раз): тут и уже цитированная материализовавшаяся мечта (любимые тургеневские герои, чистые души, собрались вместе, музицируют – и им очень хорошо), и игра как воплощение фальшивых чувств других героев (четыре однотипных примера сатиры, разобранные нами в I части книги). Обе сплетающиеся линии романа, образующие заветную идею (концепт) автора.

«Дама с собачкой» А. Чехова – наиболее частый вариант в отрывках – 20,24 (три раза): интроверт, предпочитающий нетипичную компанию, занят служением / прислуживанием. Тут как раз пунктиром дан переход героя от вполне обывательской жизни – к какой-то другой, пока не ясной: «Она засмеялась. Потом оба продолжали есть молча, как незнакомые; но после обеда пошли рядом – и начался шутливый, легкий разговор людей свободных, довольных, которым всё равно, куда бы ни идти, о чем ни говорить».

«Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что в докторском клубе он играет в карты с профессором».

«В декабре на праздниках он собрался в дорогу и сказал жене, что уезжает в Петербург хлопотать за одного молодого человека, – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хорошо».

А вот идеальный конструкт 20,27 (два раза): «прозревший о служении (высшему)».

«Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки – моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве».

«Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица». Служение возвышающей и пересоздающей человека любви состоялось.

«Петербург» А. Белого – 21,21 (шесть раз): полу-призрачная столица Санкт-Петербург как свершившееся воплощение умозрительной мечты основателя. «И из пыли кровавою тучей, опустив вниз султаны, на седых своих скакунах пронеслись галопом гусары; заалели их ментики, забелели в ветре за ними меховые накидки; загудела земля, и вверх лязгнули сабли: и над гулом, над пылью, потекла вдруг струя яркого серебра». Воображаемое сбылось: искусство парада.

Оттуда же – вариант уже не вдохновленного демиурга, но фанатика: «Тогда кто-то вдруг предложил всех и все уничтожить: это был мистичный анархист». «Египетская марка» О. Мандельштама – 12,27 (два раза) и 20,27 (один раз).

12,27 – прозрение об автобиографической памяти и социуме: «Есть темная, с детства идущая, геральдика нравственных понятий: шварк раздираемого полотна может означать честность, и холод мадаполама – святость». 20,27 – понимание служения: «В это время проходили через площадь глухонемые: они сучили руками быструю пряжу. Они разговаривали. Старший управлял челноком». Служение речи, т. е. Логосу?

Служение высшему – смысл биографии, передаваемый с детства.

* * *

В отличие от № 12, где – толчками, вспышками – нанизывается на нитку сюжета автобиографическая память (субъективнейшая материя), в типовом номере выражен авторский замысел, концепт.

Покажем это на примере романа В. Набокова «Приглашение на казнь» – 20,27 (нет) и 15,27 (четыре раза): прозрение выздоравливающим (от прошлой жизни) соотношения внешнего и внутреннего. (Тот же типовой код, что и в «Герое нашего времени» Лермонтова).

В этих четырех набоковских фразах – вся история героя: ее суть, авторский концепт и пр.: 1) «Я окружен какими-то убогими призраками, а не людьми. Меня они терзают, как могут терзать только бессмысленные видения, дурные сны, отбросы бреда, шваль кошмаров – и все то, что сходит у нас за жизнь. В теории – хотелось бы проснуться. Но проснуться я не могу без посторонней помощи, а этой помощи безумно боюсь, да и душа моя обленилась, привыкла к своим тесным пеленам». 2) «Вот с такого ощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух, – и такая разлита в нем лучащаяся, дрожащая доброта, так расплавляется моя душа в родимой области». 3) «Там – неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер, складки которого можно так собрать, чтобы соприкоснулись любые два узора на нем, – и вновь раскладывается ковер, и живешь дальше, или будущую картину налагаешь на прошлую, без конца, без конца…». 4) «Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашенные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему».

Глава 4. Необходимые пары: Герои и Даритель, детское и взрослое Я и пр

§ 1. Коммуникация Героя и Дарителя как проявление феномена двухголосия М.М. Бахтина

Согласно М.М. Бахтину, «событие жизни текста, то есть его подлинная сущность, всегда разыгрывается на рубеже двух сознаний, двух субъектов" [Бахтин Проблема текста 2000; с. 303]. В художественном целом «две власти и два созданных этими властями правопорядка, взаимообуславливающих друг друга; каждый момент определяется в двух ценностных системах, и в каждом моменте обе эти системы находятся в существенном, напряженном ценностном взаимоотношении – это пара сил, создающих ценностный событийный вес каждого момента и всего целого» [Бахтин Проблема автора; с. 217].

Нет ли в произведениях и их отрывках-микротекстах какой-то еще не изученной, но необходимой связи для художественной перцепции между пропповскими персонажами – Героем и Дарителем?

Носителем связи могло быть ключевое слово, вычисленное по формуле золотого сечения: такое слово в тексте наиболее сильно воздействует на бессознательное читателя-слушателя [Золотое сечение: как это работает]. Структуру предложения автор выстраивает осознанно; а Герой и Даритель – одновременно и осознанны (как члены предложения), и бессознательны (как персонажи пропповской схемы сказки).

Мы посмотрели выборку из 410 отрывков (базы 2018 года), где немалую часть составляли нагруженные разрывами и ритуально-энергетическими «отягощениями» (т. е. большими крестами, малыми крестами – центральным полем 1–4, ареальной сферой и тау-квадратом). Они были специально отобраны из 808 отрывков нужным нам групп авторов и жанров.

Тексты рассматривались с позиции «читателя», а не «филолога-аналитика» двумя способами: 1) когда не было затруднений в выявлении искомой связи, то обычным образом (макро-анализ укрупненных и свернутых [Гальперин 2002] единиц восприятия); 2) если возникали затруднения при выявлении Героя (Г) и Дарителя (Д) и/или связи между ними, то производился более дробный, поэлементный микро-анализ, т. е. развертывание крупных единиц восприятия (своего рода декаляж – спуск на давно пройденные этапы развития навыка, «нижележащие» этажи сознания).

Были, конечно, жанры пост-фольклора, например, двустишия, в которых (из-за незначительного объема) макро-анализ фактически совпадал с микро-анализом. А в конце исследования, оценив возможности микро-анализа в раскрытии внутренней структуры микро-текста, мы уже специально посмотрели художественные тексты 1920-30 гг., много и успешно экспериментировавшие с формой (условно говоря, «одесскую» и «петербургскую» школы) таким трудоемким способом.

Гипотеза наша о роли ключевого слова, «опредмечивающего» и делающего для исследователя видимой связь между Г и Д подтвердилась. Параллельно выяснилась и роль ритуально-энергетических отягощений и разрыва в функционировании этой связи.

«Тот вздрогнул, взглянул на меня, и в его остром блеснувшем взгляде я так ясно почувствовал штык, как будто он находился уже в груди моей» (Л. Андреев «Красный смех»). Связующее Г и Д слово – «взгляд». И поскольку тут еще ареальный крест, связь эта энергетическая.

Ключевое слово гениальные писатели бессознательно тонко чувствуют, иногда даже его удваивают, как бы подчеркивая: «Видит ли он это, или не видит? Наяву ли это, или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью…» (Н. Гоголь «Вий»).

Полная структура связи Г и Д, когда оба «персонажа» были объединены общим словом, встречалась реже, чем неполная, где ключевое слово относилось лишь к одному из них. Например, в настроях Сытина, равно, как в заговорах староверов, общих связующих слов лишь по 4 %; но в настроях чаще встречался усиленный ключевым словом Д, а в заговорах, напротив, чаще был усилен Г (нередко это было имя клиента).

В случае заговоров это оправдано: зачем усиливать богов-дарителей, если они и так могущественны, а клиенту-пациенту сила не помешает. При этом ареальный крест одинаково часто в заговорах осенял как уже усиленного ключевым словом Г, так и уже усиленного Д. (Последнее не удивляет, ибо на микро-уровне нередко в текстах многих жанров и авторов Г и Д свободно меняются местами.)

Простой случай такой смены позиций (что для диалогических отношений является нормой) можно увидеть в примере из В. Сорокина: «Снеговик посмотрел на Гарина. Волосы зашевелились на голове у доктора. Ужас охватил его. Он вскрикнул и кинулся прочь» («Метель»). Сначала снеговик Г, а доктор – Д, потом наоборот.

У гениальных писателей взаимообратимость Г и Д оправдана сюжетно: «Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за Вечного Жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая» (Пушкин «Пиковая дама»). Ключевое объединяющее Г и Д слово «за» (Вечного Жида). Герой выдает себя за Дарителя.

В случае же настроев Сытина, полноценная коммуникативная структура, где присутствовали бы оба члена – Г и Д, встречалась в полтора раза реже дефектной, где именно Д. отсутствовал, что кажется нонсенсом: то Д нет вообще, а Г самодостаточен (в большинстве случаев микро-анализа), то Д есть, и его еще и усиливают ключевым словом.

Впечатление, что сама энерго-информационная структура настроев не устоялась за десятилетия работы школы Г.Н. Сытина (в вековых же народных заговорах дефектной структуры – выпадения одного из субъектов коммуникации – нам не встретилось). Попытка в случае отсутствия Д бесконечным присоединением прилагательного «Божественный» к характеристикам Г ситуация не спасают: ибо не указано, действительно ли Бог как Даритель «снабдил», по В.Я. Проппу, этим качеством Героя или же сам Герой так себя изначально аттестует… Тавтологична и самозамкнута «моя Божественная любовь»; нескромно заявление «я = Божественная любовь». То он Бог, то спинной мозг…

«Господь Бог Всемогущий, горячо любимый, информирует меня о том, что моя Душа бессмертная, вечно юная, добрая, ангельская, весёлая, игривая, шутливая, абсолютно беззаботная, вечно Божественно здоровая». Значит, Бог его «информирует», рассказывает ему про душу, а сам-то он где при этом – отдельно от «игривой» души? Он, что, правда, спинной мозг? Не хотелось бы так думать.

Похоже, у Сытина размыта сама пропповская ситуация ДГZ (суть которой – этический выбор Героя при испытании его Дарителем).

Бывали случаи (например, у Ленина в обращении к массам), когда формально на макро-уровне как бы полноценная структура Г-Д, но микро-анализ выявляет недостаточную легитимность Г (он в пассивном залоге, страдательная фигура, а не герой-деятель); при этом настоящие герои-деятели скрыты, за кадром. Зато они открыто появляются в служебной записке по тому же поводу. Насколько осознана автором эта подмена исторического субъекта?

Интересные аберрации микро-структуры есть и у Троцкого: первая часть высказывания пустая, с выпавшим Д, зато во второй – Д целых два!

Знаменитые сталинские навязчивые повторы слов – ораторский прием (вероятно, пошедший еще от средневековых схоластиков) для упрочения связи между Г и Д – усиление структуры высказывания.

Если у графоманов множество пустых ячеек (выпадение Д) и в микро, и даже макро-анализе норма, которая никак художественно не оправдана, то у талантливых писателей это редкий (в макро-анализе) и оправданный специальный прием, характеризующий героя: «Он шел быстро и ровно, однообразно махал руками, бормотал что-то; на лице его, казалось, не было никакого выражения, – как у заведенной куклы, было оно неподвижно, – и только какой-то жадный огонь мертво мерцал в глазах» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Механизм, автоматон, а не живой человек (как в настроях Сытина, где тот же дефект коммуникативной структуры Г-Д).

А вот, раз о Передонове зашла речь, имитация передоновщины в поэме Блока «Возмездие»: «И встретившись лицом с прохожим, / Ему бы в рожу наплевал, /Когда б желания того же / В его глазах не прочитал…». Г и Д (прохожий) нравственно идентичны, зеркальны, имеют общее нехорошее желание (и связующее слово именно на это указывает: «желания»).

Иногда появление на макро-уровне пустой ячейки (как бы «съеденного» Дарителя) означает наступление некоего бедствия или, напротив, его внезапное окончание. Иными словами, это способ переключения читателя на описание автором какого-то нового этапа или новой возможности.

Первая, негативная, ситуация: начало выхода на сцену мстительной стихи Воды, ее первое усиление за счет других стихий («красное облако» в романе «Петербург» А. Белого) или начало уже необратимой потери разума, победу галлюцинаций у второго рассказчика в романе «Красный смех» Л. Андреева. (Даритель съеден порчей?)

Вторая, позитивная, ситуация – неожиданное освобождение лирического героя «Оды» Мандельштама от ига Сталина-Дарителя. (Тут сам Даритель был порченый, но время его власти над душой вышло.)

Главное, что это не дефект структуры Г-Д от банального неумения писать, но, напротив, тонко ощущаемая талантливым литератором возможность воздействовать на читательскую неосознаваемую ориентировку в тексте/затексте.

При микро-анализе же видно, что пустые гнезда у классиков, в отличие от графоманов, всегда составляют меньшинство в общей структуре высказывания: Г – ГДКс – ГД (К. Вагинов «Козлиная песнь»); ГД – ГД – Г – ГДКс – ГД (Ю. Олеша «Зависть») и др.

§ 2. Одесса против Питера: невольное принятие и вольное непринятие

Мы сравнили две небольшие группы художественных прозаических текстов 1920-30 годов: уроженцев города Одессы и жителей Северной Пальмиры (Санкт-Петербурга-Ленинграда). Писателей, сумевших выразить «гений места» – дух своих знаменитых топосов (или что-то еще)?

Исходная гипотеза: отличаться мастера слова из этих групп будут не столько по «экспериментальному» стилю, сколько по принятию или неприятию новой советской действительности, а, точнее, активному, иногда через «не могу», встраиванию в новую жизнь или де-факто тихому сосуществованию с режимом, внутренней эмиграции, тайной или явной ностальгии по старому миру. Поэтому первые были властью признаны и обласканы (хотя кто-то и не дожил до спокойной старости), а вторые претерпевали непонимание, гонения и временное забвение.

В одесскую группу входили фрагменты из следующих произведений: «Зависти» Ю. Олеши, «Одесских рассказов» И. Бабеля, «Не плачь, Нинель!» В. Инбер, «Двенадцати стульев» И. Ильфа и Е. Петров, и более поздней по написанию, но примыкающей по духу и стилю «Травы забвения» В. Катаева. В питерской группе были «Мы» Е. Замятина, «Аристократка» М. Зощенко, «Козлиная песнь» К. Вагинова, «Восковая персона» Ю. Тынянова и, в расширенном варианте этой группы, «Египетская марка» О. Мандельштама. Вначале было проанализировано 79 отрывков (вместе с О. Мандельштамом).

По видам обогащения полей АУМ эти две группы оказались поразительно однородны, отличаясь только применением экзистенциального разрыва: питерцы использовали его не так редко, как одесситы. И в сравнении каждой из этих групп с большой группой всей остальной прозы (куда входили и их «соперники») результаты также оказались удивительны: обе соревнующиеся группы показали по отношению к большому массиву (более двух тысяч текстов или их отрывков) единообразие – удар, сдвиг, баланс, два регистра сразу и разрыв вели себя по отношению к громадной группе прозы одинаково (были или равны как сдвиг, или встречались еще реже – два регистра, или не так редко – удар, баланс, экзистенциальный разрыв). И только один вид обогащения (расширение) вел себя по-разному: у одесситов встречался еще реже, а у питерских – одинаково с большой группой прозы.

Иными словами, обе группы продемонстрировали отличную вписываемость в русскую прозу, сохранение, а не только развитие традиций.

А как отличались одесситы и питерцы между собой по другим параметрам? (Тут мы вынуждены рассматривать выборку в 52 отрывка, без «Египетской марки» Мандельштама.)

Сферы активирующая и ценностно-корректирующая у них были одинаково представлены (с минимальным разрывом впереди была активирующая). Структура ареалов в 1 позиции у них оказалась также одинакова: впереди ареал 2 поля, затем 1, 3, 4. При этом питерские тексты были еще чаще «ментальными» (преобладали ареалы 1 и 2 полей над ареалами 3 и 4).

У южан еще чаще были какие-нибудь обогащения кода, чем у северян. Жители Петербурга-Ленинграда еще реже одесситов (это уже по данным таблицы с восемью параметрами) использовали более двух усилений кода сразу. Они же еще чаще одесситов использовали «золотой стандарт»: диапазон усилений кода от 1 до 3 обогащений.

Одесситы еще реже жителей Петербурга-Ленинграда использовали в авторской позиции поля, отличные от классической двойки (мудрого наблюдателя событий), т. е. не отстраненного, а пристрастного автора (на уровне бессознательного). Для размышления: группа гениев-классиков XX века отличалась от группы не-гениев (Арцыбашева, Горького, Фадеева, Бубеннова) не столь редким использованием в авторской позиции как раз не-двойки (выборка из 536 отрывков).

Две наши соревнующиеся группы не отличались друг от друга по частому использованию иронии (чаще, чем прочие стили, исключая нейтральный) и скрытой агрессии; но одесситы чаще использовали иронию в чистом виде, чем в смеси с другими стилями, питерцы же только смешанную, завуалированную (но при этом никогда не в связке с большим количеством других обогащений кода, в отличие от одесситов, любящих некоторую художественную вычурность).

Эта особенность – их специфическая психологическая защита от жестокого мира? Побоимся назвать ее «гебефренической» или даже помягче, «гебоидной»: речь ведь идет о здоровых и творческих людях, а не пациентах психиатрической клиники. Однако, сам психологический механизм: «стратегия защиты ослабленного Я от социума», «стратегия отсутствия, которая прикидывается присутствием» [Косилова 2017; с. 139] может быть общим, различаясь лишь в степени.

Нашу гипотезу подтвердил неожиданный факт: одесские писатели попали в лидеры, поделив первое место (в выборке из 1003 отрывков) с классиком Херасковым (тот – за прозаическую дилогию о Кадме) в группе «менторов». Критерий попадания – сверхмощное употребление психологического (неосознаваемого, ибо это элемент Р-группы звукосочетаний) защитного фильтра. На второе место попал современный политический аналитик К.

У всех лауреатов была причина закрываться от собственного бессознательного, глушить резкость восприятия реальности – как внешней, так и, что важнее, внутренней.

М.М. Херасков в своей поздней нравоучительной дилогии испытывал скрываемую от себя и читателей неудовлетворенность тем, что высоко-моральные, менторские сочинения не могут исправить нравы современников (в этом он горестно признается читателям позже – и перестанет ставить себе как писателю такую лобовую задачу, а пока мучается над романами о Кадме и Гармонии); второй его внутренний, личностный, многолетний конфликт тоже в момент написания дилогии не всплыл из тайников души, не разрешился в творчестве – как позже, в «Бахариане». Фильтр и нужен, чтобы не чувствовать боли и противоречий…

А политический аналитик в момент написания довольно безапелляционной по тону статьи-эссе скрывал от себя внутренний конфликт: назревающий и через несколько месяцев совершившийся открыто, «официально», свой переход в другой политический лагерь. В маленькой статье целых пять разнородных логических ошибок и «натяжек», но этих дефектов мышления и противоречий неглупый автор словно не видит – из-за фильтра, уменьшающего резкость мышления и восприятия.

Иначе неизбежны нелицеприятные вопросы к себе.

Одесситы также смутно чувствовали и успешно подавляли внутренний конфликт: пробивание на верх литературного Олимпа было чревато тогда потерями многого важного для души. Защитный неосознаваемый фильтр и уверенная менторская позиция позволяли об этом как бы забыть.

У петербургских же авторов была другая форма психологической защиты.

Тревога, что интересно, слабая; отличий между группами тут нет (вероятно, обе формы психологических защит удачны). А вот Я действительно слабее, но не у одесских, а питерских писателей!

Как же быть с пышным, избыточным («Вот как я могу!») стилем южан? Возможно, он показывает слабость Я на каком-то другом уровне: более глубоком, либо более поверхностном. Человек многослоен, сложен.

«Идеи, ценности» (напомним, это один из фрагментов А-звукосочетаний, играющий роль Дарителя и Искомого, по В.Я. Проппу, – то, что личность признает над собой) у питерцев были чаще «виртуальными», интериоризованными, и сверх-сильными, у одесситов, наоборот, чаще реальными и средне-слабыми. (Соответственно, и по фазам развития Героя, которые детерминируются силой и статусом Дарителя, у северян чаще встречалась последняя фаза – «мудрый Герой», а у южан – напротив, первые две: «неофит» и «деятель»; равно, как питерские писатели еще реже уроженцев Одессы имели Героя «неофита» или «деятельного».)

Микро-анализ коммуникативной ситуации Г-Д показывает, что примеры роскошных структур, умелого применения приема пустого гнезда (выпадения Г или Д) имелись в обеих группах. Вот, петербуржец М. Зощенко пародирует речь и психологию обывателя (рассказ «Аристократка»), опуская Д, но при этом демонстрируя своеобразную симметрию связки «ГД – Г» (ГД – Г – ГДКс – ГД – Г); а вот одесситка В. Инбер (рассказ «Не плачь, Нинель!») показывает образцовую, зеркальную симметрию: Г – ГД – ГДоКс – ГД – Г. (Обозначения: Кс – ключевое слово, оКс – общее ключевое слово.)

Группы писателей различались самим наполнением, характеристикой Дарителя. Так, понятия «деньги», «государство», «смерть», «наука» встречались (в макро-анализе) в обеих группах; у одесситов попадались понятия-архетипы «смысл жизни», «чужое», «мы», «кто-то третий», «книга», «прибой», «ноябрь» и др.; тогда как у питерцев водились символы-фетиши «разум», «благодетель», «водопровод», «ужасный зеленоватый цвет Петербурга», «мысленное величие», «сопротивление тому, что Я = Мы», «птица Феникс», «солнце культуры», то, что можно сформулировать, как «не любящие меня они», «та» и др.

И «смерти» как Дарителя в северной группе было гораздо больше!

Не мысль ли о физической гибели постоянно ослабляла их Эго? «Memento mori», завет мудрецов. Я растворялось в мировой душе, жаждущее удовольствий и признания Эго постепенно исчезало…

Укреплялась связь личности с чем-то большим, чем Эго, и не физическим, а ментальным. Не подходит ли тут определение «воина мировой культуры, культуры “старых богов”», когда «культура – не цитата, а любая цитата – не сноска, но подтверждение собственного понимания истины» [Чернов]? И плевать тогда на «нелюбящих меня» современников…

Но петербургские писатели, как мы помним, по частоте применения удара из группы «мирных», домашних. Дауншифтеры из андеграунда, диванные воины…

Неполная структура коммуникации Героя и Дарителя у них встречалась не так редко, как у коллег-южан. Меньше они болтались в социуме – и избирательней. Рваная, неполная коммуникация пропповских элементов текста – отражение несколько иного, суженого, бытия авторов?

Итак, южане больше ориентировались на природу и древнюю дихотомию «мы – они», а северяне – на мировую культуру и «Я против Мы». Соответствует ли это нашей исходной гипотезе? Вероятно, да. Одесситы оглядывались за помощью в пробивании на Олимп на свою группу, на современность, питерцам официальный Олимп то ли не светил, то ли был не очень нужен – они были более индивидуалистичны и связаны с прежней культурой (идеальной, а не реальной референтной группой коллег «по цеху», как тогда выражались). Жили прошлым, а не будущим.

И потому чаще чувствовали запах смерти, данс макабр, – и не боялись его. Им, следовательно, не нужна была «стратегия отсутствия, которая прикидывается присутствием» [Косилова 2017; с. 139]: они, эскаписты, старались не присутствовать в современности. Им было чем заняться помимо нее.

Умными и душевными разговорами. На питерской кухне? Нет, это будет нескоро; пока же кухни коммунальны, обобществлены – и тем небезопасны. (Как и комнаты с хлипкими перегородками.) Пробавлялись прогулками в парковых аллеях: как князь Болконский с Пьером Безуховым – разговоры, как тогда говорили, «на разрыв аорты», без соглядатаев.

И, кстати, питерские писатели попали в еще одну крайнюю группу (по выборке в 1003 отрывка) – вместе с поэтами-миллениалами, М. Кузьминым (роман «Крылья»), В. Набоковым («Приглашение на казнь») и А. Платоновым «Чевенгур»), часто использующих двойной регистр. Мы назвали ее длинно: «Новые возможности: пугающие и/или манящие». Если чевенгурцев новые возможности остро манят, а героев Кузьмина, Набокова и поэтов-миллениалов одновременно и привлекают, и пугают, то персонажей писателей из Петербурга-Ленинграда новые социальные условия больше страшат (вызывают оторопь). Включая Петра Первого в последний год его жизни, из повести Ю. Тынянова «Восковая персона» (узнал о том, что ближние готовы его отравить: вот они какие, новые условия жизни-смерти).

Это двойственность взгляда писателя (авторский эксклюзивный прием Платонова в «Чевенгуре»: повышение на один регистр описываемого, т. е. «Нави» как «Явь», а «Яви» как «Правь») и двойственные взгляд и/или существование героев у остальных авторов. (Платонов, отметим по ходу, не случайно тут выделяется: его роман попал в группу «двойственной литературы» в отличие от прочих любителей двойного регистра. Соответственно, и в той группе он единственный по факту членства в группе любителей бывать сразу на двух регистрах: остальные творцы «двойственных» текстов используют иные приемы.)

Итак, у героев питерских писателей нет двойственности взгляда, но лишь двойственность существования: в убогом и страшноватом «реале» и роскошном «виртуале» – удел эскапистов. Одесские же уроженцы где-то посередине списка: они не столько переживают по поводу новых возможностей, сколько стараются их использовать. Адаптируются, по мере сил. Оглядываясь на подлое (ужасное, прекрасное) время.

* * *

Вернемся к феномену избыточности, преувеличенности, яркости, сочности, взволнованности на грани пародийности, громкости, но не крикливости, нагроможденности-изобильности – такому псевдо-ренессансу: барокко-барокко южан – нескончаемой прихотливой вязи слов.

«Громокипящий кубок» – если прорваться сквозь ряды психиатров к архетипу Гебы. «Черный кок с "Плутарха", прибывшего третьего дня из Порт-Саида, вынес за таможенную черту пузатые бутылки ямайского рома, маслянистую мадеру, сигары с плантаций Пирпонта Моргана и апельсины из окрестностей Иерусалима. Вот что выносит на берег пенистый прибой одесского моря, вот что достается иногда одесским нищим на еврейских свадьбах» (И. Бабель «Одесские рассказы»).

Анемичный читатель питерских корней пожмет плечами: «Рад за вас! Но мне-то каким боком сей праздник жизни? Никаким… Эфемерные вещицы: съедаемые и выкуриваемые. Разве что похвастаться для блезиру… Куда лучше получить из Иерусалима не апельсин, а, к примеру, обычный камешек. К которому сама пристанет легенда о храме Соломона: камень-современник, а, может, и соучастник… И будет эта семейная реликвия путешествовать из поколения в поколение».

Изобильная картинка – знак; она герметична во всех смыслах. Непроницаема. Доступна разглядыванию, но не проживанию-сопереживанию. Этим она похожа на яркий пузырь.

Ведь она – инструмент психологической защиты автора. Перманентный.

«С неврозами не пишут», – считал Жиль Делёз [Делёз 2002; с. 14].

Великое искусство – уже преодоленный, избытый невроз. Писание текста часто такое избывание автором психологических проблем: готовое произведение, в идеале, должно быть здорово, беспорочно как новорожденный мир (чем оно и является).

Излил на бумагу обуреваемое, выписал – посмотрел со стороны – перекомпоновал, отсек лишнее.

Избавился! Выздоровел, очистился демиург, вытащив себя из болота за волосы как барон Мюнхгаузен, став чем-то большим, чем был.

И тогда эстетик воскликнет: «Писатель как таковой – не больной, а скорее врач самому себе и всему миру… Какое нужно здоровье, чтобы освободить жизнь повсюду, где она заперта в человеке и человеком?" [там же].

Здоровье-то – рукотворное. Тем и бесценно.

Писатель дарит его читателю. Это и есть библиотерапия.

Блестящим мастерам одесской школы поставить окончательную точку было трудно – они всегда были в процессе избывания? Почему? Потому, что, страшась жестокого мира, не могли, тем не менее, отказаться от его соблазнов, посмотрев на все со стороны? Отбросив свой защитный фильтр?

…Итак, не в топосах дело и, тем паче, не в «национальном вопросе» (гениальные стилисты Петербурга-Ленинграда могли не отличаться в сем от одесситов), но ценностная установка автора, философия жизни. Которая, во многом определялась временем, «социальной ситуацией» того поколения.

Ведь мемуарная повесть уроженца Одессы В. Катаева «Трава забвения», написанная уже в более позднюю, более «смирную» эпоху (1968 г.), при всех своих южных эффектах не такая закрыто-отчужденная. Отрывок про дворец Богдо-Гегена в монгольский зной, приведенный ранее нарратив № 15 «Внутреннее и внешнее» (ГД – ГД – ГДКс – ГД – ГД – ГД) растягиваясь сам, как полимер по жаре, не кажется «гебоидным» – он, скорее, играет в постмодернизм (и вызывает, в будущем, из небытия пелевинский роман «Чапаев и Пустота»).

* * *

И наконец, рейтинги 1-ой позиции нарративного кода: у одесситов это №№ 11, 12 и 20 – №№ 3 и 15; у питерцев это №№ 21, 3, 11 и 15. Обращает на себя внимание «прогрессорство» (№ 21) у петербургских прозаиков, а также №№ 12 и 20 – у одесских («Ад-Рай социума / автобиографическая память» и «служение / прислуживание»).

Именно это мы и описывали – со стороны.

А как они видят себя сами? Рейтинги 2-ой позиции кода: у одесситов это №№ 27, 21 и 24; у питерцев это №№ 24, 27 и 21. Здесь сходство сильнее: лидирует одна и та же триада качеств («умудренный; вдохновленный прогрессор; интроверт со своей малой группой»), выявленная ранее на классической прозе. (Итак, и по этому параметру литература 1920-30-х годов – наследница великой классики золотого и серебряного веков.)

Типовой код – идеальный конструкт (носитель концепта): у одесситов это коды 12,21 (три раза – «вдохновленный деятель занят социумом или своей памятью») и 11,21 (два раза – «вдохновленного субъекта волнует проблема истинных и ложных ценностей»); у питерцев это код 21,24 (два раза – «интроверт, спрятавшийся в свою странную малую группу, наблюдает за вдохновленными фанатиками, что-то строящими вовне»), код же 21,27 в реальности не встретился.

Приведем характерные примеры конструктов – сначала южан, потом северян:

«На юге лето состоит из цветов, плодов, рыб и звезд. Цветы начинаются в апреле и цветут до сентября всё ярче, всё пышнее. Через клубнику и фиалки дело идет к персикам и левкоям, и всё кончается виноградом и георгинами. Рыбы плывут всё лето вдоль берегов, а звезд так много, что им становится тесно в небе и они падают оттуда дождём. На юге смысл жизни так понятен» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!». Код нарратива, взрослого Я: 12,21). Вот какой «социум», бережно сохраненный памятью, дает человеку вдохновение!

«Монсову голову настояли в спирту, и она в склянке теперь стояла в куншткаморе, для науки.

На кого оставлять ту великую науку, все то устройство, государство и, наконец, немалое искусство художества?

О Катя, Катя, матка! Грубейшая!» (Ю. Тынянов «Восковая персона». Код: 21,24). Умирающий император ждет поддержки от своей малой группы, а получает от нее совсем другое; и нет уже прежних великих сил у него для государственного творчества.

Наиболее частые коды: у одесситов это 20,24 (три раза – «для интроверта, держащегося за свою экзотическую группу, важна проблема служения / прислуживания»); у питерцев – 21,21 (четыре раза – лидер, опередивший типовые коды: скорее, это «вдохновленный выстроил то, что хотел», чем «вдохновленный точно соизмеряет свои мечты с реальностью». Впрочем, одно другого не отменяет?).

Примеры: «От постоянного и длительного общения с космосом наш преподаватель физики, Фома Нарциссович, заимствовал туманность выражений и кругообразные движения звезды. Легкие седые протуберанцы дымились над его лбом. Оптические стекла были спущены на нос, и поверх них отвлеченным и рассеянным взором смотрели глаза» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!». Код: 20,24). Референтная группа действительно экзотическая, и проблема служения для преподавателя давно решена: фанатично предан науке, равно как и звездам с туманностями.

Петербургская школа: «Резкие, быстрые – острым топором – хореи. О неслыханном преступлении: о кощунственных стихах, где Благодетель именовался… нет, у меня не поднимается рука повторить» (Е. Замятин «Мы». Код: 21,21). То, о чем он тайно мечтал, оказалось кем-то смелым уже выражено…

«Вот храм Дианы Эфесской и голова Весты, вот несущаяся Сиракузская колесница, а вот монеты варваров, жалкие подражания, на которых мифологические фигуры становятся орнаментами, вот и средневековье, прямолинейное, фанатическое, где вдруг, от какой-нибудь детали, пахнёт, сквозь иную жизнь, солнцем» (К. Вагинов «Козлиная песнь». Код: 21,21). Тут прошлая реальность оказывается непреложным фактом нынешнего сознания – и от этого тепло, это вдохновляет опять и опять…

И, кстати, уже после написания этого параграфа появился пост Дмитрия Быкова, где он назвал предтечу одесской школы – Александра Ивановича Куприна [Быков]. Который любил юг и южан, но долгое время жил в Петербурге. Не он ли (кроме Времени) задал родство и дружбу-соперничество этих литературных школ?

§ 3. Таланты и другие

Великое искусство – это магия (белая или черная). А искусство посредственное, а графомания – что, магия серая? Или не магия вовсе? Как воздействует на личность: вредно оно или так, безвредно-нейтрально? Вопросы, на самом деле, не досужие.

В первой книге, посвященной затексту [Кабачек 2016], разбирая фабульный слой, мы выяснили, что, в отличие от затекста талантливых авторов (который может быть трагическим, страшным, идиллическим и прочим), затекст графоманов (их мы находили в интернете) мутен, «не промыт» и часто отвратителен, а иногда и омерзителен – хотя содержание текста может быть торжественно-благостным, игривым, нежным и пр. Такое чудовищное расхождение заявленного в тексте и реализуемого в затексте у квалифицированного читателя вызывает отторжение.

Другой слой – анаграмматический у бездарных авторов нередко имеет обсценную лексику, что, опять-таки, противоречит содержанию текста и авторской задаче.

Но, пожалуй, больше всего фактов, свидетельствующих о разнице между настоящим искусством и его имитацией, мы получили при анализе интегрального слоя затекста. (Здесь уже были представлены графоманы социально успешные: с громадными тиражами и/или с восторженными отзывами публики.)

О неумелом использовании структуры Г-Д (обилие пустых гнезд, никак не мотивированное) уже упоминали. Приведем еще статистику (n = 346). В выборку войдут средние, хотя и чрезвычайно модные в свое время, авторы (А. Бестужев-Марлинский, В. Бенедиктов, С. Надсон, И. Северянин, Э. Асадов) и, условно говоря, бездарные авторы (М. Бубеннов, авторы слабых стихов для детей в формате небылиц или ее имитации В. Степанов и пр.). Команду талантов будут представлять классики XIX–XX вв. и наши современники – поэты-миллениалы, а также прозаики В. Сорокин и Н. Назаркин.

Дефекты коммуникации Г-Д у талантливых авторов встречались реже, чем у неталантливых, а, вот, разницы между полной и неполной (нормальной) формой среди них не было. Однако, у средних-бездарных еще реже, чем у талантов, встречалась форма без усиления ключевым словом Героя и еще чаще форма без усиления Дарителя, в то время как у талантливых – наоборот, Даритель чаще был с усилением. Таким образом, средние-слабые делают ставку на Героя, а таланты – на Дарителя (т. е. духовную ипостась Героя)?

Возможный ответ: неталантливые в счастливом неведении, что в затексте существует какой-то там Даритель: не чувствуют они его, не нужен он им. (Как и архетипы, и скрытые символы.) Литературного чутья и вкуса нет; зато часто есть «наивный реализм»: непонимание условности искусства, его «вторично-моделирующей» функции [Лотман 1970], отсутствие установки соотносить «отдельные события, факты, даже отдельные слова и выражения между собой», видеть их «в контексте целостного произведения» [Эйдлин 2014; с. 47]. Вот и идут напролом там, где надо учитывать множество нюансов, органично сочетать разнородные элементы и слои текста – в единую симфонию.

А уж смысл и цель этой симфонии им и подавно неведомы. «Подлинное искусство есть форма «точной» молитвы <…> форма жертвоприношения, в этом его, искусства, смысл. <…> Художник <…> искупает миры. Копает колодец, возможно, в ад, – и выворачивает его наизнанку, чтобы получить колокольню.

Мир должен быть искуплен, а не сотворен и описан» [Иличевский].

Настоящие графоманы (не выработавшие своего индивидуального стиля, поденщики конъюнктуры – политической или коммерческой, не так важно) не собираются ничего «искупать» и обычно не понимают, с какой сложной и с какой метафизической материей имеют дело. С голограммой универсума, где всё взаимооткликаемо.

«Натрудившись с раннего утра, ветер без особого усердия заканчивал свои дневные дела. Деревья в лесу теперь шумели не все сразу, а поочередно: отыграет листвой береза, за ней – по соседству – сухо прошуршит липа, дойдет очередь – и дуб потрясет рыжими космами» (М. Бубеннов «Белая береза»).

Автору понадобился «оживляж»: вспомнил про прием олицетворение, применил, не думая. А последнее в творчестве иногда желательно.

Как обычно изображают ветер в образе человека? Например, Боттичелли в «Рождении Венеры»? Ветер, по Д. Андрееву в «Розе мира», – стихиаль, огромная сила: больше человека [Андреев]. Потому при персонификации изображают его великаном. Который дует – делает ветер.

У Бубеннова ветер слабый, дует порывами, очень локально. Слишком локально и слишком дозированно – строго от дерева к дереву.

Почему так? Потому что персонифицированный ветер там размером с обычного человека. Идет он по лесу, от дерева к дереву и «дует», вернее, воздействует как-то на деревья, чтобы они реагировали – трясли ветками и листьями. Прошел мимо – перестали трястись. (То есть двигаются они не по своей воле – как автоматоны или рабы.)

Вспомним поговорку: «Как на лес взглянет, так лес и вянет». Колдун?

Конечно, не хотел автор такой ассоциации: для него Ветер – работящий паренёк, ранее, в другой главе, заигрывавший с белой березой.

Но идет колдун по мертвому лесу, своему царству, и оживляет своих рабов на секунды. Проверяет свою власть? Урфин Джюс и его деревянные солдаты.

А всё потому, что автор – не поэт: не чувствует образа ветра, его души. Не дружит со стихиалями, с Природой, как великие. Не имеет миссии творчества как искупления.

* * *

Броский, эффектный прием – вот чем они, успешные графоманы, владеют. (Да и то, не все ж.) Чем круче, тем лучше; много пышных, преувеличенных определений – страстей, страстей побольше и «красивостей»: публика любит.

Вот, уже теплее! И на классический образец, строгий и прозрачный, щедро наверчиваются модные пышные, вычурные одежды – или живописные лохмотья. «Громоздкая метафора производит сентиментальность» [Буряк].

Сделайте мне красиво! (с) – сделали.

«И жаркую слезу в неё сронил». «Полились слезы, восторга слезы… / Минуты счастья! Я вижу вас ли?». «Чувства можно звездно окрылить, / Если их хранить, а не тиранить». «Но Вы с душой нечистою своей», «Снедаема изменой беспощадно»…

Итог: «Скоро труп мой зароют могильной землею, / Скоро высохнет мозг мой и сердце замрет».

Бурные аплодисменты, крики и обмороки поклонниц.

Полюбопытствуем, какие номера нарратива (в 1-ой позиции) у этих цитат (перечислим их в том же порядке, указав авторов): «Вдохновленный / Фанатик» (Бенедиктов), «Страсти» (Северянин), «Сбившийся с пути» и «Неблагополучие» (Асадов), «Вдохновленный / Фанатик» (Бенедиктов), «Ад и Рай социума» (Надсон).

* * *

Но почему же одни авторы чувствуют слово, а другие нет? Почему одни идут на поводу у невзыскательной публики, а другие ориентируются на узкий круг подлинных знатоков?

Фабульный слой затекста убеждал нас, что первопричина графомании – в неумении посмотреть на себя со стороны, глазами Другого, т. е. эгоцентрическая позиция. Нарциссизм своего рода (в текстах «мело-декламаций» И. Северянина он заметен и не психотерапевту). Кумир 1960-70-х Э. Асадов невозможно эгоистичен: нередко жгучая обида ведет его к письменному столу – к отмщению.

У средне-слабых писателей не так редко, как у талантливых, встречался «малый крест» (поле 1–4) и разрыв, и у них еще реже, чем у даровитых собратьев, был АК (ареальный крест) и тау без дополнительного разрыва.

А теперь уберем из выборки средних по силе авторов, и сравним полученные результаты с предыдущими.

Те же зависимости у слабых авторов: не так редки дефекты коммуникации Г-Д, примат Героя над Дарителем и разрыв; ареальный крест уже не встречается вовсе, а, вот, частота встречаемости «малого креста» (1–4 поле) и простых, неотягощенных разрывами и ритуально-энергетическими приемами, отрывков такая же, как у талантливых коллег.

Добавим еще данные сравнения наших успешных «бездарей» со всей художественной литературой (выборка в 2513 отрывков). У них еще реже встречается расширение, сдвиг, абсолютный баланс всех видов; не так редки удар, экзистенциальный разрыв и двойной регистр. И, что самое любопытное, по разрыву средние опережают слабых.

Проинтерпретируем эти корреляции. Для этого обратимся к мемам – царству «черной педагогики». Ибо нарциссические, эгоцентрические установки – из детства.

Мемы славятся частыми ударами и разрывами. Неожиданный удар – психологическая манипуляция, а разрыв… Мы там сравнивали его с ударом «пыльным мешком по голове». Но это впечатление жертвы, а что движет нападающим?

Вспомним, что экзистенциальный разрыв – это ощущение угрозы, исходящей от «чужого». Он может вовсе и не думать нападать на вас и вообще как-то вредить, но, возможно, он невольно угрожает вашему спокойствию. И этим неприятен, чужд (он же «неправильный»); от него хочется избавиться или, хотя бы показать ему, что он для вас чужой.

Называется эта тактика «игнорирование»: родитель или педагог в «воспитательных целях» может делать вид, что не замечает «неудобного» ребенка.

И это гораздо страшней и тяжелей, чем обычное наказание, агрессия: «В игнорировании скрыто послание «Меня нет для тебя, а тебя нет для меня! Я тебя не знаю! Кто ты такой вообще?». В случае игнорирования ребенок сталкивается с леденящей пустотой Ничто.

Игнорируется, не принимается, как правило, все спонтанное, непосредственное, живое – неудобное для родителей. Поддерживается же все удобное – предсказуемое, социально приличное. Так постепенно «стирается» подлинное, живое Я, замещаясь фальшивым, чуждым для Я» [Малейчук].

У ребенка формируется ложное Я: нарциссическая позиция. «Человек с ложным Я оказывается неспособным опираться на себя, становится болезненно зависимым от Другого, пытаясь получить любые незначительные подтверждения своего существования, цепляясь за Другого, жадно всматриваясь в его глаза.

Он оказывается зависимым от навязываемых общественных ценностей – модное, престижное, крутое.

Подлинное Я – фундамент индивидуальности. Опираться можно только на подлинное» [там же].

Итак, в мемах разрыв может быть триггером игнорирования, вербальным сигналом «воспитуемому», что он неправильный, и потому с ним нельзя иметь дело.

Графоманы – и в еще большей степени «средненькие» писатели, которые одно время были кумирами, жаждали и получали признание публики, – продукты такого воспитания игнорированием? И транслируют они, статистически, те же удар (манипуляция), разрыв (игнорирование всего, что не Ты сам, нарцисс) и ощущение паники (1–4 поле в нижнем регистре).

«Подойду я к обрыву крутому / Падать буду – Поймать успеешь?» (Э. Асадов). Хороший был бы эпиграф в учебнике по психотерапии, к главе «Истерия».

И самые ярые поклонники их, фанаты, возможно, тоже чего-то недополучили в детстве…

Самые же бездарные авторы страдают не только от нарциссизма, но и – в не меньшей степени? – от своего невежества, низкого уровня культуры, неразвитости вкуса. Более частый двойной регистр – это следствие размытости их ценностных установок? Оставим эти вопросы для будущих исследований.

Попробуем осмыслить парадокс графоманов: критичность к своему творчеству снижена, со стороны себя не видят, токуя, как глухари, но при этом идут на поводу у публики.

Вопрос: какой именно публики? «Ты ответь мне, презренья ко мне не тая: / Для кого эти стоны страданий, / Эта скорбная песня моя?» (С. Надсон).

Сейчас ответим. Публики специфической, «зеркальной» – альтер-эго пиита: с теми же психологическими и культурно-образовательными проблемами и пробелами. (Проявление феномена Геннекена-Рубакина.) Слушатели-читатели получают привычную им дозу ударов и разрывов (манипуляций и игнорирования), но и сами, идентифицируясь, сливаясь с кумиром-автором, транслируют в мир эти приемы «черной педагогики» – безопасно, безадресно отыгрывая, возвращая негатив.

Автор же купается в восхищении, убеждая свое ложное Я, что он, наконец, успешен и любим. «То блаженство опьяняет нас, / То сердца мы беспощадно гложем, / Осыпая ревностями фраз» (Э. Асадов).

И продолжает дарить публике-наркоманке стразы: они ярче и крупнее бриллиантов. И в них нет ничего лишнего – только приемчики садо-мазо, только блески модных стилей, эфемериды. Только выверенная доза галлюциногена. «Фантомная глубина» [Метамодерн – новый способ смотреть на мир].

* * *

Сравним группу стихотворцев графоманов-классиков со всей художественной литературой (выборка в 673 отрывка) по номерам 1-ой позиции.

Чего избегают, что вытесняют на периферию сознания наши успешные нарциссы? Мысли о чем для них особенно неприятны? Это нарративы: «служение», «орудие рока; судьба», «я и другие; истинные и ложные ценности», «внутреннее / внешнее» и… «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик» (современник и соперник Пушкина Бенедиктов, однажды выбравший последний код, оказался не таким уж нарциссом; он, скорее, восторженный).

А что им особенно по сердцу? «Страсти», «аффектированный», «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя».

Пишут с неврозами, увы, пишут…

Варятся в своем котле искусственно раздутых страстей, аффектов и обид, культивируют их и выплескивают в толпу фанатов, глухих к зову Судьбы.

§ 4. Топос плюс хронос: новая классификация литературных и пост-фольклорных произведений

В таблице с пятью обогащениями кода АУМ (выборки 2018 года) встретилась интересная группа текстов. От прочих групп в выборке она отличалась по формальному критерию: в ней сумма отрывков без обогащений или с единственным могла всего на один балл быть больше остальных отрывков, где обогащений было много. Такой «сдвиг в перенасыщенность затекста».

В эту немногочисленную группу вошли такие произведения и жанры: «Пиковая дама» А. Пушкина, «Страшное гадание» А. Бестужева-Марлинского, «Красный смех» Л. Андреева, «Чевенгур» А. Платонова, «Ода» О. Мандельштама, настрои Г. Сытина, садистские стишки, двустишия и нескладушки («частушки-нескладухи»).

Что между ними общего, кроме формального критерия? Для чего им нужна перенасыщенность?

Для поддержания двойственности: либо двойной реальности, описанной автором как единое целое, либо не совпадения способа описания реальности с общепринятым. У Бестужева-Марлинского, Пушкина и Андреева описаны то ли сон (бред), то ли явь. «Зараза растет. Газеты что-то замалчивают, но, кажется, и у нас в городе не совсем хорошо» (Андреев «Красный смех»). Правда ли это – или болезненная фантазия? Не определить.

На протяжении всего произведения «Явь» может оказаться «Навью» (страшным сном/бредом) и наоборот: это художественный прием автора. «Вся эта повесть колеблется в каждой своей точке как в точке выбора, как будто автор мечет перед нами свой банк – карту направо, карту налево, и так, и так», – пишет С. Волков о «Пиковой даме» [Волков].

У Платонова, в настроях Сытина, садистских стишках, нескладухах и двустишиях о страшном (необычном) пишется спокойно (смешно, пафосно и пр.). Опять в «Явь» вторгается «Навь» и наоборот; опять они не просто сосуществуют, но перетекают друг в друга. Несовпадение содержания («материала», по Л.С. Выготскому) и формы, стиля повествования дает особый художественный эффект (в случае настроев этот эффект, конечно, не был предусмотрен автором: ну, так, автор и не художник).

Вот это высказывание Л.С. Выготского о вечном противоречии между «материалом» (житейским содержанием) и художественной «формой»: «И чем непреодолимее, упорнее и враждебнее самый материал, тем как будто оказывается он для автора более пригодным» [Выготский].

Пространство произведения вместо понятного континуума миров, плавного спуска или подъема путешественника по 3D «выкидывает коленца», путает все карты, организует немыслимые, совмещенные, точки и зоны, «маргинальные гетеротопии». Магические перевертыши? Те самые молчаливые и загадочные «мочливые трясины», которые описаны в «Чевенгуре»?

Какая-то антитеза жанру пословиц и поговорок: те старались избегать сложной, ценностно многозначной, вероятностной реальности, эти – спутывают в один клубок то, что раньше было несовместимо, – разные участки мирового древа Иггдрасиль.

Дефектные формы коммуникации Г-Д, по сравнению с остальной литературой (выборка в 410 отрывков) там не так редки (но это исключительно за счет настроев Сытина: если же брать только художественную литературу, то там все наоборот: «двойственная» литература реже бывает с дефектной коммуникацией Г-Д и, к тому же, не так редко имеет полную форму коммуникации).

Но эта литература (что с Сытиным, что без Сытина) больше любит удар, чем остальная, обычная. Для чего он ей нужен? За дополнительной информацией отправимся в таблицу с восемью параметрами.

В «Оде», «Пиковой даме» и «Чевенгуре» (только они попали в эту малую выборку) нет открытой агрессии, значительного скрытого эмоционального дискомфорта, а также сильного ощущения абсурда, морока. Парадокс?

Может быть, именно нырок в другую реальность от всего этого спасает? Содержание не пугает, т. к. автор и читатель могут оказаться не в обморочной «Нави», а в благопристойной «Яви» и оттуда, в безопасности, рассматривать странное или страшное содержание? Для этого и нужны дополнительные приемы усиления энергетики – множественные обогащения затекста.

В этой триаде не так редко, как в остальных произведениях малой выборки (n = 1003) встречается вторая фаза – «деятельный Герой» (а, значит, и Даритель сильный, реальный) по сравнению с другими фазами, и еще реже Герой «мудрый» (третья фаза ФП).

Двойная реальность удерживается, если на поле два реальных игрока? Впечатление, что Герой вступает в поединок (вот откуда удары!) не столько с Антагонистом, сколько со своим Дарителем – постоянно полемизирует с ним, находится в мысленном и реальном диалоге. Т. е. это «идеологические», по сути, произведения? В «Чевенгуре» Даритель – официальная коммунистическая доктрина, в «Оде» – тиран Сталин, в «Пиковой даме» – идея выигрышных трех карт.

Все это постоянно довлеет над Героями (чевенгурцами, Мандельштамом и условным Художником, к которому он обращается, равно как и игроком Германном): манит и, одновременно, требует глубокого проникновения, понимания и освоения (правильного применения на деле).

Но последнее не получается: чевенурцы, после замысловатых, рискованных и даже убийственных экспериментов с доктриной терпят поражение; лирический герой Мандельштама вдруг на минуту обретает свой собственный, не «сталинский» голос; Германн в решающий момент просто путает карты.

Напомним, что там, где чевенгурцы «чудят» (сатирические эпизоды в романе), автор их не укорачивает, а, напротив, подчеркивает, усиливает их безумства активирующей сферой (в отличие от эпизодов лирико-трагических и нейтральных, где задействована ценностно-регулирующая сфера).

В «Оде» же статистически различаются два потока: строфы, посвященные современникам и своему лирическому Я, – и строфы, где упоминается, помимо автора, Великий вождь (в сущности его оппонент-Даритель). В последнем случае Я героя чаще сильно, чем слабо, а не наоборот.

И чье же это Я: Сталина или автора? В двойственном тексте, тексте-перевертыше, вопрос бессмысленный.

* * *

Сравним «двойственый» жанр сытинских настроев с похожим, но прозрачным жанром заговоров староверов.

Рейтинги 1-ой позиции нарративного кода: у Сытина это № 21 (восемь раз) – № 12 (семь раз) – № 11 (четыре раза); в заговорах это № 11 (шесть раз) – № 10 (пять раз) – № 2 (четыре раза).

Рейтинги 2-ой позиции кода: у Сытина № 21 (семнадцать раз) – № 24 (четыре раза) – № 27 (три раза) – эта триада в совокупности составляет 96 %, кроме этих номеров есть лишь один пример другого кода – № 9; в заговорах №№ 21 (девять раз) – № 19 (три раза) – № 27 (два раза).

Из 423 отрывков 17 групп (13, рассмотренные в главе 3 части II, а также тексты одесситов и питерцев вместе с заговорами и настроями) наименьшее разнообразие номеров 2-ой позиции было, не считая настроев Г.Н. Сытина, у Салтыкова-Щедрина и представителей одесской школы (по пять), а наибольшее – у хайдзинов (девятнадцать), миллениалов (четырнадцать), в «Демоне» Лермонтова и в заговорах (по двенадцать). Таким образом, Сытин – чемпион по однотипности номеров в этой позиции.

Типовой код – идеальный конструкт (носитель концепта): у Сытина – это код 21,21 (шесть раз); в заговорах – код 11,21 (пять раз).

«Система кроветворения усилилась в десять раз. Пищеварительная система работает энергично и полностью удовлетворяет кроветворение полноценным питанием. Желудок принимает активное участие в кроветворении, желудок с молодецкой удалью выполняет все свои многочисленные функции, желудок активно способствует усилению кроветворения, желудок активно способствует быстрому увеличению в крови количества гемоглобина» (Г. Сытин). Код 21,21 – вдохновленно-фанатично работают; внешнее (социальное) и внутреннее (психологическое) совпадают как у автоматов. Ибо они и есть…

«Странник Лег, / Светлый мой Хранитель, / данный мне Родом-Покровителем / в охранение, / прошу, тя усердно: / Ты меня днесь просвети / и от всякого зла сохрани, / ко благому деянию настави / и на путь праведный направи, / да будут все деяния мои / да во Славу Сварога и Рода Небеснаго. / Ныне и присно и от круга до круга! / Тако бысть, тако еси, тако буди!» (заговор староверов). Код 11,21 – вдохновленный думает об истинных и ложных ценностях, полагают окружающие.

Симптоматично, что согласно нашей статистике, № 11 (Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности) в первой позиции не так редко встречается в заговорах при обращении к большим богам, всё понимающим о жизни, чем к мелким сущностям. В то время как, например, с серьезными богами знахари никогда не общаются с позиции боевика-контразведчика, прикидывающегося простачком (№ 19 во второй позиции): прессинг, хитрости и всякая стрельба по-македонски приемлемы только относительно «боли-хворобы». От бога-Сварога ж такое в ответ прилетит…

Наиболее частые коды (кроме конструкта): у Сытина 12,21 (четыре раза), в заговорах – 20,21 (два раза).

«Каждую секунду Господь Бог вливает в мою голову сто новых гигантских зарядов жизненной силы. Я стараюсь это как можно глубже осмыслить. Плотным постоянным-вечным потоком в меня вливается гигантская жизненная сила» (Г. Сытин). Код 12,21. Вдохновленный фанатик пытается осмыслить… кто же является его «социумом»: заряды нечеловеческой силы или Господь Бог?

А нам в голову пришла крамольная мысль: может, сии тексты и составляют-то гаджеты (по простейшей программе)? С молодецкой удалью арифмометра.

Потому, что нет в сытинских настроях, в отличие от настоящих заговоров, в первой позиции нарративного кода (у взрослого Я), таких биологических, природных характеристик, как «ослабление» (№ 1), «умаление-усиление жизни» (№ 2), нет и следа этико-психологических проблем: «страстей» (№ 5), разговоров об «абсурде гордыни / Страшном суде» (№ 23), о «сбившихся с пути» (№ 10), о «чужих пороках» (№ 19)… Чудо-арифмометрам хватает информации о «вдохновленных деятелях» (запущенной компьютерной программе), «памяти» (важной составляющей любого устройства) и «ложных / истинных ценностях» (т. е. ошибках, вирусах и антивирусах в программе).

А со второй позицией (внутренний мир субъекта) дело обстоит еще хуже. К отсутствующим в сытинских настроях, но имеющимся в заговорах, №№ 1 и 19 добавляются многочисленные новые: № 6 («ощущающий хрупкость / удаленность родного»), № 12 («носитель автобиографической памяти как психологической защиты»), № 15 («осознающий диалектику внутреннего и внешнего»), № 18 («автор поступка, пожинающий его последствия»), № 20 («выбравший служение / прислуживание»), № 22 («творящий (де)конструкцию»), № 25 («охранитель, консервирующий информацию ради снятия страха»).

У знахарей это было и есть, у киборгов не скоро еще появится?

В знаменитую триаду «активированный функционер» (№ 21), «обитающий в маломощном сервере» (№ 4) и «починенный после серьезной поломки» (№ 27) один раз, правда, прорвался чужак – «аффектированный» (№ 9): «Великая Божественная Любовь и чистые помыслы создают непробиваемую защиту Души и тела от всех вредных влияний людей, погоды и климата. Моё великолепное самочувствие и весёлое настроение несокрушимо стойкие». Вирусов наглотался, глючит, не иначе?

Наиболее частый код 20,21 в заговорах: «Буй-Тур Арий, / Думаю я о харе, / Сетую о харе. / Дуну на тот путь жим Жинева» («вдохновленный занят служением / прислуживанием»). Слова непонятны, но служение и вдохновение, вроде бы, в наличии?

Думай, думай, сетуй, человек…

* * *

Теперь вернемся к остальным «двойственным» произведениям и жанрам.

Что и кто там довлеет над Героями, заставляет вступать в иногда мучительный и нескончаемый диалог? Сначала посмотрим, какие номера сФП (в 1-ой позиции) избегают «двойственные» жанры и произведения, а к каким, наоборот, тяготеют. Наша рабочая гипотеза: привлекать их будет сильный и интересный Даритель и мир, готовый к трансформе; избегать же будут противоположного: там, где Даритель отсутствует, слаб или неинтересен, а мир застывший, косный.

Группируются, накапливаются «двойственные» жанры в № 9 (по Проппу, это функция «спасение»), № 14 («борьба героя с Антагонистом»), № 17 («победа Героя»), № 18 («решение Героем трудной задачи»). Тут Герой или силен, как и Даритель (№№ 14 и 17), или слаб при ослабленном Дарителе (№ 9), или слаб при сильном Дарителе (№ 18). В любом случае Даритель для него авторитет, а ситуация для Героя позитивная, хотя и сложная.

Избегают же «двойственные» произведения и жанры № 2 сФП («пособничество Антагонисту», по Проппу), № 21 («обличение Ложного героя») и № 23 («преследование Героя»). Тут герой везде либо слаб, либо ослаблен, Даритель же может быть в любой позиции. Но… «не в коня корм»! Несколько ошиблись: не Даритель неинтересен, а Герой не способен к нему прислушаться – настолько он слаб и находится, к тому же, в нехорошей ситуации (ведь, мы помним, что в русской классике, в отличие от народных волшебных сказок, Герой нередко оказывается Ложным героем – и это его в № 21 обличают).

Ну, а мир как таковой для него не значим: значима конкретная ситуация – может ли Герой с ней справиться, хватит ли ему сил. И не мешает ли трагическая ситуация диалогу с Дарителем. Ибо сей диалог – нерв «двойственной» литературы и пост-фольклора.

У А. Бестужева-Марлинского Даритель (идея-фикс, сверх-ценность, «влеченье, род недуга» и пр.) – это тайна «страшного гадания»; у Л. Андреева – это «безумие войны»; у Г. Сытина – идея «несокрушимого абсолютного здоровья».

А в коротких жанрах современного городского пост-фольклора, литературе нонсенса? Скоморошьих забавах или, точнее, посланиях граду и миру?

Кажется, что садистские стишки постоянно показывают мир вывернутых ценностей, но нам почему-то смешно. Анонимные авторы некогда, в 1970-е гг., популярного жанра в постоянном диалоге с «коллективным бессознательным», точнее, с пороками микро- и макро-социума (человеческой глупостью, авторитаризмом родителей, ригидностью и лицемерием казенного патриотизма и пр.). Пороки доведены до абсурда и сверх-жестоко наказываются – а мы смотрим на этот извращенный мир, коллективный фантазм в «маргинальных гетеротопиях» [Петренко 2014] с безопасной дистанции и смеемся.

«Звездочка к звездочке, косточки в ряд: / трамвай переехал отряд октябрят…». Мир катастрофичен, но при этом поразительно строго и правильно упорядочен – всё уже неким мировым разумом (или игвами из «Розы мира» Даниила Андреева [Андреев]) классифицировано и лежит на своем месте. Этот мир более упорядочен, т. е., в некотором смысле, более идеален, чем обычный.

Не еще ль одна разгадка садистских стишков: перевернут не столько наш мир, сколько, подобно практике скоморохов, мир идеала [Лихачев; с. 17] – он отныне совмещает в себе идеальность рая и ужас ада? Симметричен, закончен, стало быть, красив узор (пол-Пети и пол-Пети)?

Наступила перестройка, и этот психотерапевтический жанр потерял актуальность, стал сходить на нет. Почему же сейчас он не возродился (идиотизма и ужасов в социуме хватает)? Не потому ли, что исчезла безопасная дистанция, мир Нави стал реально вторгаться в Явь?

Вот, папа советует дочке сунуть палец в розетку, а потом гости смеются над обугленными костями ребенка; вот, папа засовывает полуторамесячную дочку в морозильную камеру домашнего холодильника, чтобы не плакала, а сам идет спать. Вот, за мальчиком, отломившем три иголки от елки в Кремле, приезжает карательная черная волга; вот, за мальчиком, читающем монолог Гамлета на улице или вышедшем с игрушкой-уточкой, приезжает автозак с решетками.

Степень сгущенности Зла одинакова; сбылось.

* * *

В актуальном и популяром ныне жанре двустиший, чемпионе по абсолютному балансу (36 %), т. е. жанру «NB!», Даритель – «изменение». Микро-катарсис при внешнем пессимизме: юмор возвращает к норме самим ее напоминанием: «Есть всё же разум во вселенной, / Раз не выходит на контакт». Миры при совмещении (вложении одного в другой и прочих комбинациях) могут меняться, трансформироваться, не отменяя друг друга; изменения обратимы.

Конечно, в этом шуточном жанре сама идея изменения может и пародироваться, высмеиваться: тем лучше – ненасильственней – она усвоится читателем.

Одна из фишек жанра – многозначность перевертыша. «Зевну, укроюсь с головою, / будильник заведу на март» – первое толкование: рассказчик хочет выспаться. Второе: хочет свободы (хотя бы, для начала – от будильника): тот не выведен из строя навсегда, но «отложен» до марта (теперь рассказчик может проснуться, когда сам захочет: хочет – завтра, хочет – в марте). Третье толкование – логическая задачка: а, может, он ничего и не менял в своей жизни? Завел будильник как всегда: на утро. Ведь это завтра наступит март… Поиграл в свободу.

А жанр нескладушек в свободу не играет – он ею живет и движется. Идея-фикс там – «встреча и сосуществование непохожих». Незамысловатые детские нескладушки ненавязчиво учат (подобно диагностическим задачкам на теоретическое мышление для младших школьников А. Зака) абстрагироваться от формы, «одежки», антуража, т. е. внешнего, ради логики и сути – внутреннего. Напомним также, что в этом коротком жанре (абсолютный баланс 33 %) все выделенные анонимными авторами мини-стихи гуманистичны, вернее, выражают космическое сознание, принятие всяких и разных тварей (миры разные, но, в принципе, совместимые): «По стене ползет утюг, красной армии боец. / К нему лошадь подошла – тоже семечки грызет», «Кто стучится в дверь моя, видишь, дома нет никто. / Это я, жена пришел. Заходи по одному!», «По реке плывет топор, полосатый как пельмень. / Муха тоже самолет, только маленький еще», «По стене ползёт паук, а за ним ещё один. / Ну и пусть себе ползёт, может он его жена».

Последний стишок интересен тем, что он пародирует небывальщину нескладушек: использует их формат, повествуя об обычной действительности. Приучает видеть в нашей реальности всех как собратьев по разуму – как умных пришельцев?

«Шел по лесу колобок, красной армии боец, / ну и пусть себе идет, может там его гнездо». Традиционный Колобок убежал из уютного родного дома в опасный мир и там поплатился жизнью. Колобок из нескладушки живет в лесу: для архаического сознания, магической – чужой и чуждой – реальности. Рассказчик отделяет себя от героя: «пусть себе идет», он – иной, не как мы, но тоже имеет право жить так, как считает нужным и там, где ему лучше.

Примеров миролюбия и ксенофилии в частушках-нескладухах достаточно; есть там и контрастные к ним, противоположные по смыслу стихи, но они-то как раз и не выделены абсолютным балансом – даны фоном, для пущего контраста.

В чем отличие нескладушки от частушки и традиционной небылицы? «Я лежу на берегу, / щелкаю вареники, / трактор ноги переехал, / где моя фуфайка». Артефакт тут фуфайка? То ли она уже стала магической вещью (исчезла или была посредником между ногами и трактором), то ли нет, по-прежнему родная. Главное, что герой оказался в новой, посттракторной, реальности и либо ищет путь назад – собирая себя с помощью привычной фуфайки, либо чувствует, что единственный выход для него теперь – как-то перекинуться в третью, более идеальную реальность, т. е. стать суперменом, которому ноги и не нужны.

Сугубо российские лимерики?

Итак, архаическое проклятие поля 3+4 («иные», «они») легко, играючи преодолено. Без натужного дидактизма классицизма, без нотаций и сентенций, без трагизма и реализма XIX–XX веков – просто по факту сосуществования субъектов из разных реальностей, совмещения миров.

Аналектика, конъюнкция. Вместо «или – или» и то, и другое в дурашливом жанре.

Герой в «двойственных» произведениях, напомним, не «мудрый», не бессильный резонер, а «деятельный» – в самой гуще жизни, борец (но часто не с «кем», а с «чем»).

Русская литература шла к этому больше двух столетий.

§ 5. Абсурд как инструмент в поисках смысла

В не двойственном, хотя и родственном нескладушкам, жанре пирожок/порошок также водится всепринятие и ксенофильство. Как частный случай.

Даритель в этом жанре – идея развития (взглядов слушателя, в простейшем случае, как в анекдоте, или самого описанного объекта / его самосознания, самоидентификации). И тоже проводится в жизнь совершенно безобразным образом: ерничая, кривляясь, по скоморошьи выворачивая принцип наизнанку. Никакого педантизма и менторства: русская литература хорошо усвоила урок Михаила Хераскова.

И вот оно-то, развитие, – необратимо.[26] (Переход из одного мира в другой, в отличие перманентного сосуществования на границе миров, в некоей смешанной зоне, где разнокачественные реальности словно перетекают друг в друга у «двойственных» жанров.)

«Да где ж тут и чье тут развитие: просто игра слов!», – воскликнет читатель незамысловатого опуса: «когда весь день одни проблемы / и не выходит ни черта / я залезаю в ванну с пеной / у рта». (Код 4,2 и двойной регистр.)

Но иногда развитие, важная трансформация не видны с первого взгляда, а то и обнаруживается лишь «узким кругом посвященных» – теми, для кого этот «порошок» и предназначен (ибо им известен второй, невидимый, персонаж «порошка», по мему-цитате). Правда, считается хорошим тоном, уверять, что все эту цитату знают, что она давно заезжена: «ангел с пеной на губах».

Вот, пожалуйста: «Померанц значительно повлиял на мировоззрение интеллигенции. Он, например, автор своего рода «культовой» цитаты: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело….» [Григорий Померанц: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело»].

Кого процитировал – в названии главы своей книги – философ и литературовед Григорий Померанц? Читатели поначалу решили, что это цитата из Ф.М. Достоевского [Померанц].

Но это не Достоевский, не Померанц – это высказывание учительницы литературы Веры Измайловны Шварцман из 26 московской школы. О чем Г. Померанц там же и сообщает. (В других работах рассказывает, как долго и мучительно он избавлялся от привычки яростно полемизировать, формулировал постулаты уважительной дискуссии… Мода же уничтожать оппонента пошла, в XX веке, помним, от В.И. Ленина [Шувалов].)

Вера Измайловна была у нас, в 10 «В», классным руководителем. И преподавала нам, в начале семидесятых, Достоевского, Толстого, Блока и всех, полагающихся по программе. И сверх того: не боялась.

…Ангел падший: провалился в бездну со своей нетерпимостью и ненавистью.

Из ада вывести – не шутка: это было под силу только Ему.

И жанру «порошок».

Возвращение дьявола – к норме! Не надо к Божеской – к человеческой: человечной. Не «убить беса», как у Юрганова [Юрганов 2006], – вочеловечить его душу.

Как раз задача для скомороха-дурака: другие не возьмутся.

…А жанр-то само-ироничен: преодолевает не только внешние пороки, но свои собственные. (Победа человека над нетерпимостью и ненавистью в самом себе – и есть путь к победе над метафизическим Дьяволом?)

И тогда эпоха Кали-Юги начнет заканчиваться.

И свою лепту в это внесла, повлияв на тогда еще не родившийся литературный жанр (подбросив ему тему, сомасштабную Достоевскому, при посредничестве философа Г. Померанца), наша учительница по имени Вера.

* * *

«Пирожок» (а с усеченной последней строкой – «порошок») совсем юный жанр. Возник в недрах хокку в 2003 году, быстро завоевал интернет [Пирожок (поэзия)]. (Часто эти авторские стихи гуляют по сетям анонимно, как интернет-фольклор.)

Досужая интеллектуальная, языковая игра, как может показаться и из статьи в Википедии [там же]. Да, там признается, вскользь, ссылаясь на статью С.Н. Петренко, что жанр сей выражает «игровое отношение к ощущению трагизма жизни и абсурдности бытия» [Петренко 2014; с. 148]. Но разве этим в русской литературе отличаются только «пирожки» с «порошками»?

Если изучать, без предварительной оценки, все собранные на «помойке интернета» образцы как настоящего искусства, так и его глупые и пошлые эрзацы, пусть и имеющие то же установленное количество строк и отсутствие знаков препинания, то понять назначение (миссию) жанра невозможно: искусство и подделка имеют разную внутреннюю структуру и по-разному воздействуют на читателя.

«Металл желтого цвета» из полицейского протокола еще не есть «золото» после анализа эксперта-криминалиста.

Подсказываем: маршрут из поля 1+4 (отбор из наличного) – в поле 2+3 (творческое решение задачи).

Не будем поминать карго-культ как единственный методологический принцип литературоведения, ответим культурно, используя жанр пирожок: «Вы стадо долбаных оленей, / Валите лесом сквозь тайгу! / Подумал Глеб, сказав же в трубку: / – Нам очень важен Ваш звонок».

Да, очень важен: подсказал еще одно направление мини-исследования. Поскольку неосознаваемое ощущение абсурдности бытия уже можем, замерив, сравнить с осознаваемым, выраженным в тексте, авторским мироощущением, то сделаем это, сверх программы, для жанра пирожок.

Сначала сравним его с миниатюрами Д. Хармса: вряд ли кто будет спорить, что это квинтэссенция абсурда – равно как и игры с ним. Потом посмотрим нашу малую базу (n = 1003) и тоже сравним с «пирожками» и Хармсом. Но перед этим ристалищем поглядим Хармса и «пирожок» по другим параметрам: сравним их весовые категории и группы крови.

И вот результаты: они не отличаются по частоте использования удара и абсолютного баланса. (Из одного карасса?) «Пирожок» не так редко, как классик тридцатых годов, использует расширение, супер-баланс и двойной регистр (последнее Д. Хармс вообще себе не позволяет: описывает жуть Нави, не отвлекаясь и не строя иллюзий; зато и экзистенциальный разрыв у него встречается совсем не так редко, как в «пирожке»).

А ведь и исповедальный супер-баланс (свойственный «пирожку»), мы помним по предыдущим примерам из I части книги, обычно горькая вещь (которую выговаривают шепотом, как на исповеди); у большинства авторов и жанров он и не встречается – в лучшем случае 1 раз на 25, а то и 158 текстов/отрывков.

Но «пирожок» как раз занимает второе место в очень интересной группе, не боящейся супер-баланса, использующей его неоднократно. Мы назвали ее «Прямо в душу!», ибо кроме поэмы «Василий Теркин» Твардовского (первое место) и «пирожков» там обитают реклама и советские лозунги.

Но если у Твардовского и в лучших «пирожках» супер-баланс воплощает высокую идею-образ «Per aspera ad astra», то лозунги и реклама нагло имитируют это сложное, прекрасное душевное движение (Пелевин в романе «Generation P» в своей стилизации современной рекламы не смог так удачно воспроизвести супер-баланс, а реальная реклама смогла).

Наконец, жанр пирожок не использует неосознаваемый сдвиг: просто он сдвигает читательское восприятие другими средствами.

Теперь – общее соревнование «Приручи дракона абсурда». Конечно, как и предполагали, жанр пирожок в результате авторских усилий, своего рода арт- и библиотерапии, имеет очень слабое внутреннее ощущение абсурда мира (опять второе место, лауреат из 35 групп). Мы назвали эту группу (куда кроме «пирожка» вошла повесть Ф. Достоевского «Сон смешного человека» и графоманы-классики) «компенсированные».

Авторы «пирожков» не просто компенсировали свое ощущение абсурда жизни, вынеся его вовне, сделав его своим главным рабочим инструментом в поиске нового смысла (напомним, что абсурд «участвует не в описании готового, а в построении осмысленного мира» [Буряк]), но успешно трансформировали энергию абсурда в идею развития. Сублимация. Или возгонка: алхимический процесс.

У графоманов-классиков тоже произошла компенсация внутреннего чувства абсурда – но патологическая: через нарциссизм (первое место).

Герой Достоевского посередине между остальными двумя группами: он и нарцисс, и одержим высокой целью (третье место в соревновании по «переработке внутреннего абсурда»).

У Д. Хармса результаты в серединке и похуже, чем у А. Платонова в «Чевенгуре». (Хотя Хармс с абсурдом играл, а Платонов нет.)

А кто совсем не справился с внутренним ощущением бессмысленности, абсурда бытия?

На первом месте господин К., полит. аналитик и будущий перебежчик, еще не порвавший окончательно с прежним лагерем в момент написания алогичной, путанной, хотя и с гонором, статьи. Вот они, незримые миру и инвертированные выносом вовне, муки предательства? (Через три года после написания этой главы стало ясно, что товарищ освоил такую удачную форму полит-существования, как маятник: «и нашим, и вашим».)

За ним идет другой современный политолог и полит. эссеист – Г. Павловский (второе место); далее товарищи Сталин, Ленин и Троцкий поделили третье. Керенский отстал, но тоже в группе «замученных тяжелым абсурдом». Там же авторы политических новостей и политические аналитики официозного толка (2018 год).

Издержки профессии; Василий Васильевич Розанов предупреждал-с.

Из писателей: М. Херасков (дилогия про Кадма), М. Кузьмин («Крылья»), В. Набоков («Приглашение на казнь») и группа питерских литераторов. Тут причина – человеческая тонкокожесть, которую не преодолевает даже творчество? Чувство вины, «интеллигентские комплексы»?

Оставим эти вопросы для будущего исследования – и вернемся к чудесному жанру пирожок/порошок.

«А сколько шпаг у нас четыре / а бёдер семь а пальцев сто / давайте с самого начала / мы кто». Код 4,3. Пресловутая «равностность» и «единение» буддистов? Опять изящно преодолена первобытная дихотомия, роковое противостояние «мы – они».

Ибо вопрос, наконец, перевернулся: не «Вы кто?», а «Мы кто?» (последствие развития, не иначе). Мы – это они, они – это мы. Сосчитались.

Стали другими. Все?

А что мы всё задаём риторические вопросы? Пойдём и вычислим в базе 2018 года нарративный код для высказываний про пену, переставшую быть знаком ненависти, про лучистый взгляд из верхних бездн (осененный большим крестом), про «кто мы».

…Результаты: в ванной у нас отмокает уставший после подвига вправления мозгов сами-знаете-кому (а если не ему самому, то неразумной, цикличной природе) немолодой прогрессор (код взрослого Я —,21), на смену ему («Пост сдал – пост принял») пришел другой орел, только что после тяжелого потрясения / смерти прежнего Я, в дантовском капюшоне для конспирации – или же против гайморита (14,27) – ему предстоит разбираться с неблагополучием мира и его окрестностей; еще двое готовы обсудить с вернувшимся командором планы: дама-инспектор с лучистым взглядом, из верхних ээ… бездн (12,21), специализирующаяся на решении проблем социума, и самый молодой, нелегал-разведчик (10,19), при шпагах и здоровом самомнении (несмотря на то, что он, похоже, в очередной раз сбился с пути).

Но, по сравнению с типичными представителями своего кода, они – улучшенные модели. Во-первых, прибыли с базы-2, которая в три с лишним раза больше базы-1, где создавались типы сФП: выбор кандидатов более широкий. Во-вторых, наука и техника не стоят на месте… По персоналиям: № 10,19 (молодой оболтус с чужими пороками герой) имеет расширение видения, которое было не характерно для прежних моделей; № 2,21 (утомленный прогрессор) снабжен двойным регистром, коего также были лишены предыдущие экземпляры с базы-1 (надеемся, что это поможет ему избежать фанатизма, но не уменьшит вдохновения от полетов); звездную же красавицу вообще обеспечили дефицитом: большим защитным энергетическим крестом (защитой от взбрыкиваний социума и… собственной памяти). Говорите, в № 21 только Ложные герои? Для маскировки. Ну, а если серьезно, то ошибки осознали, исправляем. А командор 14,27 и так хорош (после духовного перерождения и начала нового цикла). В-третьих, команда не понаслышке знакома с мрачным 4-м полем: работает там, презрев опасности (у молодого нелегала прямо код АУМ 4,2, у пожилого прогрессора – он же, а остальные коллеги выходят в это поле через удары или расширение – из своих кодов АУМ 1,2 и 2,2). Никто не может себе позволить терять голову: все неотлучно во 2-м поле 2-й позиции кода АУМ (2,2) – авторском наблюдательном пункте, встроенном в мозг гаджете.

Похоже, что в каких-то внутренних пространствах они призваны путешествовать, бороться и не сдаваться, эти переделыватели-самих-себя?

Кажется, колдун в лесу вздрогнул.

* * *

А мы пока решили посмотреть в новой базе, 2020–2021 гг., супер-баланс (исповедь). От 8 % и выше (т. е часто) он встречался во взрослом Я в народных небылицах – 20 %, в 1 части «Дяди Степы» С. Михалкова (16 %), в публицистике одного современного писателя (12,5 %), в интервью С. Писахова и незаконченной поэме А. Блока «Возмездие» (по 8 %). В детском Я – в жанре «пирожок (10,7 %), в «Оде» О. Мандельщтама (9,5 %), в экспериментальном варианте «Рассказа о неизвестном герое» С. Маршака (9,1 %) и поэме А. Блока «Возмездие» (опять 8 %). Правда, детское Я авторов фиксировалось не во всем массиве, а только в 94 группах.

Однако, общая картина довольно ясна: первые места занимают либо фольклорные, либо пост-фольклорные жанры, т. е. страстность исповеди там несколько притушена и даже высветлена (дедраматизирована). Лидируют также документальные жанры, хотя и приправленные скрытым самолюбованием и опасение непонимания.

Парадоксально лишь на первый взгляд сочетание скрываемого самолюбования с неуверенностью в том, что другие поймут их правильно (№ 4 по параметру «стиль» и № 17 нарратива – «темные / непонятные чувства», разница этой группы, по сравнению со всеми остальными, статистически значима: для самоощущения взрослого Я и для мнения других о детском Я).

Исключили из этой группы лидеров «супер-баланса» фольклор и пост-фольклор, а также экспериментальный жанр (ибо его текст не вошел в окончательную авторскую редакцию – а почему, будет подробно рассказано в следующем параграфе). Но ведь, неизвестные, как правило, авторы небылиц, и «пирожков» тоже могут быть не уверены, что их тексты, точнее, стоящие за ними чувства, поймут другие! (Малые дети не поймут смысл небылиц, а простоватые взрослые – смысл «пирожков».) Однако, там-то всё в порядке, в этом смысле: никаких комплексов – и доверие к сообразительности слушателей.

Итак, тайная формула остальных лидеров: «Ай, да я! Но ведь, увы, не поймут…» («Ода» О. Мандельштама, «Возмездие» А. Блока, 1 часть «Дяди Степы» Михалкова, интервью С. Писахова и др). Молодой поэт С. Михалков мог быть не уверен в том, как примут его новаторское стихотворение; А. Блок и сам не до конца был доволен поэмой и не завершил ее; С. Писахов не знал, увидят ли современники его скрытое послание истерика, приспосабливающегося к режиму посредством роли почти фольклорного «чудака-старичка»; современный писатель, как нам кажется, просто страдает комплексом «наглого труса» (потому мы и не приводим здесь его фамилии); а про Мандельштама в «Оде» подробно писали выше: да, шифровался.

Небылицы и «пирожки» – поверх барьеров.

§ 6. Маршак и другие: взаимоотношения детского и взрослого Я при избывании психической травмы

Исследование бессознательного посредством анализа продуктов словесности (художественных произведений в сравнении с текстами писем, дневниками, интервью, статьями, эссе тех же авторов) призвано уточнить возможности искусства в гармонизации личности (психологические механизмы, структура и взаимоотношения бессознательных и осознаваемых компонентов литературного творчества и его восприятия), разнообразие авторских подходов к теме (индивидуальные и типологические различия), совпадающее и отличное в читательском и авторском восприятии одного и того же текста, своеобразие исторических этапов развития поэзии и прозы, специфику детской субкультуры и др.

Цели неоригинальны, а новы методы и понятийный аппарат нашего междисциплинарного и многоаспектного исследования. Помимо семантики текста рассматривается семантика затекста. На русскоязычном материале нами было обнаружено, что некоторые звуки и звукосочетания в процессе антропогенеза явились носителями жизненно важной информации; их сочетания и количественные характеристики образуют две взаимодополняющие системы в бессознательном: 1) речевой вариант архетипической универсальной матрицы (АУМ), имеющей представительство в лимбической системе [Раnksepp 1998], и которая была описана, предчувствована еще в древнем Китае в виде полей Ба-Гуа; активация одного или сразу нескольких полей АУМ (в реальной жизни или при рассказе о значимой ситуации) вызывает соответствующие чувства и поведенческие реакции, и 2) нарратив судьбы героя, уходящий своими корнями также в архаические времена (тут явны следы влияния семи-персонажной схемы народной волшебной сказки В.Я. Проппа [Пропп 2001]).

Изменение поля АУМ может повлечь за собой изменения в индикаторе, названном нами экзистенциальный разрыв (ЭР). Анализ затекста в 1 позиции кода АУМ показал, что при встрече персонажей с более сильным и опасным существом из потустороннего мира выпадало какое-нибудь из семантических полей, описанных в тексте (происходил как бы разрыв оболочки нашего мира, куда вторгалось опасное иное, внешне похоже на человека). В других жанрах это были и люди – классовые и прочие «враги». Однако при анализе текстов и затекстов, связанных с детской субкультурой, обнаружился позитивный вариант встречи героев с проявлениями иномирья: радость от чуда, волшебства или возможности уйти в лучший мир.

Письменная речь, совместно со второй, «компромиссной» фонетической системой, участвует в построении еще одного функционального образования – динамической субъектности, уровни которой показывают характер ощущения человеком себя как самостоятельного существа, субъекта в данной ситуации.

Рассмотрим результаты изучения 55 групп текстов (1683 отрывка или целостных текста – это пятая часть новой базы исследования) по 26 основным параметрам. В центре – поэзия для детей разных лет: произведения обериутов («Я сегодня лягу раньше…», «Тигр на улице», «Га-ра-рар!», «Миллион», «Цирк Принтинпрам», «Из дома вышел человек», «Неожиданный улов» Хармса, «Оркестр», «Евсей», «Ниночкины покупки» Ю. Владимирова, «Как мыши с котом воевали», «Песнь туриста», «На реке» Н. Заболоцкого «Когда я вырасту большой» и «Люсина книжка» А. Введенского), «Дядя Степа» ч. 1 и отдельно чч. 3–4 С. Михалкова, «Приключения Бибигона» К. Чуковского; стихи поэтов, вошедших в поэзию в 1960-е годы (в группе А: «Бегемотики», «Два очень смелых кролика», «Лев», «Морские звезды» И. Пивоваровой, «Купите собаку», «Невпопад», «Сонный слон», «Голубая страна» И. Токмаковой, «Судак», «Пароход», «Муравей», «Огоньки», «Летающая тарелка» Р. Сефа, «Петушки», «Гололедица», «Добро и зло», «Колыбельная баобабу» В. Берестова, «Мохнатая азбука», «Кит и кот», «Мордочка, хвост и четыре ноги», «Дождик», «Кискино горе» Б. Заходера; в группе Б: «Стихи про какие-нибудь нити», «Стихи про сон и солнце», «Стихи про месяц», «Стихи про все», «Стихи про всякую, любую погоду» В. Некрасова, «Велосипед», «Говорящий ворон», «Глобус», «Идет и сидит», «Если», «Звезды и месяц», «Из дома в дом», «Йога», «Комары», «Муха», «Определение» О. Григорьева); так называемые садистские стихи; произведения поэтов, ставших известными в 1990-е гг. («Цап-Царап и Чик-Чирик», «То-то и что-то», «Кто с чем дружит», «Стеклышко», «Вежливый слон», «Солнечный зайчик», «Король в лесу» В. Лунина, «Здравствуйте, хвостаствуйте!», «Вышла чашка погулять», «Утренняя песенка», «Песочком и пешочком», «Пейзаж с луною», «Шу-шу и фыр-фыр» М. Яснова, «Булочная песенка», «Я в море заплыл», «Перелетный штукатур» М. Бородицкой, «Я так мечтал о воздушных шарах» Г. Лукомникова и. отдельными группами, «Вредные советы» Г. Остера и стихи В. Степанова «В лесу осиновом», «Азбука игрушек», «Азбука времен года»), а также стихи современных детских поэтов («День рождения», «Я любуюсь человеком», «Вот иду я в шубе», «Собачий вальс» Г. Дядиной, «Корабли и Причал», «Водные процедуры» Н. Волковой, «Я рисую человека», «Мне бы», «Воробьиное», «Ляли и гули» А. Орловой, «Может тело одной породы с известняком…», «Жук» А. Строкиной, «Скворцы массово падают на землю…» А. Олейникова, «Здесь Карл Худой, а за рекой…» А. Гиваргизова). Привлекались и некоторые прозаические произведения и стихи для взрослых – сравнивались с поэмой С.Я. Маршака «Рассказ о неизвестном герое» для младшего возраста (в двух вариантах – реальном, опубликованном автором, и экспериментальном – с измененной строфикой) и его переводом стихотворения Р. Киплинга «Если», предназначенного читателям, начиная с подросткового возраста (в сравнении с переводом М. Лозинского).

Подсчитывались коэффициент ассоциации Д. Юла и коэффициент корреляции К. Пирсона; приводимые зависимости статистически достоверны. Таблицы, помещенные в Приложении, с описанием, в «Условных обозначениях», использованных понятий, типов качеств и их отношений призваны помочь читателю самому проанализировать факты, опущенные из-за вынужденного небольшого объема параграфа.

* * *

В поэме ««Рассказ о неизвестном герое» (1937) С.Я. Маршак использовал так называемую лесенку, а не более привычный для него четырех-строчный вариант строфы. Почему эта форма показалась адекватней теме, жанру, настроению стихотворения? Мы сравнили авторский вариант и экспериментальный, с измененной строфикой (см. в табл. №№ 2а, 2б, 3 группы 54 и 55). Оказалось, что, не меняя ни слова, ни знаки препинания, но лишь по-иному организуя строчки, поэт может достичь изменения восприятия у слушателей (с вычетом зависимых индикаторов 4 и 7 столбцов табл. № 12а, а также 7 и 8 табл. № 13, это 67 %, а если их учитывать, – 72 %).

Выявилось несколько факторов, которые, на неосознаваемом уровне, могли побудить автора выбрать вариант строфики лесенкой, а не привычный классический.

1) Заменим авторскую строфику классической: «– Нет, – отвечают пожарные дружно, – / Девочка в здании не обнаружена. / Все этажи мы сейчас обошли, / Но никого до сих пор не нашли» (Строфа 17). Сравним с любимым детским жанром конца прошлого века: «Это не ватмана лист, не картонка, / Напополам разделённая тонко. / Не календарь, не плакат, не газета. / Мальчик, катком перееханный, это».

Описана подготовка мальчика к переходу в плоский мир, двухмерность? В 1970-е годы, воспитанные, как все советские дети, на стихах С.Я. Маршака, поэты Олег Григорьев, Игорь Мальский и др. подарили детскому народу ироничный жанр садистских стихов: высмеивающих давление на малолеток как родственников, так и государства. Ужасное содержание текстов (убийство детей взрослыми и взрослых – детьми) компенсировалось, как выяснилось в нашем исследовании, неожиданно позитивным затекстом: уход в потусторонний мир был для жертв не трагедией, но благом (там – лучше). Слушателями нового фольклора это не осознавалось, но чувствовалось – и вызывало психотерапевтический по характеру смех.

Совпадение в столбцах таблиц №№ 12а, 12б и 13 садистских стихов и экспериментального варианта строфики Маршака – 56 % (если считать и производные варианты). Черты сходства (см. табл. №№ 12а, 12б и 13): независимый от социума и цельный герой, богатство и сложность его эмоциональных реакций, усиление витальности – и, редкий в этой выборке – переход в авторской позиции АУМ от эмоционального реагирования детского Я к рационализму Я взрослого и, параллельно, ослабление автором фокуса внимания читателя к описываемому.

Посчитаем среднее арифметическое ЭР в детском и взрослом Я, в процентах. Экспериментальный вариант «Рассказа о неизвестном герое», в отличие от авторского, где всего 5 % разрывов, имеет их 36 %. Лидеры: перевод «Если» Маршака (60 %), «Вий» Гоголя (41 %) и «Судьба барабанщика» Гайдара (40 %). У Гоголя – плотный контакт героя с вампиром и другой нечистью; у Гайдара – с бандитами и шпионами, выполняющие в советской литературе сталинского периода ту же функцию «не наших и опасных». О переводе Киплинга речь впереди.

Герой поэмы Маршака сражается не с вампирами или шпионами – со стихией огня. Аноним, успешно мимикрирует под среднего человека из толпы, почему-то рвется в чужую квартиру вместо того, чтобы спускать вниз со спасенной от пожара девочкой; после чего девочка и герой на какое-то время пропадают из вида и для тех, кто снаружи горящего здания, и для тех, кто внутри (и эту девочку безуспешно ищет!); затем они находятся, но далее герой исчезает окончательно и бесследно.

Предтеча Бэтмена, иномирный житель, заглянувший на минуту с девочкой в «свой» портал? Затекст отброшенного варианта строфики позволял бы читателям, не знающим о прототипе героя поэмы, предположить и такую версию. В действительности же, студент Бурнацкий спасал из огня не маленького ребенка, но взрослую женщину, и спускаться с ней вниз по трубе было невозможно; поэтому он по карнизу добрался до окна соседней квартиры, не охваченной огнем, проник туда, выбив ногой раму, а затем передал спасенную женщину пожарникам [Загородняя 2017]. Некоторые детали выпали в поэме, породив вопросы у незнакомых с газетной хроникой читателей.

Маршак сделал жертвой пожара маленькую девочку, оставленную без присмотра, избывая личную травму: от ожогов кипятка и горящих углей скончалась его годовалая дочь, на минуту покинутая взрослыми. Мольба о чудесном спасении ребенка реализовалась в поэме; неизвестный герой – не столько Бэтмен, сколько Deus ex machina, спаситель, внезапно возникший и так же внезапно исчезнувший. То видимый (являющийся людям), то невидимый, всемогущий и неуловимый. Так и осталось в тексте не объяснено, почему никто из старательные пожарных не видел девочки и ее спасителя.

И в отрывках про пожар (строфы 9, 10, 12), и в отрывках про ожидаемое, нормативное поведение главного героя (5, 18) автор снимает избыточное напряжение у читателя, устраняя намеки на встречи с иррациональным – ЭР; но в отрывках 1 и 20 этот намек сквозит в тексте, а в эпизодах с необычным поведением героя (13, 17) автор, сняв подсказку классического варианта с ЭР, побудил читателя пытаться восстановить скрытое.

Сотворчество читателя с автором – или попытка автора что-то утаить: возможно, не о герое, а о себе? Ведь нежелательное нагнетание ужаса Маршак и так снимает созданием в затексте безопасного, «тренировочного» пространства, где герои (и читатели) могут отрабатывать навыки выживания без невыносимого стресса. В рассмотренных 1196 отрывках детской и взрослой поэзии и детской прозы в десятке лидеров (из возможных 27 вариантов нарративного кода) во 2 позиции (внутренний мир героя) являются такие, где 1) если герой слаб (неофит, инфантил или с особенностями психики), то тревога его по поводу обстоятельств или слаба, или уже преодолена (№№ 1, 2, 3, 9); 2) то же самое касается и опытного, много пережившего героя (№№ 19, 20, 21, 27); 3) если тревога героя сильна (обстоятельства могут быть реально опасны), то герой – опытный, знающий (№ 24); 4) перестраховочный вариант: деятельный, сильный герой со слабой тревогой (№ 12).

В десятке лидеров нет варианта с травмирующим читателя затекстом! И в общей выборке, с добавленной прозой для взрослых (1683 текста или отрывка) в той же 2 позиции взрослого Я в пятерке лидеров оказываются те же номера нарратива: 27, 21, 24, 19, 9 (в порядке убывания).

У Маршака в варианте «Рассказа о неизвестном герое», сделанном лесенкой, к тройке лидеров (1, 19, 3) добавились №№ 10 и 25: там, опять же, либо деятельный герой со слабой тревогой, либо герой опытный с тревогой, уже пережитой. Но обращает внимание уникальное в нашей выборке, преобладающее количество, по сравнению с отброшенным вариантом, параметра Д-1 – Дарителя, по В.Я. Проппу, который еще не явился перед Героем (нравственный выбор для последнего неактуален: жизнь беспроблемна).

Спаситель-из-трамвая забракованного варианта смущал С.Я. Маршака мистическими намеками (избытком ЭР) – или самостоятельной позицией, наличием собственных, а не внушенных властью и социумом, нравственных принципов (что было опасно в СССР в 1937 году)? Из 16 случаев Д-1 в авторском варианте 12 (75 %) имеют помимо отсутствующего Дарителя еще и А-1 – слабую тревогу у героя, восприятие им обстоятельств как неопасных или тренировочных; а в 9 случаях (56 %) там находится Г-1, «слабый» герой. По количеству слабой тревоги авторский вариант поэмы обогнали только «Вредные советы» Г. Остера (там кроме покоя и нет ничего – идеальная тренировочная площадка).

Жанровое отличие: в детской поэзии (во взрослом Я первой позиции) А-1 еще чаще преобладает над суммой А-2 и А-3 (т. е. безмятежность над сильной тревогой или тревогой уже пережитой, сходящей на нет), чем в прозе для детей и подростков (n = 913 отрывков). Важен и возраст адресата: слабая тревога преобладает над ее остальными видами в прозаических произведениях для дошкольников и младших школьников, тогда как в подростковой прозе наоборот, чаще встречается сильная или уже пережитая тревога (n = 585 отрывков). Соответственно, при сравнении жанров произведений, адресованных детям указанного младшего возраста, в поэзии ощущение покоя встречается еще чаще, чем в прозе (n = 705 отрывков). Итак, на одном полюсе поэзия для малышей (преобладание покоя), а на другом – проза для подростков (преобладание тревоги актуальной или пережитой).

Вернемся к Маршаку. В классическом варианте строфики оставшиеся 25 % отрывков без Дарителя (учителя жизни), но с сильной или пережитой тревогой, распределяются так: в нарративном коде № 25 («Охранитель: консервация информации ради снятия страха») два случая (1 и 20 строфы) рассказывают, как герой ушел от контакта с людьми, а третий (12 строфа) посвящен тому, как смело он идет по карнизу (страх снят). А нарратив № 22 «разрушение / конструирование» (строфа 4) рассказывает о толках по поводу героя, скрывающегося от милиции: «Что натворил он / И в чем виноват?». Тут поле АУМ 3+4, причем, в 1 и во 2 позиции нижнего регистра: оно выражает, в том числе, и авторское негативное отношение к «чужим, не нашим, только внешне похожим на нас», говоря языком антропологии, парохиализм. 1937 год – расцвет шпиономании…

Но, может быть, это признание «неправильными» как раз обывателей, заранее осуждающих героя? Детское Я тут во второй позиции имеет 3 поле АУМ (что в нижнем регистре может быть расшифровано, как «я вру»)! Однако автор в варианте строфики лесенкой уходит не только от, как отмечалось ранее, независимого от социума и цельного героя, богатства и сложности его эмоциональных реакций четырех-строчного варианта, но и подчеркивает, нарративным кодом, в выбранном варианте потенциально разрушительный характер странного, нетипичного героя.

Самоцензура работала и на бессознательном уровне?

Но не спроецировал ли Маршак в поэме помимо своего чувства вины перед дочерью, и свое отношение к государству, равнодушному к людям? Только во второй половине поэмы (в 14 строфе из 22) появляются идущие на пожар профессиональные пожарники; если бы не отважный неизвестный, девочка бы погибла. В этой строфе во второй, авторской, позиции АУМ имеется составное поле 1–4, в нижнем регистре выражающее панику. (В забракованном варианте паника тоже была, но в детском Я в первой позиции.)

В отброшенном варианте было много семантического 3 поля АУМ – в первой и во второй позициях. Это поле означает в среднем регистре игру, юмор, иронию, искусство, в нижнем – обман, иллюзию, абсурд. (Специальный индикатор лжи/абсурда также превалировал в том варианте.) Подавать на неосознаваемом, но ощущаемом уровне сигналы детям, что всё им описываемое есть ложь, выдумка, Маршак не стал: из тринадцати строф с 3 полем АУМ в принятом автором варианте осталось четыре.

В 18 строфе в отброшенном варианте во взрослом Я есть ЭР среднего регистра при коде АУМ 3,2 – магия появления девочки ниоткуда. В принятом же автором варианте поэмы нет разрыва, а код АУМ – 4,3+4. Это означает, что чудо не исчезло, но переместилось во 2, авторскую, позицию – отношение к описываемому (поле 3+4 есть смягченный вариант ЭР).

Маршак восемь раз проделал операцию замены 3 поля АУМ в 1 или 2 позиции (обычно с ЭР) классического варианта другим полем, 3+4 (главным образом, во 2 позиции) и уже без ЭР. И из этих восьми – три раза в среднем регистре: там он тайно, в процессе творчества, проживал спасение дочери. Проживал всю поэму эмоционально: нейтральной, рационалистической авторской позиции (2 поля АУМ) тут нет – редкий случай даже в поэзии. И эта авторская (при)страстность компенсировала «тренировочный», не совсем взаправдашний нарратив. Не зря «Рассказ о неизвестном герое» назван поэмой: чувства, отношение к описываемому тут важнее внешней правдивости – правдоподобия.

В процессе творчества (и восприятия) происходит (табл. № 12б) гармонизация – уменьшение скрытой агрессии (а не противоположный процесс, как в отринутом варианте строфики) и отсутствует эмоциональный дискомфорт.

В финале впервые появился средне-высший регистр и пафос: «Многие парни / Плечисты и крепки, / Многие носят / Футболки и кепки. / Много в столице / Таких же / Значков. / К славному подвигу / Каждый / Готов!»

В отброшенном варианте АУМ (взрослое Я) во второй позиции опять есть коварное 3 поле. Детское Я в первой позиции имеет поле 1+4, которое в данной поэме интерпретируется как «воспитание героев, избранников». Парадокс: это семантическое поле АУМ означает «отбор», а здесь, по тексту, все такие отборные. Оксюморон? Пропагандистский штамп: особый советский человек, невиданной, высшей формации.

От этого Маршак и ушел. От совокупной фальши – пусть не в тексте, но хотя бы в затексте. Финальный отрывок и стал окончательным для решения о лесенке – укорачивании строк?

«Лесенка» дала детской поэзии важное: совпадение детского и взрослого Я (и, значит, близость восприятия поэта и адресата, читающего ребенку взрослого – и самого малыша). В выбранном варианте лишь в одной строфе есть расхождение детского и взрослого Я в АУМ, тогда как в забракованном варианте таких совпадений было 50 % (т. е. не овладевшие грамотой юные слушатели воспринимали половину текста совсем не так, как взрослые – с другими акцентами).

За счет коротких строчек в лесенке увеличивается количество случаев 4 поля АУМ, которое выражает близкие детству телесность, многообразие природных явлений, иерархию и родственность.

* * *

Сложный и иногда опасный мир по-разному отражается в стихах Маршаком: если в строфике и классического варианта, и лесенки «Рассказа о неизвестном герое» общим в параметре мягкость-резкость видения (табл. № 12а) было преобладание мягкости, то в переводе стихотворения «Если» и у С. Маршака, и у М. Лозинского, двух мэтров перевода, в детском Я резкость видения преобладает над размытостью. Во взрослом Я ситуация у обоих авторов противоположна, причем один из наиболее радикальных в смене знака установки в нашей выборке из 1683 отрывков именно Маршак: в 13 раз изменились его показатели (у Шергина в 13,7 раз, у Парщикова в 10,2 раза, у Остера в 9,3 раза).

Это похоже на защитную психологическую реакцию. (В переводе Лозинского разница в 1,3 – на порядок меньше, чем у Маршака.) За счет чего же образуется эта пресловутая мягкость-резкость видения, и что же на самом деле эти режимы восприятия означают?

В 1 режиме (мягком) дана полная картина привычной реальности, во 2 (резком) – избирательная: выключен индикатор К – звукосочетания, вызывающие расслабление и, главное, улавливающие триггеры другого, необычного состояния сознания. Поэтому 1 режим – обычное состояние человека и возможное ожидание изменения этого режима: желательного (например, для детского Я) – и тогда, как в приемнике, работают настройки на триггеры иного режима восприятия, или нежелательного – и тогда задействована функция их блокировки; 2 режим – функционирование измененного состояния сознания (ИСС), при котором обычная реальность не воспринимается или воспринимается по-другому – «выключена» полностью или частично: режим раппорта в гипнозе, галлюцинации в психотическом (наркотическом, алкогольном) состоянии, фантазмы, сновидения, суженное сознание во время аффекта, мистического транса и т. д. Таким образом, «резкость» – ограничение, сужение сознания и ослабление воли.

В переводе «Если» детское Я, спонтанное и искреннее, пребывало в ИСС, а взрослое, волевое и контролирующее, оттуда вырвалось?

В табл. № 14 норматив у Шергина (№ 19) по типу блокировки ИСС; в садистских стихах (№ 33) – норматив в виде дублирование работы детского и взрослого Я, а не одновременная блокировка и настройка (разными Я): в обыденности там преобладает 1 режим, а в ЭР – 2 режим, т. е. ИСС; у Парщикова (№ 38) – сверх-избегание ИСС: уменьшение этого состояния во взрослом Я в ситуации обыденности и норматив в ЭР; у Маршака (№ 43) супер-контроль ИСС и в ситуации обыденности, и в ЭР.

С каким же своим состоянием души боролся Маршак в 1946 году, когда переводил «Если» Р. Киплинга? Избывание горя (аффекта), вызванного смертью юного сына Якова от туберкулеза. Опустошение, депрессия, взрыв отчаяния, леденящая апатия изживались отцом в процессе творчества медленно, мучительно; жизнь выстраивалась на руинах заново, на минимальной энергетике. Со слабостью, неверием в свои силы, трагическим ощущением мира герой «Если» у Маршака сражался и в обычных условиях, и перед лицом Провидения (в ЭР).

Сравним связь витальности с нижним регистром (негативом) у Маршака в «Если» и у Гоголя в повести «Вий». У Маршака в стихотворении плохое настроение героя связано с сильной скрытой агрессией, а нормальное – с отсутствующей или слабой (зависимость прямая); у Гоголя – наоборот: слабая агрессия еще чаще связана с минором, чем средне-сильная вытесняемая агрессия. Таким образом, у Маршака депрессия и подавляемая сильная агрессия идут вместе как маркер неблагополучия, которое нужно изжить; у Гоголя же перерабатывание душой негатива невозможно из-за ловушки обратной зависимости, тотального психического напряжения героя: или отвратительное настроение (ужас, тоска) без подавленной агрессии – или скрытая мощная агрессия при обычном эмоциональном фоне. Нормального состояния тут, в ключевых отрывках, нет. Отличный хорор: читатель тоже не выходит из состояния психического напряжения.

Перевод Лозинского учит не как не умереть (от горя), а как жить; перед нами не катехизис или список обид, но гимн человеческим возможностям, прослеживание преображения героя, уверенность, что, если у него получается, значит, получится у всех.

В отрывках №№ 9-10 (где, если следовать структуре нарратива Проппа, свершается нравственный выбор Героя, определяющий его будущее): «И если ты способен все, что стало / Тебе привычным, выложить на стол, / Все проиграть и все начать сначала, / Не пожалев того, что приобрел», у Маршака в первой паре строк (или бейте, вспоминая восточную поэзию) герой еще неофит (нарратив № 9 в 1 позиции) и «наблюдатель» (по уровню динамической субъектности), потом – умудренный (нарратив № 27), ставший после потери «ведомым» (падение субъектности на два уровня, вследствие депрессии). У Лозинского в этих же строках ход обратный: герой был умудренным (нарратив № 25), а стал неофитом (№ 7) – начал жить с чистого листа, но от «ведомого» он поднялся сразу к статусу «наблюдателя»; вернулся не назад, к пепелищу, а по спирали вышел на более высокий уровень. И в целом тексте уровень субъектности героя Лозинского выше, чем героя Маршака. В финале, если следовать подсказкам схемы Проппа, выясняется, что герой Лозинского терял смысл жизни – а в конце его обрел.

Ощущение абсурда (отсутствия смысла) и лжи прямо связано с уровнем субъектности и у Маршака: в «Рассказе о неизвестном герое» тот, кто видит мир лживым и абсурдным, не поднимается выше уровня «ведомого». Но в переводе «Если» истерзанный ударами судьбы герой у Маршака в четыре раза чаще бывает на низших уровнях субъектности («жертва», «ведомый», «ребенок-бунтарь»), чем на более высоких. Психотерапевтическая задача перевода Киплинга для самого Маршака – обретение не смысла жизни, а, для начала, ощущение жизни как самоценности?

В приведенных строчках оба переводчика отходят от первоисточника: не призывают не обсуждать крах – их герой не оглядывается на других. У Лозинского доминирует опора на свои силы, у Маршака (неявно) – на то, что вовне: возможно, на Провидение, Бога. Для понимания того, где источник смыслов замученного обстоятельствами героя, надо выйти из логики линейного нарратива?

Поколения талмудистов Маршаков, семейное воспитание – религиозность, которая поневоле ушла у С.Я. глубоко вовнутрь, в подполье, но определяла, по-прежнему, многое…

Оба варианта перевода психотерапевтичны – по-разному. Лозинский ободряет, словно говоря: верь себе, ища смысл, Маршак не говорит, но просто выводит читателя за пределы обыденности. Его религиозная поэзия нашла новую, утаенную, форму? Ситуация экзистенциального разрыва, разрыва с повседневностью как установление связи (лат. religare – «связывать, соединять») с Богом трудна для человека, но, на глубинном уровне, спасительна: она выводит (выбрасывает) его из привычного рабства. В переводе «Если» Маршака с ЭР связан минор (а в обыденной ситуации его нет), но именно там, в ЭР, герой становится более субъектным, выходя из роли «жертвы»!

В стихотворении Киплинга подчеркивается значение воли («Except the Will which says to them: ”Hold on!“» – атрибута взрослого Я. В табл. № 12а (столбцы 2, 3, 5, 6) это Я, в переводе Маршака, несет груз рефлексии, работы преодоления, переосмысления личной трагедии: за счет этих усилий социализируется герой (столбец 7), начиная воспринимать себя глазами других, выбираясь из не-жизни; при этом происходит индивидуализация (столбец 4), свой трагический опыт начинает цениться. Расплата за эту тяжелую и слаженную работу двух Я (уникально сочетание кодов в столбце 6 табл. № 13) – астенизация (столбец 3 табл. № 12б), упадок сил вследствие частичной перегрузки (столбец 8 табл. № 13). При этом (столбец 7 табл.№ 13) детское Я мудрее: избывает горе безрассудней, навзрыд, без оглядки… И синергично с рациональным взрослым Я.

Перевод Маршака, на наш взгляд, лучше оценивается – за счет резонанса – читателями, находящимися в данный момент в тяжелых, еле переносимых обстоятельствах, возможно, в депрессии; перевод Лозинского – теми, кто между прыжками в бездну и из бездны остановился, чтобы полюбоваться окрестностями мира («Yours is the Earth and everything that's in it»).

Часть III. Игры бессознательного: статусы, состояния, личностные конструкты

Глава 1. Скрытые послания затекста

§ 1. Экзистенциальный разрыв как показатель иномирного: анализ примеров

Что же, все-таки, обозначает экзистенциальный разрыв?

Разрыв среднего регистра или средне-высокого: герои попадают / полностью возвращаются и осваиваются в лучшем мире. А мы как бы подглядываем за ними через «портал»?

Разрыв в среднем регистре после всех испытаний в другом мире – возвращение в свое измерение. Секрет мгновенных перемещений в пространстве в сказках (см. Д.С. Лихачева [Лихачев]) – это переход через порталы в иные измерения, которые могут быть тут же, в «мидгарде», среди профанных мест, совсем рядом?

Печь героя народной волшебной сказки – статичная (или динамичная, как у Емели) – это портал (а также герой через сны – любимое занятие героев волшебной народной сказки! – туда плавает).

Разрыв в среднем регистре – портал в новую, лучшую жизнь; в нижнем регистре – выхода нет, только шок и торможение, портал не открывается, а они лицом к лицу с Иным. Может, они сами уже попали в нижний мир (или нижний мир хлынул, прорвался сюда).

В высшем и средне-высшем уже попали в прекрасный мир.

В сказке, сочиненной дошкольником, мальчик-герой нашел тропинку в лесу, когда заблудился, через портал; т. е тут уже обозначен другой тип ориентировки на местности: персонажи ныряют в разные измерения – ниже, выше. Ходят по наитию в иномирье, другие способности нужны там… Дошкольники более четко и точно соблюдают эту ориентировку, т. к. над ними меньше довлеют стереотипы «красивого, правильного, полного нарратива», чем над профи-взрослыми, средней руки писателями?

Народная волшебная сказка «Перышко Финиста Ясна-Сокола»: «Воротился назад и говорит: «Ах, дочка, ведь я опять не нашёл пёрышка Финиста ясна сокола!» – «Ничего, батюшка; может, в иное время посчастливится». Субъектность – 5,33 (ведомый). Тут время как фактор открытия портала? Проверим. АУМ: 3,2–2+3,2. Нарратив: 23,27 – 5,27. Во взрослом Я игра какая-то идет (между дочерью и отцом)?

А вот, что за игра: нарратив № 5 – «страсти: мнения за и против» и № 23 – «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд». Не может отец противиться страстному желанию дочери о встрече с иномирным, хоть и гордыня это с ее стороны, опасная блажь. Боится отец непоправимого – но идет за артефактом-перышком.

«А красная девица, покончив с хозяйскими работами, взяла серебряное донце, золотое веретёнце и села прясть: прядёт – из кудели нитка тянется, нитка не простая, а чистого золота. Увидала это просвирнина дочь: «Ах, красная девица! Не продашь ли мне свою забаву?». Субъектность – 6,65. Контакт иномирного предмета с обывателем (профаном).

«Долго она плакала, долго будила его; вдруг упала ему на щёку слеза красной девицы, и он в ту ж минуту проснулся: «Ах, – говорит, – что-то меня обожгло!». Субъектность – 6,65. Контакт: портал из сонного мира сюда открыт. Код АУМ: 1+2,2–1+2,2. Код нарратива: 12,27 – 6,27 (№ 12 – «автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума», № 6 – «хрупкость / удаленность родного»). Тут всё удивительно перевернулось: как негатив и позитив в фотографии. Автобиографическая память лишилась блокировки – и она вернулась; а удаленное (из памяти в том числе) родное стало близким и не хрупким, а очень сильным.

Словно проклятье удалили.

(В дальнейшем такая фотографическая инверсия встретится у постмодернистов М. Шишкина и В. Пелевина – а прием-то древний!)

В «Василисе Прекрасной»: «Перебравшись на новоселье, купчиха то и дело посылала за чем-нибудь в лес ненавистную ей Василису, но эта завсегда возвращалась домой благополучно: куколка указывала ей дорогу и не подпускала к избушке бабы-яги». Субъектность – 6,73 (бунтарь). Все очевидно: артефакт охраняет героиню от портала в злой мир.

«Идёт она и дрожит. Вдруг скачет мимо её всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, – на дворе стало рассветать». Субъектность – 7,86 (наблюдатель). Встреча с иномирным существом: героиня уже давно в ином пространстве (шла к соседке, Бабе-Яге, больше суток).

«– Хорошо, – сказала баба-яга, – что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?

– Мне помогает благословение моей матери, – отвечала Василиса.

– Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных». Субъектность – 6,89 (бунтарь). Недоброе иномирное существо узнало о другом существе, которое связано, находится под опекой доброго иномирья. АУМ: 2,2–1+2,2. Нарратив: 15,27–15,27. Несовпадение внутреннего и внешнего (№ 15): не разобралась Баба-Яга в Василисе.

Посмотрим теперь авторские сказки и стихи для детей:

«Приключения Бибигона» – вполне ожидаемо, то, что Бибигон и появляется через портал («Глядь, а он на одуванчике, / Как на маленьком диванчике, / Развалился и сидит / И с каким-то незнакомым / Длинноногим насекомым / Разговаривает»), и на наших глазах пролетает сквозь него («И вот уж он летит в атаку / Навстречу злому Брундуляку: / – Умри, проклятый чародей, / От шпаги доблестной моей». В последнем примере субъектность – 9,3 (экспериментирующий с ценностями макро-социума). АУМ: 1,2–1,2 (забота о сестре и других бывших и потенциальных жертвах колдуна Брундуляка). Нарратив: 2,21 – 2,27.

Здесь № 21 – понятен: «вдохновленный деятель, рвущийся в полет; фанатик», а № 2 интересен («эксперименты с жизнью: умаление-усиление»). Вполне возможно, что Бибигон, наигравшись и наиэкспериментировавшись, станет обычного человеческого размера. И Брундуляк ему для «расколдовывания» не нужен: он самостоятельный мужчина.

А тут Разрыв (как знак иномирья) образовался из-за фенологической ошибки автора: «Снег сошёл. Запахло прелью. / Прокатился в небе гром. / Муравьи под старой елью / Всем семейством строят дом» (В. Степанов «Апрель»). Субъектность – 7,7 (наблюдатель). АУМ: 1+4,2+3–4,2+3. Нарратив: 11,21–10,21.

Автор искренне считает, что нашел правильное, конструктивное решение (АУМ 2+3)? Да, но одновременно ему весьма некомфортно (№ 10 «Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы), № 11 «Я и другие; ложные и истинные ценности»). Бессознательное не обманешь!

«Я долго думал, откуда на улице взялся тигр. / Думал-думал, / Думал-думал, / Думал-думал, /Думал-думал. / В это время ветер дунул, / И я забыл, о чём я думал. / Так я и не знаю, откуда на улице взялся тигр» (Хармс «Тигр на улице»). Субъектность – 13,09 (зрелый субъект). АУМ: 1,2–1,2. Нарратив: 1,3–2,3.

Автор подвергся контакту с иномирьем? И, возможно, дважды: сначала тигр явился из иного измерения, потом Ветер забвения (оттуда же?) попытался стереть все следы нечаянного контакта, но до конца не преуспел. Ибо про тигра-то герой помнит – и это его тревожит, заботит (№ 3 «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой»).

Видите, встреча с Судьбой – а не помнит, не понимает!

Да, это субличность Тень (нарратив № 3), растерянная.

Это забота (поле 1 АУМ) о своей, временами неуправляемой, психике? (Нарратив № 2 – «эксперименты с жизнью: умаление-усиление»): так ведет себя шизофрения? Так она мучает человека своей непредсказуемостью?

Кто знает…

Но есть у Хармса и веселое, здоровое, очень детское. И тут-то с тиграми все понятно: «Четыре тигра / Подерутся с четырьмя львами. / Выйдет Иван Кузмич / С пятью головами. / Силач Хохлов / Поднимет зубами слона. / Потухнут лампы / Вспыхнет луна» (Хармс «Цирк Принтинпрам»). Субъектность – 6 (ребенок-бунтарь). АУМ: 1+4,1+2–4,1-4. Идеальный, «неземной», сказочный, волшебный образ цирка. Детское Я автора блаженствует, ура! А взрослое – погружено в мечты о мире, где все отборное, только самое-самое лучшее, прекрасное и замечательное (АУМ № 1+4).

Нарратив: 3,3–2,3. Ах, милая Тень! Вот о тебе и позаботились: усилили (№ 2) добро и красоту, умалили до нуля всё злое и уродливое.

А злое иномирье не дремлет?

Злое, да, не дремлет. Только, вот, посюстороннее Зло, не иномирное! И в этом ужас Хармса.

Не иномирье его тревожит, а невозможность туда уйти, спрятаться от невыносимой сталинской реальности. Где люди пропадают.

Провидческое: «Из дома вышел человек». Вышел, возможно, в свою домашнюю страну грез. Но его перехватили тут, местные (никакого ЭР в начале стихотворения нет).

Разрыв появляется в финале стихотворения: «Но если как-нибудь его / Случится встретить вам, / Тогда скорей, / Тогда скорей, / Скорей скажите нам». Субъектность – 5,85 (ведомый). АУМ: 4,3–4,3. Сладкая греза автора (№ 3) о помощи оттуда. (Кстати, сакраментальное, из «Двенадцати стульев», выражение «Заграница нам поможет» имеет и ИСС, и ЭР в обеих позициях. Та еще заграница).

Но вернемся к Хармсу. Нарратив: 10,19–10,19. Наблюдатели видят «сбившегося с пути: астению и апатию (без Бога / перспективы)» (№ 10), а сам автор и/или герой – Разведчик (и даже, точнее, Контрразведчик № 19): он собран, он готов бороться. Так автор сам превращается в иномирца-борца?

Главное: он не сдается.

Синестезия как иномирная способность: «Нафталинные шарики источали грустный, шероховатый запах» (В. Набоков «Защита Лужина»). Субъектность – 8,17 (экспериментирующий с ценностями микро-социума). Код АУМ: 3,2–3,3. Шутка, игра или иллюзия автора (равно как и героя-синэстетика)?

Нарратив: 22,25–22,27. Тут важно определить, идет ли речь о синэстезической способности любого человека, или конкретно Лужина, страдающего аутизмом. Ибо налицо феномен психологической защиты: № 22 – «Конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение», № 25 – субличность «Охранитель». Наблюдатели видят диалектику конструкции / деконструкции (хотя, наверное, правильнее говорить о синтезе, т. е. только о конструкции), а сам герой/автор с помощью Охранителя закрылся от процесса конструкции как деконструкции прежней картины мира.

Скорей всего, это влияние аутизма.

Дадим слово человеку с РАС: «В подробности вдаваться не стану, но благодаря происходящему я будто проснулась: мне стало понятно окончательно, что взрослые люди не ведут себя так, как веду себя я». Субъектность – 4,6 (жертва). Во взрослом Я есть ЭР, в детском – ИСС. Осознала себя «инопланетянкой».

И еще о синэстезии: «Голубая радость разлилась по лицу Швондера» (М. Булгаков «Собачье сердце»). Субъектность – 9,25 (экспериментирующий с ценностями макро-социума).

Это про испытывание границ социума. И это же, в виду ЭР в детском Я, про СМ. И это же про иномирное вещество, почти не видимое, угадываемое. Однозначно из нехорошего измерения универсума.

Саша Соколов «Школа для дураков». Можно увидеть ранние формы, генезис ЭР – через моделирование аутизма и/или шизофрении:

1) «Да, нет, отвечал я другому себе (хотя доктор Заузе пытался доказать мне, будто никакого другого меня не существует, я не склонен доверять его ни на чём не основанным утверждениям), да, в лодке меня нету, но зато там, в лодке, лежит белая речная лилия с золотисто-коричневым стеблем и жёлтыми слабо ароматными тычинками». Субъектность – 6,1 (бунтарь). Код АУМ: 1,2–1+4,2. Автор рассказывает, как героя (его) заботливо (1) вытеснили (1+4) из этого мира. И экзистенциального разрыва здесь нет! Герой все придумал, то есть сам себя вывел за скобки? Сократил себя до одного, вычел одного себя из двух, как и хотел доктор?

Нарратив: 12,21–11,21. Одни субличности! (Моралист, Психотерапевт, Фанатик – дважды). Неудивительно, что герою временами приходится раздваиваться.

Возможно, это переходная форма к ЭР – или от него. Но пока присвоим статус мнимого ЭР.

2) А тут уже настоящий экзистенциальный разрыв: «Я нередко стою в прихожей и рассматриваю всякие предметы на вешалке. Мне кажется, что они добрые и с ними уютно, и я совсем не боюсь их, когда в них никто не одет. Ещё я думаю о контейнерах, из какого они дерева, сколько стоят и на каком поезде и по какой ветке их привезли в наш город». Субъектность – 5,39 (ведомый). Аутичное состояние как переход в иное психологическое измерение: там возможно обезвреживание мира, через его обезлюживание. Совершенно тот же код АУМ, что и в предыдущем примере: 1,2–1+4,2. Но, похоже, тут не героя кто-то (или он сам) выбраковывает, выводит за скобки, но он – всех людей.

Нарратив: 3,18 – 2,24. Субличностей всего две: Тень (№ 3) и Эскапист (№ 24), остальные их призваны поддерживать: № 2 «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (конечно, умаление!) и № 18 «Поступок и его последствия» (а взрослое-то Я настроено более, чем серьезно: не поддерживает оно, а судит). Как заноза.

Ведь вернутся они, придут к своим пальто! И взрослое Я не без ужаса этого ждет (пока детское Я думает про поезда)?

3) «Говорит Начальник Такой-то: Николаев, пришли Те Кто Пришли, они желали бы послушать стихи или прозу японских классиков. С. Николаев, открывая книгу: у меня с собой совершенно случайно Ясунари Кавабата, он пишет: Неужели здесь такие холода?» Субъектность – 7,19 (наблюдатель). Случайное совмещение пространств или следствие синхронизации? Или пародия на все это? Нет, настроение лирическое, герой как всегда абсолютно серьезен.

Код АУМ: 1+2,2–1,2. Медитация, забота… Нарратив: 15,27 – 6,27. Оба Я чувствуют завершение, освобождение и усталость после напряжения. «Несовпадение внешнего и внутреннего» (№ 15) и «хрупкость / удаленность родного» (№ 6).

Окошко туда открылось: в японские холода. Там тоже холодно, но там красиво…

Медитация – спасение для хрупких.

«На Дереве плоды играли молодильные, на нём ангелы трубили в золоты трубы, на развилках – двенадцать добрых друзей сидели, двунадесять светлых праздников, на вершине Сам-Христос всего Творец и мёртвых Животворец, длани возносил – а обе ладони то у Спасителя были правые, потому что не правого у Христа нет» (Ф. Максимов «Духов день»). Субъектность – 6,53 (ребенок-бунтарь). АУМ: 2,2 – 1–4,2.

Истинное блаженство детскому Я показывают, а сам автор везде отстранен: летописец. И ЭР только во взрослом Я: оно-то осознает всё это как иномирное, нездешнее (хотя видит его вполне рассудочно, как обычное – поле 2); детское Я, напротив, находит это восхитительным, но оценивает не как чудесное, иное, а как атрибут здешнего мира. Просто как чудную картинку!

Замысловатое такое расщепление… Ну, дак и герои в романе с большими странностями: автор изобретательно моделирует извивы их психики. Нарратив: 20,21–12,24. Целых три субличности: в детском Я это Психотерапевт и Эскапист, во взрослом – окрыленный Фанатик (а со стороны он воспринимается как тот, кто истово служит (№ 20).

Но если детское я – Эскапист, то куда же оно сбегает – в плоскую картинку? Но это ненадолго, тупик. И даже Психотерапевт там лишь видимость! Взрослый же крылатый Фанатик-Служитель вполне бы улетел (он знает, что это портал), но у него-то как раз детских восторгов нет…

А, может, они ему и не нужны, только мешают при организации полета? Достаточно захлебывающихся эмоций детского Я – оно же воспринимает тот мир как свой, как рай-на-земле.

…Кажется, мы нашли точку сборки восприятий. Кажется, с этим всем можно жить: здесь-и-там, здесь-как-там.

Вот еще необычный вариант взаимодействия взрослого и детского Я: разрыв в три поля, колоссальный: «У меня всегда непосредственные реакции, это мне часто вредит» (Э. Лимонов «Это я, Эдичка»). Субъектность – 4,25 (жертва). АУМ: 3+4,2–1,2. Детское Я нуждается в заботе; взрослое Я, по мнению других, не совсем человеческое. Это оно, что ли, из иного мира? Нет-с, не оно: детское Я (только там есть ЭР)!

Нарратив: 10,21 – 3,21. Самоощущение обоих Я – окрыленность, до фанатизма. Но если детское Я окружающие видят как Тень, то взрослое – как «сбившегося с пути: астению и апатию (без Бога / перспективы)». И то, и другое – не есть хорошо.

Итак, Тень рвется в иномирье или, наоборот, прибыло из него, а взрослое Я – посюстороннее, но лишь похоже на человека. Т. е. притворяется иномирцем.

Это не столько внутренний конфликт, сколько конфликт личности с социумом? Но корни – в рассогласовании взаимодействия двух Я.

Можно и поэкзотичней гипотезу придумать – о ступенчатом (пооперационном) действии: из высшего мира смотрят на наш через «очки» и сообщают своему Центру. И наоборот: мы смотрим туда – с удивлением, вожделением или страхом. А иногда одновременно смотрим друг на друга.

И понимаем порой, что одно другого стоит: весь мир – тюрьма: «Мы думаем что птица в клетке / а птица думает что мы / неоднозначно восприятье / тюрьмы». Субъектность – 6,18 (ребенок-бунтарь). АУМ: 3,2–1+4,2. Иллюзия (№ 3) у взрослого Я, выбор – у детского.

Выбор иллюзии? И это вся свобода? Нарратив: 10,25 – 2,9. Со стороны кажется, что идут детские «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2) и это бесперспективно (№ 10); изнутри же аффект (№ 9) смягчается субличностью Охранитель (№ 25): он помогает стабилизировать картину мира, не дать ей окончательно расползтись послойно.

«Две параллельные прямые / живут в эвклидовом мирке / и бегают пересекаться / в мир Лобачевского тайком». Субъектность – 4,37 (жертва). АУМ: 4,2–4,3. Мир иерархии, власти и Природы. А героям (параллельным прямым) все это глубоко, глубоко чуждо!

И взрослое Я начинает искать выход – в другом измерении; детское же Я фантазирует, играет, живет иллюзиями. Нарратив: 1,3–1,1. Как же буквально всё: № 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», а № 3 – субличность Тень.

От героев осталась одна черта, они почти исчезли! И еще ускользающая, прячущаяся в глубине личности, Тень. Тень от черты? В нашем мире их почти нет, они скрылись. Туда.

И слава богам – и Лобачевскому.

§ 2. Оформление автором измененного состояние сознания героя как его сужения вследствие аффекта

Читатель получает, своего рода, двойное послание: аффект героя и отношение к этому автора. (Иногда автор говорит от имени героя, сливаясь с ним.)

Познакомимся со шкалой чувств рассказчика по поводу различных аффектов, испытываемых героем (в роли которого может выступать и сам автор) – от низкого уровня субъектности, т. е. захваченности аффектом, к более высоким:

1) Скрытое отчаяние: «Время, которое я у Вас займу, будет коротким. Предмет, о котором я хочу с Вами посоветоваться, касается вопроса, могу ли я быть советским писателем или это объективно невозможно» (А. Платонов, из письма М. Горькому). Субъектность – 4,29 (жертва).

2) Амбивалентное отношение к цинизму: «– Как поводок собаки, которая давно околела.

Все сдержанно улыбаются. Служащим дорогих отелей не подобает смеяться во весь рот.

– Примечательное замечание. С любовью, что называется, к живой природе» (Е. Водолазкин «Брисбен»). Субъектность – 4,43 (жертва).

3) Стыд: «Я считаю себя гражданином совсем другой России, гражданином которой быть не стыдно, а радостно» (М. Шишкин, интервью). Субъектность – 5,27 (ведомый).

4) Любование «достоевщиной»: «Ради этой свободы духа Набоков задушил в себе «достоевщину», хитрое и коварное, но чистое и наивное русское мышление» (Д. Галковский «Бесконечный тупик», ч. 2). Субъектность – 5,28 (ведомый).

5) Горечь от инверсивной (демонической) радости: «В таких случаях радовались вдвойне: во-первых, кому-то плохо, во-вторых, плохо не мне. Это не зависть, нет…» (В. Шаламов «Колымские рассказы»). Субъектность – 5,47 (ведомый).

6) Любознательность, любопытство: «Или же такая дыра есть, и они именно, что просачиваются туда, что и вызывает ощущение давления? Интересно, если бы он сам обнаружил в себе такую дырку, тогда он бы смог попасть через неё куда-то, что для него сейчас не существует? А если там рай?» (А. Левкин «Мозгва»). Субъектность – 5,68 (ведомый).

7) Удивление и обида: «Да разве я не могу быть сию же минуту пожалован генерал- губернатором, или интендантом, или там другим каким-нибудь? Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный советник? Почему именно титулярный советник?» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). Субъектность – 6,15 (бунтарь).

8) Горечь и ирония по поводу страха: «Страна как была страной одухотворенного страха и мудрого молчания, так и осталась» (М. Шишкин, интервью). Субъектность – 6,27 (бунтарь).

9) Сострадание болевому шоку: «Фанера ломалась и трещала по-своему, по-фанерному. Здешние деревья ломались не так, кричали не таким голосом» (В. Шаламов «Колымские рассказы»). Субъектность – 6,36 (бунтарь).

10) Злорадство: «С радостью я нашёл в «Других берегах» несколько грубых логических ошибок» (Д. Галковский «Бесконечный тупик», ч. 2). Субъектность – 6,67 (бунтарь).

11) Смирение по поводу зависимости от другого человека: «Мне необходима ты, иначе я не смогу писать. Как хочешь это понимай. Можешь использовать это и мучить меня» (А. Платонов, из письма). Субъектность – 6,77 (бунтарь).

12) Недовольство внутри бреда: «Чрезвычайно неровный слог. Тотчас видно, что не человек писал. Начнёт так, как следует, а кончит собачиною» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). Субъектность – 7,17 (наблюдатель).

13) Констатация аффекта вследствие сенсорного контраста: «Он знал по опыту прошлой зимы, что, как бы ни была низка температура, для ощущения тепла важно резкое изменение, контраст. Если даже мороз упадёт до сорока – сорока пяти градусов – два дня будет тепло, а дальше чем на два дня не имело смысла строить планы» (В. Шаламов «Колымские рассказы»). Субъектность – 7,21 (наблюдатель).

14) Самолюбование при описании агрессии: «Из-за двери следовал короткий тяжёлый мат. Иногда – если Микола выходил в прихожую – глухой удар: весь звук поглощало богатое тело Катерины» (Е. Водолазкин «Брисбен»). Субъектность – 7,25 (наблюдатель).

15) Ернический пафосный гнев по поводу аморализма: «И вот этот… мусор мнил себя совестью России, указывал поколениям «что делать»! Да тут не отдельные фактики важны, а общий тон; «нравы». Вот что самое-то страшное» (Д. Галковский «Бесконечный тупик», ч. 2). Субъектность – 7,35 (наблюдатель).

16) Горечь от мнимой надежды: «Я еще в то время не потерял надежды и сказал режиссеру, что это, наверно, больше не актуально, страна все-таки стала другой» (М. Шишкин, интервью). Субъектность – 7,54 (наблюдатель).

17) Гордыня по поводу сверхспособностей (внутри бреда): «Я стала петь пою с шести утра и до ночи ни голоса ни слуха не было» (Л., маниакальная фаза). Субъектность – 10,2 (зрелая субъектность). 10

Примеры показывают, что ИСС не является ключом к счастью или чуду. Даже внутри бреда, за редким исключением (см. № 17), это претерпевание некоего ущерба героем и, часто, автором (хотя последний может пытаться скрыть свои чувства). ИСС как наркотический рай в русской литературе встречается редко; чаще это ад или чистилище.

Нередко описываемые героем / автором чувства и личностные особенности оказываются противоречивыми, внутренне конфликтующими. Так, в № 11 уровень субъектности противоречит посылу текста (бунт вместо смирения); в № 14 автор не может удержаться от самолюбования, хотя естественней было бы выражать сострадание и/или гнев; в № 17 зрелая субъектность оказывается совместима с откровенным бредом и т. п.

Другим выводом является признание бесчисленного разнообразия сочетаний выражения автором ИСС героя и своего. Возможны, соответственно, и различные классификации этих сочетаний.

Но мы этим не будем здесь заниматься – мы идем к следующему пункту-привалу по дороге к счастью и чуду.

§ 3. «Сбыча Мечт»: градации вариантов

Помечтать бы о мечтах: чтобы не было там скрытой агрессии, абсурда-иллюзий-лжи и эмоционально-ценностного дискомфорта (СМ): все чувства философичны, отстраненны как у монахов-буддистов. И это будет материальный этап авторской ценностной гуманистической позиции? 11111 – вот «формула счастья»?

Но на самом деле страсти никуда не исчезли, не сублимировались, не облагородились. Исключения нечасты.

«СМ о счастливой (спокойной) жизни» – в среднем и высшем регистрах:

1) спокойно-нейтральная жизнь без проблем: «Кома ему не мешала и не нагоняла страхов, но придерживала теперь его чувства, так что О. ощущал себя не так чтобы уж совсем счастливым, но без особенных проблем. Как если бы губы слегка смазали воском» (А. Левкин «Мозгва»). Субъектность – 5,37 (ведомый);

2) комфорт и невинное удовлетворение своих страстишек: «В ванной комнате Катя создала мне своего рода кабинет. Приёмную» (Е. Водолазкин «Брисбен»). В данном примере подразумеваются жажда известности и секса.

3) жизнь как праздник: «Я люблю праздничность, эффект, удивление» (Э. Лимонов «Это я, Эдичка»). Субъектность – 8,5 (экспериментатор). И везде ИСС: восторг праздника;

4) экстаз (диапазон от нижнего – до верхнего регистра): «Днём я лежу в поле в овраге, под вечер, прихожу в город и иду к вам. Моя родина – луна, и лунное тихое пламя сжигает меня изнутри. Я и раньше всё сильнее и страшнее чувствовал нестерпимую красоту мира. Вы же конец всего. Вы моя смерть и моё вечное воскресение». Субъектность – 5,21 (ведомый). Разрыв: одно иномирное существо опознало другое?

5) блаженство «Доктор стал бывать каждый вечер и, так как действительно играл очень хорошо, извлекал огромное удовольствие из непрекращавшихся поражений» (В. Набоков «Защита Лужина»). Субъектность – 6,21 (бунтарь). Код АУМ: 2+3,2 – 1–4,2. Чистый и бескорыстный восторг от игры подростка-вундеркинда Лужина.

6) очень успешная внешне жизнь: «Делаю вид, что стесняюсь. На самом деле давно уже ничего не стесняюсь» (Е. Водолазкин «Брисбен»). Тут СМ (и ИСС) как торжество самолюбия-тщеславия знаменитости;

7) иллюзорная жизнь: «Признаюсь, с недавнего времени я начинаю иногда слышать и видеть такие вещи, которых никто ещё не видывал и не слыхивал» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего». Субъектность – 7,54 (наблюдатель). Везде ИСС и СМ: бредовые галлюцинации;

8) острое удовольствие (аддикция) при победе «грешного» над «постным»: «Это было непривычно навязчивым, и чем непристойней оно становилось, тем было слаще» (Е. Водолазкин «Брисбен»). Везде не только СМ, но и ИСС (похоть). «И тут должно быть злорадное равновесие. То страх, то успокоенность («не будет же он»). Нужно манить кажущейся лёгкостью дешифровки ситуации. Вот-вот всё станет на свои места, всё станет окончательно ясным. А не станет» (Д. Галковский «Бесконечный тупик», 3 часть). Субъектность – 5,8. Сладкие мечты параноика о поведении жертвы. (И как в «Сне смешного человека», воронка, маятник.) Везде и ИСС (злорадство), и СМ (радость от удающегося издевательства-манипуляции);

9) противопоставление внутренней гармонии и внешней неустроенности и/или несовершенства: «Все эти годы он продолжал слушать небесную музыку, не испытывая привязанности к земному её исполнению, которое всегда несовершенно» (Е. Водолазкин «Брисбен»);

10) в первую очередь внутренняя, а не внешняя идиллия, не «спокойная жизнь»: «Стихи вернули мне утраченное спокойствие. В этом деле я выше всех, и тут, единственно в стихах, я тот, кто я есть». (Э. Лимонов «Это я, Эдичка»). Субъектность – 5,87 (ведомый). «Осмысленность моей жизни могла придать только Великая идея» (Э. Лимонов «Это я, Эдичка»). Субъектность – 7,29 (наблюдатель).

СМ в нижнем регистре:

1) обида, разочарование, грустная констатация того, что мечта о счастье (счастливой жизни) не сбылась – сорвалось: «Ах, эти мухи – они кусают ноги Эдички Лимонова, такого молодого в свои годы и такого прекрасного» (Э. Лимонов «Это я, Эдичка»). Субъектность – 4,81 (жертва); «Я сидел напротив – даже в моих несчастьях – живой, злой, куда более обширный и талантливый, чем он. Всё моё несчастье заключалось в моих достоинствах» (там же). Субъектность – 7 (наблюдатель). «А Михайлов перестал причёсываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом и сошёл с ума» (Хармс «Случаи»). Субъектность – 7,5 (наблюдатель). «И, главное, беда произошла не оттого, что Посиделкин был глуп. Нет, скорее он был умён. Просто у него были слишком влиятельные знакомые. А чудное правило – покупать билеты в кассе – почему-то было забыто» (И. Ильф и Е. Петров «Бронированное место». Субъектность – 5,43 (ведомый). «Я всех людей предам огню, / Пусть пепел землю удобряет / Мы двое будем жить в раю, / Ведь в рай по пропускам пускают / Но лишь предашь мои мечты, / Тогда наступит час разлуки. / Не пожалею красоты / Я сам тебе сломаю руки» (шизофреник-резонер). Субъектность – 7,90 (наблюдатель);

2) скучно-тошно: «Я за, без любви скушно и тошно» (N., ремиссия, диагноз БАР). Субъектность – 7,67 (наблюдатель);

3) невольная тотальная пассивность (бессубъектность):

* фатализм сна, где ты только зритель: «Нельзя было ничего наверстать и ничего исправить: всё шло обратно, как всегда бывает во сне» (О. Мандельштам. «Египетская марка»). Субъектность – 5,36 (ведомый);

* растерянность, ступор: «Внизу плавала, тёрлась о гранит разбухающая норма.

– Кирпичик какой-то. Лёнь…

– Слушай, да это же норма.

Лицо парня стало серьёзным.

– А как же она здесь?

– Не знаю. Может, потерял кто.

– Не может быть.

– Чёрт его знает. А может, сволочь какая-то выбросила» (В. Сорокин «Норма»). Субъектность – 7,83 (наблюдатель);

* отупляющий страх перед начальством, растерянность: «Тищенко втянул голову в плечи и, косясь на труп, забормотал:

– Ростовцев Николай Львович, тридцать семь лет, сын нераскаявшегося вредителя, внук эмигранта, правнук уездного врача, да, врача… поступил два года назад из Малоярославского госплемзавода.

– Родственники! – Кедрин снова треснул по двери.

– Сестра – Ростовцева Ирина Львовна использована в качестве живого удобрения при посадке Парка Славы в городе Горьком» (В. Сорокин «Норма»). Субъектность – 5,63 (ведомый);

* страх метафизический: перед бездной: «Он к краю бездны подошёл, страшно ему стало. Не хочет» (N., ремиссия, диагноз БАР). Субъектность – 6 (ребенок-бунтарь);

* страх обычный: «Единственным обострившимся чувством был страх: стало видно, какие все невменяемые, не контролируют себя. Не в том страх, что по башке стукнут, а просто. Могло произойти что угодно, да и происходило; как с ними сосуществовать?» (А. Левкин «Мозгва»);

4) апатия, выгорание, бессилие: «Фамилия его престранная. Он всегда сидит и чинит перья. Волоса на голове его очень похожи на сено. Папа всегда посылает его вместо слуги» (Н. Гоголь «Записки сумасшедшего»). Субъектность – 5,14 (ведомый). Убитая мечта-иллюзия Поприщина (при ясном свете дня). Итог: апатия;

5) сложная, противоречивая смесь чувств, вводящая в некий шок: смесь умиления, удивления и горечи от встречи: «Так хозяин, встретив через много лет в лесной чащобе своё некогда домашнее животное, с удивлением узнаёт в его диких повадках следы тех, когда-то милых сердцу черт, и странное, противоречивое чувство овладевает им.

Невероятно… – пробормотал он, покачивая головой (В. Сорокин «Норма»). Субъектность – 4,46 (жертва);

6) извращенное желание «чем мне хуже, тем лучше», садо-мазо кайф: «С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моём смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). Субъектность – 5,14 (ведомый). Здесь отсылка к предыдущему отрывку, где смесь гордыни и юродской бабьей ласковости: «Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я всё ещё не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной – и тогда чем-то даже особенно милы». Субъектность – 5,29. Показательно, что в этом, исходном, отрывке СМ только у взрослого Я, в детском же, наоборот: высшая степень как скрытой агрессии, так и ощущения абсурда (лжи) мира. СМ становится тотальной лишь в подытоживающем отрывке; «Спросил: а что же делать? Он пожал плечами: выбросить. Этот тип ещё объяснял, какие именно детали там сломались, а я уже бился в истерике…» (Е. Водолазкин «Брисбен»). Истерический приступ как приносащее кайф представление – везде тут СМ;

7) опьянение злобой и бездумье в бою: «Страха нет, он проходит, и ты чувствуешь свою силу, превосходство над врагом. Это опьяняет, порождает возбуждение и весёлую холодную злобу, желание мстить за свою боязнь до последнего, не думая, поливая направо и налево (А. Бабченко «Алхан-Юрт»). Субъектность – 5,59 (ведомый);

8) тотальные опустошение и злоба (духовная смерть) – все прежние мечты порушены: «Человек в нём умер, скончался вместе с надеждой в Назрани. И родился солдат. Хороший солдат – пустой и бездумный, с холодом внутри и ненавистью на весь мир. Без прошлого и будущего.

Но сожаления это не вызывало. Лишь опустошение и злобу» (А. Бабченко «Алхан-Юрт»). Субъектность – 6,52 (ребенок-бунтарь).

* * *

Гораздо содержательней не СМ как таковая, но вкрапление в ряд единиц второй или третьей степени скрытой агрессии или ощущения абсурда и т. д. Это дает возможность увидеть и проанализировать, чего именно не хватает герою для счастья, для осуществления его заветной мечты.

«Прощаясь, Егор шепнул Глебу: жаль, что не ликвидировал их выплодка. Глеб поднял на него глаза, и веки показались ему свинцовыми. Егор засмеялся: шучу!» (Е. Водолазкин «Брисбен»). Речь шла о случайно неудавшемся убийстве единоутробного брата-младенца. СМ мешает лишь одно: выраженное ощущение абсурда мира. Но, важный вопрос, у кого именно возникло это ощущение? На первый взгляд – у Егора (роковая случайность как абсурд, нелепость, нелогичность). А если копнуть глубже, то и у главного героя романа, Глеба: его веки стали свинцовыми потому, что нахлынуло это острое чувство иллюзии, абсурда окружающего, мешающее прожить данный миг жизни счастливо.

У каждого из героев свое понимание абсурда и его причины; в данном случае, причина противоположна.

«В руках аплодирующих мелькают носовые платки. Видны только зрители первых рядов, но я знаю, что там, в тёмной глубине зала, мою музыку чувствуют так же остро» (там же). Есть, во взрослом Я экзистенциальный разрыв (Божественное), а СМ мешает дополнительная, усиленная витальность (вряд ли, в данном случае, агрессия). Это подпитка энергией и драйвом от зала.

Неужто герой-истерик, «вампиря», чувствует в глубине души, что это не чистое, не безоблачное счастье, не подлинное свершение его мечты о славе? В других отрывках хорошо видно, что истерические, запредельные, с обмороками, реакции слушателей концерта Глеба (на, в частности, простую народную песенку «Летят утки», исполненную на гитаре часто ошибающимся исполнителем-звездой), не столько Божественного происхождения, сколько болезненные, описываемые механизмом «заражения». Реакции толпы, а не личностей?

Если вся история Глеба – его конфабуляция или сон (засыпает в начале, в самолете, просыпается в финале, ребенком, на руках у матери), то тогда избранный автором жанр вампуки оправдан: вся рассказанная невероятная жизнь – лишь мечты и страхи тщеславного обывателя-истерика. Мечта заиметь волшебное средство (Z, по В.Я. Проппу): простой гитарный приемчик («гудение»), который позволит во всех-всех случаях претворить воду в вино: слушатели никогда не заметят ошибок и дефектов исполнения. Но сам герой не всегда верит, что Z сработает.

«И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, – о, как они были прекрасны!» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). Субъектность – 5,67 (ведомый). СМ мешает ощущение абсурда: герой не верит наблюдаемой идиллии (не бывает же такое в жизни).

АУМ: 1+2,2–1+2,2. Медитация, мечта при сохранении разума рассказчиком (т. е. сам он повествователь, а не находится внутри события). Нарративный код: 3,15 – 3,15. Тень и «Внутреннее и внешнее (увидеть суть)». Парадокс в том, что герой-рассказчик считает, что он-то увидел истину за внешним покрывалом! Во внешнюю идиллию он, действительно, не поверил: видимое для него – беззащитный ребенок (3), которого в любой момент могут обидеть. Уж не себя ли ГГ считает таким ребенком (ведь его все всю жизнь обижают)? Так травма не дает отдасться очевидному, явному, полному счастью.

«От ощущения полноты жизни мне захватывало дух, и я молча молился на них» (там же). Субъектность – 9,67 (экспериментирующий с ценностями макро-социума). Но на душе героя при этом кошки скребут (эмоциональный дискомфорт): чувствует, что скоро предаст этих «детей солнца»? АУМ: 1,2–4,2. Да, в первой позиции (интерес) ожидаемые забота и молитва, но и, внезапно, власть, не исключающая насилие (4).

Нарративный код: 2,9–4,9. Рассказчик аффектирован (9), возможно, в эйфории, но наблюдаемое им – «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (2) и «скрытый паникер / растерянный» (4). Это он тогда был растерян и запаниковал – тот, про кого рассказчик повествует. И это его взрослое Я чувствовало полноту жизни (усиление, а не умаление, конечно), а, вот, его детское Я растерялось и даже, скорее всего, скрыто паниковало. (У Достоевского крайность в чувствах более вероятна, чем умеренность.)

Таким образом, в сознании молитва, а в бессознательном эйфория вкупе с паникой?

Да, внутреннее, не без дрожи ожидаемое, свершилось: «О, судите сами: я до сих пор скрывал, но теперь доскажу и эту правду. Дело в том, что я… развратил их всех!» (там же). Субъектность – 8,78 (экспериментирующий с ценностями микро-социума). АУМ: 1+2,2–3+4,2. Конечно, во взрослом Я есть Разрыв (демонический мир просквозил), а в детском Я – ИСС. Медитации и мечты специфические (сладострастие власти над душами), и, конечно, «нечеловеческое» = демоническое. И рассказчик пребывает в позиции отстраненного летописца (2). СМ везде мешает сильная скрытая агрессия. Код нарратива: 21,24–11,24. Видят в нем (по его представлению) окрыленного Фанатика (21) с проблемой ложных и истинных ценностей (11). А сам рассказчик – Эскапист (24): он ушел в фантастический мир другой, счастливой, Земли как в надежное укрытие от реальной жизни, но… сам же и взорвал изнутри эту идиллию: впустил туда свой демонизм, будучи «не в себе» – в ИСС.

Почему это оказалось возможным? Сработала «триада неадекватной мести»: I фаза – накопление непроработанного негатива, например, 1) страха, зависти, обиды и т. п., возможно, очень давних, но не забытых, не прощенных, а реально сильных, складирующихся как в накопителе в раздувшихся закромах Тени (см. первый пример из «Сна смешного человека»), 2) неверие в свое счастье, ощущение безнадежности, тупика и пр. (в данном, третьем по счету, примере, из-за скрытой агрессии) и II фаза – выброс негативной энергии /чувства на самого безопасного и близко-подошедшего субъекта: 3) сладкая месть невинным обитателям другой Земли (превращение их в аддиктов). На выходе извращение, невроз или чего похуже.

В нашей выборке, помимо Ф.М. Достоевского, есть достаточно других авторов, описывающих эту «убойную» триаду.

§ 4. Про Тень

Субличность Тень – двойственная особа: «эта скрытая энергия как бы "охраняет" наше подсознание, наше глубинное, внутреннее Я. Знаменитый психолог Карл Юнг определил эту энергию как "темную сторону личности". По его словам, она проявляется в ситуациях неопределенности, в кризисных ситуациях. Это та часть нас, которую некоторые называют "животными инстинктами".

Несмотря на то, что ваша "тень" называется так, как называется, ее влияние на нашу жизнь может быть весьма позитивным. Именно она считается основным источником творчества и одной из причин, почему мы так любим наслаждаться жизнью и свободой» [Вот тест, который знает все о темной стороне вашей личности].

К триаде неадекватной мести Тень может иметь прямое отношение? Когда-нибудь займемся этим вопросом, а пока разберем альтернативы поведения личности (жертвы или не жертвы, а психологически зрелого субъекта) в ситуации выбора.

Варианты ценностного выбора в негативных обстоятельствах

(дерево выбора по материалам базы 2020–2021 гг.):

1.1. Соучастие – принятие негативных обстоятельств с удовлетворением: нет осознания их негатива, а себя – их Жертвой

1.2. Терпение-оправдание – вынужденное принятие негативных обстоятельств:

1.2.1 – есть осознание негатива, а себя – Жертвой, но нет ощущения, что у личности есть выбор (из-за того, что «такова судьба (Рок)»; нет и не будет ресурсов для сопротивления и/или ожидание, что обстоятельства изменятся на лучшие без участия данной личности)

1.2.2. – есть осознание негатива, себя – Жертвой и возможности выбора, но личность выбирает смирение

2. Непринятие (негативных обстоятельств):

2.1. Ощущение себя Жертвой еще смутно, нет осознания ситуации

2.2. Осознание себя Жертвой

2.3. Действия:

2.3.1. Уход – из-за непринятия негативных обстоятельств:

2.3.1.1. – реальный, физический

2.3.1.2. – воображаемый («внутренний эмигрант»)

2.3.1.3. – уход через жертву (или же после ухода статус Жертвы не меняется)

2.3.1.4. – удаление из восприятия или памяти (произвольное и/или непроизвольное забывание) негативных обстоятельств как форма психологической защиты

2.3.2. Трансформация:

2.3.2.1. – негативных обстоятельств:

2.3.2.1.1. – через помощь, заботу Спасателя о Жертве

2.3.2.1.2. – через персонификацию Жертвой негативных обстоятельств (в фигуру Обидчика):

2.3.2.1.2.1. – попытки со стороны Жертвы как-то смириться с Обидчиком через амбивалентное отношение к нему

2.3.2.1.2.2. – попытки со стороны Жертвы манипуляции реальными или потенциальными Обидчиками

2.3.2.1.2.3 – попытки со стороны Жертвы возмездия, наказания:

2.3.2.1.2.3.1. – реального Обидчика

2.3.2.1.2.3.2. – невиновных (иногда это реальный или потенциальный Спасатель) вместо Обидчика

2.3.2.1.2.3.3. – всех (генерализованная ненависть)

2.3.2.1.2.3.4. – себя (собственными силами или кем-то / чем-то)

2.3.2.1.2.3.5. – олицетворения Зла (т. е. причиняющего зло и другим людям)

2.3.2.2. – трансформация себя:

2.3.2.2.1. – отказ Жертвы от возмездия после осознания неправильности мести

2.3.2.2.2. – перерождение Жертвы в Обидчика

2.3.2.2.3. – рождение внутри Жертвы сильной, но неадекватной личности Спасателя:

2.3.2.2.4. – рождение внутри Жертвы психологически зрелой (здоровой) и сильной личности

Примеры нарративов (в том же порядке):

1.1. Соучастие – принятие негативных обстоятельств с удовлетворением: нет осознания их негатива, а себя – их Жертвой:

«Я, думая над тем, что происходит, соорудил примерно такую концепцию: есть какая-то большая и смелая политическая идея Генеральной чистки: а) в связи с предвоенным временем, б) в связи с переходом к демократии эта чистка захватывает: а) виновных, б) подозрительных, с) потенциально подозрительных…» (Н. Бухарин, письмо И. Сталину) 3,21–12,21.

«Сижу в польской избе перед столом на табурете, очень удобно и даже уютно. Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается более сильными ощущеньями» (Н. Гумилев, письмо А. Ахматовой – о Первой мировой войне, несправедливой и кровавой). 3,27 – 6,27.

1.2. Терпение-оправдание – вынужденное принятие негативных обстоятельств:

1.2.1. – есть осознание их негатива, а себя – их Жертвой, но нет ощущения, что у личности есть выбор (из-за того, что «такова судьба (Рок)»; нет и не будет ресурсов для сопротивления и/или ожидание, что обстоятельства изменятся на лучшие без участия данной личности) – № 89/22: «Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нёс тяжёлое бремя печали, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Среди людей он был одинок, словно планета среди планет, и особенный, казалось, воздух, губительный и тлетворный, окружал его, как невидимое прозрачное облако» (Л. Андреев «Жизнь Василия Фивейского»). 3,21 – 3,12.

1.2.2. – есть осознание негатива, себя – Жертвой и возможности выбора, но личность выбирает смирение: «Но вряд ли кто вынес столько неблагодарностей, несправедливостей глупых, смешных притязаний, холодного презрения и проч. Всё выносил я без упрёков, без роптания, никто не слыхал моих жалоб, я даже всегда хвалил виновников моего горя» (Н. Гоголь, письма). 11,21 – 2,3.

2. Непринятие (негативных обстоятельств):

2.1. Ощущение себя Жертвой еще смутно, нет осознания ситуации:

«Странная образовалась вокруг меня компания. Как мы веселились? Мы не играли, не бегали, не танцевали. Мы переходили от толпы к толпе, чуть задевая прохожих, чуть толкая, чуть подсмеиваясь. И всегда у меня было ощущение: то ли мы за кем-то следим, то ли мы что-то непонятное ищем» (А. Гайдар «Судьба барабанщика»). 3,18 – 3,9.

«И для чего же вот этот непонятный и даже какой-то подозрительный человек заботится обо мне и хочет сделать для меня такое хорошее дело?» (А. Гайдар «Судьба барабанщика»). 3,21 – 3,21.

2.2. Осознание себя Жертвой: «Боль – это кукла, внезапно приросшая к твоей руке. Сначала – чужая и странная («я только на минутку взяла, сейчас-сейчас положу на место»). И не положить уже, не хочет она уходить. Потому что – и это понимаешь внезапно, с очередным болевым спазмом, – она твоя с самого начала. И она мстит за неузнавание» (Д. Вернер «Межсезонье»). 3,24 – 3,15.

«– Мне надоело, – она говорит, – быть колесом во праxе, заложницей лотереи. / Случай меня поджимает и, забегая вперёд, держит – на неподвижной оси. / Листаю "Историю дирижаблей" – исполинские оболочки падают на колени, / переламываясь о землю, качаясь и вспыхивая – хоть святых выноси» (А. Парщиков «Сельское кладбище»). 12,21 – 3,21.

«Он крепко сжал руками голову и проговорил с тоской:

– Зачем, зачем вы меня лечили? Бромистые препараты, праздность, тёплые ванны, надзор, малодушный страх за каждый глоток, за каждый шаг – всё это в конце концов доведёт меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я – посредственность, мне скучно жить… О, как вы жестоко поступили со мной! Я видел галлюцинации, но кому это мешало? Я спрашиваю: кому это мешало?» (А. Чехов «Черный монах»). 12,27 – 3,18.

2.3.1. Уход – из-за непринятия негативных обстоятельств:

2.3.1.1. – реальный, физический: «– Ваня, меня твоя мама очень обижат. Веди меня к моему папы!» (Б. Шергин «Волшебное кольцо»). 3,3–3,3

«– О ужас! – закричал медведь и в лес убежал» (Ю. Коваль «Сказка деда Игната про козла Козьму Микитича» 2,3–2,3.

2.3.1.2. – воображаемый («внутренний эмигрант»): «Земля ещё в замети снежной, Сияет и лоснится лёд, / А стланик зелёный и свежий / Уже из-под снега встаёт. / И чёрные, грязные руки / Он к небу протянет – туда, / Где не было горя и муки, / Мертвящего грозного льда» (В. Шаламов «Поникли зелёные крылья…») 3,12 – 3,3.

«Это было и немного бегством от липкого, вездесущего чувства опасности. Оно то притуплялось, то появлялось снова – с каждым письмом из суда об опёке, эти суды тянулись уже не один год, и конца им было не видать» (Д. Вернер «Межсезонье») 3,6–2,3.

«Моё спасение – в переходе моей любви к тебе в религию» (А. Платонов, письмо…) 3,3–3,3.

«И со мною моя «Седьмая», / Полумёртвая и немая, / Рот её сведён и открыт, / Словно рот трагической маски, / Но он чёрной замазан краской / И сухою землёй набит» (А. Ахматова «Поэма без героя»). 3,12 – 2,12.

«Только детские книги читать, / Только детские думы лелеять, / Всё большое далёко развеять, / Из глубокой печали восстать. / Я от жизни смертельно устал, / Ничего от неё не приемлю, / Но люблю мою бедную землю / Оттого, что иной не видал. / Я качался в далёком саду / На простой деревянной качели, / И высокие тёмные ели / Вспоминаю в туманном бреду» (О. Мандельштам «Только детские книги читать»).2,3–2,3.

2.3.1.3. – уход через жертву (или же после ухода статус Жертвы не меняется): «Все неблагоприятные гексаграммы – величайшие, потому что в каждой из них показан выход в другую мандалу. Все неблагоприятные гексаграммы указывают на жертву» (Д. Гутин «И-цзин»). 3,27 – 3,15.

2.3.1.4. – удаление из восприятия или памяти (произвольное и/или непроизвольное забывание) негативных обстоятельств как форма психологической защиты: «Солдаты пытались обмануть смерть, которая уже расположилась за заграждением. Они не смотрели ей в глаза, чтобы не привлекать её внимания, как не смотрят в глаза бесноватым. Смерть ждала молодых и потому казалась этим солдатам обезумевшей. Они видели её и отводили взгляд» (Е. Водолазкин «Соловьев и Ларионов»). 3,15 – 3,3.

«Он, знаете, всё плохое или неприятное с себя скидывает» (Н. Дашевская «День числа Пи»). 4,7 3,3–3,3.

2.3.2. Трансформация:

2.3.2.1. – негативных обстоятельств:

2.3.2.1.1. – через помощь, заботу Спасателя о Жертве: «Он дал мне много: он дал мне видеть жизнь и испытать страдание и остриём моего горя проникнуть в страдание людей; он дал мне почувствовать их великое ожидание и любовь к ним дал. Разве они не ждут, и разве я не люблю? Милые братья! Пожалел нас Господь, настал для нас час милости Божией!» (Л. Андреев «Жизнь Василия Фивейского»). 3,3–3,3.

«Ой ты, ой ты, Лада-матушка, / матерь Пречистая! / Не остави, не покини нас / без счастия да любови! / Благодать ниспошли свою на нас, / яко чтим и славим тебя мы! / Тако быть, тако буди, такое еси, / пока Ярило солнце светит нам!» (староверческий заговор). 3,18 – 2,18.

«– Придётся теперь растить цыплят. Не выгонять же их на улицу!

И мы стали растить цыплят» (О. Кургузов «Батарейные куры»). 2,3–2,21.

2.3.2.1.2. – через персонификацию Жертвой негативных обстоятельств в фигуру Обидчика:

2.3.2.1.2.1. – попытки со стороны Жертвы как-то смириться с Обидчиком через амбивалентное отношение к нему: «Наблюдая изменение её отношения к Анри, я невольно задумывался и о своём собственном к нему отношении. Это была странная смесь восхищения и брезгливости, причём я не знаю, какое из двух чувств преобладало» (Е. Водолазкин «Похищение Европы»). 3,9–3,9.

2.3.2.1.2.2. – попытки со стороны Жертвы манипуляций реальными или потенциальными Обидчиками: «Слегка просквозит, поволнуется – и готово дело – ахнул и опрокинулся в расслабленный обморок на вощёные узорчатые паркеты. Сквозь густые ресницы подсматривал, как слуги суетятся» (Ф. Максимов «Духов день»). 10,20 – 2,3.

2.3.2.1.2.3 – попытки со стороны Жертвы возмездия, наказания:

2.3.2.1.2.3.1. – реального Обидчика: «Не слышно его блеяния, гадких слов» (Е. Водолазкин «Авиатор»). 5,9–3,9. (Убийца – об убитом, отомщенном Обидчике.)

2.3.2.1.2.3.2. – невиновных (иногда это реальный или потенциальный Спасатель) вместо Обидчика: «– Нет, – отрезает сестра. – Пусть твоя любимая тётя Саша тебя сводит к врачу на свои денежки, если у вас такая любовь, – ехидно говорит она, и каждое слово её напиталось жёлчью, как жиром, и кажется, дотронься до слова пальцем, из него станет сочиться густая, пахнущая жидкость» (Д. Вернер «Межсезонье»). 3,18 – 3,9.

2.3.2.1.2.3.3. – всех (генерализованная ненависть): «На него смотрели бездонно-глубокие глаза, чёрные и страшные, как вода болота, и чья-то могучая жизнь билась за ними, и чья-то грозная воля выходила оттуда, как заострённый меч» (Л. Андреев. «Жизнь Василия Фивейского»). 3,12 – 3,3.

2.3.2.1.2.3.4. – себя: «О, если бы упало на меня небо! Если бы земля поглотила бедную!.. Нет! Небо не падает; земля не колеблется! Горе мне!» (Н. Карамзин «Бедная Лиза»). 3,3–3,3.

2.3.2.1.2.3.5. – олицетворения Зла (т. е. причиняющего зло и другим людям): «По утрам он, будто мой Чичиков, с умилением, восторгом рассказывает, как ночью гонял бесов, как бил их и мучил» (В. Шаров «Возвращение в Египет»). 10,20 – 2,3. (То, что мучил, приравнивает его к бесам.)

2.3.2.2. – трансформация себя:

2.3.2.2.1. – отказ Жертвы от возмездия после осознания неправильности мести: «Моя ненависть уже ничего с ними не сделает. Онa обернётся против меня и сожрёт меня» (И. Лукьянова «Стеклянный шарик»). 3,3–3,3.

2.3.2.2.2. – перерождение Жертвы в Обидчика: «Глаза лубяные, оловянные, пустые без отсвета. Когтистые глаза, наизнанку вывернутые. Смотрит – будто только своё видит» (Ф. Максимов «Духов день»). 2,3–3,3.

2.3.2.2.3. – рождение внутри Жертвы сильной, но неадекватной (шизофренической) личности Спасателя: «И медленный, как время, тихо двигался он в сияющей пустоте. Теперь, когда пустота светилась, увидела попадья и поняла на одно короткое, но ужасное мгновение, – что он одинок, не принадлежит ей и никому, и ни она и никто не может этого изменить» (Л. Андреев «Жизнь Василия Фивейского»). 3,24 – 3,24.

2.3.2.2.4. – рождение внутри Жертвы психологически зрелой (здоровой) и сильной личности: «У Туве Янссон всегда одна мораль и она очень проста: если перед тобой ужас – шагни этому ужасу навстречу, и он споёт и спляшет для тебя» (Д. Быков, ФБ). 3,27 – 3,27.

* * *

Как присутствие в «формуле» связи нарративов детского и взрослого Я Тени (нарратива № 3) влияет на базовые характеристики этих типов: насколько они искажаются?

Ответ дает Таблица № 18. Относительно благополучные результаты типов нарративов №№ 12 и 27 (более высокий уровень субъектности по обеим параметрам – как более частная встречаемость высокого уровня по сравнению со средне-низким и, наоборот, более редкое присутствие низкого уровня развития субъектности в сравнении с остальными типами, так и лучшая представленность «правильных» нравственно-ценностных установок, по сравнению с остальными типами) дают основание считать, что их базовые характеристики не искажены Тенью.

По-видимому, эти два типа нарративов в большинстве случаев успешно взаимодействуют с Тенью, даже если она количественно преобладает. Пример интересной и неожиданной пары (№ 12 внутри трех троек): 1) «А я поздно вечером влез на сосну. / Я видел вдали золотую страну. / Золотых людей. / Золотых лошадей, / Золотых-золотых индюков» (И. Токмакова) 3,12 – 3,3; 2) «Но уже более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния» (Н. Гоголь «Вий») 3, 12 – 3,3. Здесь закат выступает как символ света позитивного психотерапевтического нарратива № 12, окруженного наступающей Тьмой, но все же оказывающего влияние.

Каково же это влияние? Это не борьба на уничтожение, и не попустительство или обслуживание интересов Тени (как в типах №№ 11, 15, 21, 24 и, частично, в № 27), но «мягкая сила» с целью трансформации: воспитание (перевоспитание) и психотерапия с опорой на лучшее в нарративе № 3. Он не враг Тени, а врач. И учитель.

«Стихи растут, как звезды и как розы, / Как красота – ненужная в семье. / А на венцы и на апофеозы – / Один ответ: «Откуда мне сие?» / Мы спим – и вот, сквозь каменные плиты, / Небесный гость в четыре лепестка. / О мир, пойми! Певцом – во сне – открыты / Закон звезды и формула цветка» (М. Цветаева «Стихи растут, как звезды и как розы…»). 2,12 – 2,3.

Убеждение мира (воспитание, трансформация взглядов и ценностей). Да, хочет заботы, понимания, но не как слабый, а как мудрый.

«В талых сугробах глаза, глаза,/ В воздухе зыбь, вместо сердца – камень / Неба – тусклая бирюза, / И будто ангел какой сказал, / Что ему неприятно с нами» (И. Шостаковская). 3,3–2,12. Перевоспитание со стороны ангела, т. е. не сильно лобовое, скорее намеком, и предполагающее выбор личности: меняться или не меняться.

«Судьи нас побрезгуют разбудить, тем и спасёмся от них в красный день, уклонимся от милосердия.

Плюнем в небо всей Москвой и не встанем» (Ф. Максимов «Духов день»). 3,12 – 3,12.

Не более, не менее, как вызов великим инквизиторам. Ведь № 12 – «сам себе психотерапевт». Тут взрослое Я идентично исходному, детскому, т. е. ведущий в данном отрывке Ребенок – искренний, капризный и креативный.

* * *

Примеры нарратива № 27 (не теневые, а здоровые варианты – возможно, потому что № 27 не боролся, а сумел активировать и приручить лучший лик Тени – того, кто нуждается в заботе):

«На мостовой, куда свисают магазины, / лежит тренога и, обнявшись сладко, / лежат зверёк нездешний и перчатка / на чёрных стёклах выбитой витрины» (А. Парщиков «Тренога»). Код нарратива: 3,27 – 2,27.

«– Дети, это мяу-мяу. Мяу-мяу!

– Мяу-мяу? – спросил кто-то из малышей. С интонацией: «Не может быть».

«Они никогда в жизни не видели кошек», – потрясённо поняла Таня. Всё верно. За всю их маленькую жизнь ленинградцы успели съесть всех кошек.

– Мяу-мяу! – отчаянно убеждала воспитательница. – Мяу-мяу! – мяукала она.

Взрослая женщина стояла посреди улицы и громко мяукала. Но смешно не было.

Таня посмотрела ей в глаза. Подошла и потёрлась грязноватым боком о её ноги» (Ю. Яковлева «Жуки не плачут»). 3,27 – 2,27. В фантастической пенталогии Яковлевой девочка Таня была превращена в кошку и прошла многие километры до родного дома. Наконец она здесь! В Ленинграде только что сняли блокаду. Завершен определенный период истории города и жизни героини (два № 27).

И варианты теневые № 27 (видимо была борьба и в ней Тень одержала верх):

«Жадность до ласки, до похвал, до изысканных развлечений от глотки до паха распахивает и вываливает скруты кишок, фаршированные красным перцем и порохом» (Ф. Максимов «Духов день»). 10,27 – 3,27.

«Но только счастлив ли червь – неизвестно, а человек рождается, живёт и умирает счастливым, только всё время забывает об этом» (М. Шишкин «Письмовник»). 14,27 – 3,9.

Парадоксальны, на первый взгляд, типы № 11 и № 21. Недостаточность высокого уровня субъектности (обеспечивающего децентрацию, т. е. способность встать на точку зрения другого, не теряя при этом и своей позиции, и эмпатию / сопереживание, что в совокупности вызывает потребность учитывать интересы всех сторон, не противоречащие интересам других субъектов) при наличии отличных моральных установок (см. столбцы № 4 и № 3) означает то, что мотивы хорошего, правильного поведения далеки от подлинно нравственных и/или психологически зрелых установок. Ведь низкий и средний уровни развития субъектности подразумевают такие виды мотивации, как «быть как все», мораль «послушания» (начальник приказал, я и сделал), следование узко-групповым интересам (всё для «своих» и ничего для «чужих») и т. п.

Пример типа № 11 (это единственный пример «чистого» типа, без других базовых нарративов, в нашей выборке): «Взглянул – так и знакомый, / Взошел – так и живи! / Просты наши законы: / Написаны в крови. / Луну заманим с неба / В ладонь, – коли мила! / Ну, а ушел – как не был, / И я – как не была. / Гляжу на след ножовый: / Успеет ли зажить / До первого чужого, / Который скажет: ”Пить”» (М. Цветаева «Проста моя осанка…») 1,11 – 1,3. О морали с некоторым оттенком мазохизма: позиция ведомого (потенциальной Жертвы).

№ 11 – из смешанных вариантов: «Кстати же он вспомнил, как однажды он рвал на мелкие клочки свою диссертацию и все статьи, написанные за время болезни, и как бросал в окно, и клочки, летая по ветру, цеплялись за деревья и цветы; в каждой строчке видел он странные, ни на чём не основанные претензии, легкомысленный задор, дерзость, манию величия, и это производило на него такое впечатление, как будто он читал описание своих пороков; но когда последняя тетрадка была разорвана и полетела в окно, ему почему-то вдруг стало досадно и горько, он пошёл к жене и наговорил ей много неприятного» (А. Чехов «Черный монах»). 11,21 – 3,21. Похожая идея присутствует в набоковском романе «Защите Лужина»: приходит опустошенность, когда отрицают дело твоей жизни, воспринимают как болезнь.

Жертва еще не вполне осознает, что она жертва общественного мнения (нарратив № 3 в первой позиции детского Я – «мнение других о личности»), но уже всё чувствует. И борется с этой Тенью (социальным эгрегором) со страстью фанатика (два нарратива № 21 и оба – во второй позиции – «самоощущение»), и послушно служит ее интересам. Поэтому внутренний конфликт?

«Я был тяжело болен; смерть уже была близко. Собравши остаток сил своих и воспользовавшись первой минутой полной трезвости моего ума, я написал духовное завещание, в котором, между прочим, возлагаю обязанность на друзей моих издать, после моей смерти, некоторые из моих писем» (Н. Гоголь, письма). 11,27 – 3,24 Тут вполне здоровое детское Я просит о помощи (№ 3 в базовом варианте означает, ведь, не только Рок и Зло, но и потребность в заботе) и оно еще не завершило свой жизненный путь (№ 24), в отличие от взрослого Я (№ 27 – завершение, подытоживание)! Детское Я надеется, что другие увидят здоровый лик его Тени, его беспомощность и ранимость; взрослое же морализаторствует.

Тип № 21, который в своем базовом (здоровом) варианте имеет, напомним, два лика: «Вдохновленный деятель, рвущийся в полет», и «Фанатик», в теневом варианте, вероятно, почти не проявляет свои лучшие стороны (вдохновленного деятеля), но сотрудничает с худшими сторонами Тени.

Пример типа № 21 (здоровый вариант, несмотря на обилие № 3): «Осмысленность моей жизни могла придать только Великая идея» (Э. Лимонов «Это я, Эдичка»). 3,21 – 3,3.

И нездоровый, теневой вариант, хотя № 3 там один: «– В пирожное превратил, – узкое лицо тестя побледнело, губы подобрались. – Как же тебе не стыдно, Коля! Как мерзко смотреть на тебя!

– Мерзко – не смотрите» (В. Сорокин «Норма»). 1,3–2,21

У героев ненависть и борьба взаимная. Тут фанатик – тесть. И, одновременно – зять: из гуано пытаться делать «конфетку». А на уровне нарративов взаимной борьбы, в сущности, нет: фанатик (№ 21) подыгрывает в своей разрушительной ненависти к «неправильному», «не такому» миру Тени, подбрасывая топливо в ее инфернальный костер.

Однозначней тип № 15 («Внутренне и внешнее» в базовом варианте и «Лицемер» в теневом): тут даже внешнее поведение некрасиво (низкие в моральном отношении поступки встречаются еще чаще, чем у других типов): «Воля и напор в Колиной матери огромные. Сейчас она хочет убедить родню – надо признаться, ей это удаётся, – что, несмотря на известные обстоятельства, четырнадцатилетний Коля и есть настоящий Гоголь. Гоголь, которого все мы так долго ждали» (В. Шаров «Возвращение в Египет»). 3,15 – 2,6. Лукавит женщина… Гордыня, ложь.

«В Белозерске ему было хорошо, и именно поэтому он из него бежал. Этот город отдалял его от Устины» (Е. Водолазкин «Лавр»). 3,15 – 3,15. Мазохизм и созависимость: очень низкий балл (3,39) динамической субъектности – однозначно, Жертва. И – неужели – тоже лукавая? Конечно, герой же потом в юроды подался, далее – опять в святые лекари. Но кончил-таки – безмерной гордыней (хотя, возможно, автор об этом не догадывается).

№ 24 в теневой ипостаси тоже парадоксален: более, чем благополучный по уровню развития субъектности, но и неблагополучный из-за несоразмерно большого количества примеров с плохими поступками. Ответ о причинах такого парадокса дает статистика: явно вырисовываются два подтипа – вполне себе здоровый и моральный, и болезненно-аморальный (например, утонченный садист, сострадающий своей Жертве, всё понимающий, но не способный остановиться – аддикт).

«Все обступили его. Он сидел перед стаканами, тяжко вздыхал, говорил «погодите» и отпивал каждый раз по глотку» (В. Голявкин «Пятнадцать третьих»). 11,24 – 3,15. Да, выигравший у всех одноклассников пари школьник – жадина (по договоренности, за каждую выигранную партию в бильярда полагался компот от проигравшего), но он же и Жертва (очень низкий – 4,19 – уровень субъектности). А проигравшие с ненасытным интересом смотрят, как он мучается в столовой, давясь выигранным компотом (пятнадцать стаканов, в ряд).

Жадное до зрелищ лицо толпы, по-детски жестокое и беспощадное.

И лукавое: там же и № 15 обитается! Лицемерие пока скрытое, но всплывет в финале – когда совсем уж худо человеку станет:

«Позвали вожатого.

– Что с ним такое? – спросил вожатый.

– Да вот чаю попил, – сказал кто-то». 10,27 – 1,5.

Автор поставил тут индикатор своего отношения: «Разрыв привычной картины мира, контакт с Иным». И это Иное – не человеческое, не наше веселье: лицемерие с садистическим душком. Вроде, как отомстили. Вроде, как рассказ о жадности, смешной, сатирический. Но в затексте – драма о расчетливой, умной, «справедливой» жестокости взрослого Я.

Еще пример № 24 (здоровый – безобидный вариант, несмотря на аутистические странности героя): «Я нередко стою в прихожей и рассматриваю всякие предметы на вешалке. Мне кажется, что они добрые и с ними уютно, и я совсем не боюсь их, когда в них никто не одет. Ещё я думаю о контейнерах, из какого они дерева, сколько стоят и на каком поезде, и по какой ветке их привезли в наш город» (С. Соколов «Школа для дураков»). 3,18 – 2,24.

А тут, в уже знакомом примере 2.3.2.2.3., Тень (шизофрения) съела человека – сияние патологическое: «И медленный, как время, тихо двигался он в сияющей пустоте. Теперь, когда пустота светилась, увидела попадья и поняла на одно короткое, но ужасное мгновение, – что он одинок, не принадлежит ей и никому, и ни она и никто не может этого изменить» (Л. Андреев «Жизнь Василия Фивейского»). 3,24 – 3,24.

Напомним, № 24 – «Необычная коммуникация» (вместо людей-современников в референтную группу входят животные, предметы, духи, стихии, звезды и… боги). Автор в данном отрывке делает видимым, внешним чувство избранности героя. Манифестация на краткий миг, но такая, каким он себя ощущает – Богом.

* * *

Что показало сравнение детской и взрослой литературы (в теневых вариантах базовых нарративов)? В детской литературе еще реже присутствует описание негативных поступков и намерений, по сравнению с нейтральными и позитивными; и главное: при сравнении описаний хороших и плохих поступков первых в детской литературе оказывается статистически значимо больше, а во взрослой, наоборот, меньше, чем вторых (при n = 200, k = 0,80).

Это объясняется двумя негласными табу, существующими в детской литературе: не смаковать Зло и не создавать у маленького читателя итогового ощущения безнадежности существования.

И это эффективные ограничители злого лика Тени!

Глава 2. Онтологические статусы

Возможны четыре типа онтологических статусов (сочетаний СМ и ЭР в обоих Я): 1) Гармонизатор – два ОСС, 2) Фантазер – ОСС и ИСС, 3) Маг – ИСС и ОСС и 4) Виртуалист – ИСС и ИСС. Рассмотрим их характеристики как дополнительных вариантов субличностей.

§ 1. Гармонизатор

Два ОСС. Самый распространенный, преобладающий тип, соль земли: 68 %.

Он же и Обыватель. Ибо не видит мир другим в измененном состоянии сознания (ИСС). То ли избегает этих экзотичных состояний, то ли еще не дошел, не дорос до них. Ибо тип этот исходен, он в основе всех прочих, их предтеча и исток.

А гармонизатор и соль земли он потому, что открыт космосу без ограничений, что мировая гармония может струиться свободно по всем направлениям через него.

Но понимает ли он вполне ее, гармонии, значение? Он еще неопытен и неразвит, в космическом понимании. Ему еще предстоит долгий путь искушений, падений и взлетов. Тогда он научится и направленно воздействовать на других.

Возможно, пройдя круг испытаний, он вернется к самому себе мудрым?

И не значит ли это, что внутри этого онтологического типа заключены разные субличности: неискушенный и простоватый и мудрый, все познавший?

Самый трудный для описания тип – именно в силу своей многочисленности и разнородности.

Придется смотреть его общие отличия от остальных онтологических типов.

Для его взрослого Я интересны и важны, в отличие от всех прочих типов, забота (о себе и других), мечты и рефлексия. Остальным, прочим типам, уже не до этого (или уже неинтересно). А здесь все по-настоящему: взрослое Я погружено в рефлексию, поиск и экстремальные состояния.

Не парадокс ли последнее? Ничуть: у остальных эмоциональные состояния наведенные, это ИСС, а тут свои, органичные.

На земле человек живет, отвечает за себя. Не понимает интереса ко всякому такому «нечеловеческому», равно, как к иллюзиям, обману. Прост душой, бесхитростен, укоренен. Некогда ему, в земных его повседневных делах, уходить с головой в мечты-медитации (хоть и интересно) – или забыться в поиске творческого решения практических задач. Он использует готовые, опробованные алгоритмы: так надежней, считает. Ретроград, однако? Но интерес-то к конструктивным решениям имеется! Почему ж сам этим не занимается? Чего боится: прослыть новатором, выделиться из слоя надежных консерваторов?

Не так часто у взрослого Я наличествует высший, а не средне-низкий уровень развития субъектности (децентрация как понимание точки зрения других, продуктивная, а не абы как рефлексия, самостоятельность).

А сам он не ведает, чего лишен?

И по мнению других, и по самоощущению, взрослое Я не так часто, как другие типы, бывает растерянным, скрытым Паникером (но при этом само взрослое Я знает, что может сбиться с пути, хотя другие этого не видят: так оно себя поставило, думает). Наблюдатели считают, что беда у него и неблагополучие (у взрослого, а не детского Я), но сам он так не думает. «Какая-такая беда? Рационализм-то, здравый смысл беда?!». (Так он бурчит, «истерик» – по механизмам взаимодействия взрослого и детского Я.)

Но, ведь, мнение других о себе – это его же собственные ощущения и представления! Значит, смутно понимает, что чего-то лишен?

Или это мудрец чувствует, а неофит-профан в нем еще нет? Что – глазами других – он Гордец, Эскапист и Охранитель с непонятными, темными чувствами… Бука такой, на вид.

Эскапист (с этим он согласен, кстати) – потому, что всегда здесь, на Земле, а не где-то в чужих измерениях. Да, убегает иногда, ненадолго, но – заметьте! – лишь в свой собственный внутренний, параллельный мир, трезво воспринимаемый как субъективный, а не объективный. Да, интересны мечты, рефлексия – но всегда есть понимание, что это лишь его родная психика, а не онтологически объективная реальность. И мудрец, и профан это чувствуют однозначно.

И наблюдатели, и само взрослое Я знают, что активированная субличность Тень для него нехарактерна (без нее справляется со своими проблемами, сам). И субличность Разведчик редка: своими делами занят, в чужие нос не сует. И, кстати, нередок Завершитель – «кончил дело, гуляй смело»: мир его четко структурирован, не несет его незнамо куда незнамо какой поток. «Ах, вы из-за этого меня жалеете, дурачки?»

А что детское Я?

Интересы его совпадают со взрослым Я, кроме одного – конструктивных решений. Интересно ему это, в отличие от уставшего от мира взрослого Я.

И еще неблагополучие, по мнению наблюдателей: не играет! Не интересуется игрой и не погружается в нее – это ребенок-то!

Приземленность отсюда?

Но, в отличие от взрослого Я, детское чаще погружено в экстрим. И экстрим не в игре – настоящий или в мечтах.

Не рано ли повзрослело дитя? Похоже, оно из культуры традиционного, даже архаического общества (когда ребенка в три года сажают на коня, когда он еще не играет в сюжетно-ролевые игры)!

Вот почему соль земли – древний он.

Слишком древний мамонт, неактуальный. И считают наблюдатели это детское Я гордецом и Психотерапевтом самому себе (набил шишек – чему-то научился). И вообще ему свойственен не такой редкий, как у прочих, уклон в патологию. (Пусть думает, что это лишь из-за его многочисленности: мы-то знаем, что он необратимо устарел – полагают недоброжелатели.)

Самому детскому Я важно осмыслять поступки и их последствия (и сюжетно-ролевая игра ему в этом не помощник – игра человечеством еще не открыта).

Но имеет этот онтологический тип неоспоримый плюс – мощное обогащение семантических полей АУМ, аккордность, симфонизм восприятия. И это восполняет ему указанные выше недостатки?

Как бы то ни было, но в этом онтологическом состоянии мы находимся большую часть времени.

А группа Пато еще чаще. Это ее декаляж (нисхождение) в архаику?

§ 2. Фантазер, или Тайны «куколки»

ОСС – ИСС. В базе с n = 3029 таких всего 13 %. Ребенок-фантазер. Научился видеть мир по-другому. Трезвое взрослое Я ему не мешает: «Пусть дите порезвится в играх и грезах, я ж на страже».

И детское Я путешествует по незнакомым мирах, испытывая себя, открывает новые возможности, страхи и восторги. Восприятие универсума ограничено привязкой к новому состоянию, но внутренний мир расширяется. Иногда это горький опыт.

Фантазер и провидец, не могущий объяснить никому и себе, почему так, а не иначе. Мудрец по факту, неосознанию. Пифия-пророчица.

Впрочем, иногда некие попытки объяснения им предпринимаются: «Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться…» (Н. Гоголь, завещание). Субъектность – 4,68 (жертва).

Код АУМ: 1+2,2 – 1–4,2. Нафантазировало себе ужасное, до паники, событие мнительное детское Я, и, по некоторым источникам, так и сбылось: похоронили Николая Васильевича заживо. Код нарратива: 12,24–12,24. Одни субличности: № 12 – Психотерапевт и № 24 – Эскапист. Но от смерти не убежишь…

«– Например?

– Например, Филипп Степанович, бывают напечатаны довольно интересные происшествия. Вроде критики Советской власти» (В. Катаев «Растратчики»). Субъектность – 8,08 (экспериментирующий с ценностями микро-социума).

Код АУМ: 4,2–4,3. Детское Я автора смеется. Над чем или над кем? Код нарратива: 11,21–10,19 (№ 10 – Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы), № 11 – «Моралист». Я и другие; ложные и истинные ценности, № 19 – «Разведчик». Чужие пороки, № 21 – Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик). Над теми фанатиками, которые любят обличать чужие – «ложные» взгляды и ценности? Но при этом радостно потирает ручки: интересно почитать-с.

И, конечно, любопытна перекличка двух героев-тезок: булгаковский Филипп Филиппович не советовал собеседнику читать советские газеты, а собеседник катаевского Филиппа Степановича рекомендует ему (или, все-таки, другому Филиппу – Филипповичу?) в советские газетки иногда заглядывать.

Возможно, реплики дошкольников в сюжетно-ролевой игре как раз в большинстве своем (там, где есть взятие на себя роли, а не коммуникация по поводу игры, ее организации) относятся к этому типу онтологического статуса? Или преобладает все-таки исходный статус № 1? В дальнейших исследованиях это можно будет проверить. А сейчас можно посмотреть похожий материал: сочинение сказочных историй в паре дошкольников, когда один – рассказчик-сочинитель, а второй – слушатель-редактор. Реплики первого – сочинителя (дополнительная группа № 205, «экспериментальная»).

Тут исходный, базовый статус № 1 преобладает еще больше, чем в основной базе текстов: 84 %. Самого редкого и сложного статуса № 3 еще нет, а № 2 и № 4 уже встречаются (по 8 %). К ним и обратимся.

«Они превратились в людей. А людей превратили в чудовища» (дошкольник Слава Б., пяти лет). Субъектность – 11,3 (определившаяся, зрелая личность).

11111 – 21112. Тут и СМ (сбылась мечта овладеть волшебством), и направленное воздействие на эмоции слушателей. Код АУМ: 1,2–4,2 (взрослое Я, еще у дошкольника несформированное, воспринимает описанное как черную педагогику, а детское Я – просто как жизнь). Очевидно, что восприятие этой сказки, сочиненной Славой, его сверстниками и взрослыми будет разным.

Код нарратива: 1,9–1,9 (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», № 9 – «аффектированный»). И тут полное единодушие субличностей: сопереживание превращенным людям.

Отличительных особенностей у Фантазера, в общем-то, и нет: обычно находится какой-то онтологический статус, совпадающий с ним по параметру (или, если речь идет об очень редком статусе № 3, то в более сильной форме – не «еще реже», но «нет вообще»). Тем не менее, характеристику ему дать можно.

Что только он, а не остальные, взял от исходного, прародительского статуса Гармонизатор? Интерес взрослого Я к конструктивным решениям и экстремальным состояниям (причем барьер по отношению к первому он, наконец, сумел преодолеть: любит искать творческие подходы к решению конкретных задач); а, вот, погрузиться в игру (ложь) еще боится – тут он следует архаичным правилам, и это кажется парадоксом: ИСС у детского Я существует вне игры и иллюзий. Хотя интерес к игре есть уже и у взрослого, и у детского Я, но детское Я играет, а взрослое нет (считает, что это для него неприлично?).

А к мечтам и медитациям странное отношение и у взрослого, и у детского Я: интереса к этому у них нет, но занимаются этим не так редко – как бы неосознанно, как бы мимо собственной личности! Парадокс статуса Фантазер: погружен в деятельность, но она ему неинтересна?

Всё объяснимей: он ее скрывает от всех и даже от себя самого – ни с кем не обсуждает, не слушает чужие разговоры об этой стороне жизни. Это его тайна. Это сердцевина его личности, суть.

И также, как у исходного типа, здесь редко погружение в выбор и в «нечеловеческое» – ретроградные стереотипы мешают, опасения показаться слишком самостоятельным в решениях и обладателем слишком расширенного сознания (а в дальнейшем, у статусов №№ 3 и 4, это погружение будет освоено). И страх заглянуть в будущее, еще не свершившееся, от исходного, родительского, статуса. И видят наблюдатели (во взрослом Я этих консерваторов) нудных Моралистов.

А в душе-то он Фантазер!

Он сложней, чем его видят: ему, по самоощущению и взрослого, и детского Я, присуще «несовпадение внешнего и внутреннего», а окружающие в обоих случаях это отрицают.

Фантазер словно куколка будущей бабочки? Не так редко в нем (и тут тоже совпадение с исходным статусом № 1) происходит заметная всем и ему самому конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение: прежнее отмирает, переструктурируется в новое.

Да, это объясняет вышеописанный парадокс невовлечения в игру: он играет только мысленно – мечтает, ибо связан коконом, внешне недвижим.

И вылетят в будущем из такого кокона разные бабочки: редчайший тип Маг и более распространенный Контактер (аддикт).

Наблюдателям кажется, что жизнь этого окукленного существа, как и его консервативного родителя, дробна, разбита на маленькие шаги (краткосрочные цели – активна субличность № 27, Завершитель); но само-то существо знает и чувствует, что это теперь не так: его цели и шаги, в отличие от родительских, велики.

Он же Фантазер! В нем, и в детском, и во взрослом Я, бушуют страсти, точнее споры о страстях – он примеривается к будущему полету жизни? Во взрослом Я это видно и окружающим наблюдателям, а в детском спрятано от чужих глаз. (Еще одна тайна.) И логично, что это детское Я чувствует себя Внутренним эмигрантом, хотя со стороны это незаметно.

Окружающие считают и детское, и взрослое Я тесно связанным с Охранителем (программой сохранения прежней картины мира, родом психологической защиты), и детское Я «куколки» с этим согласно – но никак не взрослое Я! Оно уже готово резко поменять картину мира – вырваться в полет. И знает, как и детское Я, что не собьется с пути (несмотря на то, что «доброжелатели» так не считают – см. нарратив № 10). Хотя червячок сомнений, ощущение неблагополучия (№ 14) у взрослого Я иногда шевелится – и тут его отличие от исходного архаического типа. Не потому ли у этого статуса, в отличие от всех прочих, не столько редко минорное настроение?

Набирающая силу сложность души. И при этом – вот в чем прелесть Фантазера! – отсутствует или слаба скрытая агрессия. Он инь, а не ян. Мягкий, мечтательный, слабый. Связанный путами.

Не так редко он «инфантил» (кто бы сомневался), еще реже «истерик»: ни к чему привлекать к себе внимание (и тут тоже отрыв от корней, от архаического статуса).

Не так редко он обладатель высшего, а не средне-низкого уровня развития субъектности – и это потом подхватят другие статусы: Маг и Контактер. Но первым-то был Фантазер, он позволил себя быть субъектом, хотя и был еще со связанными крыльями…

Будущий прогрессор?

Впервые появляется (и уже не исчезает в последующих статусах) осознанная и личностью в обеих ипостасях, и ее окружением, потребность – для совладания со сложностью внутреннего мира – в такой специализированной структуре, как Тень. Это позволяет сконцентрировать пока неразрешимые личностные проблемы в локусе, конкретном месте, сделав их, при необходимости, обозримыми? Получить возможность вступить с ними как особой субличностю в диалог, переговоры? Архаическому сознанию это было еще недоступно.

Полезный и симпатичный онтологический статус. Мечта о полете. И видно это (нарратив № 21) только другим, и только у взрослого Я; детское Я еще от всех скрыто и еще не осознало вполне своей будущей прекрасной миссии.

Действительно, нежная «куколка».

* * *

Но не всегда этот статус бывает полезен. Вот, вроде бы, все безобидно и безопасно (и даже симпатично – двое влюбленных): «Круг замыкался: они становились друг для друга всем. Совершенство этого круга делало для Арсения невозможным чьё-либо иное присутствие» (Е. Водолазкин «Лавр»). Субъектность – 6,33 (бунтарь). Они совсем выпали из социума – и в этом их бунт.

Когда юная жена стала умирать, муж не обратился за помощью: навыки коммуникации были во-многом утеряны. Код АУМ: 2,2–2+3,2. Код нарратива: 21,12–21,21 (субличность окрыленный Фанатик. И никого более!).

И идет далее погружение в нечеловеческое – внесоциальное «окукливание» пары: «А исповедь предполагала рассказ об Устине. Он не знал, что ему будет сказано в ответ. Венчаться? Он был бы счастлив венчаться. А если скажут – бросить? Или жить пока в разных местах? Он не знал, что могут сказать, потому что ничего подобного с ним ещё не было.

Боясь ослушаться, Арсений не ходил в храм и не исповедовался. И Устина не ходила» (там же). Субъектность – 4,62 (жертва). Код АУМ: 2,2–3+4,2. «Нечеловеческое» только в глазах детского Я, взрослое-то уже считает это в порядке вещей. Код нарратива: 14,27 – 5,18 (№ 5 – страсти: мнения за и против, № 14 – неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя, № 18 – поступок и его последствия, № 27 – Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий). А посторонние поздновато спохватились, что неблагополучно с Арсением (то ли долго дебатировали (№ 5), то ли как-то забыли про него.

Сам он, конечно, размышляет о своем поступке и о последствиях – но только его детское Я, а взрослое всё наивно надеется, что как-то обойдется. И тут роковая инверсия субличностей: это взрослое Я, а не детское, должно брать на себя ответственность, не уклоняться.

§ 3. Маг или Игрок?

"Рыбаки знают, что море опасно и буря страшна,

но они никогда не считали эти опасности достаточным

основанием для того, чтобы остаться на берегу".

Винсент Ван Гог

ИСС – ОСС. Всего 1 % в базе с n = 3029. «Нас было мало на челне…» (А. Пушкин «Арион».)

Попытка заглянуть за покрывало Изиды. Высокая концентрация, точная манипуляция. Разговор на краю бездны (?). Взаимодействует с потоком энергии; действует, главным образом, на тонком плане бытия, а не только в физическом мире непосредственно.

Видит будущее, работает с ним. Особая миссия; гордыня?

Экспериментатор?

В Маги попасть непросто. Большинство из статуса № 2 (ребенок-фантазер) идут прямой дорогой в № 4 (Аддикт или Контактер), т. е. заменяют ОСС на ИСС и в субличности взрослое Я.

Малая (высшая?) каста авторов может перевернуть состояния сознания сразу в обеих субличностях, т. е., фигурально говоря, из фотографического позитива сделать негатив.

«Утром у нас / Чай с солнцем, / На ночь – / Молоко с луной. / А в городе электричество / С газированной водой» (В. Некрасов «Стихи про месяц»). Субъектность – 5,5 (ведомый). Магу Солнце служит «вприкуской» к чаю, а Луна – к молоку. Код АУМ: 4,3+4–4,2. Автор-то сам не вполне человек (его взрослое Я).

Код нарратива: 1,2–2,2 (№ 1 – Физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий № 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление). И что тут главный ингредиент для эксперимента с жизнью, сразу не разобрать: то ли Солнце и Луна, то ли чай и молоко. Они рядоположены. Магия постмодерна?

«Сашу удивило, что кровь была такая красная и молодая, а сам машинист-наставник такой седой и старый: будто внутри он был ещё ребёнком» (А. Платонов «Чевенгур»). Субъектность – 9,82 (определившаяся, зрелая личность). Код АУМ: 2,2–1+2,2. Код нарратива: 15,27 – 6,27 (№ 6 – Хрупкость / удаленность родного, № 15 – Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть). Умерший наставник, конечно, не лицемер – он родной и, в придачу, маг. Ведь только колдуны живы детской кровью?

Нет, в повести «Вий» Гоголя (точнее, в имеющихся в нашей базе отрывках из нее) такого кровавого Мага нет: Гоголь действует непрямо – тонко.

Не показывает на монстра пальцем в индикаторах семантических полей. Суеверно прячет его, на всякий случай?

«Буква ходит в девушках / слово в дедушках / а бамбук в дирижёрах / Но и у них всё как-то не клеится / То кураж не жарок / то шорох не хорош / А я вот скажу тебе / птичка моя археоптерикс / Ты и полетишь» (Н. Искренко «Буква ходит в девушках»). Субъектность – 6,73 (бунтарь). Код АУМ: 3+4,2+3–3+4,3. Взрослое Я автора конструирует смыслы (и не только!), детское – играет или грезит. Не о полете ли?

Посмотрим код нарратива: 13,26–13,25. И тут автор действует непрямо, не в лоб (№ 13 – не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся, № 25 – тип Охранитель: информирование, совет ради сохранения прежней картины мира и снятия возможного страха, № 26 – потеря или трансформа родного).

Но ведь это маг, маг послал в будущие птицы страшащегося чего-то археоптерикса! Бережно трансформировав (сконструировав?) своими магическими словами не столько его крылья, сколько душу. И маг точно знает, что полет свершится.

И Маг – не окрыленный Фанатик (не нарратив № 21).

А кто? «…Шаман в своём воплощении через танцы в трансовом состоянии менял реальность, в том числе и для других людей» [Хранитель Рода].

Маг всегда в потоке, действует раньше, чем соображает (но при этом действует точно и адекватно): «– Всех перебью! – закричал неожиданно Вася и, схватив со стола стакан с чаем, метнул его в Рашпиля» (Ю. Коваль «Приключения Васи Куролесова»). Субъектность – 5,85 (ведомый). Код АУМ: 1+4,2–1+4,2 (выбор). Код нарратива: 3,15 – 5,9 (№ 3 – Тень, № 5 – Страсти: мнения за и против, № 9 – Аффектированный, № 15 – Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть). Герой Ю. Коваля видит суть проблемной ситуации, точно выбирает – парадоксально будучи при этом ведомым.

А что скажет статистика?

Интересный тип, загадочный. С одной стороны, как-то сверхблагополучный киборг: не так редко у взрослого Я отсутствует или слабо ощущение абсурда мира (в прежних статусах такого не было), нет интереса к конструктивным решениям и к медитациям при погружении… в конструирование и медитации (он ведь это делает уже автоматически, свернуто, умело, во многом уже не осознаваемо, ибо и рефлексии нет ни в одной ипостаси, ни в детской, ни во взрослой – ни как интерес (теория), ни как практика; как и действие выбора, кстати, хотя там-то интерес есть), и нет никакого эмоционального экстрима – особенно на практике (деятельность же освоена до автоматизма, идет уже без сбоев, и отсутствуют непонятные и темные чувства (№ 17), аффект (№ 9) – и по самоощущению, и по мнению других); внутри него, ни в детском, ни во взрослом Я, нет никаких споров о страстях, хотя окружающие так не считают; с другой стороны, велики интерес и захваченность игрой (ложью, иллюзией) – и в детском, и во взрослом Я, нередко погружение в мечты и медитации (во взрослом Я), ощущение себя, взрослым Я, ослабленным психически и/или физически (а, может, ослабляющим, т. е. направленно воздействующим?!), при этом окружающие и этого упорно не замечают. Более того, со стороны кажется, что и детское, и взрослое Я паникуют, растеряны (но по самоощущению обеих субличностей это вовсе не так).

Уж не маска ли это Растерянного – для отвода глаз, снижения бдительности? А на самом деле обе ипостаси Мага считают себя Разведчиками (№ 19) и дают возможность другим это увидеть – но только в детском Я (там это всего лишь, якобы, игра).

Он умеет направленно воздействовать на эмоции других (это появилось еще раньше, но если Фантазер делал это ради сокрытия своего внутреннего мира, то для чего это нужно Магу, пока не понятно – мы ж не знаем еще его миссии). Направлена ли она главным образом на мир объектов, явлений или же на мир субъектов? Во что Маг вмешивается и ради чего?

Он проводит эксперименты с жизнью (усиление/умаление) – в обеих ипостасях, но, как водится, дает это увидеть другим только в своем детском Я. Окружающим кажется, что его жизнедеятельность вообще не имеет перерывов, законченных периодов, пусть и не малых – оба его Я словно находятся в непрерывном потоке. Но сам Маг знает, что его деятельности и переживания событий структурированы – хотя еще реже, чем у прочих. Просто переход от одного периода к другому умело скрыт.

И тут парадокс. Нет совсем у него, по самоощущению обоих Я, «не доделанного, не пересекающегося; еще не свершившегося»: неужели всё-всё пересекается, свершилось и доделалось»?! А так бывает у людей?

Он, что, одновременно живет в прошлом, будущем, настоящем, т. е. в Вечности – и во всех пересекающихся гранях универсума?

А окружающим (людям) кажется, что, напротив, не так редко у него НЕ доделывается и НЕ пересекается. Всё так плавно и в потоке: течет себе беспрестанно недоделанное, не имеющее начала и конца…

Так он же, выше было сказано, с энерго-информационными потоками работает!

Может, он не человек, а какое-то иное, высокоорганизованное, существо-программа-фантом? «Нечеловеческое» влечет его обе ипостаси и (что впервые!), погружает в себя, окутывает, пропитывает не так редко; но, что характерно, только во взрослом Я; детское же Я от этого пока берегут. И когда следующий онтологический статус перестанет охранять свое детское Я от «нечеловеческого», то многое потеряет; возможно, необратимо. Частые срывы в аддикцию у статуса № 4 проистекают от этой ошибки? «Баранкин, будь человеком!».

Для статуса № 3 (Мага) ощущение «хрупкости / удаленности родного» привычно только в детском Я (значит, родное-то – все-таки, человеческое?), и, разумеется, окружающие сего не замечают. А раз это от них скрыто, то это для Мага важное качество?

Итак, он человек или бывший человек (судя по детскому Я), но уже какого-то иного, высшего типа? Что ли, кристаллический какой – человек пятого измерения? (Интернет ныне забит самодельным магами такого замеса.)

«Я долго познавал мир и накопил его в себе столько, что дальше могу познавать его внутри себя» (Е. Водолазкин «Лавр»). Субъектность – 4,69 (жертва). СМ во взрослом Я (мечтой было познать всё – теперь познал). Код АУМ: 3+4,3–3+4,3. То ли врет автор, то ли дразнится, то ли играет в «нечеловеческое». А т. к. Маг играть любит и умеет, то предположим последнее: шутит он с серьезным лицом.

Код нарратива: 13,26–13,25 (№ 13 – не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся, № 25 – «Охранитель»: информирование, совет ради сохранения прежней картины мира и снятия возможного страха, № 26 – потеря или трансформа родного). Интересно, потому что парадоксально: внешний мир перешел вовнутрь Мага, и он, вероятно, при транзите несущественно трансформировался; а т. к. трансформируется «родное», то получается, что для Мага родным является внешний мир, универсум, а не, к примеру, его Эго, как у простых смертных.

И понятно, почему у него отсутствует или очень редок разрыв картины мира. И еще реже, чем у прочих, бывает однозначность настроения (позитивное или негативное): он воспринимает универсум весь сразу?

Наблюдатели (простые смертные) видят эвклидовы параллельные потоки, а не сложный и живой мир Лобачевского; однако (и это прогресс) тот мир для них уже частично виртуальный, умозрительный.

Поработал с ними Маг: изменил их восприятие пространства!

Но и сам он не сразу становится вместилищем вселенной; поначалу у детского Я снимаются, с помощью психотерапии, страхи перед такой серьезной трансформой.

Масштаб-то человека каков! Весь универсум? Ни по самоощущению, ни по мнению наблюдателей, Маг никогда не бывает (ни его детское, ни его взрослое Я) Внутренним эмигрантом. Из последних сил избегает этого состояния или оно ему и не нужно вовсе?

Скорее, последнее: живет здесь и теперь (и, одновременно, всегда и везде) – мир же предсказуем, и эмоциональный дискомфорт у Мага стандартного невысокого уровня, забота с чьей-либо стороны ему не требуется (но и сам он не заботится ни о ком)… Но при этом ему, по самоощущению обеих субличностей, не так редко приходится быть Психотерапевтом (самому себе и/или другим – нарратив № 12) – ведь он, по статистике, тяготеет к пограничной психиатрии и к «аутизму» как механизму взаимодействия обеих ипостасей личности; хотя, как не трудно догадаться, от наблюдателей факт психотерапии скрыт.

Неужели он всего-навсего обыкновенный псих Бэтмен?

А мы никогда этого не узнаем (здоровый или нездоровый, добрый он или злой, прогрессор или разрушитель под маской благодетеля); на то он и опытный Маг.

Игрок.

§ 4. Виртуалист – аддикт, крейзи, сновидец?

ИСС – ИСС. В общей базе с n = 3029 его 18 % (второе место по количеству).

Манипуляция, провокация? Или, напротив, контакт с иными мирами, детская чистота и наивность сновидца?

Начнем за здравие…

«И ещё колокольчик зазвенел, зазвенел, зазвенел» (дошкольница Саша Р. пяти лет). Субъектность – 6,5 (бунтарь). 21113 – 21112. И СМ, и направленное воздействие на эмоции слушателей (причем во взрослом Я – это высший класс: «исповедь»). Не удивительно: тип взаимодействия нарративов – «истерик».

Код АУМ: 4,3+4–4,4. Детское Я находится в гуще событий – в одном поде АУМ с описываемым, тогда как взрослое Я уже перешло в соседнее поле, «нечеловеческое» (идентификация с персонажем-колокольчиком).

Код нарратива: 1,9–2,9 (№ 1 – физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий, № 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление, № 9 – аффектированный). Тут, в сказке, колокольчик звоном предупреждает героев о присутствии злого волшебника. И, отчаянно звеня, теряет силы (так кажется наблюдателям). А самоощущение и детского и взрослого Я одинаково: аффект. Сопереживание смелому колокольчику-бунтарю?

И замечательно то, что, хотя эта сказка – чистой воды импровизация, но рассказчица уже совершенно точно расставляет акценты во всех кодах, т. е. смысл обрывка, его эмоционально-ценностный посыл, для дошкольницы уже определён. И не только определён, но и, одновременно, талантливо, точно оформлен для слушателей!

Автор тут действительно как бы контактер в потоке сказки-сна, медиум?

«<…> с грибом скрипица полуядовит отваривать и-и-и под стук вагонных на станцию которая по той же ветке что и-и-и по Вете ветлы сонных пассажиров тревожа плачешь в вагоне от любви от ненужностей жизни мама за окнами дождь» (Саша Соколов «Школа для дураков»). Субъектность – 4,59 (жертва). Код АУМ: 1–4,2 – 3+4,2. Код нарратива: 12,27 – 2,27 (№ 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление, № 12 – тип Психотерапевт: автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума, № 27 – тип Завершитель). Здесь знаменитое тройное соединяющее поток сознания «и-и-и», изобретенное еще Веничкой Ерофеевым в повести «Москва – Петушки». (А повесть эта об аддикте-алкоголике.)

«Был Всежитейский День защиты Козодоя. В тот день с утра я положил для себя, что весь день стану собирать марки» (Саша Соколов, «Школа для дураков»). Субъектность – 9 (определившаяся, зрелая личность). Код АУМ: 1–4,2+3 – 1–4,2+3. (Тоже поле 1–4, но уже не паника, а блаженство?) Код нарратива: 15,27–15,27 (№ 15 – Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть). Что эта сильно-зрелая-личность прячет за марками? Увидим ли мы ее прекрасную суть?

Не юрод, но блаженный?

Про юрода в компании неблаженных: «Так вот, поминая Грапова, кормчий не раз говорил, что только в чекистах да в юродивых он встречал понимание вездесущности зла» (В. Шаров «Возвращение в Египет»). Субъектность – 6,87 (бунтарь).

Код АУМ: 3,2–4,2. И жизненное (социальное), по мнению детского Я, и иллюзорное, лживое, по мнению Я взрослого. Но в чем именно ложь-иллюзия? В том, что юроды и чекисты знают, или сама мысль о вездесущности зла фальшива, ложна?

Во взрослом Я есть разрыв обыденного, внедрение иномирного. Уж не этой ли ложной (бесовской) мысли внедрение?

Код нарратива: 23,27 – 2,27 (№ 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление, № 23 – абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд, № 27 – «Завершитель»: окончание передряги; выздоравливающий). Двусмысленно: перевертыш? Рассказчик чувствует, что трудный путь пройден, а наблюдатели еще ждут Страшного суда как эксперимента с жизнью: кого-то усилят, а кого и умалят.

И другое прочтение: абсурд и гордыня так думать, так экспериментировать с моралью, считают наблюдатели; а самоощущение и детского, и взрослого Я: да хоть трава не расти, я-то выкарабкался.

Провокативный текст?

«Тасенты всех типов подразделяются ещё на экстеротасенты, воздействующие на органы чувств живых существ извне, снаружи, и интеротасенты, находящиеся внутри живых организмов и воздействующие на органы чувств, расположенные внутри организмов» (В. Калошин «Памятка начинающему тасентоведу»). Субъектность – 6,21 (бунтарь). Код АУМ: 3,2–3+4,2. Автор серьезен и наукообразен, но описывает он «нечеловеческое» и иллюзорное (несуществующее?). Код нарратива тут похож на предыдущий: 23,27–14,27 (№ 14 – неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя, № 23 – абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд, № 27 – «Завершитель»: окончание передряги; выздоравливающий).

Есть там и разрыв обыденной картины мира. Для автора или для читателя? Сначала автора разорвало, потом он донес другим свое когнитивное состояние через текст. Или, всего-навсего, описанные категории (существа?) для автора и на Земле иномирны: он воспринимает их как «пришелец».

Точка зрения наблюдателей понятна: непоправимое неблагополучие и конец света с нашествием этих тасентов.

Сам автор надеется, что выздоравливает.

Вдохновенный пиит (медиум-толмач): «Сочинение стихов – уже перевод, с родного языка – на все другие, будь то французский или немецкий, всё равно. Ни один язык – не есть родной язык» (М. Цветаева, письмо к Р-М. Рильке). Субъектность – 5,55 (ведомый). Код АУМ: 4,3–4,3. Тут не смех у автора – творчество, творение, поэтому поле 3.

Код нарратива: 1,17 – 1,2 (№ 1 – физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий, № 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление, № 17 – непонятные и/или темные чувства). Посторонним кажется, что стихи расслабляют слушателя, а пииту – что они, и их непонятные, темные чувства, умаляют, либо усиливают саму жизнь.

Иногда голосами сновидцев говорят ангелы?

Но как быть с тотальным искусственным ИСС: контактом с Вселенной при использовании психоактивных веществ? (Но не всем удается стать брухо, мастером иномирных путешествий – многие оказываются просто пациентами психиатрической клиники.)

* * *

Виртуалист отличается от всех прочих малым: по мнению других, его взрослое Я еще реже осуществляет самостоятельный выбор и бывает Моралистом, не так редко взаимодействует с природными и/или жестко-социальными явлениями; а детское Я не так редко демонстрирует «служение / телесность» и, по самоощущению и по мнению других, находится в беде.

(Массажист какой-то, инструктор по фитнесу. Или слуга. Вляпались в какую-то некрасивую историю в качестве жертв… бессловесных.)

Самобытности маловато, зато прекрасно мимикрирует под других, теряясь в общей куче?

Не потеряется: есть важная характеристика, отличающая его от прочих онтологических статусов. Это субличность Тень – центр управления психологическими травмами. По самоощущению, и у взрослого, и у детского Я, она активируется, дает о себе знать не так редко (причем, для детского Я это новообразование, т. е. происходит впервые), а по мнению наблюдателей, напротив, еще реже, чем у всех прочих (и опять для детского Я это впервые).

Кто же прав? Личность внутри себя нередко ощущает как реально существующее образование Тень, а для наблюдателей оно скрыто? Или в реальности конструкта Тени уже/еще нет, но для личности она существует как некий фантом? (Или личность обманывает себя в том, что имеет Тень?).

И чаще, а не реже детское Я погружено в заботу (как ее субъект или объект). Вероятно, этому есть веская причина?

Посмотрим, что общего у Виртуалиста с Магом (и только с ним).

Отсутствующее или слабое ощущение абсурда мира, не столь редкое, как у остальных, погружение взрослого Я в игру (ложь) и «нечеловеческое», ощущение им себя физически / психически ослабленным до исчезновения, либо ослабляющим.

Аддикт в ингратуале [Носов 2000] и/или в процессе «ломки»? Ведь тут еще нередкое ощущение им «потери или трансформы родного»… А детское Я не так редко погружено в природные и/или жестко-социальные явления. (Тоже страдает телесно от ломки?)

И не так редко он «шизоид».

А все прочее, сходное с Магом, описывается словами отсутствия: «еще реже» или «нет». У взрослого Я, по мнению наблюдателей, еще реже встречается тип Завершитель (т. е. плывет в потоке действий, импульсов). А по самоощущению, у него еще реже или нет обсуждений страстей, направления действия, конструкции, модернизации / деконструкции, разрушения, а еще служения / телесности (при том, что с детским-то Я не так), а также актуализации типов Внутренний эмигрант и Моралист.

Как-то не хочется – впервые – соглашаться с таким мнением о себе взрослого Я. Ибо ощущение, что тут сильна блокировка аддиктом своих реальных недостатков и пороков (особенно в период действия психоактивного вещества или сразу после): разрушения (и внешнего мира, и себя), морализирования при обсуждении страстей, экстазирующей или замученной телесности и специфической внутренней эмиграции – в гратуал [там же]. И даже вектор действий есть, но он не туда направлен, куда надо бы.

Иными словами, личность отлично знает обо всем этом, но старается блокировать это знание, обманывает себя.

Детское же Я, по мнению наблюдателей, категорически избегает актуализации субличности Охранитель (с чем само детское Я не согласно), и, по его самоощущению, есть избегание типа Эскапист и мнений о страстях.

Опять блокировка? И опять скрываются дебаты о страстях (прямо идея-фикс). Неужели мем про алкоголиков «Вася, ты меня уважаешь?» настолько травмирует бессознательное аддиктов?

Приходится соглашаться с мнение наблюдателей об Охранителе (программы психологической защиты от страха потери привычной картины мира): у аддикта нет тормозов при плавании в гратуале: там все сказочно трансформируется – в ту картину, в те события, которые ему нужны.

А есть ли избегание Избегателя (т. е. Эскаписта)? Конечно, нет. Эскапист как раз и уплывает постоянно в свой гратуальный рай.

Итак, налицо внутренний конфликт: более адекватные, реалистичные «наблюдатели» пытаются подавать личности сигналы о том, что не все благополучно, но сам аддикт (Самость аддикта?) с этим согласиться не может, ведь Вася его уважает. «Ты меня уважаешь?! Вооот! Слышали?».

Но сам он себя в этот момент нисколько не уважает.

Не так редко есть направленное эмоциональное воздействие на других (активная коммуникация алкоголиков, пусть и в форме монолога), еще реже есть минорное настроение (а иначе зачем пить и колоться?) и еще реже низкий уровень субъектности (ведь в гратуале он Субъект Субъектович, Герой Героевич, Богатырь Богатырьевич).

Интересно, что предыдущий онтологический статус, Маг, описанные выше особенности способен как-то переварить, нивелировать (вероятно, за счет своих многочисленных уникальных качеств, которые мы ранее разбирали). Он держит потенциального аддикта в узде – за счет детского Я, находящегося в ОСС? (Перед ребенком-в-себе стыдно быть игроманом, алкоголиком, наркоманом, маньяком и прочее? Стыдно вовлекать ребенка во всё это?)

А Виртуалист-аддикт такого личностного барьера не имеет.

Отметим главное: у Мага виртуал (т. е. гратуал с ингратуалом) управляемый! И не важно: настоящий это Маг, управляющий физической реальностью через тонкий план бытия (т. е. через виртуал), или он только играет в Мага в своем воображении, в своей виртуальной действительности. Граница между виртуалом и не-виртуалом для него видна и ощутима (в отличие от случая с аддиктом Виртуалистом).

Не потому ли, что субличность Тень, как управляющая инстанция, у него отсутствует – есть лишь некое воспоминание о ней?

А что общего у Виртуалиста с Фантазером (и только с ним)?

Много общего! Но смысл, окрас этого общего часто разный.

Мнение других о том, что во взрослом Я нередко активируется Внутренний эмигрант (и самоощущение Фантазера с этим солидарно, а самоощущение Виртуалиста нет – там, мы помним, стоит блокировка).

Не так редко погружение взрослого Я в заботу (или желание заботы по отношению к себе). Ну, да, посторонним видена и некоторая беспомощность Фантазера в его коконе-виртуале, и беспомощность аддикта Виртуалиста (плавающего в своем рае-аде). Общее, таким образом, видимый окружающим «кокон виртуала»?

Не так редок у них тип «инфантил», еще реже тип «аутист».

И как они, не-аутисты по характеру взаимодействия двух Я, себя в «коконе» чувствуют? Не так редко, чем прочие, взрослое Я чувствует растерянность и скрывает панику (но со стороны это видно!), ощущает беду, хрупкость / удаленность родного, абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд; еще реже – эксперименты с жизнью: умаление-усиление и субличность Психотерапевт. (Сам себе помочь не может, потому и нуждается в заботе посторонних.)

Ингратуал (негатив) смазывает в финале все гратуальные (позитивные) впечатления?

Мало у них скрытой агрессии – или, все-таки, витальности, жизненной силы?

Детское Я не так редко чувствует аффектированность, физическую / психическую ослабленность вплоть до исчезновения (или что само оно ослабляет себя – хотя и отрицает одновременно эксперименты с жизнью: умаление-усиление). С нередкой ослабленностью детского Я и редкостью описанных экспериментов, кстати, согласны наблюдатели. Иными словами, ослабленность, якобы, не есть следствие экспериментов над собой!

Такая мощная идет защита: полное отрицание в детском Я и частичное – во взрослом (а у Виртуалиста и там полное!). Прием психоактивных веществ не считается экспериментом над своим здоровьем – это ж традиция…

Но посторонним-то видно, что не так редко детское Я «сбивается с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)», и, удивительно на первый взгляд, Фантазер с этим не согласен, в отличие от Виртуалиста! Они как бы вдруг поменялись местами.

Но самоощущение Фантазера может быть правильным: он развивается, меняется в своем «коконе», примериваясь к будущей жизни; а Виртуалист, возможно, принимает в оценке наблюдателей первую, позитивную часть – позицию Первопроходца (ведь он не так редко считает, что для него характерны «путь; направление, вектор действия»).

И тут опять логическая ловушка как показатель внутреннего конфликта Виртуалиста: первопроходец, но не экспериментатор; еще и поиск, рефлексия ему мало свойственны (и как только интерес к данной теме, и как погружение в деятельность – и во взрослом, и в детском Я)! И мал, редок интерес детского Я к выбору…

Но это неудивительно: нет настоящего поиска и осознанного выбора в ИСС – там поток несет. И, значит, первопроходчество как поисковая деятельность лишь в пассивном варианте «попаданца» в случайное, незапланированное место.

И-и-и (с).

«Потеря или трансформа родного», выносят свой вердикт наблюдатели детскому Я. Редка здесь окрыленность. Но Фантазер-то из «кокона» вылетит, а Виртуалист там останется. (По самоощущению детского Я, не так редки «не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся»; но у Фантазера есть шанс, что в будущем свершится и пересечется, а что у Виртуалиста-аддикта?)

Не так редки разрыв обыденности (ЭР) и погружение в медитации, мечты (последнее и у взрослого, и у детского Я) в двух сравниваемых группах «коконщиков». Но при этом медитации (как порождение ИСС?) обычно личности или неинтересны, или никак не рефлексируются, не осознаются.

Так стоит ли бы вечным Виртуалистом – что аддиктом, что крейзи?

Глава 3. Скрытый Пропп: герои и не-герои

§ 1. «Не-герои», или Теория малых дел, которые сначала оказываются большими, а потом придуманными

Из основной малой базы были отобраны 50 групп, в которых анализировались интегральные показатели: соотношение СМ и ЭР (см. Таблицу № 15) и онтологических статусов, рассматривавшихся в предыдущей главе.

Вместо привычных абсолютных значений в этот раз учитывались лидеры выборов среди нарративов (т. о., единицей измерения были не отрывки, но лидеры выборов среди нарративов, не зависимо от того, сколько отрывков там находилось). Всего было 250 выборов. Что дала эта новая форма, стало ясно в процессе анализа результатов.

Привлекли внимание две полярные зоны: 1–5 – зона ясности, стабильности и многообразия желаний (обычная наполненная жизнь ДО призвания Героя – или ПОСЛЕ); 12–16 – зона идеи-фикс (единственной, но мощной и организующей героя цель-желания) и онтологического двоемирья (проппповский Герой в пути, совершающий свою миссию, подвиги).

Варианты сочетаний отношения к зонам образовали шесть больших групп (и некоторые еще и с подгруппами):

Две подгруппы в варианте № 1:

1а) герои ДО отправки: не осознавшие себя как Героев (тянутся к зоне 1–5, частично избегают зону 12–16): В. Набоков «Приглашение на казнь», В. Сорокин «Норма», С. Писахов «Морожены песни», В. Шаров «Возвращение в Египет», М. Шишкин «Письмовник», О. Сталин, статьи, а также заговоры староверов, сказки дошкольников (из основной базы).

Пребывая все время в ценностно-двойственной реальности, опасаются кардинальных перемен, потрясений. По В.Я. Проппу, – они могли бы атрибутироваться как Ложные герои? (Товарищ И.В. Сталин так уж точно: вместо цели спасения «Искомого» (прогрессивных социальных преобразований), тешил свое Эго (прибирал к рукам абсолютную власть, идя по трупам).

Но в современной литературе это нередко мученики или сторонники теории малых дел (шагов по освобождению себя) и/или самовоспитания.

1б) Сильный страх перемен и перегрузок (тянутся к зоне 1–5, полностью избегают зону 12–16): стихи-«подмёныши» (автор выступает от имени аморального героя), деловая дискуссия лиц с СА, И. Ильф и Е. Петров «Одноэтажная Америка», Ф. Максимов «Духов день» и письма, В. Шаламов «Колымские рассказы», Г. Сытин, настрои, В. Калошин «Памятка начинающему тасентоведу», И. Антанасиевич рассказ «Весна, выставляется первая рама…», О. Мандельштам «Египетская марка».

Герои и так сейчас надолго в двух разных ценностных (и онтологических?) мирах как заложники; неустойчивость от ожидания внезапных событий, изменений. Стремятся выйти хотя бы ментально из своей сильно напрягающей ситуации.

Что показывает статистика (по группе в целом – 36,4 % от общей массы)?

А по группе в целом она показывает не менее и не более, как Интеллигента, действующего или бездействующего в невыносимых социальных обстоятельствах. А картину эту не смог смазать даже товарищ Сталин (и по статистике, и в жизни)!

Чем этот герой отличается от всех остальных групп? Чаще, а не реже, по мнению других, у его взрослого Я наличествует «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя» и «служение / телесность» (естественно, первое значение!) и не так редко он Разведчик; а по самоощущению, не так редко он Эскапист, еще реже Завершитель (а шаги-то не маленькие, оказывается: пока главной Цели не достигнет, не станет отдыхать!).

А детское Я, по мнению наблюдателей, тяготеет к типу Моралист, не так редко обсуждает страсти с разных позиций, а само детское Я воспринимает себя нередко как Разведчика и Эскаписта.

Интересный этот гибрид, полускрытый от окружающих и объясняющий скрытость такого героя/не-героя: искреннее детское Я все воспринимает точно – Эскапист стал Разведчиком, дорос до него, хотя взрослое Я по-прежнему скромно считает себя обычным Эскапистом-трусом.

Посмотрим, а чем этот необычный Разведчик располагает, что у него в активе «разведчицкого»? Он не так редко чувствует себя окрыленным (точно не Фанатиком, ибо это противоположно самоощущению интеллигента), он, по мнению других, не ослаблен и никого не ослабляет, не экспериментирует с чужой и своей жизнью, не морализаторствует (взрослое Я, детскому-то это прощается), не демонстрирует свою Тень (и детское, и взрослое Я)… Большой набор внутренних запретов, высоких требований к себе, чувствуют другие. И видят его нередко Психотерапевтом – добрым доктором. Само взрослое Я интеллигента себя не особо выделяет (всего три пункта, которые мы уже упоминали).

Не значит ли это, что он, Интеллигент, в идеале, тоже пропповский Герой, только скрытый?

А с детским Я тут интересно! Оно удивительно хорошо защищено от тягот и трагедий внешней (социальной) жизни: оно не бывает вообще в беде, ослабленным и ослабляющим, не нуждается в Охранителе – в «информировании, совете ради сохранения прежней картины мира и снятия возможного страха». Догадываемся, что такая естественная психологическая защита обеспечивается прекрасным воспитанием ребенка: уважением к нему как к личности, сильная, но зрячая, а не слепая, любовь. Ребенку воспитатели не врут, но говорят правду в той форме, которая его не сломает.

И теперь стало понятным, для чего понадобился новый способ выделения единицы анализа – лидера выборов. Это же, своего рода, идеал!

Идеальный образ интеллигента, а не реальная, «сермяжная» правда.

«Нас возвышающий обман» (А. Пушкин), то, какими бы мы хотели быть.

Посмотрим же теперь, какая картина у разных представителей – с явной и пограничной патологией и в норме. Но здесь будут только суммарные показатели (вместе и мнение других, и самоощущение – сразу и детского, и взрослого Я). Это вполне правомерно, ибо в реальности и действует одновременно, аккордом.

Совпадений с идеалом («среднеарифметическим») у патологических групп текстов 6 из 14 (причем нравственно-ценностные характеристики составляют 33 % и 67 % остальные), у пограничных текстов – 5 (нравственно-ценностные характеристики – 60 %), у групп в норме – 3 (нравственно-ценностные характеристики – 33 %).

Как это интерпретировать? Самые скромные – самые нормальные? А тексты с пограничной патологией (постмодернистские) больше всех претендуют на идеал интеллигента (вероятно, такая неадекватно высокая самооценка развязывает им руки при экспериментах с ценностями)?

Посмотрим, как обстоит дело с другими вариантами «героев», и тогда уже решим.

§ 2. Герои просыпающиеся и проснувшиеся

Две подгруппы в варианте № 2 (с уже и формально пропповскими Героями, т. е. подпадающими под действие пропповской семиперсонажной «формулы»): 2а) герои – неофиты, «спящие» (еще держатся за зону 1–5, но уже нейтральны к зоне 12–16): Н. Дашевская «День числа Пи»; 2б) герои «просыпающиеся» (уже нейтральны к зоне 1–5, но еще избегают зону 1-16): Б. Шергин «Волшебное кольцо».

Этого варианта (весьма немногочисленного – 4 %) нет вообще в текстах с явной или пограничной патологией. В норме же не так редки «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», «эксперименты с жизнью: умаление-усиление», типы Моралист и Завершитель.

Следующий тип, третий, тоже немногочислен – 3,6 %. Герои ПОСЛЕ встречи с Отправителем: готовы отправиться в Путь, поменять эту жизнь – даже на бездну (уже нейтральны к зоне 1–5, уже тянет к зоне 12–16): Достоевский «Сон смешного человека», Набоков «Защита Лужина».

В текстах с явной патологией он не встречается, а в текстах с патологией пограничной не так редки «эксперименты с жизнью: умаление-усиление», тогда как у нормы – «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя».

Ввиду немногочисленности и, с другой стороны, явной родственности этих пропповских вариантов, мы объединили их в общую группу. Есть ли там некий осмысленный, целостный идеал?

Отличий от других вариантов у него немного: отсутствие Психотерапевта и не такое редкое «неблагополучие» у взрослого Я, по мнению других, а также не столько редкие «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» у детского Я, по мнению, опять же, наблюдателей. (Самоощущение и детского, и взрослого Я какой-то специфики не имеет.)

Есть лишь один случай совпадения с более чем условным общим идеалом 2–3 вариантов: в варианте № 2: «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» в текстах с нормой, а в варианте № 3 в текстах с пограничной патологией и у нормы по одному случаю совпадения: помимо указанных «экспериментов», это «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя».

Да что там за эксперименты по усилению-умалению? Ну, проснулся Герой, собрался подвиги совершать.

А, может, и правильно: это его рубикон? Его выбор, его личный смелый эксперимент – отправка в земной мир из своих сновидческих грез, многолетних, с самого рождения, путешествий по иномирью? Кое-кто былинный вообще тридцать три года на печи в сновидческих грезах провел. А потом знаменитым богатырем стал.

Печь – вид жертвенного алтаря [87; с. 33], а сакральный огонь – врата «между мирами, между Явью и Правью» [там же; с. 122] (пребывание на печи Ильи Муромца и дурака Емели имело вполне себе сакральный смысл).

И ведь путешествие-то как раз с заходом в иномирную зону: к Дарителю Бабе-Яге и прочим не вполне человеческим существам. То есть это, в некотором роде, возвращение. И это особая ответственность – экзамен перед своими.

§ 3. Искренность, или Герои во всей красе

В варианте № 4 (24,4 % от общего количества выборов лидеров) герои в Пути (избегают зоны 1–5, тянутся к зоне 12–16): Э. Лимонов «Это я, Эдичка!», перевод стихотворения Р. Киплинга «Если» С. Маршаком, М. Лозинским и Я. Фельдманом, Н. Гоголь повесть «Вий» и письма,[27] Д. Хармс, миниатюры, наш фантастический рассказ; И. Ильф и Е. Петров, дилогия «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», И. Ильф и Е. Петров рассказ «Бронированное место», А. Платонов роман «Чевенгур» и письма (см. выше о письмах Н. Гоголя).

Диапазон «подвигов» огромен: от нечеловеческих эскапад персонажей прозы Хармса до мужественной стойкости героя Р. Киплинга и религиозных экстазов / нотаций писем Н. Гоголя.

Разная сатира, этно-триллер, философская лирика, антиутопия, киборгиана и исповеди – в романе и в письмах. И почти везде высокий накал страстей.

Вот, чем он отличается от прочих вариантов: по мнению наблюдателей, взрослое Я еще реже бывает Лицемером (внешнее и внутренне у него не отличаются), а детское Я – Моралистом, а также ослабленным и ослабляющим. По самоощущению детского Я, не так редко у него активируется Охранитель.

Похоже, Охранитель действительно способен защитить нежное детское Я от искренней и жесткой экстравагантности Героев, не дать ему ослабеть; с другой стороны, неожиданные ценностные эскапады Героев не позволяют этому детскому Я стать записным ханжой-моралистом.

По два совпадения качеств у текстов с явной патологией и в норме и одно – у текстов с пограничной патологией. Каждый взял то, что ему ближе или нужней: пато-группа солидаризировалась с отсутствием лицемеря и ослабления, пограничная группа – с необходимостью психологической защиты от страха с помощью Охранителя, а норма – с ненужностью лицемерия и морализаторства. «Надо жить и надо сметь!» (Э. Ростан).

И это не значит бездумно повторять «подвиги» героев указанных книг; это означает дерзать, быть окрыленным, но не до фанатизма.

§ 4. Тень выходит на арену

В варианте № 5 Герои уставшие (во второй половине путешествия хотят уже домой, а не только подвигов) или раздвоенные, запутавшиеся (их тянет сразу в две противоположные зоны): М. Херасков, дилогия, М. Булгаков, повесть «Собачье сердце», Е. Водолазкин, роман «Брисбен». Всего 5,6 %.

Раздвоенность – это схизис. Шизофреник как персонаж скрытой формулы Проппа – изнанки ленты Мёбиуса. Как проваливающийся в тень мира (в мир Тени!), отсутствующий. Предельно ослабленный. Он «может ощущать себя скорее нереальным, чем реальным; в буквальном смысле слова скорее мертвым, чем живым; рискованно отличающимся от остального мира, так что его индивидуальность и автономия всегда находятся под вопросом. Ему может не хватать переживания собственной временной непрерывности. Он может не обладать ощущением личностной согласованности и связности» [Лэнг].

Герои перечисленных выше книг находятся на грани, на границе (истины и заблуждения в дилогии Хераскова, человеческого и нечеловеческого в повести Булгакова, нравственного и безнравственного в романе Водолазкина.

А каким герой видится активным персонажам классической, «посюсторонней» формулы Проппа?

Во взрослом Я, по мнению окружающих, нет ни экспериментов с жизнью: умаления-усиления, ни попыток ослабить себя или других. В детском же Я, хотя таких экспериментов нет, но ослабление происходит не так редко, как у прочих. Что и подтверждает усталость, астенизированрность героев этого варианта.

И Моралист тут не водится – ни во взрослом, ни в детском Я: тут не до других, тут много своих проблем. И они (смотрим список тех особенностей, которые хотя и не уникальны, но характерны и объясняют ситуацию героев) не так редко заняты проблемами с телесностью (накопившаяся сильная усталость) и психотерапией. И это видно со стороны, у взрослого Я.

А детское Я, похоже, отключилось – там как бы и нет ничего кроме Тени и ослабленности!

Тень, активно функционирующая в обеих ипостасях. И только тут, в этом варианте № 5, она не так редка у детского Я (у взрослого тоже – но там-то это типично).

До финиша еще далеко, а сил уже нет. И на сцену выход Тень как аварийный (запасной) центр управления? Ей теперь никто не мешает править: все ослаблены.

Вряд ли это хорошо: Тень актуализирует прежние, еще не переработанные, психические травмы. Вот и мечется герой в разные стороны?

И не до идеалов ему уже…

В текстах с явной патологией в лидерах не так редок Фанатик / Окрыленный, тогда как в текстах с пограничной патологией не так редки субличности Тень, Психотерапевт и Завершитель (малые порции психотерапии под руководством Тени?); а у нормальных текстов в лидерах нет субличностей (в том числе Тени) – только ощущение своей ослабленности и служения/телесности (служение затруднено из-за хронической усталости?).

§ 5. Пленник, или Птица Феникс

И увидел я новое небо и новую землю, ибо

прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

Апокалипсис св. Апостола Иоанна Богослова

Две подгруппы в сравнительно многочисленном (26 %) варианте № 6: 6а) герои заснувшие или забывшие, отвлекшиеся от Пути (избегают противоположных зон, т. е. временно отказываются от миссии, уходят в себя): автобиографии лиц с СА, Н. Гоголь повесть «Записки сумасшедшего», Д. Вильке «На той стороне утра», О. Кабачек, мантры, Л., группа отрывков в состоянии ремиссии и группа отрывков с бредом, шизофреники-«фантазеры»; 6б) герои «отсутствующие» в мире, запертые в себе – убитые Ложными героями, по В.Я. Проппу (боятся противоположных зон, полностью избегают зону 12–16): А. Ахматова «Поэма без героя», М. Цветаева, стихи, «Ода» О. Мандельштама, И. Лукьянова «Стеклянный шарик», авторские сказки младших школьников, стихи шизофреников-«резонеров».

Чем они отличаются от прочих вариантов? По мнению других, нередкими экспериментами с жизнью: умалением-усилением, не доделанным, не пересекающимся; еще не свершившимся, несовпадением внешнего и внутреннего (все это у взрослого Я), а также нередким неблагополучием и частыми, а не редкими, как у прочих, хрупкостью / удаленностью родного (у детского Я). И детское Я не так редко ощущает это, как беду и ослабленность.

Но умаление их жизни и ослабленность, приведшие к незаконченным делам в Пути, – это, как было сказано, дело рук Ложных (отрицательных) героев, а не самих страдальцев, удаленных злыми силами от родного-дорогого и воспринимающие сие как беду.

Это жертвы.

А почему младшие школьники вдруг попали в скорбный список? А потому, что им было дано сложное тестовое задание закончить отрывок из повести А. Линдгрен «Мио, мой Мио!»; а там такая нравственная дилемма, что и взрослый не справится: убить злодея-колдуна исподтишка и тем спасти мир, или сражаться с ним в честном рыцарском поединке с неизвестным исходом.

И младшие школьники, как все их одногруппники, «убили» сначала себя – ушли в темницу души. А там и Тень им помочь не сможет – разве, что только Моралист (взрослому Я) и Лицемер (детскому). Но – о, луч надежды! – взрослое Я и оттуда борется: по самоощущению, ему не так редко в темнице помогает окрыленный Фанатик. Он словно предчувствует: скоро появятся в сказке волшебные помощники и спасут Героя, окропив его мертвой и живой водой.

Да, мантры пленницы-то сбылись…

Взгляд на отдельную группу с мантрами подтвердил, что окрылённость доминирует не только в варианте № 6 в целом, но и там: она на первом месте в самоощущении обеих ипостасей и во мнении других о взрослом Я. В трех позициях из четырех.

Какие еще «жертвы» – прорвёмся!

Как реагируют на эту ситуацию «плена» группы с патологией (пограничной или явной) и нормальные? Кажется, противоположно тому, что было в предыдущей группе, где самые бодрые были самые патологичные, а самые заморенные – нормальные (зато они не сдавались тогда на милость Тени!).

Здесь же группы с патологией транслируют одно: как им плохо (они в беде, неблагополучии и сбились с пути: астения и апатия): пограничная группа еще реже выбирает Фанатика / Окрыленного, не так редко вспоминая о недоделанном, непересекающемся, еще не свершившемся, но при этом чаще, а не реже мечтает о завершении всей этой мучительной канители (двигаться может только мелкими шагами, экономя силы). А норма? А норма как бы молчит, скрывает то, что с ней происходит. То ли умерла, то ли идет на прорыв…

Велик список того, чего в ней больше нет, что отринуто, что умерло. И это, как правило, то, от чего личности и не вредно отказаться: от ощущения беды, потери Пути, неблагополучия, хрупкости и удаленности родного, дебатах о страстях, несовпадение внешнего и внутреннего, от недоделанного и даже от доморощенной психотерапии.

Ибо новая жизнь впереди, а прошлое сгорело.

…Так это похоже на Трансформу! Для сильных духом.

Смерть Эго. Per aspera ad astra.

Глава 4. Деконструкция текста: абракадабра как стрессор

§ 1. Нарастание и убывание паники

Как воспринимается и переживается человеческим бессознательным продукт дефектной коммуникации – бессмысленная или малопонятная речь? Как извлекается смысл – и как человек, его бессознательное реагирует на невозможность понимания сообщения?

Мы использовали несколько типов деконструкций различных текстов: от почти понятных – к полностью бессмысленным потокам звуков: 1) стихи, созданные с помощью компьютерных программ (готовые словесные блоки рекламных объявлений группировались ИИ или человеком в строфы в том или ином заданном формате: онегинская строфа, лимерик, «порошки», четверостишия); 2) либо конструировались искусственные тексты (стихи или проза) по особому алгоритму (подгруппы 2а и 2б), либо естественные стихотворные и прозаические тексты подвергались простейшей деконструкции: в новом тексте оставлялось только каждое третье слово исходного текста (подгруппа 2с); 3) деконструкции по схеме «каждое третье слово» подвергались уже предварительно трансформированные тексты (см. п. 1), т. о., деформация была двойная; 4) текст составлялся из следующих в случайном порядке отдельных букв, разбивка на слоги происходила человеком (не машинной программой) «по наитию»: с учетом особенностей восприятия русского языка; 5) этот же звуковой поток разбивался по жесткой и простой схеме, игнорирующей особенности восприятия русского языка: разбиение сначала на пятибуквенные констелляции звуков, потом на четырехбуквенные и снова на пятибуквенные; при этом ударение сначала на первую гласную потом на вторую (если она есть).

Примеры на каждый тип деконструкции:

1) Деконструкт в формате «лимерик», собранный ИИ из рекламных объявлений: «аргентина германия счёт / кто поёт поворот поворот / синтезатор онлайн / песни группы рамштайн / краснодар павлодар самолёт».

2а) В этой подгруппе использовались искусственные стихи, созданные из каждого десятого слова разнообразных тестов в интернете с добавлением слов в рифму, полученных с помощью генератора рифм (не потому, что автор книги не умеет писать стихи, но для того, чтобы сделать сам процесс конструкции-деконструкции максимально бездумным, «машинным»).

Из заготовки («своей собор произошло в суррогат себя очень добиваю новыми задвинуть из пивом мной у мне всё у бессточен компромат») было получено бессмысленное четверостишие: «своей собор себя у суррогат / произошло всё у мной бессточен / задвинуть из мне пивом компромат / добиваю в новыми из очень».

2б) Еще проще создавались прозаические бессмысленные тексты (тоже из каждого десятого слова): «размозжив потому у создаёт оказалось сегодня огромным силу лосось скоро год была понял зовут не и эмиграцию кто не сердцем начинается и стихами зрители».

2с) Деконструкция естественных тестов разных жанров путем исключения каждого первого-второго словас оставлением третьего. Деконструкт: «цыплята стали прогулку зима прохожие кутаются идём батарейных от папа а одних». О чем в этом сообщении идет речь? Есть ли какой-то смысл?

Вырисовывается часть микро-сюжета отрывка: место действия (оно выделено полужирным шрифтом). Сам отрывок полноценного художественного текста до деконструкции: «Когда батарейные цыплята подросли, мы стали их на прогулку выводить. Кругом зима, морозы трещат, прохожие в шубы кутаются, а мы идём в окружении батарейных кур и от жары ахаем. Папа – в пижаме, а я в одних трусах» (О. Кургузов «Батарейные цыплята»).

3) Деконструкт, полученный их искусственного лимерика: «счёт поворот онлайн рамштайн самолёт».

4) Деконструкт, созданный из случайного звукового потока «по наитию»: «ре дмхйнсо+и э умз тпдг мос поо+ илспа+ о+ев ые+кл сжто аоо+х эчрся+ тнппеп тцеке+в амн».

5) Деконструкт по жесткой схеме «5–4 – 5», из того же потока: «редмх йнсо и+эумз тпдг моспо+ о+илс пао+ев ы+екл сжтоа+ о+охэ чрсят нппе птцеке+ вамн».

Деконструкты были изучены по всем параметрам большой базы, кроме параметра «стиль = ценности» (вместо него был включен из малой базы параметр «динамическая субъектность»).

Группы искусственных текстов (n = 562) сравнивались и между собой, и с текстами естественного происхождения большой базы (n = 6751).

Рассмотрим последовательно типы реагирования сознания и бессознательного субъекта на разные степени разрушения смысла в послании. Сначала будет описана дефектная коммуникативная ситуация, затем даны характеристики ответа на непривычный стимул (последние уже запрограммированы эволюционно в затексте). Иными словами, в данном случае, деструктором выступает текст, а ответом на этот стимул – затекст.

1) При первой степени разрушения послания сознанию тексты вначале кажутся обычными стихотворениями-пародиями, иногда приятными (смешными). Усталость и неприятие такого «стимульного материала» накапливаются постепенно, по мере прочтения десятого-двадцатого стихотворения. Чего же не хватает милым и бойким стишкам?

Не хватает главного – концепта, идеи послания, замысла, того, ради чего существует коммуникация. Пресловутого «Что хотел сказать автор?».

Автор комбинирования отдельных строчек – компьютерная программа, в которую категория смысла не была заложена. (Кстати, замысел, по мнению Е.В. Косиловой, отсутствует в случае бредового дискурса, хотя там и возможна некая условная коммуникация; «текст, охваченный единым замыслом, – это единица мысли» [Косилова 2017; с. 153].)

А как на это реагирует бессознательное (затекст)?

По сравнению с текстами естественного происхождения (далее называемыми в этой главе «норма», пусть и основная часть там – творения обитателей психиатрических клиник и отвязных постмодернистов) при восприятии «послании без послания» не так часто задействуется, актуализируется средне-высокий, а не низкий уровень динамической субъектности (т. е. позиции наблюдателя, экспериментатора или лица, способного понять чужую точку зрения); зато при сравнении с остальными искусственными текстами (с более грубыми дефектами) тексты данного типа (разумеется, как и «норма»), напротив, реже, а не чаще актуализируют низкий уровень динамической субъектности (т. е. пассивное следование либо в позиции страдающей жертвы, либо послушного индифферентного ведомого, либо ведомого, который начал бунтовать, конформиста со знаком минус).

Сравнение лидеров внутри уровней субъектности позволяют уточнить, какой именно тип поведения, какая стратегия отличает деконструктов 1 степени от, например, деконструктов подгруппы 2с (трансформа естественных текстов) вместе с деконструктом 3 (двойная трансформа).

Лидером деконструктов 1 степени является 5 уровень субъектности (т. е. 8 баллов) «экспериментатор с ценностями микро-социума»): он бывает чаще, а не реже «жертвы» (самого низкого, 1 уровня субъектности) в отличие от указанных погрупп 2с и 3, где ситуация прямо противоположная.

Но что же за эксперименты осуществляет бессознательного при встрече с деконструктом 1 степени? Попытки уловить смысл послания, реконструировать его высший уровень активизируют специфическую когнитивную творческую активность; об этом свидетельствует не такое редкое, как при восприятии естественных текстов («нормы»), погружение слушателя в особое поле АУМ – 2+3 «конструктивное решение задачи»: либо своеобразное со-творчество с автором «машинных» текстов (привнесение своего личностного смысла), либо решением является признание отсутствия в подобных текстах концептуального уровня и после этого сворачивание деятельности осмысления. И последнее более вероятно, ибо интереса к такому специфическому поля АУМ, как «исследование, поиск, рефлексия», тут нет вообще, в отличие и от «нормы», и от случаев контактов с текстами более дефектными; посему и реальное погружение слушателя в это рефлексивное состояние (без интереса!) осуществляется, и по сравнению с «нормой», и по сравнению со 2–5 степенями дефекта текста, реже, а не чаще.

В случаях более грубых нарушений текстов эта составная деятельность по осмыслению концепта послания встречается еще реже, чем при 1 степени деформации текста (ведь там нарушения идут уже в «нижележащих» отделах теста). Иными словами, 1 степень рецепции, являясь промежуточной между «нормой» и более грубыми нарушениями речевой коммуникации, имеет свою уникальную специфику, качественные, а не просто количественные характеристики.

Ко второй такой качественной характеристике относится не такая редкая, как при восприятии естественных текстов, захваченность слушателя экстремальным состоянием (скорее паникой, чем блаженством); а при контакте с текстами с более значительными деформациями такого экстремального состояния не возникает вообще.

Но есть и неспецифические, так сказать, количественные, а не качественные, характеристики этого промежуточного типа. Например, как и «норма» в целом, он реже, а не чаще имеет слабую или вовсе отсутствующую скрытую агрессию (витальность), тогда как при 2–5 степенях деконструкции текста, напротив, чаще, а не реже нет или имеется слабая скрытая агрессия (пребывание в нирване, либо астенизация).

Вместе с «нормой» 1 степень деконструкции не так редко, по сравнению с более грубыми нарушениями у текстов-посланий, вызывает у слушателей интерес к медитации (мечтаниям) – еще не погруженность, но хотя бы мысли об этом. Компенсация за состояние паники?

Еще одна интересная особенность – это отношение к весьма травмированной и неоднозначной субличности «Тени»: по самоощущению, по сравнению с «нормой», во взрослом Я она не так редко активируется при встрече с деконструктами 1 степени, а по сравнению со всем массивом текстов с более грубыми дефектами – еще реже. Характерно, что при контакте с текстами со 2 степенью деконструкции имеется такое же поведение (в сравнении с естественными текстами и деконструктами 3–5 степеней).

Но далее сходство деконструктов 1 и 2 степени заканчивается. Хотя подгруппы 2а и 2в нередко ведут себя еще как 1 группа, примыкая к ней. Например, сравнение их с оставшимися деконструктами (2с, 3, 4 и 5) показывает, что они чаще, а не реже пребывают в ОСС (обычном состоянии сознания (хотя и не так часто, как «норма»), но начиная с подгруппы 2с, более частным становится для слушателя ИСС (измененное состояние сознания); также у них реже, а не чаще отсутствует или слаба скрытая агрессия (т. е. падение витальности, астенизация), тогда как в группах 1, 2а и 2в еще нет разницы с «нормой» по этому параметру.

Уточнился, т. о., важный водораздел между подгруппами. Он касается и других характеристик: еще чаще при встрече с массивом деконструктов 1, 2а, 2в у слушателя не возникает или возникает слабый эмоциональный дискомфорт, в отличие от массива остальных деконструктов; не так часто у деконструктов 1, 2а, 2в и по сравнению с «нормой», и по сравнению с более деформированными деконструктами нет или слабое направленное воздействие на эмоции слушателей (иными словами, у остальных еще чаще воздействия нет или слабое).

А тут направленное воздействие есть. Провоцирующее у слушателей, еще не впавших в ИСС и не астенизированных, попытки рефлексии, конструктивного мышления (быстро, однако, сворачивающиеся). Нет у них эмоционального дискомфорта – есть куда худшее, забивающее собой любой дискомфорт: паника. А потом надежды на спасительность медитаций.

Особая зона, небезопасная.

* * *

Но пойдем дальше. Посмотрим теперь внутри 2 группы отличие подгрупп 2а и 2в от 2с. Наша гипотеза, что чем дальше вглубь деформированных текстов, тем чаще встречается реакция по типу «жертвы», подтвердилась: у 2с она встречается не так редко, как реакция «послушный ведомый» и «ведомый-бунтарь». Именно с 2с (деконструкция обычных, естественных, текстов) начинается психологический надлом слушателей?

Или он дает о себе знать уже с подгруппы 2в (случайные слова и их порядок в прозаическом отрывке)? Ведь именно там, в отличие от всего остального массива (групп и подгрупп 1, 2а, 2с, 3, 4, 5, от текстов естественного происхождения и даже от текстов, порожденных пациентами психиатров) реже, а не чаще отсутствует или слабое чувство абсурда (лжи) мира. В 2,1 раза чаще встречается средне-сильное ощущение абсурда! Слова-то все знакомы, а смысл постоянно ускользает.

Мы посмотрели в базе текстов естественного происхождения («норме») группы, где средне-сильный абсурд еще чаще, чем в подгруппе 2 в. Таких оказалось 9 (из 200), и художественный текст был там всего один (остальные – эссе, статьи и даже поправки к Конституции РФ 2020 года). Всего же групп с преобладанием среднего и сильного ощущения абсурда (лжи) мира было в нашей базе 58 (29 %).

Есть ли в них что-то общее? Да. Там незаметно, плавно меняется ракурс рассмотрения, бывает и ощущение подмены (тезиса). Иногда это удачная фишка (прием) автора, иногда дефект мысли (абсурд не самого мира, но его восприятия – особенность психики пишущего).

Прощаясь с группой 2, укажем на ее отличия от всех остальных групп текстов искусственного происхождения: 1) еще реже в самоощущении взрослого Я происходит активизация субличности «Тень» (пока слушатель предпочитает не ныть и не мстить миру за свои неудачи – он работает над осмыслением бессмысленного); на фоне же «нормы», напротив, опора на «Тень» не так редка; 2) чаще, а не реже тут активизируется такая позиция (поле АУМ), как «исследование, рефлексия, поиск» автора (и, соответственно, слушателя). Если в группе с 1 степенью деконструкции составная мыслительная деятельность быстро сворачивалась, уткнувшись в отсутствие главной скрепы, необходимого «верхнего этажа» художественного произведения – авторского замысла, концепта, наконец, просто хоть какого-то смысла послания, кроме пародирования формы, литературного канона, то здесь мыслительная деятельность, рефлексия героически продолжалась, но все время буксовала.

В целом обе начальные группы деконструктов (1 и 2) в совокупности показывают те же эффекты – на фоне остальных, более дефектных групп; т. е. в начальных группах еще реже опора на подозрительную субличность «Тень», а мышление чаще так или иначе задействовано.

А вот далее с этим будет проблематичней.

* * *

3 группа (двойная деконструкция) – тут смысла нет априори. Но паники, мы помним, нет – она осталась в прошлом. Почему?

Сначала опять рассмотрим, как единую общность, подгруппы двух смежных групп; но уже не 1 и 2, а 2с и 3. Не так редко, по сравнению с остальными группами, по мнению наблюдателей, их взрослое Я выбирает нарратив № 1 – «Ослабленный физически и психический, исчезающий». Это их лидер – и показатель того, как им плохо.

Вернее, они считают, что окружающие их такими видят.

Но это лишь маска! И такая характерная, что она определяет особенность всех текстов-деконструктов на фоне естественных («нормы»). Это маркер всего сообщества искусственно созданных текстов. А имидж «нормы» (№№ 11 «Моралист» и 12 «Психотерапевт»), напротив, ими выбирается еще реже.

Им не до моралей и не до психотерапии – выжить бы в непонятной среде.

И, кстати, сами-то какую ипостась они выбирают – кто они по самоощущению чаще всего? Это № 21 – «Вдохновленный деятель / фанатик». Но у остальных групп-деконструктов это самоощущение бывает не так редко (т. е. вдохновение или упорство фанатика у групп 2с и 3 ослаблено, хотя изо всех сил пытаются «сохранить лицо» для самих себя).

И в целом сообщество деконструктов не так редко предпочитает № 21 (он там явный лидер), в отличие от «нормы». Гордые товарищи, держатся до последнего? Нет, все проще: еще реже, чем в «норме», у них, по самоощущению (и во взрослом, и в детском Я), № 27 – «Завершитель». Ведь завершить они никак не могу: поток бессмысленной речи не иссякает. Смыл ускользает, ситуация ничем не разрешается, бесконечен сизифов труд…

Но детское Я иногда не согласно со взрослым Я: общность групп 2 и 3 по сравнению с остальными группами деконструктов не так редко выбирают нарратив № 19 – «Чужие грехи». И тут мы подошли к разгадке вопроса, а кем же они сами себя считают. Этот нарратив, как мы ранее писали, посвящен вовсе не кляузникам (хотя и такие там водятся), а контрразведке. Нацепив на себя маску стралальца-недотепы, фанатики 2 и 3 групп ведут подпольную деятельность по расшифровке посланий врага?

Поразительно устроена человеческая психика: даже в бессмысленном и неинтересном труде бессознательное (и это фиксировано в его структурах в процессе эволюции) находит для себя сверхзадачу и смысл.

Перцепция, а не рецепция.

Может быть, иначе Homo sapiens и не оторвался б от амеб?

А теперь займемся непосредственно деконструктом 3 степени, выясним, а чем он не похож на соседей и группу деконструктов в целом.

Реже, а не чаще, по сравнению с остальными группами перцепиентов деконструктов, там происходит погружение в «исследование, рефлексию, поиск», и не так редко, по самоощущению взрослого Я, происходит идентификация с нарративами № 19 – «Чужие грехи» и, это новое, с № 3 – «Тенью» (в последнем он уже примыкает к перцепиентам следующей, 4-ой, группы, где «Тень» становится еще сильнее). Т. о., он еще отчасти несдающийся контрразведчик, но уже переходит к сдавшейся «Тени», подпольной субличности, которую когда-то обидели, она ждала помощи, не дождалась и теперь злится на весь свет.

Налицо переходный характер этой группы, начало смены парадигмы реагирования.

* * *

Подходим к финалу – восприятию полной бессмыслицы (группа 4 – случайные звуки в потоке). Что за новая поведенческая парадигма там вырисовывается?

«Тень» окончательно правит бал: чаще, а не реже, по мнению наблюдателей (как взрослого, так и детского Я), в сравнении с остальными группами деконструктов, она определяет поведение перцепиентов, и не так редко, и во взрослом и в детском Я, такое же самоощущение.

Вопрос в том, просит ли Тень помощи или уже мстит? Все-таки, первое: во взрослом Я чаще, а не реже, на фоне остальных групп, интересует вопрос «заботы, опеки» (1 поле АУМ). А о чем она просит, узнаем чуть позже.

Пока обратим внимание на важный факт. Крайние группы деконструктов (1 и 4) вызывают сходное поведение перцепиентов: реже, а не чаще у них, по сравнению с остальными группами, низкий, а не средне-высокий уровень динамической субъектности. Иными словами, они не пассивны, не ведомы. Перцепиенты 4 группы деконструкции отличаются от всех остальных групп тем, что у них, по самоощущению взрослого Я, еще чаще (практически всегда) имеются усвоенные, а не просто декларируемые идеи, ценности («царь в голове» – в 33 раза чаще, чем у прочих!).

Еще чаще у взрослого Я встречается отсутствие, либо слабое ощущение абсурда (лжи) мира – по сравнению с остальными перцепиентами деконструктов и «нормальных», т. е. естественных текстов. Это не парадокс: локальный абсурд звукового потока подчеркивает прозрачность, ясность, внутреннюю логичность, определенность остального мира, мира-в-целом?

И это тенденция перцепиентов сообщества деконструктов, по сравнению с «нормой»: абсурд локализован в звуковом потоке, значит, укрощен. Значит, на его фоне остальной мир ясен и внутренне непротиворечив… Психотерапевтическая уловка? И чем сильнее локальный абсурд, тем чаще это ощущение внутренне логичной и ясной картины мира.

Неужели абракадабра из стрессора, после кризиса 2 и 3 групп, постепенно превращается в психотерапевтическое орудие? Ведь в 4 группе, в отличие от прочих, еще реже встречается шизоидный (параллельный, а не пересекающийся, контактный) режим взаимодействия двух субличностей – взрослого и детского Я. В совокупном же обществе перцепиентов групп 2с и 3 еще чаще, чем у других перцепиентов деконструкторов, встречаются режимы «инфантил» и «шизоид», а не «истерик» и «аутист» (иными словами, режимы отождествления, слияния и параллельности работы субличностей преобладают над режимами частичного совпадения.)

На фоне «нормы» режимы «слияние / параллельность» у перцепиентов деконструкторов встречаются еще чаще. При встрече со странным стимулом выбираются решения не частичного взаимодействия (диалога и возможного конфликта), но либо полного консенсуса, работы как единое целое, либо полной независимости (группа контрразведчиков разбивается на двое и уходит выполнять задание в разные стороны).

Таким образом, режим «шизоид» вполне оправдан в определенных ситуациях: войны или катастрофы?

Но ведь в ситуации встречи со странными и пугающими стимулами больной шизофренией и находится весьма часто! Вне ремиссии это его типичная жизненная ситуация раздвоения (авось, какая-то из групп контрразведчиков добудет более точную информацию о мире).

Еще одна модель шизофренического процесса (статуса)?

* * *

Характерно, что при сходстве подгрупп 4а и 4б в целом, именно 4а (где случайные звуки поделены все же по правилам родной речи, а не по жесткому, чуждому алгоритму), некоторые характеристики более благополучны: еще реже низкий уровень субъектности и не так редок высший, чем у подгруппы 4б; и, конечно, не так часто слабо или отсутствует направленное воздействие на эмоции слушателей. Иными словами, даже слабую, ничтожную, символическую, фиктивную попытку контакта автора сообщения со слушателем бессознательное чутко отмечает – и на нее реагирует повышением уровня субъектности.

На призрак, в сущности, коммуникации!

Но у деконструкторов 4 группы в целом еще чаще, и в сравнении с «нормой», и в сравнении с остальными деконструкторами, нет или слабо направленное воздействие на эмоции слушателей. Полная бессмыслица не направлена на кого-то, она сама по себе. Это не послание – не коммуникация. И разбираться тут не в чем, осмыслять нечего. Перцепиенты 4 группы приходят к ощущению этого факта – и их поведенческая парадигма становится иной, чем у предыдущих групп.

Льются смешные, непривычные сочетания звуков, щекочут, вызывают разрядку напряжения, релаксацию? Но ведь Тень хочет помощи (по крайней мере, думает о помощи)? К тому же, не так редко 4 группа деконструктов, на фоне остальных групп, погружена в заботу / желание заботы (1 поле АУМ). Это при отсутствии ведОмости! Это самостоятельный выбор личности, ее просьба: «Помогите!».

Они не так часто могут похвастаться отсутствием или слабым эмоциональным дискомфортом (и по сравнению с другим группами деконструктов, и по сравнению с «нормой»). Что же этих перцепиентов так беспокоит, раздражает?

Они не хотят плыть в этом бессмысленном потоке! Он для них не релаксант, и это не психотерапия альфа-ритмом. Это раздражитель, и просьба травмированной субличности Тени (и всей группы): «Выключите это, пожалуйста! Мешает же. Верните нормальный мир!».

Остальной (тихий) мир и есть мир без стрессогенного абсурда. В этом, и только в этом он, мир, нормален.

Локальный ад и остальной не-ад. «История одного преступления», мультфильм Ф. Хитрука.

Итак, в данном случае, это не отсутствие скрытой агрессии, но слабость энергетики, витальности – астенизация?

В подгруппе 2с (n = 250) особое место занимает небольшая выборка с нарративом № 19 – тем, который во-многом определил лицо, характер и цель всей подгруппы (всего 65 случаев на 34 текста / отрывка: там № 19 может встретиться не один, а два-четыре раза).

Мы посмотрели корреляции этого типа. Он не отличается от остальных сотоварищей в таких областях, как: интерес к игре (лжи, юмору) у взрослого и у детского Я, по мнению наблюдателей; погружение в медитации (мечтания) у взрослого Я, по мнению наблюдателей.

И реже, а не чаще, по сравнению с остальными перцепиентами из подгруппы 2с, у него встречаются: погружение в поиск (рефлексию) и взрослого, и детского Я, по мнению наблюдателей, а детского Я – по его собственному самоощущению; интерес к жестко-социальным (власть, политика, насилие, война и пр.) и природным явлениям у взрослого и у детского Я, и по мнению наблюдателей, и по самоощущению.

Остальные области у № 19 по сравнению с остальными членами 2с активированы или еще реже, или отсутствуют.

Складывается впечатление, что он действительно (внешне) малоактивный или скрытный, бесцветный, с низким уровнем энергетики (Инь, а не Ян). На самом деле, это активны и ярки другие члены этой подгруппы? Тем не менее, элита и «серый кардинал» там именно № 19: он задает смысл деятельности остальных; например, их поиск и рефлексию социо-биологических аспектов волнующего всех явления – странного, словно покалеченного, текста (чем вызваны эти особенности – социальными установками или психо-физиологическими, морфологическими дефектами говорящего / пишущего).

Вспомним, в романе Ю. Богомолова «В августе сорок четвертого» интеллектуальной и физической схватке лицом к лицу противников (контрразведчика Алехина и немецкого диверсанта) предшествовали многомесячные поиски, дискуссии, сомнения, изучение огромного количества разнообразных военных материалов: шифровок, перехваченных радиопередач, статистических сводок, аналитических записок, слухов, карт и т. д. И, конечно, не один Алехин этим занимался; без громадной подготовительной работы многих специалистов выявить и обезвредить группу опытных и умных диверсантов было бы невозможно.

Есть ли другой вариант трактовки отсутствия параметра «скрытая агрессия (напряжение) / витальность»? При перцепции 2с мозг (психика), воспринимая лакуны в речи, пытается их восполнить, понять сообщение – и в результате напряжения астенизируется. Но перцепиент ведется на эту истощающую деятельность, уподобляется бессмысленному потоку, а не отстраивается, как в 4 группе (где тоже сильна астенизация, поскольку идет сопротивление стрессору-шуму).

Деятельность разная, а результат один.

Или это не падение витальности, а действительно отсутствие скрытой агрессии? Агрессия растворяется в ходе интересной, творческой по характеру, деятельности, опредмечивается в ней, исчезая как энергетический феномен?

В случае 2с это было бы возможным, если бы не лидерство там позиции «жертвы» – она страдает и послушна лишь по необходимости. Значит, недовольство там имеется, а сил нет, витальность упала. В 4 группе тем более есть напряжение: иначе бы «Тень» бы не активизировалась, не просила бы помочь.

Логический тупик или интересный случай расхождения двух ипостасей, ликов единого параметра (то, что в случае естественной речевой коммуникации бывает очень редко)?

Перцепиенты 4 группы чаще, а не реже остальных групп в целом находятся в ИСС! А, вот, разницы в этом с подгруппой 2с нет. Именно эти две общности выделяются по этому параметру из общей массы. Хотя очевидно, что их ИСС (при сходстве редкого сочетания астенизации и скрытой агрессии) разные – они обслуживают разнонаправленные деятельности: слияния с сигналом и отстранения от него.

Полного слияния и полного отстранения. И то, и другое истощает.

И кажется бредом.

(Да, это же почти точная цитата из книги Р.Д. Лэнга про онтологию больных шизофренией [Лэнг]; книги, которую мы не перечитывали весьма давно!)

Мы все равно отличаемся от амебы.

Не только потому, что амеба не читает Лэнга, различаем стимулы и дифференцированно на них реагируем (с этим и амеба справляется – без сверхзадач и философии жизни). А потому, что попытки подгруппы 2с опознать и понять что-то в частичной абракадабре, вовсе не лишены смысла!

Ибо есть тексты (особенно, в этой подгруппе 2с), в которых, как раз благодаря лакунам, проявляется, просвечивает новый смысл. Иногда даже более важный (или более концентрированный), чем в исходном, «правильном», тексте.

И астенизация тут – плата за попытки осмысления важной скрытой информации.

Роль контрразведчика во 2 и 3 группах оказывается оправданной. И их ведОмость, пластичность не порок, а, напротив, – способ узнать истину.

Бессознательное вышло на охоту. Оно текуче, уподобляемо странным стимулам, некритично к ним (низкий уровень субъектности чаще, а не реже, чем средне-высокий, как у 4 группы).

Оно ловит тайные сигналы. От другого бессознательного, автора послания.

И силы уходят на то, чтобы отключить мешающей этому рассудок?

Кстати, тоже возможная причина для раздвоения, для шизоидного режима восприятия: бессознательное отстраняется от сознания ради более эффективной (свободной) ориентировки в «дефектных», непонятных стимулах?

§ 2. Скрытый сюжет внутри настроев Сытина

Половим же и мы сигналы – вместе с подгруппой 2с.

Нас будут интересовать в первую очередь «избыточные», многоречивые тексты: с повторами, излишней детализацией, риторическими оборотами, избытком синонимов и т. п. (речь, скорее, эпилептика, а не шизофреника, подумал бы психиатр). Возможно, сокрытие каждого первого и второго слова позволяет как бы лучше разглядеть третье. А вдруг оно-то и вещает от имени бессознательного? Пусть даже в редких случаях; главное, чтобы успело сообщить важное.

И вот такие донесения, краткие, телеграфные, деловые, с условленными обозначениями и понятными адресату сокращениями понятий. Агент сообщает начальству, в Центр о своих наблюдениях за «объектом» (приводим все, без исключения донесения и в порядке их следования, но в купюрах. Зато с указанием уровня субъектности обоих текстов – исходного и деконструированного, усеченного):

1) «<…> меня <…> мозг правильно. <…> Продолжаю крепнуть». Субъектность = 4,33. Пока агент лишен своей воли, у него позиция жертвы. И где он, еще непонятно. Может быть, его внедряют в чей-то мозг в виде микро-чипа и он там осваивается, крепнет? Коды нарративов: 20,27–19,27. Ага, контрразведчик, по мнению наблюдателей! Но это лишь имидж – игры детского Я «в войнушку»: мечтает, что другие его таким крутым видят (19). А по самоощущению, некий этап завершился (27). Таки внедрился?

2) «продолжает лучше головной <…> внутренняя головного». Субъектность = 4,25. В донесении появилась инстанция – «внутренняя головного» и, вероятно, сам «объект». В головной мозг жертвы (4,25), которая внешне (в исходном тексте) просто ведомый человек (5,43), внедрили чип-агент, и тот рапортует Центру, что теперь «продолжает лучше головной» работать; внедрение прошло успешно, инструмент заработал;

3) «очищение абсолютное энергичный мозг <…> система здорова». Субъектность = 4,35. Даже если «объекту» (человеку) было внушено, что его мозг управляет телом, слишком низкая субъектность (4,53) сие опровергает. Внедренный агент сообщает, что «очищение абсолютное» – чего (кого) и от чего? Вспоминается сакраментальное: «Операция произведена». В конце сеанса связи – констатация: «система здорова». Новая, безличная система, жертва?

4) «быстрей рождаюсь румяным <…>». Субъектность = 7,7. Из исходного, полного, текста ясно, что человек ведомый (5,16), он повторяет бодро, что рождается новым-румяным. А чип цитирует его слова. Или заверяет Центр, что это он сам еще лучше, исправней работает? Но зачем ему румянец?! И субъектность тут повыше (7,7 – позиция наблюдателя): даже копируя слова «объекта», чип отстранен, изучает ситуацию самостоятельно и независимо от авторитетов. Начало интриги?

5) «<…> чувствую всё более всё быстрей розовым». Субъектность = 6,33 Ведомый «подсел» на обновление себя, а вот чип внутренне бунтует (6,33 – бунтарь), а внешне просто транслирует в Центр ощущения «объекта», т. Е. вместо экспертного анализа скидывает протоколы наблюдений;

6) «<…> всё быстрей энергичным». Субъектность = 5,15. В полном тексте человек – жертва (4,95), чип послушно пишет реляции про «объект»: от третьего лица, стандартно, ибо сам он ведомый (инструкцией). Пока лоялен Центру;

7) «<…> правильно я абсолютно молодой <…> мозг сохраняет готовность всех <…>». Субъектность = 4,25. В исходном тексте – 4,83. Оба героя в позиции жертвы? Чип то цитирует протокол (мысли-слова человека), то резюмирует в конце от себя, дает справку о работе мозга «объекта»;

8) «<…> система чистая». Субъектность = 11,75, а в исходном тексте – 4,87. Тут герои полярны: человек – зомби, уверенный, однако, что это он сам мобилизует свой организм на идеальную работу. От чипа же опять телеграмма-резюме, отчет в Центр о проделанной операции. Но он уже децентрирован (высший уровень субъектности): не просто видит все системы и их работу, состояние «объекта»-жертвы, но и суть своих начальников. Тут уже не позиция наивного бунтаря, а уверенный расчет, объемное и разно-векторное видение. Он над схваткой, он все видит и знает.

9) «усилилась раз работает полностью полноценным <…> выполняет многочисленные активно <…> способствует <…>». Субъектность = 4,92. Чип шлет довольно рваные реляции (помехи?) в Центр о состоянии «объекта»: всё идет по плану (в исходном тексте субъектность = 5,15: человек ведомый). А сам чип тут еще хуже – жертва (4,92). Ему не дают быть собой? Это потом аукнется? Или он привыкнет быть жертвой, сломается.

10) «<…> мобилизует силы безграничные быстрого и постоянно прекрасное жизнерадостное продолжаю крепнуть». Субъектность = 4,48. Оба героя жертвы (субъектность исходного текста = 4,94). Чип отделывается безликими протоколами, словами «объекта» уже без какого бы то ни было собственного анализа или резюме. Он так поглупел? Это грустный финал истории?

11) «организм поддерживает готовность всех <…> уничтожению попадающих». Субъектность = 6,2 Оба героя вдруг перешли в позицию бунтовщиков (субъектность исходного текста = 6,65). Но внешне всё по-прежнему: агент опять шлет, по инструкции, отчеты о работе «объекта», а не голые протоколы. И, что важно, здесь ИСС!

12) «первозданное все внешней вредоносные среды организм перед несокрушимым». Субъектность = 3,94. (А в исходном тексте – 4,4.) Опять оба скатились на позицию жертвы. Чип шлет рваные и бессмысленные донесения – ему очень плохо, он совсем не в форме (3,94). ИСС и большая скрытая агрессия.

13) «<…> при погоде здороветь». Субъектность = 4,5. Тут, как и почти везде у автора, исчезло первое лицо (личность, человек). Чип – жертва, донесения его дурацкие (расстроен), а человек – ведомый, послушный (субъектность исходного текста = 5,93). Но опять появился № 19 – еще и в трех экземплярах (19,19 – 2,19)! Похоже, чип-агент мимикрирует, притворяется дурачком.

14) «физически сильным выносливым <…> все работают у здорового». Субъектность = 4,46, и исходного текста почти совпадает – 4,50. Деконструкт сходен с полным текстом. Оба героя жертвы, и уже не отличить, где чьи слова, – вероятней, это слова-мантры сопроводительной инструкции к «изделию».

Сюжет завершен? В этом тексте («На уничтожение организмом всех инфекций и абсолютное оздоровление») да. Нудновато, почти бессобытийно, недраматургично-с.

Но когда герои перепрыгнули в следующий настрой Г.Н. Сытина: «Юная фигура. Усиление гипофиза», там всё стало по-другому. Появился новый персонаж – и страсти закипели, настоящая интрига появилась.

1) «<…> вливает гигантскую силу развития гипофиза <…> выполняет все функции <…> больше каждая расщепляет». Субъектность = 6,89 (в исходном тексте – 6,0). Человек взбунтовался потому, что вдруг оказалось, что хозяином организма стал не он, а Бог; чип – потому, что некто воздействует на «объект» помимо прежней утвержденной программы. Точнее, сама программа усложнилась – появился новый игрок, «Бог». Ревность, обида агента, опытного проверенного специалиста: его обошли. Он уже не нужен? Бунта раба.

2) «постоянно гибкая фигура <…> знаю божественно гибкую». Субъектность = 5,82 (а исходного текста – 6,26). Чип-робот послушно сообщает в Центр всё, что он знает о фигуре «объекта». Но сам-то «объект» бунтует – и Бог вдруг исчез из его мыслей. ИСС и разрыв обычной картины мира (т. е. контакт с Иным).

Неужели, перестав как попугай повторять чужие слащавые слова о Боге, человек просто сам, без провожатых и соглядатаев, без гуру, начальств и шпионов пошел на контакт с Ним – отодвинув мантры, настрои, предписания Центра?

А мы-то ждали осознанного сопротивления агента, а оно вон как повернулось…

В других настроях Г.Н. Сытина продолжаются непростые отношения чипа с Богом и с подопечным. Вот, в «Божественном оздоровлении головного мозга» чип окончательно сломался-взбунтовался, возомнив себя стократным Богом и решив, что он – как Бог? – вечен: «Господь в сто зарядов Я как осмыслить вечным меня». (Стихи, однако.) Подопечный же талдычит по привычке, скороговоркой: «Каждую секунду Господь Бог вливает в мою голову сто новых гигантских зарядов жизненной силы. Я стараюсь это как можно глубже осмыслить. Плотным постоянным вечным потоком в меня вливается гигантская жизненная сила».

А если чип – это бессознательное человека, то это гордыня, бунт трехлетки «Я сам!» (субъектность в деконструкте – 6,25 и в исходном тексте – 6,21).

Можно предположить, что в основе появление некоего почти осмысленного сообщения из глубин первоначального текста и в методе анализа анаграмматического слоя затекста лежат сходные, психологические механизмы; и последний кажется более органичным, не стесненным жестким правилом (сокрытие первых двух слов).

Проверим, действительно ли «метатекст», полученный в результате анаграмматического анализа последнего из приведенных выше отрывков, даст дополнительную информацию о том, что скрыто в бессознательном.

Исходный текст, трансформированный в фонетический вариант (в скобках даны варианты «мета-слов»): «Ка жду й ус икун дуга с пот ь бок вливаитв май угол а (гол) (гола) в уст оно выхг ига нских зарйа (зарйад) (ад) афжызниннайс ил ы йа ста (старай) ус ь этак акмож нагл убжы ас мы слить плот (лот) ным паста йа ннымвечным пат окам (токам) в мин йавл ива ицаг ига нск а йа ж ызнинн ай ас ила».

Вот, что привлекло наше внимание: «жду уст ига ад йа старай этак нагл ас слить йа пат ига а йа ж ай ас».

Похоже, «старый наглый ас» бросает вызов не Богу, но игу ада?

Ну, почти happy end…

* * *

Настрои Сытина резко выделяются высочайшей концентрацией нарратива № 21 (Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик) в самоощущении обоих Я даже в той особой группе, отобранной по строго формальным критериям (отсутствие «минорных» нарративов №№ 1 и 10 и наличие нарратива № 21), которая моделирует гипертимию или «маниакальную» фазу биполярного аффективного расстройства (БАР).

А, вот, следующий тип текстов, относится, опять же по формальным критериям, уже к той фазе БАР, где к нарративу № 21 присоединяются нарративы №№ 1 и 10. (Подробнее об этом будет рассказано в 5 параграфе 1 главы IV части книги.)

§ 3. ЗаговОры как хранилища альтернативных матриц

Заглянем в староверческие заговоры.

«Солью присолила, / водою размочила. / Как соль не гниёт, / так и порча к порогу не пристаёт. / Откатись, / отвернись, / обратно воротись! / Вон пошла! / Я тебя не звала!». Субъектность = 7,06 (наблюдатель).

Деконструкт «Каждое третье слово»: «водою соль так к пристаёт обратно пошла не». Субъектность = 7,0 – почти совпадает с исходным текстом.

Описываемая в этом деконструкте процедура похожа на чистку ЖКТ (и полей человека?) соленой водой, древний индийский способ Пракшалана. Изгнание из астрального тела лярв?

Троекратное – это ж и Даритель в нарративном коде! Т. е. самое важное для затекста. Ритм сердца, вальса, гегелевская триада, дэн и пр. Повторы троекратные, для магии? Как постоянно поддерживаемая ритуалами привычка выхода в третьи окна бессознательного?

Около этих окошек тусуется, «снуется» тайный смысл, послание от субличностей – духов, лярв, ангелов-хранителей и прочих Дарителей, т. е. тех разных, кто провоцирует субъекта на моральный выбор, показ своих ценностей.

И это всё туда автор закладывает или кто? Даймон (бессознательное) его в процессе творчества под руку пихает, направляет? 1 – негативные обстоятельства = тревога, 2 – герой, 3 – Даритель. Итак, с 1 слова: «Как так ничком добром кто зацепит».

Это ИСС! Стихи-«подмёныши» (где автор вещает от имени аморального и мизантропичного героя в тексте, но зато в затексте, при работе в режиме «каждое третье слово», он вполне гуманистичен и сострадателен), настрои Сытина, заговоры и тексты психически неадекватных субъектов рождались в особом психическом статусе в момент творчества. А нормальные – в более осознанном (где роль сознания как регулятора была выше). Значит, в такой момент не окошки в бессознательное открывались, а наоборот: закрывались, блокировались участки сознательного, оставляя только дыры, откуда сквозило бессознательное. Связь амигдалы и префронтальных областей была глуше, слабее.

Есть ли исследования МРТ не по молитвенному состоянию, а по состоянию в момент заговора, черного и белого ритуалов (или в момент гипноза)? А может быть, там вообще система решеток, наложенных слоями одна на другую, – или по-отдельности накладываемая? В нормальном состоянии всё доступно и видно (решеток нет); в особом состоянии (сон, прием тех или иных психоактивных веществ, психотическое состояние, ритуал заговора, мантры, молитвы, настрои, творческий экстаз (вдохновение) и др.) – накладывается та или иная решетка-заслонка?

Для того, чтобы сознание (личность, разум) не мешало со своими версиями, контролями, блокировками и вытеснениями, а бессознательному можно было только слушать, впитывать информацию от разных субличностей, активность сознания частично блокируется (эти зоны приглушены и/или связь с этими префронталами ослаблена, прерывиста). У него решеткой связаны руки, нет права голоса? Так, немота у него или глухота? Он не слышит или его не слышат?

Режимы диалога сознания и бессознательного: 1) ОСС: сознание сильнее, оно включает в себя информацию от бессознательного, но переработанную им, переосмысленную; 2) ИСС: в почти чистом виде идет информация из бессознательного, от субличностей (т. е. монолог бессознательного вместо диалога; одна сторона говорит, другая слушает). И оба важны. Вопрос только в том, какие субличности нашептывают личности… Решетка «третье слово» – примитивный, но и удачный вариант приглушения активности сознания, лишения его слова?

Гипноз – раппорт (связь) врача и пациента, когда все постороннее отсекается. А степень гипнабельности у людей разная: по-разному отсекают «лишнюю» информацию?

Еще есть социальный гипноз, обработка масс пропагандой (подбор ложных фактов и/или навязывание ложных связей фактов). Интересно, что некоторые авторы вроде бы апеллирует к сознанию читателя, но при этом все равно передергивает факты.

ЗаговОр и вдохновение – тоже виды гипноза и самогипноза?

* * *

Деконструкт «Каждое первое слово»: «Солью размочила не и порогу откатись воротись я звала».

Порчу зовет назад, обратно к себе, злая ведьма – Антагонист белой ведуньи, автора заговора (порча уже сделана, пора домой? Или сама ведьма передумала и теперь работает в том же направлении?).

Из подполья бессознательного вдруг вылезла странная лярва? Но это еще фаза «негативные обстоятельства» – «Вредительство», по В.Я. Проппу.

Или тут добрая ведунья поборола злую, и та подчинилась светлому заговору?

В любом случае тут усиление доброго. Всё работает в одном направлении: отогнать порчу. Добрая ведунья переламывает «негативные обстоятельства» в 1-ой фазе и дополнительно усиливает заклинание в 3-ьй фазе.

А что ее клиент, герой-неофит, – он пассивен или, все-таки, Герой, по В.Я. Проппу? Есть ли специально для него информация?

Смотрим деконструкт «Каждое второе слово»: «Присолила как гниёт порча не отвернись вон тебя».

Части заговора: 1) «гниет порча», это хорошо: процесс излечения идет; 2) «не отвернись» – призыв к Герою участвовать в процессе или хотя бы внимательно наблюдать; 3) «вон тебя» – это, по В.Я. Проппу, отправка Героя в самостоятельный путь?

Еще один деконструкт «Каждое третье слово», другого заговора (полужирным шрифтом выделены ключевые для понимания смысла слова): «чистом дева хлеба держит той тот себе я Ксения найду съедаю себе привлекаю севера юга и отовсюду мне мне будет». Субъектность = 9,1 – повысилась по сравнению с первоисточником! От того, что усиление с помощью повтора слова «мне» – суггестия, гипноз?

И без исходного текста заговора в целом понятно, о чем идет речь: клиентка ведуньи, Ксения, съедает некие хлеба (хлеб), после чего привлекает к себе, отовсюду, нечто полезное ей – именно ей всё это будет.

Проверим: «В поле чистом, поле широком, / дева стоит, много хлеба в корзине держит. / Кто хлеб той девы откушает, / тот любовью к себе сможет присушивать. / Я, раба Божья Ксения тот хлеб найду, / тот хлеб съедаю, / любовь к себе в помощницы привлекаю. / Привлекаю с севера, привлекаю с юга, / с востока и запада, привлекаю отовсюду. / Луна молодая мне помощь, / луна мне подмога. / Да будет так. Аминь». Субъектность = 8,53.

Еще такой же вполне расшифровываемый деконструкт «Каждое третье слово»: «Семаргл-Огнебог богам ты как и поле и сырого коренья кореньев отраслей спали скорби ныне и до бысть тако».

И адресат, Семаргл-Огнебог, указан, и цель заговора – спалить скорби.

И эти главные слова идут прямо в бессознательное. Быстрей доходят (без отвлечения на остальные две трети текста)?

Выводы: 1) Степень деконструкции текстов влияет на психический статус слушателя (его эмоциональные реакции, самоощущение и пр.) и состояние бессознательного; 2) «решетки» разных видов, наложенные на текст, адресованный не только сознанию, помогают бессознательному быстрее получить важную информацию в форме приказа, внушения.

Часть IV. Пато

Глава 1. Патологические состояния: симптомы и их корреляции

§ 1. Работа с чувством страха

Стратегия работы со страхом, вызванным восприятием (и, соответственно, порождением) текста, представляется вполне рациональной: 1) более частое пребывание в ОСС, а не эскапизм в ИСС[28] – для того, чтобы адекватней реагировать на ситуацию, вызывающую страх (в детском Я); 2) активизация интереса к рефлексии (поиску) и попыткам конструктивного решения, а также желания помощи, заботы (у взрослого Я), либо замена последнего медитацией (у детского Я); 3) погружение в рефлексию и заботу/принятие заботы (у взрослого и детского Я), а также (только у детского Я) погружение в попытки конструктивного решения; 4) поддержка самооценки для мобилизации усилий по преодолению страха – в форме а) представления мнения о себе других (имиджа) более позитивного, чем обычно, так, еще реже встречается неопытный, слабый герой (у взрослого Я) и не так редко принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности (у детского Я), б) самоощущения (у детского Я) как опытного, искушенного (еще реже герой-неофит) и «морального» (еще чаще обладающего принятыми, а не просто декларируемыми, идеалами и ценностями); 5) механизм взаимодействия детского и взрослого Я еще чаще по типу «истерика», что для мобилизации и поисков быстрого выхода из негативной ситуации лучше, чем взаимодействие прочих типов («инфантил», «аутист» и «шизоид»), т. к. именно он обеспечивает быструю обратную связь с другими и быстрое проживание эмоции.

В описанных закономерностях есть общее с восприятием наиболее травмирующих групп искусственных текстов: 1) подавление или ослабление всех менее сильных эмоций (в том числе негативных): эмоционального дискомфорта (и в детском, и во взрослом Я), ощущения абсурда мира (в детском Я), 2) усиление медитаций (у детского Я) как психологического средства, помогающего справиться со страхом (или другими негативными эмоциями в группах искусственных текстов), 3) ожидаемая активизация субличности Тень и т. д.

Претерпевание страха обуславливает и неизбежные издержки: помимо более частого, а не редкого, как в остальной выборке, минорного настроения и более частого смешанного или меняющееся настроения, не так редок разрыв привычной картины мира (потеря почвы под ногами) и еще чаще низко-средний, а не высший уровень субъектности.

Какие субличности активируются при страхе? Восприятие себя глазами других (имидж) и у взрослого, и у детского Я многогранно (прямо «тысячеликий герой») и совпадающе: не так редко, как у остальных, встречаются типы Тень, Моралист, Эскапист, Психотерапевт (а у взрослого Я еще дополнительно Лицемер и Охранитель). При этом самоощущение у взрослого Я зеркально противоположно: не так редко там встречается лишь Завершитель.

Налицо внутренний конфликт и ощущение, что в тебе видят другую личность (точнее, набор «масок»), а также своеобразный уход в себя: восприятие настоящего как уже благополучно завершившегося (что можно рассматривать, как форму психологической защиты).

По самоощущению же детского Я набор активированных субличностей шире, и он частично совпадает с набором в имидже: Лицемер и Охранитель (которые присутствовали лишь в имидже взрослом – упоминавшийся ранее феномен «прозрачности»), а также Эскапист с Завершителем. Тут внутренний конфликт, если он есть, протекает гораздо мягче.

Важно еще, что детское и взрослое Я не конфликтуют между собой, а выступают при стрессе единой командой (при этом детское Я не уходит от стрессовой ситуации, а как-то пытается справляться со страхом – в чем ему, безусловно, помогает субличность Охранитель). Заметим, что в группе авторов и жанров, наиболее часто использующих этот нарратив (n = 196), чаще всего он задействован именно в самоощущениях (n = 170, т. е. 87 %), а не имидже (n = 26, т. е. 13 %), если весь массив нарративов № 25 считать за 100 %; это может свидетельствовать о том, что тип Охранитель используется в первую очередь именно для «внутренних нужд» личности.

Примеры работы со страхом: «И вдруг по пути я вспомнил то знакомое лицо артиста, что мелькнуло передо мной на платформе в Серпухове. Отчего-то мне стало не по себе» (А. Гайдар «Судьба барабанщика»). Субъектность – 4,9 (жертва). Во взрослом Я ОСС (бдительность?), сильные скрытая агрессия и ощущение абсурда (лжи) мира, а также направленное воздействие на эмоции других средней силы: 13312. В детском Я нет направленного воздействия: 13311. Код АУМ: 2+1,2–1,2. Тут описаны и медитация как еще небольшой энергетический поток страха (1+2), и забота о себе, своей безопасности (1)?

Код нарративов: 12,21–11,21 (№ 11 – «Я и другие; ложные и истинные ценности», № 12 – «Автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума»). Тут субличность Психотерапевт используется в самом прямом смысле: память подсказывает, что человек на платформе тебе знаком – и, возможно, он не случайно оказался тут в это время. Тип Фанатик и нарратив № 11, как нам кажется, выражают требуемые в то время идеологические установки писателя: шпиономания, фанатичные поиски врагов СССР. Два Разрыва придают нужный оттенок инфернальности: герой оказывается (или, по крайней мере, наблюдает) странный, не «наш» (не советский) мир – мир врагов.

«Спокойней! Однако дыхание у меня перехватило, и я в страхе уцепился за перила лестницы. Кто его знает почему, но мне вдруг показалось, что старик Яков совсем не исчез – там, далеко, в Липецке, – а где-то притаился здесь, совсем рядом» (Там же). Субъектность – 4,6 (жертва). Во взрослом Я ОСС, средней силы скрытая агрессия и сильное ощущение абсурда, направленное воздействие на эмоции других средней силы: 12312. В детском Я 12311 (нет направленного воздействия).

Код АУМ: 2+1,2–2+1,2 – тут уже видят, описывают, с позиции наблюдателя-летописца, потоки страха оба Я. Код нарративов похож на предыдущий (как и сами стрессогенные ситуации похожи): 12,21–11,24. В детском Я тип Фанатик уступил место Эскаписту: то ли герой, то ли автор учится реагировать адекватней, мнее идеалогизированно? (Что характерно, ЭР тут уже нет.)

«Что у него есть такое, что ему всякий день страшно потерять? Есть, есть, он же чего-то все время боится. Значит хорошо будет уже и оттого, что к вечеру обошлось без потерь» (А. Левкин «Мозгва»). Субъектность – 4,19 (жертва). Описано именно преодоление страха, а не захваченность им. Во взрослом Я есть ИСС, сильные скрытая агрессия (витальность) и ощущение абсурда (лжи) мира: 23311, в детском Я к этому добавлено еще и средней силы направленное воздействие на других (а именно, привлечение внимания автора к высказыванию): 23312.

Код АУМ: 3,3–3,2+3. Пребывание и описание некоей иллюзии или игры? Возможно, это тоже защитная реакция: непроизвольное (ИСС) внушение себе, что всё происходящее – лишь понарошку. Код нарративов: 16,25–17,27 (№ 16 – «Путь; направление, вектор действия», № 17 – «Непонятные и/или темные чувства»). Окружающим (так воспринимает это сам человек) кажется, что личность, одержимая непонятными / темными чувствами, куда-то движется; сам же человек уходит от проблемы, активируя субличности Охранитель и Завершитель: он сидит «в домике».

§ 2. Нарушения мышления, или Панегирик Тени

Попробуем сначала разобраться в видах нарушений и псевдо-нарушений мышления. Начнем с последних:

1) Нарушение логики только с точки зрения обыденной реальности («Так не бывает!»). Это скорее детская ложь, выдумка, сказка, мечта со своей собственной логикой, а не дефект мышления в прямом смысле слова:

«– Зачем ты туда забрался, Цыпкин? – Меня заперли… Я не забрался…» (В. Голявкин «В шкафу»). Субъектность – 15,0 (жертва негативных эмоций). На самом деле он сначала туда сам забрался, а потом его случайно заперли. То ли детская ложь, то ли детская логика. А, может, всё вместе. Во взрослом Я только ощущение абсурда: 11311, в детском Я: 21311 (появилось и ИСС). Код АУМ: 1,2–4,3. Лжет или пребывает в иллюзии именно детское Я!

Код нарратива: 2,3–2,3 – конечно, без Тени (№ 3) здесь не обошлось (№ 2 – «эксперименты с жизнью: умаление-усиление»). Герою кажется, что его ложь удалась: другие видят его жертвой эксперимента по умалению его, в данном случае, свободы? Кстати, красивое отождествление свободы с жизнью (очень глубинные ценности автора).

А здесь классическая детская ложь (выдумка) смыкается с детским хвастовством: «Ещё не родился / Такой крокодил, / Который бы в битве / Меня победил! / Вот этой рукою / Свирепому льву / Косматую голову / Я оторву!» (К. Чуковский «Приключения Бибигона»). Субъектность – 5,7 (ведомый). Ведомый, захваченный своей фантазией?

Во взрослом Я есть и ИСС, и средняя степень скрытой агрессии, ощущения абсурда и направленного воздействия на эмоции других: 22112; в детском Я помимо ИСС есть СМ: 21111, что вполне объяснимо: вот же она, мечта, во всей красе…

Код АУМ: 4,1+4–4,3+4. Описаны битва (4), а рассказчик, безусловно, не человек, а как бы человек: сказочное существо (3+4) и тщательно отбирает (1+4) своих соперников: погуще и пострашнее. Код нарратива: 2,21 – 1,1 (Окрыленный фанатик здесь (№ 21) к месту, эксперименты с жизнью: умаление/усиление (№ 2) тоже: Бибигон мечтает умалить жизнь до основания свирепому льву (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий»); насчет же крокодила есть еще некоторые сомнения.

2) Поэтические образы со своей прихотливой логикой: «Образуется форма бинокля, когда смыкает вода птицу с её отражением. / И не скажешь, какая из двух. И предмет по колечку на стройке / Заходит туда и сюда. Или жёстче, чем жилки крыжовника, / Или мягче, чем спутанный пух» (А. Парщиков «Бинокль»). Субъектность – 7,04 (наблюдатель). В логике обыденного мира определить, какая из двух птиц настоящая – несложно, но поэтический образ подчеркивает тождество, нарушая скучную логику рассудка. И автор об этом прекрасно осведомлен: во взрослом Я ощущение абсурда и направленное воздействие на эмоции слушателей: 11312, в детском Я добавляется ИСС: 21312.

Код АУМ: 3+4,2–1+4,2. Отбор (1+4) нечеловеческого или нечеловеческий (3+4).

Код нарративов: 1,27 – 3,9 (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», № 3 – Тень, № 9 – «аффектированный»). Взгляд на мир в ИСС, нечеловеческий, в состоянии аффекта и со стороны Тени – оттого и логика немного сдвинута?

3) Имитация патологии: «Вот сидит комар-мечтатель / на виске, как выключатель. / Чин кровавого побора. / Хочет грифелем Памира / на арктическом щите/ написать: я в пустоте» (А. Парщиков «Я жил на поле Полтавской битвы»). Субъектность – 7,6 (наблюдатель).

Если во взрослом Я средней силы скрытая агрессия: 12111, то в детском Я к этому добавляется ИСС: 22111. Код АУМ: 4,2+3–4,3. Автор смеется, играет, конструирует свой мир? А, может, он шутя моделирует нарушения мышления у шизофреников? (Художественных текстов, имитирующих шизофреничное и даже паранояльное мышление, в нашей базе довольно много.) Автор сравнивает, пародируя, себя или свои эстетические ценности с ценностями клинических больных; ибо внешне похожих стихотворений в анналах творчества шизофреников хватает?

Код нарратива: 10,20 – 1,20 (№ 1 – «физически/психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», № 10 – «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)», № 20 – «Телесность / служение»). Астения у автора, слабосилие у комара; к комару автор и движется, по пути заговорив родственным языком астеничных пациентов клиники.

Служит он тут всем «малым сим»; а не смеется над ними.

К ним и мы перейдем.

4) Алогичные тексты обитателей психиатрической лечебницы: «Пока я съезжал, я слышал смятенье / И голос, вошедший в меня, был суров. / Он аскал, не нюхал ли я наводненье / Наяву, а не в путани глупостных дров. / Пока моя память очищала регистры / И била как в бубен в пустой сидиром, / Я понял, что здесь не хватает Магистра, / Который ест звон, дважды знает где он» (шизофреник из группы «Резонеры»). Субъектность – 9,1 (экспериментирующий с ценностями макросоциума).

Во взрослом Я сильная скрытая агрессия: 13111, в детском – СМ: 11111. И трудно, как нередко у шизофреников, вычленить эту детскую мечту.

Код АУМ: 1,2–1+4,2. Забота (вероятно, со стороны сурового голоса) и отбор (вероятно, в процессе «очищения регистров» памятью). Вполне психогигиеническая процедура?

Но тут есть и большее: просьба о понимании! Код нарративов: 15,27 – 6,9 (№ 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 9 – «аффектированный», № 15 – «внутреннее и внешнее (увидеть суть)»). Детское Я автора пребывает в аффекте, взрослое – устало мечтает об окончании действа (субличность Завершитель – № 27). Со стороны же кажется, что задача тут – увидеть за внешним – внутреннее, истинное (так думает сама личность) и понять хрупкость этого скрытого (удаленного с помощью «маски» болезни) родного, т. е. общечеловеческого.

* * *

Чего лишен, чего не умеет человек с нарушениями мышления? Многого: неумения воздействовать на эмоции других, т. е. коммуницировать (у детского Я); еще чаще, чем у прочих, у него низко-средний, а не высший уровень развития субъектности; еще реже, и у взрослого, и у детского Я, наличествует интерес к рефлексии, поиску, но при этом степень погружения в это удивительное, прекрасное и естественное для вида Homo sapiens занятие не меньше, чем у прочих (иными словами, они мыслят, но без интереса к процессу, без удовольствия, поневоле, из-под палки, под давлением обстоятельств – и, как будет показано ниже, непродуктивно). Еще реже и детское, и взрослое Я обращаются к игре, юмору; похоже, это недоосвоенные в раннем и дошкольном детстве виды деятельности (что отрицательно сказывается на обще-психическом развитии).

Со стороны этого дефективного мыслителя видят как Моралиста, Лицемера, но при этом неопытного и слабого (взрослое Я); сам же он, со стороны взрослого Я, считает себя Внутренним эмигрантом и Охранителем (хотя и с оценкой себя как Лицемера и неопытного согласен). Но, что интересно, другие все-таки видят и Внутреннего эмигранта – но только в детском Я (феномен «прозрачности»). И в самоощущении детского Я эта субличность, Внутренний эмигрант, тоже доминирует. Поэтому в оценке субъекта с нарушениями мышления будем исходить из этой характеристики как базовой.

Что же ее поддерживает (доказывает)? Многое: у взрослого Я не такое редкое пребывание в ИСС, интерес к «нечеловеческому» и экстремальным состояниям; у детского Я уход в мечты, медитации как защитную реакцию (есть как интерес, так и реальное погружение), не так редко есть и разрыв привычной картины мира, т. е. уход в Иное.

Что еще заставляет уходить в глубь себя? Многое: у взрослого Я довольно слабая витальность (скрытая агрессия), при этом, похоже, не удовлетворяется вызванная этим (и рядом других, указанных выше, дефектов) нужда в заботе, помощи (есть и интерес, и погружение в это чувство). Это вынуждает бесконечно и бесплодно, ригидно, тупо, согласно своим усвоенным раз и навсегда, «намертво», ценностям и идеалам (плюс субличность Охранитель своей консервативностью тут оказывает медвежью услугу) перебирать наличные варианты решения проблемы, отбраковывая их (вместо их конструирования – и у детского, и у взрослого Я), а также чаще, а не реже пребывать (застревать) в минорном настроении – при этом без возможности сменить его или разбавить чем-то позитивным. Это не день сурка – это словно пребывание в унылом слое Скривнус [Андреев].

Что хорошего дает человеку с нарушениями мышления позиция Внутреннего эмигранта? Почти ничего: отсутствие эмоционального дискомфорта (другое объяснение – дискомфорт забивают более сильные негативные чувства – в данном случае отсутствует).

И есть еще одна базовая особенность, удивительная, парадоксальная: более редкое функционирование субличности Тень у взрослого Я (и по мнению других, и по самоощущению). В детском Я она проявлена так же, как у остальных людей, но во взрослом Я что-то заставляет ее отключать(ся). (Напомним, что № 3 – «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой».)

Вряд ли это полезно. Ведь Тень – это персонифицированное вместилище и интегратор не только проблем, но и попыток решений (тоже, своего рода, автобиографическая память личности – память на боль, т. е. специализированная, и, что важно, эмоционально очень заряженная, высокоэнергийная).

Не она ли поднимает витальность – уровень скрытой агрессии, заставляя бессознательно искать эффективные действия? Миновав, пережив, отреагировав негативную (неэффективную) вторую фазу обиды и мести («орудие Рока»), личность, благодаря Тени, может в заключительной фазе подняться до встречи с Судьбой. И тут, во второй и третьей фазах, именно взрослое (ответственное, рефлексивное) Я важно. А оно отказалось от Тени, точнее, законсервировало ее на уровне детского Я: детской слабости и неизбежных обид, кои остались неинтегрированными, неосмысленными, не могущими придать личностный смысл разнообразным деятельностям? И даже, страшно сказать, неперсонифицированными (как бы и не своими)?

Так, может быть, вредна не Тень как таковая, но Тень, с которой недостаточно, неумело, неправильно поработали другие субличности – не сделали из нее классного интегратора личности? (С сим enfant terrible’м мало и не так возились, воспитывали, окультуривали, структурировали и пр.) Et hic est ex![29]

§ 3. Открытая, скрытая и уничижающая (садистическая) агрессия

Познакомимся с таким состояние личности, где Тень еще реже функционирует и в детском, и во взрослом Я, по самоощущению, и только в детском Я, по мнению других. Насколько сильнее должна быть дезинтегрирована такая личность!

Какое же состояние так ее разрушает?

Открытая агрессия.

Вероятно, то, что накапливала субличность Тень (обиды, гнев и пр.), в этот момент дезинтеграции выплескивается наружу. Получается, самосознание личности вроде и «ни причем». Состояние аффекта, типа…

При этом, если это обычная, а не изощренно-садистическая агрессия, уровень скрытой агрессии (витальности) не меняется. (В садистической же он понижается.)

Но руководит этим процессом все-таки Тень – из взрослого Я (по мнению других – в случае обычной агрессии, и по мнению других вкупе с самоощущением – в случае уничижительной, садистической агрессии). Мало того: уничижительная агрессия задействует и самоощущение детского Я – как бы растлевает его! (В этих состояниях указанные субличности активизируются не так редко, как у остальных людей.)

Человек, выливающий на других свой садизм, еще чаще находится в ОСС и без какого-либо эмоционального дискомфорта (в отличие от обычного агрессора). Да, он здесь и теперь, и ему неплохо. Он мастер: и у детского, и у взрослого Я не так редок интерес к конструктивным решениям и «нечеловеческому».

Уж не вампиром ли он в этом момент себя ощущает? Да, только его… детское Я (погружено в «нечеловеческое»).

Взрослое Я садиста более эффективно в своем негативном направленном эмоциональном воздействии на других (вообще-то странным было бы обратное.) А детское Я, напротив, и в случае садистической, и в случае обычной агрессии, хуже, чем прочие, умеет воздействовать. Еще не научилось?

Во взрослом Я практически нет потребности в заботе, помощи в обоих случаях агрессии (ни как интереса, ни как погружения); в детском же Я замечен как бы парадокс: при садистической агрессии в обоих случаях уровень заботы не отличается от такового у остальных людей, зато при обычной агрессии интерес к заботе как у всех, а фактов погружения в заботу нет вообще.

Объяснить это можно тем, что в случае рядовой агрессии действует понятная для детского Я дихотомия: или ты ругаешься, или ты заботишься; а садистическая агрессия инверсивна и неэмпатийна – шизофренична? Типы взаимодействия между детским и взрослым Я эту догадку, похоже, подтверждают: если обычный агрессор не так редко «аутист» и «инфантил», то садист – «шизоид». Если обычный агрессор на уровне взрослого Я реже прочих ощущает абсурд мира, а садист – как все; то у детского Я в обоих случаях агрессии наоборот: средне-сильное ощущение абсурда присутствует чаще, а не реже, чем у всех прочих. И во всех случаях агрессии, равно, как и субличностей детского/взрослого Я дело с медитациями, мечтаниях обстоит гораздо хуже: интерес у взрослого Я – как у всех, а все остальное либо еще реже (интерес детского Я), либо (погружение) отсутствует вообще.

Если бы они ругались мысленно, лишь в мечтах! Но они этого не умеют.

Объединяет оба типа агрессора (и оба их Я) обычный интерес к выбору (отбору) и полное отсутствие погружения в него, т. е. в свободное самоопределение. Они не дифференцируют явления?

В случае обычной агрессии у детского Я не так редок, как у прочих, интерес к игре и погружение в нее (ругаемся, но как бы и понарошку), у взрослого – интерес не так редок, а погружение еще реже, чем у остальных; но при садистических выплесках и у взрослого, и у детского Я обычный интерес к игре и еще реже погружение в нее.

Мечтать не умеют, играть не умеют… И это не о преступниках или о пожизненных обитателях палаты № 6 – это и, увы, о некоторых лауреатах престижных литературных премий.

У обоих агрессоров еще чаще низко-средний, а не высший уровень субъектности, чаще, а не реже минорное настроение. Еще реже их взрослое Я интересуются экстремальными состояниями (паникой / блаженством); детское же – как остальные. Однако, если рядовой агрессор (его взрослое Я) не так редко, как прочие люди, погружается в эти состояния, то садист в них не погружается вообще (ни детским, ни взрослым Я).

Да он игва, что ли?! Рептилоид с планеты Нибиру?

Мечтать не умеет, играть не умеет, кайфа не ловит… Но, при этом, и совершать отбор не стремится – не умеет, не привык: за него всегда выбирали другие?

Здесь одной ссылкой на шизоидность не отделаться.

А что у них с субличностями происходит? Во взрослом Я садиста, по мнению наблюдателей, н так редко, как у прочих действуют Тень и Эскапист, а у обычного агрессора к ним присоединяются Фанатик, Разведчик и Охранитель; по самоощущению же садиста круг его активных субличностей шире, чем кажется: к Тени присоединяется Лицемер, Разведчик, Завершитель (Эскапист же бывает еще реже, чем у других). Возможно, эти невидимки действуют в связке, последовательно: сначала Разведчик выясняет, не будет ли помех общему делу, далее Лицемер пытается отвести глаза жертве, а потом, ловким ударом, дело довершает Завершитель. И все это под руководством видимой другими Тени.

А с Тени что спрашивать: она у всех рассадник зла, как считается со времен К-Г. Юнга.

Самоощущение взрослого Я рядового агрессора иное: Моралист, Лицемер, Психотерапевт, Охранитель, Завершитель – вместо Тени. Вроде, как погуманней команда – и каждый в свою сторону тащит. От таких отбиться легче.

Замечательно детское Я садиста, по мнению других: «маски» Психотерапевт, Эскапист, Лицемер, Внутренний эмигрант – вместо Тени. Самоощущение с этим совершенно не совпадает: в наборе Тень, Охранитель и Завершитель. А это значит то, что садист-Ребенок хочет сохранить свою прежнюю (досадистскую) картину мира и вообще закончить поскорее грязное дело унижения.

Вернемся к рядовому агрессору. Его детское Я носит «маски»: Лицемер, Эскапист, Психотерапевт, Разведчик, Охранитель; а по самоощущению активны субличности Эскапист, Охранитель, Внутренний эмигрант и Завершитель.

Опять встречаем Охранителя и Завершителя, которые фактически хотят поскорее устраниться от своей агрессии. Но ведь и типы Эскапист и Внутренний эмигрант чувствуют то же самое! И Тень (в отличие от садиста) здесь ими не командует: нет ее.

Детское ядро личности как бы самоустранилось, отодвинувшись от своего некрасивого деяния.

У садиста такой возможности психологической защиты нет.

Поэтому, господа, и не начинайте.

* * *

Примеры.

«– Нате! Подавитесь! – вдруг совершенно спокойным и злым голосом сказала старуха и бросила на траву красную резиновую подвязку» (А. Гайдар «Судьба барабанщика»). Субъектность – 7,4 (наблюдатель).

Взрослое Я: ИСС, средней силы скрытая агрессия и направленное воздействие на эмоции других: 23112; детское Я: 23111. Часть скрытой агрессии выплеснулась: вместо сильной, она стала средней?

Код АУМ: 2+3,2–3,2+3 (феномен «прозрачности»). Старуха думает, что все оценят ее гордый жест. Два ЭР, т. е. иномирное вмешательство. Подросток, читатель Гайдара, трепещет. Хотя иномирного-то нет ничего: обычная временная «малина» бандитов и шпионов. Но в те годы шпионы воспринимались исключительно как слуги дьявола. Чтоб не забывали(сь) – два экзистенциальных разрыва.

Код нарративов: 21,21–19,22 (№ 19 – «Разведчик: чужие пороки», № 22 – «конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение»). Взаимоотражение тотально: старуха своих странных гостей воспринимает как порочных, а они ее считают преступницей. Но взгляды гостей потерпели счастливое разрушение (деконструкцию), страх разоблачения отступил. А читатель, по законам идентификации с героями, тоже расслабляется.

«С этим поленом пришлось повозиться. Вася взял железный клин и вколотил его, разрывая древесные узлы. Полено закричало и лопнуло» (Ю. Коваль «Приключения Васи Куролесова»). Субъектность – 4,42 (жертва). Похожий отрывок был у В. Шаламова.

Взрослое Я – сильные ощущение абсурда и направленное эмоциональное воздействие на других: 11313; детское Я – 11311. Скрытой агрессии нет или она очень слаба: то ли вся выплеснулась в акте насилия, то ли ее изначально и не было.

Код АУМ: 1–4,2 – 4,2. Наблюдатели видят взрослое Я героя в панике (1–4)? Но с героем все в порядке: он в нейтральной, рефлексивной позиции летописца (2). В панике, вероятно, бедное полено. И читатель.

Код нарративов: 11,21 – 2,3. Ну, как же тут без Тени (№ 3) и Фанатика (№ 21)! Без. «экспериментов с жизнью: умаления-усиления» (№ 2) и без Моралиста (№ 11 – «Я и другие; ложные и истинные ценности»). Целых три субличности.

Если с рядовыми агрессорами так, то что же будет с садистами?

«Гaле скучно было жить, и онa рaзвлекaлaсь. Куклы ей быстро нaдоели, и онa игрaлa в люди: ссорилa, стaлкивaлa, интриговaлa, искaлa кнопки. Нaйти новую кнопку былa рaдость. Нaжмёшь нa прaвую – дрыгaет ручонкaми, нa левую – плaчет» (И. Лукьянова «Стеклянный шарик»). Субъектность – 12,86 (определившийся, психологически зрелый).

Взрослое Я – сильные скрытая агрессия и ощущение абсурда: 13311, детское Я – 13111 (СМ мешает только сильная скрытая агрессия; но ведь она, мы помним, у садистов уменьшается – какой же силы она изначально была?!).

Код АУМ: 1,2–1,2. А это забота, помощь, воспитание – то, что у садистов, по статистике, бывает редко. И тут прямой крест – внушение. Правда, пока не понятно, чего. (Поясним, что в последнем, 2020–2021 гг., исследовании анализ сразу двух Я позволил гораздо шире и точнее описать обогащения полей АУМ: вместо одиночных звуков появлялись аккорды; теперь и большие кресты встречались гораздо чаще, чем раньше.)

Код нарративов: 12,27 – 2,27 (№ 2 «эксперименты с жизнью: умаление-усиление») и субличности Психотерапевт и Завершитель. Возможен конфликт между ними: Завершитель, и в детском, и во взрослом Я, говорит напарнику: «Да, кончай уже!», а напарник, его социальная «маска», отвечает-внушает: «Что ты! Это ж священная психотерапия!».

Да, жизненно. И противно.

Детскую литературу посмотрели, заглянем в классику.

«И встретившись лицом с прохожим, / Ему бы в рожу наплевал, / Когда б желания того же / В его глазах не прочитал» (А. Блок «Возмездие»). Субъектность – 5,73 (ведомый).

Взрослое Я – сильные ощущение абсурда и направленное эмоциональное воздействие на других: 11313, детское я – 11311. Код АУМ: 4,2+3–1,2. Тут опять описан заботливый «педагогический эксперимент» (1)? В детском Я есть ЭР: инферно сквозит. Взрослое Я автора купается в конструировании смыслов и рифм (2+3). Жизнь идет.

Код нарративов: 1,1–2,3 (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», № 2 «эксперименты с жизнью: умаление-усиление»). Как же не ослабеть: плюнуть не дали, воспитательный и жизненный эксперимент провести не дали! Прямо издевательство над садистом… Двумя. Тень (№ 3) расстроена.

А тут современный классик описал педагога на уроке: «Подойдя к Крючкову, Глеб негромко сказал: тебе русская литература не нужна. Умственным трудом ты, дружок, явно заниматься не будешь. Станешь квалифицированным говночистом, унитазы будешь ловко менять. Голова заполнится совсем другим» (Е. Водолазкин «Брисбен»).

Взрослое Я – сильные скрытая агрессия и ощущение абсурда: 13311, детское Я – 13311. Код АУМ: 2+3,2–2+3,2. Конструирует педагог издевательство, воспринимая это как изысканное творчество. А ничего нового – «черная педагогика» Алис Миллер [Миллер].

Код нарративов: 19,27–23,27 (№ 19 – «Разведчик: чужие пороки», № 23 – «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд»). Чужими пороками педагог считает грехи ученика, которого он оскорбляет? Но «непоправимого» (№ 23) не произошло: ученик Крючков с удовольствием стал ходить к этому педагогу домой – приобщаться к высокой культуре.

А чо такого?

§ 4. Расстройства аутистического спектра (РАС) и синестезия, или Звездный мальчик с истерией

Были некоторые сомнения в том, нужно ли подвергать анализу столь разнородные феномены: 1) их, увы, немного; 2) авторами довольно большой части отрывков являются не столько носители этих особенностей, сколько писатели, интересующиеся этими сравнительно редкими феноменами и описывающие их так, как они их понимают.

Однако мы решили, что даже такие неточные данные могут представлять интерес – если и не в сфере анализа патологии-феноменологии РАС и синэстезии, то уж в сфере анализа литературного творчества точно. А также внутреннего мира истерика.

Несмотря на то, что в данной паре сравниваются совершенно различные феномены (синдром Аспергера как расстройство аутистического спектра и синэестезия как индивидная особенность, а не патология), 48 % индикаторов у этих групп совпадают. Объединяет эти разнородные феномены сам факт изменения, сдвига по сравнению с нормой ментальной (когнитивной) картины мира: например, не так часто бывает ОСС, а не ИСС: нет так редок герой-неофит, открывающий для себя непонятный мир; реже, а не чаще отсутствует ощущение абсурда мира, у детского Я, по мнению других не так редок тип Тень и т. п.

Неуправляемая синэстезия, особенно в негармоничном и перенасыщенном пространстве, действительно может дезориентировать человека, т. е. выступить как когнитивный дефект. Но в гармоничной среде и при умении отстраиваться от этой способности или, хотя бы, «приглушать» ее на время, синэстезия выступает как обогащение личности, дополнительная возможность. Поскольку «наш запас слов для передачи проксимальных ощущений (запах, вкус, осязание) <…> не является адекватным» [Улановский 2012, с. 140], то синэстезия выступает своеобразным восполняющим средством.

1. РАС в действительности и понарошку.

Сначала рассмотрим примеры синдрома Аспергера (СА):

1) автоматизмы: раскачивания и пр. монотонные движения: «Оказалось, я сижу на полу и раскачиваюсь. Со мной это редко бывает: в детстве было часто, теперь прошло. Раскачиваюсь и немного пою» (Н. Дашевская «День числа Пи»). Субъектность – 5,68 (ведомый).

Взрослое Я: ИСС и средний уровень ощущения абсурда 21311 и в детском Я к этому добавлено направленное воздействие на эмоции других: 21312. Код АУМ: 1,2–4,3. Чему смеется детское Я? Или оно обманывает, сочиняет? Разрыв: поведение героя кажется ему иномирным – он часто называет себя инопланетянином. (Когда инопланетянина другим мало, выдает себя за крутого аутиста.) Коды нарративов: 3,3–1,3. Царство Тени.

2) буквальное понимание тропов: «– Ты и так их носил и в хвост, и в гриву…

– В какой ещё хвост. В какую гриву. Я что, лошадь?» (там же). Субъектность – 7,88 (наблюдатель). Непонимание или нежелание понимать метафоры и т. п. (Желание погрубить бабушке?)

Взрослое и детское Я: ИСС, СМ и направленное воздействие на эмоции других 21112. Может, мальчик просто капризничает (мечта его носить привычную одежду, пока она не развалится, убита бабушкой)?

Отметим, что в детском Я у Дашевской, по сравнению с лицами СА (что в сетевых диспутах, что в автобиографиях) не так редко встречается средне-сильное направленное воздействие на других (24,% против 6,7 % и 16,1 %). Во взрослом Я результаты не отличаются (вероятно, в силу слишком малого количества отрывков с указанными индикаторами). Однако, по сравнению с нормой (n = 3063), во всех случаях у Дашевской направленное эмоциональное воздействие встречается не так редко, тогда как у лиц с СА, наоборот, еще реже. (Все-таки истерика она описывала, а не аутиста.)

Код АУМ: 1+2,2–3+4,2. «Такое нечеловеческое обращение!», – чувствует детское Я истерика? Коды нарративов: 9,9–7,9 (№ 7 – «беда», № 9 – «аффектированный»). Наблюдатели видят, что у подростка беда и аффект, а он сам купается в своих аффектах, раздувает их.

3) непонимание социальных условностей, желание и/или поиск альтернативы:

«Мне всё время хочется задач сложнее, я их тут же придумываю и решаю. А потом оказывается, что я не успел основное задание. Но это неважно» (там же). Субъектность – 4,91 (жертва). Взрослое и детское Я опять одинаковы: 11311 – сильное ощущение абсурда жизни. Код АУМ: 1,2–1,2. Вместо самовоспитания (1) описано самопотакание?

Коды нарративов: 3,9–3,6 (№ 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 9 – «аффектированный»). А что для героя является родным? Его талант, ум, которых притесняют окружающие своими нелепыми правилами?

«– Иноземцев! Почему ты занят посторонними задачами на моём уроке?!

– Потому что в данный момент времени мне это более интересно!» (там же). Субъектность – 5,83 (ведомый). Взрослое Я: 13311 и детское Я: 13312 (и сильные скрытая агрессия с ощущением абсурда, и, в детском Я, направленное воздействие на окружающих).

Код АУМ: 1,2–4,2+3. Детское Я героя купается в конструктивном решении – вот, только чего: более интересных задач или перепалки с педагогом?

Коды нарративов: 3,21 – 1,21 (детское Я, по мнению наблюдателей в классе, уже умаялось (№ 1), а взрослым Я рулит капризная Тень (№ 3); но сам герой уверенно, если не фанатично всё рвется в полет (№ 21).

Но это придуманный аутист, оказавшийся к тому же не аутистом, а лишь исполнителем удобной для него роли. Дадим слово настоящим носителя СА:

«Признаться, я до сих пор не понимаю, что делаю не так: люди – я имею в виду обычных людей – чувствуют меня и отторгают. Не явно, просто я всегда остаюсь вне. За кадром» (лицо с СА). Субъектность – 6,1 (бунтарь). Взрослое и детское Я одинаковы: 21311 (ИСС и сильное ощущение абсурда). Код АУМ: 1,2–1+4,2 Разрыв: выбраковка, отвержение (1+4) показаны как не человеческое, а прямо демоническое отношение. Есть желание помощи (1). Коды нарративов: 12,21 – 3,12. Феномен «прозрачности», а также Тень, Психотерапевт и Фанатик. Последний активировался, отреагировав на кажущийся упертый «демонизм» окружения?

4) сенсорный, эмоциональный, интеллектуальный и пр. перегруз: «Я понимаю значение мимики, жесты, чувства и т. п. со сцены, через художественные произведения… и в живую, но до тех пор, пока это не направлено непосредственно на меня. Как только идёт попытка общаться со мной – "меня рвёт на части", я перестаю понимать. Что это может быть, предположительно?» (лицо с СА).

Ослабленная(?) форма алекситимии: пока со стороны – всё нормально, но когда он вовлечен в общение, наступает перегрузка. Субъектность – 5,32 (ведомый). Взрослое Я: 11311 и детское Я: 21311 (к сильному ощущению абсурда в детском Я добавилось ИСС). Код АУМ: 1+4,2–4,2. Тут непроизвольная выбраковка (воздействий других людей на него) со стороны героя. Коды нарративов: 3,3–2,3. Тень! Ей плохо, ей кажется, что наблюдатели видят весь этот природный катаклизм как «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2).

«До меня постепенно дошло, что окружающие не боятся громких звуков и яркого света, что они могут смотреть, просто сидя на месте, какой-нибудь фильм и не отвлекаться; что, когда они идут вдоль проезжей части, они не ощущают пульсацию колёс автомобилей у себя в желудке. Что им не нужно отдыхать от разговоров, что они в принципе любят слова, любят говорить. А я – нет» (лицо с СА). Субъектность – 4,5 (жертва).

Взрослое и детское Я одинаковы: 12311 (средняя по силе скрытая агрессия и сильное ощущение абсурда). Код АУМ: 3,2–3,2. Иллюзия, нелепая шутка, игра? Скорее бы это закончилось… Коды нарративов: 23,27–14,27. Да, по самоощущению уже предчувствие окончания этой тяжкой кутерьмы (№ 27), а на взгляд посторонних, это «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя» (№ 14) и «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд» (№ 23). Т. е. это аутиста посторонние воспринимают как гордеца, накликавшего на себя непоправимое неблагополучие? «Темна вода во облацех».

«– Лично меня умеренные эмоции не напрягают, слишком бурные – нервируют и могут превратиться просто в шум» (лицо с СА). Субъектность – 5,44 (ведомый).

Взрослое Я 13321 и детское Я: 13311 (к сильному ощущению абсурда и скрытой агрессии во взрослом Я добавился эмоциональный дискомфорт). Код АУМ: 2,2–2,2. Разрыв. Всё это довольно ментально (2 поле АУМ): человек частично научился управлять своим перегрузом, трансформируя сильные эмоции в шум благодаря установкам ума? Коды нарративов: 15,27–14,27 (№ 14 – «Неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя», № 15 – «Внутреннее и внешнее: увидеть суть»). Опять человеку важно, как его видят другие! Усиление перцепции реакций социума – вместо качественной трансформы отношений, которая, трансформа, пока не доступна?

«Со временем я понял, что хочу ездить в этом автобусе вечно. С тех пор я забросил создание сайтов и каждый день ездил на автобусах. Эту девушку я забыл, как страшный сон, а это занятие до сих пор является моим спец-интересом. Всё-таки техника надёжнее и понятнее людей» (лицо с СА). Субъектность – 3,8 (жертва).

Взрослое Я: 21311 и детское Я: 21312 (ИСС, сильное ощущение абсурда и направленное воздействие на других в детском Я). Код АУМ: 3+4,2–4,2+3. (3+4 поле – техника человечней, люди – нечеловеческие?) Коды нарративов: 11,27 – 2,15. № 2 – «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» – и тут, разумеется, умаление. № 11 – «Тип Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности», тут ложные ценности – у других, у нормо-типичных (пишет в тексте автор, но ощущает-то не так: он видит себя глазами других как «ложного героя»)? № 15 – «Тип Лицемер. Внутреннее и внешнее (увидеть суть)» – и увидеть суть должны обе стороны! В этом скрытый пафос и посыл высказывания?

«Каждая новая проблема, даже такая, какую уже не так давно решал, снова требует поиска решения с нуля» (лицо с СА). Субъектность – 14,0 (жертва негативных эмоций).

Взрослое Я: 22111 (ИСС и средней силы скрытая агрессия) и детское Я: 21111 (ИСС и СМ в негативном варианте, как несбывшееся, невозможное). Код АУМ: 1+2,2–1+4,2. И медитации, и отбор, а воз и ныне там… Коды нарративов: 15,27 – 6,18 (№ 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 15 – «Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть)», № 18 – «поступок и его последствия»). Хрупкость родной памяти, по мнению других? Не видит суть задачи, считают они… А сам-то он придал своим когнитивным способностям статус поступка! И это несправедливо: человек не виноват, что у него СА.

Совсем другой драматизм у лиц с РАС, чем у играющего, ради привлечения внимания к собственной персоне, героя Нины Дашевской. Тут не капризы подростка, но жестокий самосуд, слишком сильная значимость чужого мнения о тебе, «белой вороне».

Однако вспомним, что при аутизме может быть удвоение первой позиции АУМ! И тогда все еще более грустно? Или, наоборот, терпимей? Трансформированные коды АУМ (в том же порядке): 1,1–1+4,1+4; 1+4,1+4–4,4; 3,3–3,3; 2,2–2,2; 3+4,3+4–4,4; 1+2,1+2–1+4,1+4. Не слишком ли много (50 %) Великого инквизитора (поле 1+4)? И кого сей инквизитор мучает – не носителя ли РАС (хотя внешне может показаться обратное)?

Но вернемся к нашему милому истерику, играющему роль аутиста.

«Я не люблю, когда с ошибками пишут, сразу очень расстраиваюсь и не улавливаю смысл» (Н. Дашевская «День числа пи»). Субъектность – 11,67 (психологически зрелый, определившийся). Взрослое Я: 11111 (СМ, негативный вариант) и детское Я: 21112 (ИСС, СМ и направленное воздействие на других). Код АУМ: 1,2–3+4,3. Разрыв: нечеловеческое, демоничное.

Полный, однако, набор инфернальностей: и ИСС, и ЭР, и поле 3+4, и убитая мечта… Неужели коды нарративов смогут еще что-то убойное добавить? Разумеется: аппетит приходит во время еды. 6,18 – 4,27 (№ 4 – «Скрытый паникер / растерянный», № 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 18 – «поступок и его последствия».) Плохие поступки неправильных людей мучают правильного героя; а те, неправильные, видят в нем Паникера, потерявшего (точнее бы сказать, не нашедшего) нечто свое любимое, хрупкое. Граммарнаци в полном расцвете сил (психологически зрелый же!).

«Я сжал голову руками, но это бесполезно; я уже знаю, что сейчас будет. Взрыв фиолетового и коричневого, перед глазами будто с грохотом падают какие-то доски, камни, цветные пятна… Я пока держусь, но через секунду меня сорвёт» (там же). Субъектность – 4,86. Взрослое Я: 23112 (ИСС, сильная скрытая агрессия и направленное воздействие на других) и детское Я: 13111 (тоже сильная скрытая агрессия). Код АУМ: 1+2,2–1+4,2. Интересный феномен: поле 1+2, вообще-то, оперирует потоками (в Ба-Гуа даже финансовыми), но тут, помимо потоков звуков, фигурируют не только «цветные пятна», но и явно твердые предметы (а не ожидаемые пар или жидкость, которые могут течь). Т. е. иллюстрированы потоки звуков сверх-мощно. Истерик перестраховался.

Коды нарративов: 21,21–11,21. Три окрыленных Фанатика и Моралист – веселая компания. Читатель, впрочем, догадывается, что парнишку опять обозвали уродом, но не он ли сам выбрал себе странную, фальшивую роль? Уродство-то не в аутизме, а в притворстве, в желании быть всегда в центре внимания любой ценой? Не потому ли учителя просто забыли его с приятелем на улице незнакомого города, уехали с другими школьниками в гостиницу? Не пересчитали детей, не поискали… Так «достал» он их, псевдо-особый ребенок?

«Я вообще не выношу, когда меня трогают другие люди, а тут ножницы! Они холодные ведь!» (там же). Субъектность – 5,38 (ведомый). Взрослое и детское Я совпадают: 22311 (ИСС, средней силы скрытая агрессия и сильное ощущение абсурда). Код АУМ: 3+4,2–3+4,2+3. (3+4 поле – ножницы нечеловечески холодны.). Но рассказчик доволен тем, как хорошо сконструировал фразу (или саму ситуацию)? И правда, остроумно. Только хочется опрос среди аутистов сделать: что хуже – прикосновение ножниц или чужих рук? Чужих рук с ножницами, холодными?

Коды нарративов: 14,27 – 5,18 (№ 5 – «страсти: мнения за и против», № 14 – «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя», № 18 – «поступок и его последствия»). Да, героя придал статус поступка тем, другим: должны же понимать, что он особенный, и не трогать, совсем не трогать его! Особливо ножницами. Холодными.

…И хочется сравнить уже не по индикаторам РАС, а по другим показателям сами полярные группы: роман Н. Дашевской про игру в РАС и аутентичные тексты – лиц с СА. Ибо сравнивать какое-то «среднеарифметическое по палате» этих столь разных двух групп со всеми остальными не хочется.

Итак, какие же зависимости показывает статистика? (Сравниваем игрока в СА (талантливого притворщика) относительно реальных лиц с СА. Причем посмотрим и сравним все номера нарративов.)

В тексте Н. Дашевской не так часто, и в детском, и во взрослом Я, присутствует ОСС; во взрослом Я: еще чаще отсутствует эмоциональный дискомфорт и реже, а не чаще минорное настроение; не так редки а) интерес к природным и/или жестко-социальным явлениям, выбору, «нечеловеческому», конструктивным решениям, б) погружение в заботу (или в желание ее), и еще реже есть интерес к рефлексии, игре, медитациям, панике / блаженству, не так часто погружение в рефлексию (агент на задании выбирает сугубо конкретные и результативные действия по ситуации, не имея возможности отвлекаться на что-либо постороннее, на саморазвитие (так, разрыва привычной картины мира, контакта с Иным у него нет еще чаще); не так часто, как настоящие лица с РАС, он имеет низкий, а не средне-высокий уровень динамической субъектности, равно как и низко-средний против высокого: агент обязан быть не ведомым, но ведущим в «рабочей» ситуации.

Со стороны это взрослое Я не так редко видится (точно согласно принятой роли «больного») как «физически / психически ослабленного до исчезновения; ослабляющего» (1), проводящий или подвергнутый неким «экспериментам с жизнью: умалению-усилению» (2), как «Первопроходца / Сбившегося с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» (10), и еще реже его видят в образе субличностей Тень (3), Психотерапевт (12), Лицемер (15), Фанатик (21), ассоциирующихся с «абсурдом гордыни; непоправимым / Страшным судом», но также и «хрупкостью / удаленностью родного» (6). (Какой родной, он же, по одной из версий, дитя инопланетян!)

Сам же он не так редко видит себя как раз Тенью, Психотерапевтом, «аффектированным», осознающим «поступок и его последствия», и еще реже Завершителем – ведь его игра перманента, без отдыха и отключения.

И его, честное слово, стоит пожалеть.

А что же в это время творится с детским Я? Неужели и там – агент на задании, вполне осознающий свою игру? Не так редко его интересует игра (ложь), природные и/или жестко-социальные явления, «нечеловеческое», погружение в игру (ложь) и конструктивную деятельность, еще реже он интересуется заботой и экстримом (паникой / блаженством). Детское Я чувствует, что его «телодвижения» на публику есть игра и ложь, тогда как взрослое Я про это «забыло».

Со стороны детское Я не так редко видят, как «физически / психически ослабленного до исчезновения; ослабляющего» (1), как «Первопроходца / Сбившегося с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)», Моралиста с чем-то «не доделанным, непересекающимся; еще не свершившимся», Фанатика, и еще реже как Психотерапевта и Лицемера с «хрупкостью / удаленностью родного». Нигде вам не родной – иной, особенный, уникальный! А для себя – да, не так редко именно хрупкий и удаленный от родного и окрыленный Фанатик. Прямо идея-фикс у человека: я такой, но не дай Бог, меня таким увидят! Агент на задании, как и было сказано. Еще реже он – в отличие от взрослого Я! – ощущает себя как Тень, рефлексирующую о «поступке и его последствиях». Детское Я всё играет в инопланетянина?

И да, не так редко взаимодействие детского и взрослого Я происходит по типу «истерик».

А не тяжело все время носить маску?

* * *

При анализе феномена синэстезии мы также будем сравнивать роман Н. Дашевской «День числа Пи», но уже не с группами тестов носителей РАС, а с романом В. Набокова «Защита Лужина», посвященному, также, как и роман Н. Дашевской, герою-синэстетику.

Сначала примеры синэстезии, по Н. Дашевской:

«– Так соль-минор же! Он синий.

– Погоди, ты слышишь ноты по цветам?

– А разве… Разве не у всех так?» (Н. Дашевская «День числа пи»). Субъектность – 8,88 (экспериментирующий с микросоциумом).

Взрослое и детское Я одинаковы: 23311 (ИСС, сильные скрытая агрессия и ощущение абсурда). Код АУМ: 4,2–4,3. Играет или смеется детское Я? Вопрос принципиальный, ибо герой Нины Дашевской фактически, довольно удачно, изображает аутиста с синестезией, на самом деле не будучи носителем РАС. А синэстезия у него натуральная, не выдуманная(?)

Код нарративов: 1,27 – 1,27 (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий»). Мальчик-истерик решил представлять синэстезию как слабость (на самом деле, это, потенциально, сила – дополнительный бонус человеку).

«Я слышу в этом красоту и гармонию, когда используется весь спектр, все цвета поровну.

Кажется, что этот мир безупречен – и он сияет. Как солнце, в котором тоже есть все цвета» (там же). Субъектность – 5 (ведомый). Синестезия помогает аутистам «собрать» мир, противостоять сенсорной дезинтеграции. У Н. Дашевской, как и у Набокова в «Защите Лужина», синестетики – творческие люди-аутисты.

«Поровну» все звуки-цвета: равномерность устраняет новизну, неожиданность смены цветов, упрощая мир. Такой мир аутисту принять легче?

Взрослое Я с ИСС и сильным ощущением абсурда мира: 21311, детское Я такое же. Но если ИСС допустимо, то ощущение абсурда тут не очень понятно: мальчик же описывает мир, который не абсурден, а идеален. Неужели здесь победила (на бессознательном уровне) точка зрения автора, который, предположительно, несинэстетик?

Код АУМ: 3,3–4,3. Играет, придумывает, шутит, врет (поле 3)? Вопросы к герою и автору накапливаются. Код нарративов: 11,27 – 1,5 (№ 5 – «страсти: мнения за и против», № 11 – «Моралист». Я и другие; ложные и истинные ценности»). Значит, тут скрытый спор о ценностях перцепции? Для героя мир идеален, для автора – несколько абсурден? А поскольку автор, как мы предположили, несинэстетик, то он(а) вынужден(а) даже не конструировать восприятие героя (тогда было бы поле 2+3 во второй позиции), но сочинять (и это субъективно воспринимается автором как «создавать иллюзию» или, что для профессионала-музыканта Н. Дашевской, точнее, «разыгрывать как по нотам»).

«Это слово похоже на птицу, на «удода». Только вторая буква – «р». Я не могу его написать, не могу его слышать. Это какой-то взрыв фиолетового и коричневого цветов; причём таких оттенков, что это совершенно невыносимо и хочется орать только от того, что я представил это» (там же). Субъектность – 3,96 (жертва).

Взрослое Я с сильными скрытой агрессией и ощущением абсурда: 13311, детское Я с ИСС, сильным ощущением абсурда мира и средней степенью направленного воздействия на эмоции других: 21312. (Истерит именно детское Я?) Есть во взрослом Я и ЭР: нехорошее слово «урод» для героя инфернально. Код АУМ: 1+4,2–4,2. Описан отбор героем (или автором?) признаков синэстезии? Код нарративов: 3,21 – 2,21 – окрыленный Фанатик (№ 21) и Тень (№ 3) вместе с экспериментом по усилению-умалению жизни (№ 2). Похоже, мальчик-истерик проверяет, как его словесный выпад (эксперимент) восприняли. Без Тени тут не обойтись: какие-то детские обиды были исходны.

В отличие от повествования Н. Дашевской, описание феномена синэстезии у синэстетика В. Набокова в романе об аутисте-синэстетике настолько органично, что не сразу опознается, как синэстезия (по крайней мере читателем-синэстетиком). Ибо не демонстрации сего явления текст служит, но чему-то другому, более важному для автора.

Парадокс в том, что синэстезия надежно спрятана: она настолько органична, настолько изначально встроена в психический хабитус писателя, что не осознается им как особая возможность. Она просто и незаметно служит построению картины мира. 62 % отрывков из романам (n = 103) – это, на первый взгляд, вполне традиционные метафоры, сравнения и прочие тропы, т. е. художественные приемы, и лишь около 3 % – то, что похоже на синэстезию. Нафталиновые шарики с грустным, шероховатым запахом и потрясающей красоты пример неслышного обычным людям пения струны в шахматной партии с Турати мы уже разбирали ранее; приведем здесь окончание упомянутого отрывка про шахматы: «Трубными голосами перекликнулись несколько раз крупнейшие на доске силы, – и опять был размен, опять преображение двух шахматных сил в резные, блестящие лаком куклы» (В. Набоков «Защита Лужина»). Субъектность – 7,21 (наблюдатель).

Взрослое Я: 13112 (сильная скрытая агрессия и направленное эмоциональное воздействие на других; в данном случае можно считать, что эмоционально-энергетическое воздействие, ибо в этом и предшествующем ему отрывке про струну, описана энергетическая составляющая шахматной партии), детское Я: 13121 (такая же агрессия, но вместо направленного воздействия средней силы эмоциональный дискомфорт).

Код АУМ: 1+2,2–1,2 – конечно: медитация, энергетические потоки и забота о своей победе. Разрыв в детском Я: всё это нездешнее, из другого, шахматного, измерения универсума. Два сдвига (в обогащении АУМ). Код нарративов: 14,27 – 6,27 (№ 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 14 – «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя»). Великие тайные силы опять превратились в обычные резные фигуры; священнодействие закончилось. Родное опять скрылось – и в этом, на самом деле, неблагополучие для героя.

Промежуточный вариант между просто художественными приемами и синэстезией: «Лужин прищурился и почти шёпотом, выпятив губы, как для осторожного поцелуя, испустил не слова, не простое обозначение хода, а что-то нежнейшее, бесконечно хрупкое. У него было то же выражение на лице – выражение человека, который сдувает пёрышко с лица младенца, – когда, на следующий день, он этот ход воплотил на доске» (там же). Субъектность – 5,71 (ведомый).

Синэстезия растворилась, исчезла в тексте!

Остался только грустный, шероховатый запах нафталиновых шариков (единственный «чистый» пример). В. Набоков не хочет «разыгрывать как по нотам» синэстезию или аутизм героя. Потому, что роман не про это.

Не про аутизм с синэстезией. И даже не про «особого» человека (мы все, в некотором роде, особые.). Роман про непонимание.

Педалировать и демонстрировать всё, что не относится впрямую к теме (концепту, идее и пр.) мастеру неинтересно. Он знает, что всё это может и даже, возможно, лучше других. Но зачем?

* * *

Намеки на синэстезию в романе «Духов день» Ф. Максимова: то «души их на ветру полощутся», то «брызнула улыбка», то «вынет душу истошно, будто колдуны след вынимают», а то «сумрачная подружка» при воровской свече или «стекленели и останавливались пустые глаза». И «птица Сирин выла по-вдовьи» – здесь, в нашем пространстве, никакого экзистенциального разрыва (иномирья) нет.

Дилогия об Остапе Бендере Ильфа и Петрова: «А нам грубиянов не надо. Мы сами грубияны». Да, сдвиги и неожиданный взгляд на привычное: то «взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты», то «гуси-лебеди» в адрес Балаганова и Паниковского, то «с таким счастьем – и на свободе». Или «известный теплотехник и истребитель» с матерью-графиней и бывший иподиакон гражданин Самообложенский…

Прямой синэстезии тут, как и у синэстетика Набокова, нет.

§ 5. Биполярное аффективное расстройство: преодоление гипертимии и депрессии

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда…

А. Ахматова «Когда б вы знали, из какого сора»

Это тот, кто живет в дороге и не дает забыть

людям о тех мирах, из которых они пришли.

С. Г. Максимов «Волхвы, скоморохи и офени»

«В заколдованной области плача, / В тайне смеха – позорного нет!» (А. Блок «О, весна без конца и без края!»). Это заболевание, при котором (особенно в легкой стадии, т. е. циклотимии) не отмечены патологические изменения в личности; однако, существует и противоположное мнение, что невылеченная циклотимия может привести к закреплению самостоятельного существования аж трех разных «личностей» [У меня циклотимия?].

Мы решили проверить, связаны ли как-то субличности, сконструированные нарративами (хрональными кодами), с БАР (биполярным аффективным расстройством) и циклотимией.

На роль гипертимической, «маниакальной», субличности был выбран № 21 (Вдохновленный деятель / Фанатик), а на роль гипотимической, т. е. депрессивной, №№ 1 и 10, где выражен компонент слабости, апатии, а также «потерянности». При отборе групп учитывалось только самоощущение обоих Я (иными словами, были исключены из рассмотрения группы, где в самоощущении не было никого из набора нарративов №№ 1, 10 и 21).

Таким образом, были выделены, по сугубо формальным критериям, три больших подгруппы: 1) где нарратив № 21 составлял в целом больше 25 % при отсутствии нарративов №№ 1 и 10 (n = 455); 2) нарратив № 21 также составлял в целом больше 25 %, но имелись и депрессивные №№ 1 и 10, однако численно не превышающие «маниакальный» нарратив (n = 444); 3) депрессивный компонент превышал имеющийся «маниакальный», который не обязательно был больше 25 % (n = 200).

Последняя группа оказалась удивительно однородной: только стихи, и стихи либо прямо написанные для детей дошкольного и младшего школьного возраста, либо выражающие в чем-то «детское» (простое, наивное, целостное) мироощущение. И в этой подгруппе, в отличие от первых двух, не было пациентов психиатрического стационара, т. е. можно было предположить, что это удачный способ совладания с симптомами циклотимии (БАР) – переработка депрессии в процессе литературно-художественного творчества. (Преобладали стихи обериутов для детей 1930-х, «Рассказ о неизвестном герое» С. Маршака, детские поэты 1960-х и 1990-х годов, «Вредные советы» Г. Остера и 3–4 части «Дяди Степы» С. Михалкова; современные стихи для детей туда, по формальным критериям, не попали; мы их рассматриваем как особую группу, в другом месте.)

При анализе полученных корреляций этих подгрупп стало ясно, что они могут выражать некие фазы перехода (например, от мании к депрессии и от депрессии к норме) и что тексты, выражающие пик мании (депрессии) в нашей базе фактически отсутствует: речевая продукция на пике мании обрывочна, хаотична, а в разгар депрессии сведена к минимуму. Конечно, записи высказываний пациентов в период манифестации и той, и другой формы БАР (циклотимии) помогли бы восстановить лакуны в описании фаз; мы же вынуждены просто констатировать, что данные пиковые фазы встроены в общую картину самоощущения (внутреннего мира) лиц, переживающих приступы циклотимии или БАР.

* * *

Напомним сначала известные симптомы гипотимии: «пониженный интерес к общению с людьми, трудности в принятии решений, нарушение концентрации внимания, проблемы с памятью, апатия, безнадёжность; беспомощность, раздражительность, недостаток мотивации, чувство вины, заниженная самооценка, идеи саморазрушения, снижение либо, наоборот, повышение аппетита, снижение либидо, утомляемость, нарушения сна: бессонница либо сонливость» [Циклотимия], «самокритика, чувство вины, пессимистическое мышление, мысли о смерти» [Герасимова].

Симптомы гипертимии противоположны: «постоянный легкий подъём настроения (по крайней мере в течение нескольких дней), повышенная энергичность и активность, чувство благополучия и физической и психической продуктивности; повышенная социализация, разговорчивость, чрезмерная фамильярность; повышенная сексуальная активность и сниженная потребность во сне. Вместо обычной эйфоричной социабельности могут наблюдаться раздражительность, гневливость, повышенное самомнение и грубое поведение. Сосредоточение и внимание могут быть расстроены, снижая таким образом возможности как работы, так и отдыха» [Циклотимия].

Возможна такая рабочая схема этапов БАР (циклотимии) по итогам исследования затекста:

Iа. Разгар «мании» (гипертимии): «Речевое возбуждение выраженное, достигает степени скачки идей (лат. fuga idearum)» [Биполярное аффективное расстройство]. Тексты данной фазы нами не рассматривались.

Iб. Начало фазы перехода к норме (или депрессии): истощение гипертимии (энергетика падает), попытка выхода из «мании» через работу с текстом – переструктурирование бредовых компонентов и гипер-чувств в новой, «здоровой» матрице, т. е. управление своим состоянием, избавление от негативных эффектов гипертимии через «опредмечивание» их в словесном продукте – тексте. Одновременно это и более или менее удачная попытка выразить, обозначить для других те чувства, которые владели человеком, были ими прожиты на пике гипертимии, заключив их в заново вырабатываемую словесную форму, понятную другим (вариант: себе здоровому). Человек как бы стоит на границе своего прошлого состояния «мании» (и того субъективного гипертимичного мира) и чаемого обычного состояния (обыденной реальности, населенной здоровыми людьми).

Тексты подгруппы 1 – анализ корреляций:

1) нарастание слабости: еще чаще отсутствуют или слабы скрытая агрессия (витальность) во взрослом Я и ощущение абсурда мира в обоих Я; не так редки горечь и минор в тексте; еще реже открытая агрессия;

2) сильная ориентация на других: еще реже актуализируются такие типы взаимодействия нарративов, как «аутист» и «инфантил»; не так редки морализаторство, открытое хвастовство и скрытое самолюбование (наследие предыдущей фазы 1а); еще реже страх; в детском Я не так редки интерес, потребность в заботе и погружение в это состояние (вероятно, как того, кому должна быть оказана помощь – хотя бы в виде понимания);

3) трудности в оформлении своего нынешнего (и/или прежнего «маниакального») состояния: еще реже, чем у остальных, бывает оригинальность фантазии и мышления и высокий уровень субъектности, а также философствование (последнее, возможно, сознательно, волевым усилие, избегается из-за опасения снова впасть в бред); не так редко, как у остальных, на этой фазе наблюдается не вполне контролируемое (мы говорим не о гениях!) «половодье чувств» (С. Есенин), т. е. сложные, аккордные обогащения-отягощения семантических полей АУМ тремя и более дополнениями, тогда, как поле без каких-либо дополнений встречается еще реже, чем у прочих;

4) успехи в перебарывании «мании» (своего рода гиперкомпенсация): еще реже, чем у других, замечены нарушения мышления и отсутствует характерное для предыдущей фазы бредовое (реальное / пародийное) сползание по «цепочке» – оно, исключительно в пародийном виде, появится на следующей фазе, пока, похоже, человек этого старательно избегает; полностью отсутствует в обоих Я погружение в экстремальные состояния (панику / блаженство, эйфорию, экстаз), а интерес к ним еще реже, чем у других; еще чаще, чем у других, отсутствует разрыв картины обыденного мира, контакт с иным; еще реже, по мнению и наблюдателей и по самоощущению в обоих Я актуализируется «аффектированный» (нарратив № 9); еще реже у обоих Я и интерес, и погружение в игру (иллюзию, ложь);

5) также по единодушному мнению (т. е. всех четырех позиций), не так редко, как у других, здесь действует дополнительный центр управления травмой – Тень («заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой». Немногочисленные шедевры, которые рождаются в этой фазе («Пиковая дама» А. Пушкина,[30] перевод киплинговского «Если» М. Лозинским и пр.) вскормлены, в том числе и Тенью как вестником Рока (да-да, «Судьба стучится в дверь»);

6) эффект опережения-отставания замечаемых посторонними симптомов (качеств) от их переживания самой личностью: больше половины – случаи несовпадения отсутствия качества в самоощущении и его присутствия, по мнению наблюдателей (или, по крайней мере, большей выраженности в глазах других, чем в самоощущении). Первая причина (опережение) – отрицание или умаление личностью того, что реально с ним сейчас происходит; вторая причина (эффект отставания) – посторонние еще видят по инерции прежние симптомы, но человек их решительно отметает, боясь рецидива и/или не желая отождествлять себя с той психической реальностью, из которой только-только вышел. Это нарративы: «психическое / физическое ослабление вплоть до исчезновения» (нарратив № 1), «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2), «страсти: мнения за и против» (№ 5), «беда» (№ 7), «Внутренний эмигрант» (№ 8), «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» (№ 10), «Моралист: Я и другие; ложные и истинные ценности» (№ 11), «не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся» (№ 13), «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя» (№ 14), «непонятные и/или темные чувства» (№ 17), «поступок и его последствия» (№ 18), «Разведчик: чужие пороки» (№ 19), «служение / телесность» (№ 20), «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд» (№ 23). Из них полностью отрицаются обоими Я не только №№ 1 и 10 (что было задано условиями отбора подгруппы), но и №№ 8, 13, 14. Ибо состояние внутреннего эмигранта и непересечение с миром нормы на этой фазе для человека нежелательно – это неблагополучие и с его стороны, и с точки зрения тех, кто живет в мире нормы;

7) пациент не хочется, чтобы дверь захлопнулась, чтобы прервался / не завершился процесс преодоления негативной «мании» (спутанности сознания, галлюцинаций в виде голосов при БАР, а не просто циклотимии): ведь пока еще реже или отсутствует «Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий» (№ 27) – тут и наблюдатели, и сам пациент солидарны. Также, по общему мнению, вытеснено или сильно ослаблено только на этой фазе (на следующих это будет преодолено!) отношение к «родному» как к хрупкому и удаленному (№ 6), как к тому, что может быть потеряно (№ 26).

«Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою. Графиня сидела вся жёлтая, шевеля отвислыми губами, качаясь направо и налево. В мутных глазах её изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на неё, можно было бы подумать, что качание страшной старухи происходило не от её воли, но по действию скрытого гальванизма» (А. Пушкин «Пиковая дама»). Субъектность – 7,1 (наблюдатель).

11111 – 12111 – у взрослого Я явное СМ, а у детского этому мешает средней степени скрытая агрессия (рациональная часть пушкинского героя Германна радуется, что цель достижима: старуха скоро будет в его власти, однако детское Я не склонно к идиллии: страшновата обстановка). И оба они находятся в ОСС. Код АУМ: 1,2–1+4,2. Взрослое Я размышляет о заботе, о помощи – но кому: старой графине, чтобы вывести ее из бессознательного состояния, или же себе (советами, как выигрывать в карты)? Детское Я тоже думает, но больше об отборе (выбраковке, удалении). И опять вопрос, на который Пушкин в этой, клубящейся мистическим настроением, повести, не дает однозначного ответа. Уж не удалиться ли Германну отсюда: неровен час, заглянет кто – и тогда авантюра будет провалена навсегда? Поля АУМ щедро обогащены: аккордность взрослого Я – расширение, удар и два сдвига, а детского Я – удар и три сдвига. Накладывающиеся на другой участок (проекции АУМ у второй субличности) сдвиги восприятия как раз и создают здесь атмосферу мерцания, струения, нечеткости, зыбкости.

Код нарратива: 12,27 – 3,24. Тут собрались одни субличности: показатель важности происходящего (№ 3 – «Тень: заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой»; № 12 – «Психотерапевт: автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума», № 24 – «Эскапист: нетипичная коммуникация», № 27 – «Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий»). Со стороны видится судьбоносная, роковая встреча у взрослого Я и потребность в психотерапевте, психологической защите от ада социума у детского; по самоощущению взрослое Я предвкушает – весьма преждевременно! – окончание своих усилий по выведыванию тайны карт у старухи-графини, а детское Я заворожено лицезрением – предчувствием коммуникации со странным человеком.

Яркий носитель БАР в жизни, Пушкин преодолевал его в творчестве за счет саморедактуры: умел многочисленные варианты, продуцируемые им на стадии гипертимии, исправлять и/или безжалостно отбрасывать (о работе над поэмой «Полтава» современник Пушкина пишет: «затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой части. Я видел у него черновые листы, до того измаранные, что на них нельзя было ничего разобрать» [Юзефович]).

Подытоживая эту фазу, мы назвали бы ее: «Трудное пребывание в пространстве выздоровления: вытеснение и переработка травмирующего».

II. Стабилизация эмоционального состояния как возможность экспериментирования – продолжение переработки впечатлений: к воспоминаниям о гипертимии добавляются уравновешивающие гипотимные элементы. Если предыдущая фаза пройдена слишком быстро или вообще ее перескочили, возможен рецидив «мании» при БАР (в нашей базе есть случай бреда именно на этой фазе, который в одном случае даже «испортил» общую картину – и это, конечно, эйфорическое состояние: в 95,5 % отрывков у пациентки было не минорное настроение).

Особенности II фазы:

1) здесь все прежние ограничительные, «тормозные» механизмы уже не нужны, степень свободы повышается настолько, что идет увлечение экспериментом, иногда экзотичным: не так редко, как у остальных, есть погружение обоих Я в игру (иллюзии, ложь) и «нечеловеческое» (помимо «заботы»); не так редко, как у других, демонстрируется бредовое (исключительно пародийное!) сползание по «цепочке» и философствование (при том, что догматического морализаторства, бывшего на предыдущей фазе, наоборот, стало меньше, чем у других); не так редка ирония; еще реже нейтральный стиль; не так редко пребывание в ИСС (детского Я), но при условии, что экзистенциального разрыва еще меньше, чем у прочих. Характерно, что активно именно детское Я: у него теперь уже не так редки погружения в панику / блаженство (табу на прежней фазе), уже не так часто, как у прочих, у него слабы или отсутствуют скрытая агрессия (витальность), эмоциональный дискомфорт, ощущение абсурда мира и направленное воздействие на эмоции других;

2) но и во взрослое Я ведет себя уникально: чаще, а не реже, чем у прочих, у него сквозит средне-сильный эмоциональный дискомфорт (при остальных перечисленных только что качествах, не отличающихся от таковых у остальных лиц). Это свидетельство того, что усилена ориентировка на нравственные, эстетические, соматические и прочие условия («комфортно или некомфортно мне здесь и теперь»); эти сигналы не забиваются традиционно более сильными (поэтому возможно, что это ультра-парадоксальная фаза, давно описанная в нейрофизиологии). «Принцесса на горошине»? Нет, ибо не так редко у этой подгруппы однозначно минорное, не смешанное настроение (без описанного выше случая приступа эйфории у пациентки N., с диагностированным БАР, где 95,5 % было чудесное настроение) – и это подтверждение доказанной ранее взаимосвязи однозначно плохого настроения и средне-сильного эмоционального дискомфорта (в базе с n = 6751); не так редок у взрослого Я высокий уровень субъектности, т. е. владение своими состояниями (у пациентки N. высокий уровень субъектности тоже был не так редок; рецидив произошел на стадии II, в домашних условиях, т. е. вне стационара);

3) человек, обживаясь в привычной реальности, становится виден другим как понятный-и-здесь-присутствующий: наблюдатели начинают видеть, то, что реально происходит внутри обоих Я по самоощущению: больше половины нарративов совпадает по своей направленности, а среди остальных семь действительно существенно отличаются, а шесть отличаются несущественно, улавливая общую тенденцию;

4) интересны, однако, именно сильные несовпадения, т. е. то, чего уже не видят наблюдатели (и что, возможно, действительно ушло), но что теперь, на этой фазе, начали чувствовать (позволили, наконец, себе чувствовать, разблокировали) пациенты: «беду» (№ 7) и «внутреннего эмигранта» (№ 8), «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя» (№ 14); туда же присовокупился очень полезный нарратив № 12 (субличность «Психотерапевт: автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума»);

5) успех на пути к внутреннему ощущению выздоровления – достигнут консенсус всех четырех инстанций (обоих Я и по самоощущению, и, как бы, по мнению других, т. е. в представлениях Я, как оно выглядит в глазах других): еще реже теперь есть «несовпадение внутреннего и внешнего» (№ 15), «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд» (№ 23), «поступок и его последствия» (№ 18); последние два качества – если и не гарантия прекращения обвинений пациентом себя в будущей депрессивной фазе, то попытка пропедевтики. А «Разведчик: чужие пороки» (№ 19) теперь, по мнению всех, не так редок, как у других (на предыдущей же фазе он был почти вытеснен в самоощущениях обоих Я): появились и интерес к другим, и право их судить как равных себе – не с позиции Моралиста и не при помощи догматического морализаторства (что предполагает позицию «над»);

6) а, вот, «служение / телесность» (№ 20), «потеря или трансформа родного» (№ 26) и «Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий» (№ 27), напротив, пока встречаются, по самоощущению, еще реже, хотя наблюдатели их отмечают, как более частые. Иными словами, проблема трансформы родного и телесности (т. е. собственного, родного физического состояния в том числе), равно, как выздоровление пока воспринимаются как недостигнутое – как цель. Итак, это не фаза нормы, не оптимум, а лишь промежуточная ступень к ней (или к депрессии): еще реже оригинальность фантазии и мышления; не так редки качества, не украшающие тексты и редко встречающиеся, или даже отсутствующие, в текстах психической нормы (о чем пойдет речь в следующей главе): скрытое самолюбование, открытое хвастовство, скабрезность.

«Выглядел он угловато, сурово, несимметрично, словно только что от Пикассо» (Саша Соколов «Палисандрия»). Взрослое Я: 13112 (и сильная скрытая агрессия, и средней степени направленное воздействие на эмоции других). Код АУМ: 1+2,2–1+2,2 (рассказчик отстранен и спокоен, а описываемый тип в мечтах и медитациях: примеряет роль персонажа Пикассо?). Тип нарративов взаимодействия двух Я вполне ожидаем – «истерик». Код нарратива: 11,27–12,27 (наблюдатели видят Моралиста (№ 11) и Психотерапевта (№ 12), а по самоощущению хочется уже, отыграв спектакль, откланяться).

Подытоживание фазы: с новой силой пробуждается интерес к этому миру при возвращении возможности безопасного экспериментирования. Слоган: «Люба, я вернулся!» (с).

Попытка реконструировать фазу Iа, исходя из единственной группы с описанием классического бреда пациентки N., 60 лет с БАР (неоднократные госпитализации), не могла быть полностью успешной. Можно говорить о том, что случай рецидива нес на себе черты разных фаз (Iа, Iб и 2), а также индивидуальные (типологические) особенности. Кратко расскажем о них (имея в виду дальнейшее изучение этого вопроса):

1) совпадение с фазой II – не так редок, как было уже отмечено, высокий уровень субъектности, а также реакции детского и взрослого Я на ОСС/ИСС, скрытая агрессия, ощущение абсурда и направленное воздействие на эмоции других. Но взрослому Я не свойствен характерное для всей подгруппы средне-сильное ощущение эмоционального дискомфорта, что связанно с эйфорическим настроем пациентки в момент приступа «мании». Блокированы нарративы №№ 20 и 26 (которые у подгруппы в целом встречаются еще реже, чем у прочих), однако № 27 не заблокирован (т. о., система, образованная этой триадой, описанной выше, оказывается как минимум разомкнутой, а как максимум, несуществующей; в любом случае, поставленная внутри системы цель (выздоровление) – субъективно кажется уже достигнутой или незначимой. Человек частично возвращается на стадию Iа (?). Поскольку эта стадия еще не описана с точки зрения затекста, мы не может утверждать, что особенности этого приступа есть точное или не очень отражение именно той фазы; пока присваиваем этому случаю статус «Рецидива», при котором человек одновременно находится на разных стадиях;

2) другие несовпадения с фазой II: не так редки, как у всех прочих, нарушения мышления (что связано с бредом); важнейшая субличность, нарратив № 12 («Психотерапевт») заблокирован в самоощущениях обоих Я; не так редко (и, что важно, в 4,8 раз чаще по сравнению с общей базой с n = 6751) встречается субличность (или состояние?) «Скрытый паникер / растерянный» (№ 4) по самоощущению взрослого Я. Возможно, именно в таких случаях (БАР) просто «состояние» превращается в «субличность», дополнительное Я, которое на правах игрока начинает влиять на поведение, а не только самоощущение человека? В данном случает появление этого игрока может быть благотворным: сигнал личности, что произошел сбой, с которым надо будет что-то делать; но Тени как дополнительному центру управления травмой здесь делать нечего: личность в самоощущениях обоих Я не воспринимает (блокирует?) Тень, ибо не считает случившийся сбой следствием своей психической травмы. И, возможно, так оно и есть: сбой в прохождении важной психотерапевтической фазы II мог быть вызван чисто физиологическими причинами: нарушениями в работе нейромедиаторов, гормонов и пр. (допустим, вследствие неправильно назначенного нового лекарства или пропуска приема лекарства подходящего);

3) относительно полных или частичных блокировок тех нарративов в самоощущении обоих Я, которые отмечены у подгрупп Iб и II, довольно много (12) можно назвать «гиперблокировками» – их отсутствие у обоих Я. Возможно, это, отчасти, связано с тем, что группа «Рецидив» количественно небольшая; но не исключено, что это действительно механизм «сужения бессознательного» – по аналогии с термином «сужение сознания». Кроме уже названных Тени (№ 3), Психотерапевта (№ 12), «служения / телесности» (№ 20), «потери или трансформы родного» (№ 26), это «страсти: мнения за и против» (№ 5), «хрупкость / удаленность родного («эффект обзора») [Почему космонавтов по возвращении на Землю захлестывает сильное недовольство окружающим миром?]» (№ 6), «Моралист: Я и другие; ложные и истинные ценности» (№ 11), «не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся» (№ 13), «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя» (№ 14), «путь; направление, вектор действия» (№ 16), «непонятные и/или темные чувства» (№ 17), «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд» (№ 23), «Эскапист: нетипичная коммуникация» (№ 24).

Нарратив № 6 не просто вытеснен по примеру родственных ему №№ 20 и 26: пациентка с воодушевлением рассказывает сюжет о том, как она своими руками высшего космического существа, демиурга запускает некую схему счастья для своих ближних (при этом она их всех видит на этой картинке-схеме); таким экзотичным образом проблема хрупкости и удаленности родного навсегда решена (и выброшена из бессознательного).

Сверх-силы на стадии Iа, самоощущение себя титаном (при отсутствии, увы, понимания невозможности достичь того эффекта, который чудится субъекту[31]): никаких больше дебатов (№ 5) и непонятных, тем паче темных, чувств (№ 17): всё сверщилось, недоделанного больше нет (№ 13), неблагополучия больше нет (№ 14), эскапизм (№ 24) уже не нужен, путь предзадан, искать его больше не следует (№ 16); Страшный суд (№ 23) отменен и вообще все поправимо мановением десницы – высшая истина воссияла навеки (№ 11). И в этом довольно узком коридоре благой Вечности, в гратуале, пациентка пребывает, переживая экстаз и СМ (8 случаев во взрослом Я и 7 в детском; это 36 % и 32 %).

Интересна партитура её движения/отдаления от СМ (поскольку речевой поток был изучен нами без разрывов, т. е. весь текст подряд был разбит на законченные микро-эпизоды, можно точно отследить падение и усиление напряжения у пациентки во время писания ею реплик в мессенджере; иногда одна развернутая реплика содержала не один эпизод). Первый эпизод не показан, т. к. неясно, откуда шло движение напряжения: от менее или от более напряженной структуры потребностей.

Условные обозначения: У – успокоение (движение к СМ), Н – нарастание напряжения (движение от СМ), У (СМ) – СМ только что достигнута в обоих Я, К – константа (достигнутая ранее СМ успешно поддерживается), * – случаи несовпадения результатов детского и взрослого Я:

У (СМ) – К – Н* – Н – У – У (СМ) – К – Н – У – Н – У* – У (СМ) – Н* – Н – У – Н – У – Н – У – У (СМ) – Н.

Работа двух Я в этой структуре (не в самих нарративных кодах, но их составных элементах) довольна слажена (в самом первом эпизоде они тоже действовали идентично – усиливали друг друга): в 86,4 % случаев. Тип взаимодействия нарративных кодов – «архаик» (ему будет посвящена в последней части книги отдельная глава; он, заметим, тоже гратуальщик).

…По выходе из этой II фазы БАР возможны два дальнейших пути: фаза ремиссии (выздоровления), либо вползание в депрессию. Последний вариант и рассмотрим ниже для полноты картины.

III. Депрессия, острая фаза. «Стадия выраженной депрессии – все симптомы достигают максимального развития. Характерны тяжёлые психотические аффекты тоски и тревоги, мучительно переживаемые больными. Речь резко замедленная, тихая или шёпотная, ответы на вопросы односложные, с большой задержкой. Больные подолгу могут сидеть или лежать в одной позе (т. н. «депрессивный ступор»). Характерна анорексия. На этой стадии появляются депрессивные бредовые идеи (самообвинения, самоуничижения, собственной аморальности (греховности), ипохондрические). Также характерно появление суицидальных мыслей, действий и попыток. Суицидальные попытки наиболее часты и опасны в начале стадии и на выходе из неё, когда на фоне резкой гипотимии (крайне подавленного настроения) отсутствует выраженная двигательная заторможенность. Иллюзии и галлюцинации редки, однако они могут быть (главным образом слуховые), чаще в виде голосов, сообщающих о безнадёжности состояния, бессмысленности бытия, рекомендующих покончить с собой» [Биполярное аффективное расстройство].

Таких текстов в нашей базе пока нет.

IV. Выход из реальной или потенциальной депрессии с помощью арт-терапии (терапия литературным творчеством). Это может быть и как пропедевтическая реакция на первый намек на депрессию (или вообще следствие потребности сразу переработать негативное переживание в творчестве), так и успешный финал работы с гипотимией.

В конце возникнет впечатление, что это не про болезнь поэтов, а про здоровье. И это будет правильное впечатление.

«А если б я ночью залез на сосну, / Увидел бы я никакую страну. / Никаких людей, / Никаких лошадей, / Никаких-никаких индюков» (И. Токмакова «Голубая страна»). Субъектность – 23,5 (психологически зрелый, но растерянный / удивленный).

Предыдущие строфы стихотворения мы ранее разбирали: герой забирается на сосну утром и видит голубую страну, где голубое всё: люди, лошади, индюки; вечером они же все золотые (появился ЭР), а ночью… Ночью он бы продолжал их видеть: страну, людей, лошадей, индюков. Немного б статус их поменялся, но это ведь не навсегда: будет утро и будет вечер.

Нет, не так: «и был вечер, и было утро» («Книга Бытия», глава 1). А ночь хранила воспоминания о Творении.

О фантазии и мечте ребенка?

Во всех трех строфах данного стихотворения СМ в обоих Я. В разбираемой строфе код АУМ: 4,1+2–4,3+4 (детское Я погружено в нечто нечеловеческое (возможно, не просто лошадино-индюковое), взрослое Я – в мечту, а видят они оба… жизнь!

Не мечту-медитацию, не игру, не «нечеловеческое», не некую конструкцию, не плоды заботы, не экстремальные состояния, не размышление, не некий выбор. Они видят ЖИЗНЬ, как она есть. Показывают её нам. («А вот тот Никакой индюк слева, по-моему, особенно симпатичный».)

Код нарратива: 1,2–1,2 (№ 1 – умаление до исчезновения, № 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление). Еще раз: эксперименты не с мечтой (забрал – выпустил), а с самой ЖИЗНЬЮ. Совсем отсутствует обогащение полей АУМ – высший пилотаж, а не примитивность. Ничего лишнего.

Никакого бреда – поэзия.

Да, вы правильно поняли: «никакой бред» – это тот самый статус потенциальности, возможности. Опасности. Бред, который может стать бредом, а может – чем-то очень ценным для человечества.

К тому, как это последнее происходит, мы сейчас и перейдем.

Мотиватор (или анти-мотиватор?): страх, что плохое настроение перейдет в нечто большее (список бед был дан выше). Тоска (а лучше, ее предтечи) требуют срочной переработки во что-то менее тягостное? В мажор вряд ли получится, а, вот, красивый минор будет не расстраивать, но радовать читателей и слушателей: он не связан с безысходностью и саморазрушением – связан с трагизмом бытия. А трагедия, как понял в «Поэтике» Аристотель, помогает «очищению аффектов». (Ср.: «идея 3. Фрейда о противопоставлении депрессии и нормальной грусти получает в современной концепции экзистенциального анализа свое плодотворное развитие» [Баранников 2010; с.3]).

Отсутствие цинизма, безысходности, саморазрушения – это, как мы помним, заповедная территория детской литературы. (Конечно, и чувство восторга от бытия порождает прекрасные стихи; и там на дне (кто знает?), могут быть нарративы с апатией и астенией №№ 1 и 10).

Идеальная психотерапевтическая среда: замещение острого состояния (даже только предчувствуемого, теоретически возможного) в творческом процессе – опредмечивание своих способностей, личностных качеств, текущих состояний в такой продукт, где они сплетаются, взаимопроникают, пересекаются и растворяются друг в друге наилучшим образом. Решают не только ту проблему, которая побудила впасть в печаль, но и другие.

Вдохновение этому способствует, но какое же вдохновение при начинающейся депрессии? Оно должно её опередить. Не допускать до пиршенственного стола; до игр всеблагих богов.

Вот уже теплее, ближе…

Совсем уж невероятное – «претворить воду в вино»: побудить ту негативную энергию крутить старинную ручку волшебной шарманки. Искусство как искупление мира, по А. Иличевскому [Иличевский].

А искупают-то злое. В состоянии не веселом и бодреньком, но трагическом.

Но мы его и имеем сейчас?

Суметь взять самое лучшее и от «мании», и от депрессии, управлять им как сильными конями в упряжке Аполлона.

Да квадрига: нарративы №№ 21 (окрыленность), еще более выраженные № 1 («физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий» – а там ведь Смерть сквозит, нет?), № 10 («Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы» – о, Фиванский цикл? На сцену готов выйти Рок). Но кто же четвертый в квадриге?

Мы его изначально не задавали; что ж, посмотрим, что там по факту вспрыгнуло на сцену (в квадригу) само. По максимальной степени выраженности, не считая тех нарративов, по которым шел отбор, это оказался наш знакомый «Скрытый паникер / растерянный» (№ 4) по самоощущению взрослого Я (не такая его редкость, т. е. встречаемость в 2,5 раза опережает остальных в большой базе), он не такой редкий и в других позициях. Тут консенсус обоих Я и по самоощущению, и по мнению наблюдателей: господин Растерянный активен везде (в отличие от случая «Рецидив», где он невероятно фонил лишь в самоощущении взрослого Я). Конечно, это не просто состояние, но субличность, которая на правах самостоятельного игрока начинает влиять на поведение, а не только самоощущение человека. И повторим, ранее сказанное: и в данном случает появление этого игрока благотворно (мы же уже знаем отличный результат!).

Брейгелевские слепцы: Паникёр + Сбившийся с пути + Ослабленный + вдохновленно-окрыленный Фанатик (он вообще-то, по самоощущению, бывает еще реже, чем у других и вообще отсутствует, по мнению наблюдателей). Если Ф.М. Достоевского присовокупить, то из полей АУМ тут – неожиданно – самое активированное то, которое обычно избегают при погружении: поле 1+4 (отбор, выбраковка, а в нижнем регистре Великий инквизитор).

Дело серьезно, вы не находите? Прямо все условия для искупления (смайлик «горькая усмешка»). Аллегорические фигуры двинулись жутковатой ратью: Беда (№ 7) хлещет из всех щелей гнилого корабля (у обоих Я по самоощущению и по мнению других, она не так редка, как у прочих); Неблагополучие (№ 14) вертится по ногами не так редко, как у других, по самоощущениям обоих Я… ну и так, по мелочи.

Большое горе преодолевается сверх-усилиями. И не Фанатиков, а инвалидной команды вкупе с остальными.

Вот из такого сора…

1) Хочется сказать №№ 4 и 10: «Не паникуйте – путь найдется!» (№ 16). Но они же это и сами знают: по самоощущению обоих Я этот нарратив не так редок, хотя наблюдатели его не замечают (в этой подгруппе прямо противоположный эффект, чем у подгруппы фазы Iб: посторонние упорно не видят то, что дано в самоощущении одного или обоим Я аж в 78 % случаев, если считать не по четырем позициям отдельно, а целыми «квадригами»).

Творчество зреет в тайне от соглядатаев – пока замкнуто на самого себя: не так редко, как иные, представители этой подгруппы являются «инфантилами» и «аутистами» по типу взаимодействия обоих Я в нарративе; еще чаще отсутствует или слабо направленное воздействие на эмоции других; взрослое Я перебирает разные темы и подходы, не так редко, как прочие, интересуясь «нечеловеческим», выбором, природным и социальным; обоим Я сейчас не до разговоров о поиске и медитациях – они на деле не так редко, как прочие, интенсивно и совместно опробывают разные способы проживания, пребывают то в экстремальных состояниях (панике / блаженстве), то в мечтах, то в «нечеловеческом», то в природном (телесном) и социальном (автокоммуникации?), то в отборе; при этом взрослое Я не так редко проявляет заботу (и/или нуждается в ней). Они, и по самоощущению, и по мнению наблюдателей, Первопроходцы, иногда сбивающиеся с пути, но, сквозь усталость, и панику, и боль, идущие. Куда: от тьмы к свету?

2) виртуальный Даритель (принятые, усвоенные, а не декларируемые идеалы и ценности) тоже – невероятно? – забракованы (в самоощущении детского Я). Все нарративы, где силен виртуальный Даритель встречаются в этой подгруппе еще реже, чем у всех прочих. Да и кому они тут нужны, балласт один: «Аффектированный» (№ 9) или «Психотерапевт с автобиографической памятью» (№ 12) – он всё напоминает под руку о «последствиях поступка» (№ 18); «Лицемер» (№ 15), «Эскапист» (№ 24), «Завершитель» (№ 27) – так и норовят сбежать с судна. Хотели заодно и № 6 («хрупкость / удаленность родного») отправить восвояси, но взрослое Я вступилось: оставили. А кого единственного пригрели с виртуальным Дарителем за душой? Товарища по несчастью: № 3 – Тень. Законспирированная, тайная подруга (по самоощущениям обоих Я она бывает не так редко, а по мнению наблюдателей, наоборот, еще реже). Работа с личной травмой – почти без страховки со стороны усвоенных некогда ценностей. Всё вырабатывается (отбирается полем 1+4) заново. Демиурги, однако…

Или, говоря точнее, тут априорно допущены только ценности Тени: то, что было пережито и выработано в личной драме / трагедии / трагикомедии. Им цена другая.

Беспомощность от мысли: «Сколько еще надо пройти…», но стиснули зубы и пошли, заковыляли… Пилигримы Бродского.

Свобода – вот, что окрыляет и что дает силы и возможности нашим брейгелевским калекам. А чем ее измерить – есть ли у нее дополнительный персональный маркер? №№ 8, 11, 13, 19, 20, 22 – на выбор. По очкам выигрывает последний номер: «конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение» (содержание их интенсивной внутренней работы). Но свобода ни к какому нарративу не привязана: пока живут и работают не из-под палки, на энтузиазме, любой из них может быть героем годен. А с погружением в поле АУМ 1+4 у обоих Я, как мы уже знаем, всё отлично: не так редко, как прочие, они свой собственный свободный выбор совершают;

4) противостоят Смерти, Року, опережают Великого инквизитора (успевая повысить градус настроения, пока тот не проявился из Тьмы в своем нижнем регистре): минорное настроение тут еще реже, чем у других: «Вперед, с песней». У них есть все средства (не такие уж они убогие, как показалось кому-то!): всё в порядке с витальностью – не так часто, как у других, отсутствует или слабы скрытая агрессия и ощущение абсурда мира; еще реже низкий уровень субъектности и не так редко, как у прочих, высокий; не так редки, как у остальных, оригинальность фантазии и мышления; еще реже нейтральный стиль… Бесстрашно смотрят в лицо реальности, еще реже других убегая в ИСС, не надеясь на помощь всяких иномирных существ (ЭР);

5) просты, цельны, лапидарны (вычурность, изощренность не для них): не так редко, как у других, вообще отсутствует обогащение полей АУМ (полей-то активировано много, но не одновременно, а последовательно), не так редко и слабое обогащение само по себе или вкупе с отсутствующим;

6) они скорей милосердны, чем безжалостны: не так редко предпочитают обходиться без ударов, а если вынуждены, то используют удары, без примеси других обогащений (раздают их с такой же частотой, как и все, но зато единственный удар там бывает не так редко, а два еще реже, чем у других); а, вот, удары с примесью используют еще реже («зачем все смешивать в кучу»).

Да-да, из боли и слабости, сплоченным сверх-усилием команды, обретение себя в бою: прорыв в великое искусство. Отсечение (полем 1+4) лишнего мрамора хрональных кодов: случайное, мутное, необязательное, не болевое, не единственное, а также сложное, противоречивое кажется ненадежным и, значит, балластом – и уверенно, без дрожи сердечной, выбраковывается. Остается то, что в огне не горит, и в воде не тонет.

Вспомним слова Ольги Седаковой о назначении поэзии: «Она противостоит хаосу, загрязнению, заваливанию человеческого пространства какими-то лишними вещами» [Балла]. Главная задача скоморошьих игр (синтетической предтечи разных видов искусств) – «сохранение и укрепление целостного человека, избавление его от наносного, вредного» [Максимов 2011; с. 141].

Ползали во тьме, ползали скоморошки, беспомощно цепляясь друг за дружку, а вот и взлетели. Слоган: «Где наша не пропадала!».

Глава 2. Норма и не-норма

§ 1. Камертон душевного и духовного здоровья, или Особенности нормы в сравнении с явной и пограничной патологией

При знакомстве с самими текстами (последнего этапа исследования) кажется, что норма образована пересечением двух основных факторов: добродетели и результирующей («средне-арифметической») составляющей, которая словно уравновешивает два психологически полярных типа (а вовсе не разные степени некой единой психической патологии).

Так ли это? Посмотрим статистику.

Необходимый комментарий к Таблице № 16: синэстезия и симптомы РАС принадлежат не авторам «нормальных» текстов, а их героям. Сочинители иных тестов чаще описывают те феномены и симптомы, которые им интересны, важны и, не исключено, знакомы не понаслышке, т. е. те, что ближе и родней. У авторов текстов «нормальных» интерес к симптомам РАС и синэстезии бескорыстный, непрагматический и пишут они про других.

Норма в нашей базе водится, главным образом, в детской литературе, поэтому она психотерапевтична (если, конечно, талантлива). Уход взрослых людей (не только родителей и бабушек-дедушек) в чтение литературы для детей и подростков – это не вид эскапизма, а настраивание в себе камертона психического здоровья.

Отбор нормы и не-нормы производился не по формальным критериям, а по впечатлению от текста. Да, субъективно; да один эксперт – это маловато (будь он даже мега-супер-экспертом). Но есть и плюс: критерии отбора были одни и те же (что трудно выполнимо в таком тонком деле, как художественное восприятие, при наличии группы экспертов).

Норму нетрудно описать по ключевым отличиям от других типов (тем более, что отличий у нее немного больше, чем у остальных типов – 40,2 % (см. внизу Таблицы № 16). Приводим данные сразу из трех таблиц – № 16, дополнительной к ней таблицы по лидерам выборов и таблицы № 17 (отдельные параметры):

* чаще, а не реже нейтральный стиль (это не равнодушие, а, скорее ответственность за свои реакции?);

* не так редка горечь (и как скорбь о несовершенствах мира, и как обида своего Эго, ибо у взрослого Я не так редка скрытая агрессия, хотя у детского Я она как у прочих);

* еще реже пороки (уничижающая и садистическая агрессия, морализаторство, догматизм, смакование омерзительного, скабрезность), а также нарушения мышления, философствование и бредовое (реальное или пародийное) сползание по «цепочке»:

* все случаи синэстезии (как обогащение внутреннего мира);

* не так редко описание симптомов РАС (принадлежащих не автору, но герою);

* у взрослого Я не так часто отсутствует или слаб эмоциональный дискомфорт (свидетельство тонкости душевного мира), хотя у детского Я, наоборот, он отсутствует еще чаще;

* не так редок интерес к поиску, рефлексии, к игре (юмору, иллюзии, лжи), а также к конструктивным решениям, экстремальным состояниям (панике / блаженству) у обоих Я;

* еще реже интерес к заботе (опеке) у взрослого Я (у детского он как у всех);

* не так редко погружение взрослого Я в природные и/или жестко-социальные явления (политику), у детского же Я оно как у всех;

* не так редко погружение взрослого Я в выбор (у детского Я оно еще реже, чем у всех);

* еще реже погружение взрослого Я в заботу (опеку), медитации, панику / блаженство, тогда, как детское Я во всем этом не отличается от прочих типов;

* слабый Герой-неофит еще реже у взрослого Я и по мнению других, и по самоощущению, тогда как у детского Я он в норме, по мнению других и не так редок, по самоощущению;

* принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности не так редко выражены у взрослого Я, по мнению других, но по самоощущению (и взрослого, и детского Я), наоборот, встречаются еще чаще; у детского Я, по мнению других, они выражены как у всех. Вероятно, это показатель высокой требовательности к себе;

* Тень, по мнению других, актуализируется у взрослого Я как у всех, а у детского Я еще реже, но по самоощущению у взрослого Я она бывает еще реже, а по самоощущению детского – как у всех. Возможно потому, что функции Тени различны у лиц в норме и с патологией (собирание и фиксация обид у лиц с патологией – и попытки преодоления психологических травм у лиц в норме)? Тем более, что результаты по выбору лидеров показывают это расхождение еще выпуклей (и странней): по мнению других, у взрослого Я актуализация Тени происходит чаще, а не реже, чем у прочих, а у детского Я не так редко;

* не так редко бывает «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий» у взрослого я, по мнению других; но при этом еще реже, чем у абсолютно всех видов психических нарушений (это хорошо видно в таблице № 17) у нормы отсутствует или слаба скрытая агрессия (витальность), т. е. витальность выше, чем у прочих. И, возможно, это главный факт (подтверждающий, в форме бессознательной самооценки, что пресловутая «утрата энергетического потенциала» [Жмуров] норме не грозит, как бы она не играла в нарративе в «ослабленность»;

* высший, а не средне-низкий уровень субъектности бывает у взрослого Я не так редко, как у других (а низший, соответственно, не так часто);

* минорное настроение бывает реже, а не чаще, чем у других;

* еще реже встречаются такие типы взаимодействия нарративов у субличностей, как «шизоид» и «истерик» (а типов, встречающихся не так редко, тут нет – вероятно, равновесная норма выросла все-таки не из патологии, а прямо из «архаического» типа);

Результаты по выбору лидеров (выделены курсивом):

* не так редко бывает «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий» у взрослого Я, по мнению других; а по самоощущению, его нет в лидерах;

* дебаты «страсти: мнения за и против», по мнению наблюдателей, не бывают у взрослого Я и не так редки у детского; а по самоощущению, их нет в лидерах;

* Тип «Лицемер» (несовпадение внешнего и внутреннего), по мнению наблюдателей, не бывает у детского Я и встречается еще реже у взрослого Я; по самоощущению, его в лидерах нет;

* Тип Фанатик / Окрыленный, по самоощущению обоих Я, не отличается по частоте от прочих; а по мнению других, его нет в лидерах;

* ощущения хрупкости / удаленности родного, по мнению других, у детского Я нет; и по самоощущению обоих Я его нет в лидерах;

* типов «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» и Эскапист, и по мнению других, и по самоощущению, у обоих Я нет (единодушие в том, что норма полнокровно и уверенно живет «здесь и теперь»?);

* тип Психотерапевт, по мнению других, отсутствует у детского Я, а у взрослого Я он как у всех прочих; а по самоощущению, его нет в лидерах;

* Тип Завершитель, по самоощущению детского Я, бывает не так редко, а по самоощущению взрослого – как у всех; по мнению же других, его нет в лидерах (норма, возможно, и замахивается на громадные и длительные по осуществлению цели, но всегда их дробит на более мелкие задачи – хотя со стороны этого и не видно).

Полюбовавшись на уравновешенность, самовоспитание и контроль (взрослое Я по ряду показателей продвинулось в развитии по сравнении с детским Я), внутреннее богатство нормы, перейдем к характеристикам полярных (или не полярных) патологических типов.

§ 2. Отличия явной психопатологии от пограничной

Уточним сначала разницу между явной патологией и пограничной (она выделена полужирным шрифтом в таблице № 16). Отличий много, поэтому выделим то, что бросается в глаза (но не факт, что это окажется главным для понимания психологической разности этих типов).

У группы с явной патологией больше страха, нарушений мышления, открытой и скрытой агрессии, морализаторства (догматизма), проявлений слабого героя-неофита (наивности, неискушенности) и низкого уровня субъектности, а также таких типов взаимодействия двух Я в нарративах, как «инфантил» и «аутист». Равно, как и пороков: уничижающей и садистической агрессии, смакования омерзительного и скабрезности.

Меньше иронии, горечи, нейтрального стиля, оригинальности фантазии и мышления, философствования, интереса взрослого Я и его погружение в поиск, рефлексию, а также заботу и медитации (т. е. качеств интеллигента и/или интеллектуала). Но, одновременно, у лиц с явной патологией меньше открытого хвастовства и разрыва обыденной картины мира.

Ну, пока это всё ожидаемо: явный «психбольной» более брутальный, грубый, неотесанный, примитивный, а пограничный тип более рафинированный.

Тень у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению, появляется не так редко, как в случаях пограничной патологии, а у детского Я, наоборот, еще реже. Возможно, там эта субличность недостаточно сформирована, тогда как у взрослого Я с пограничной патологией, она, наоборот, уже расформирована, распылена?

Но посмотрим теперь, чем явная патология отличается от всех других, т. е. нормы и пограничной патологии:

1) эмоциональный, грубоватый, недалекий, нерефлексивный и не слишком образованный тип:

* еще реже ему свойственен нейтральный стиль общения; не так часто отсутствует или слабо направленное воздействие на эмоции других; не так редко испытывает страх, еще чаще отсутствует разрыв обыденной картины мира и имеет такой тип взаимодействия между нарративами обоих Я, как «истерик»;

* еще реже у детского и взрослого Я отсутствует или слаба скрытая агрессия (витальность) и не так редко присутствует открытая агрессия (т. е. и того и другого больше, чем у остальных групп); не так редко (данные по выбору лидеров) взрослое Я проводит «эксперименты с жизнью: умаление-усиление», по мнению наблюдателей, но при этом еще реже, по мнению наблюдателей, само взрослое Я бывает «физически / психически ослабленным до исчезновения; ослабляющим»;

* поданным о лидерах выбора, сам тип не так редко видит себя окрыленным Фанатиком (вдохновленным деятелем), но при этом Эскапистом и еще реже Завершителем (живет в «потоке» в своих грезах о свершениях, будучи своего рода внутренним эмигрантом-эскапистом?), при этом мнение о Фанатике и Завершителе по самоощущению детского Я такое же;

* не так редко имеет нарушения мышления и не так часто / и еще реже, чем прочие, взрослое и детское Я погружены в поиск, рефлексию, еще реже имеют интерес к конструктивным решениям; еще чаще у взрослого Я низкий уровень развития субъектности и еще реже высший, а не средне-низкий уровень;

* слабый Герой-неофит и (в качестве компенсации?) активизация типа Тень как дополнительного центра управления психологической травмой не так редки, как у других групп, по мнению всех (абсолютный консенсус в этих, по-видимому, взаимосвязанных темах: это настолько выражено, что не скрыть). Интересно, что относительно лидеров выбора это не так (потенциал типа выше актуального);

2) разрыв между детским и взрослым Я:

* еще реже взрослое Я погружено игру (ложь), тогда как детское Я, наоборот, не так редко; у взрослого Я не так редко отсутствует или слабо ощущение абсурда мира, у детского Я, наоборот, еще реже; у детского Я еще чаще отсутствует или слаб эмоциональный дискомфорт, а у взрослого он как у всех; у взрослого Я не так редок интерес к выбору и заботе, а у детского это интерес еще реже; принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности, по самоощущению взрослого Я еще чаще (что не подтверждают наблюдатели), а по самоощущению детского Я они бывают еще реже, чем у прочих групп (хотя со стороны и кажется, что наоборот, не так редки);

* по лидерам выбора, не так редко у взрослого Я, считают наблюдатели, нет «неблагополучия» и «не доделанного, не пересекающегося; еще не свершившегося», а также состояния «сбившегося с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» и актуализируются типы Моралист и Психотерапевт (в отличие от детского Я, где Моралист еще реже, а Психотерапевт как у других); детское же Я, и по мнению других, и по самоощущению, менее адаптировано и успешно: не так редко там, по мнению наблюдателей, типы Лицемер, Сбившийся с пути и вообще сквозит «неблагополучие», а само детское Я не так редко считает себя «физически / психически ослабленным до исчезновения; ослабляющим» и находящимся в «беде». Напомним, что и мнения других есть всего лишь проекция представления самой личности о себе со стороны окружающих, т. е., в данном случае, как некоего «крутого», успешного Взрослого, т. е. более социализированной и ответственной субличности, при неблагополучном внутреннем Ребенке (который является, по определению, более искренним);

3) более активное погружение детского Я в ряд состояний-деятельностей (вытесняющих, а точнее, не впускающих рефлексию), по сравнению с прочими группами: погружение в «нечеловеческое», конструктивные решения, медитации, панику / блаженство.

* * *

Отличия пограничной патологии от остальных групп:

1) разуверившийся, уставший от жизни, сломанный, недобрый, самовлюбленный и язвительный наблюдатель:

* чаще, а не реже у него бывает минорное настроение;

* не так редко он проявляет иронию и самолюбование; реже, а не чаще, как у других, у него бывает нейтральный стиль,

* у взрослого Я не так редко отсутствует или слабо ощущение абсурда мира, но при этом еще чаще отсутствует или слаб эмоциональный дискомфорт;

* взрослое Я практикует не такое редкое, как у прочих групп, погружение в некоторые деятельности (состояния, активности) при отсутствии интереса к ним, т. е. равнодушно, привычно: в игру (ложь), в поиск, рефлексию, в экстремальные состояния (панику / блаженство);

* у взрослого Я не так редко бывает не низкий и не высокий, а средний уровень развития субъектности (а внутри этого уровня – позиция «наблюдатель»);

* не так редок такой тип взаимодействия нарративов, как «шизоид»;

* по лидерам выбора, Тип Фанатик / Окрыленный, по самоощущению взрослого Я бывает реже, а не чаще, чем у других, и по самоощущению детского Я еще реже;

* тип Завершитель в лидерах выбора чаще, а не реже у взрослого Я и не так редок у детского Я (живет с маленькими целями и идет по жизни мелкими шагами?);

* «неблагополучие» и тип Лицемер (не соответствие внешнего внутреннему), по мнению наблюдателей, чаще, а не реже имеются в лидерах у взрослого Я (хотя по самоощущению их в лидерах нет);

* тип «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» в лидерах выбора не так редок, по мнению наблюдателей, а по самоощущению его в лидерах нет;

* тип «Разведчик (чужие пороки)» у взрослого Я, по мнению других, в лидерах бывает не так редко (хотя само взрослое Я его не выбирает в лидеры), и также не так редко он, по самоощущению, у детского Я (хотя там-то окружающие Разведчика в лидерах не видят); ловко Разведчик-наблюдатель всех запутал;

2) детское Я как маленький, ничему не удивляющийся, уставший старичок:

* нет ни одного вида деятельности (состояния), к которому оно проявляет выраженный интерес (даже к природным и/или жестко-социальным явлениям и медитациям, мечтам – как детское Я других групп);

* не так часто, как у прочих отсутствует или слаб эмоциональный дискомфорт;

* не такое редкое погружение у него только в выбор (при еще более редком, чем у прочих, интересе к этому), всеми остальными деятельностями оно, как правило, пренебрегает (даже мечтами, экстремальными состояниями и – как детское Я у прочих);

3) разрыв между детским и взрослым Я (помимо указанных выше):

* Тень не так редка, как у остальных групп, и по самоощущению детского Я, и по мнению других, хотя у взрослого Я она, напротив, еще реже, по мнению других (и не так редка, по самоощущению);

* слабый Герой-неофит у взрослого Я еще реже по самоощущению, и не так редок, по мнению других; у детского Я, наоборот, не так редок по самоощущению, и как у всех по мнению других;

* тип Эскапист по самоощущениям у взрослого Я не встречается в выборе лидера, а у детского Я он, наоборот, в лидерах не так редок;

4) «маска» у детского Я – в отличие от взрослого (помимо указанного выше):

* по мнению других, у детского Я в лидерах чаще, а не реже, как у прочих, «хрупкость / удаленность родного», а также типы Моралист и Психотерапевт; но по самоощущению детского Я всего этого в лидерах нет (не скорбит он о родном и не занимается психотерапией и моралью – слишком выжжен он?).

Итак, если «маска» детского Я вполне человечна, то внутри пустота: ему скучно и ничего не нужно? Большую часть этой группы пограничной патологии составляют тексты истериков и шизо-истериков; феномен «пустоты» истериков давно известен и описан.

В следующей главе разные виды и степени психической патологии будут рассмотрены более дифференцировано. На некоторые вопросы будут получено ответы и возникнут вопросы новые.

* * *

История одного писателя.

Сравнение раннего, здорового, периода с последним, «шизоидным»: еще реже была ирония, исчезли совсем бывшие ранее горечь, страх, нарушения мышления, зато появились в позднем творчестве скрытое самолюбование, морализаторство (догматизм), скабрезность. По нейтральному стилю не отличаются. Раньше еще чаще было ОСС, еще реже отсутствующая или слабая скрытая агрессия (витальность), еще чаще отсутствовало или было слабо ощущение абсурда (лжи) мира и отсутствовало направленное воздействие на эмоции других. Не отличаются по эмоциональному дискомфорту.

Еще реже был интерес (рассказ) взрослого Я о рефлексии (в позднем творчестве это стало почти гипертрофированным – выросло в 4,8 раза, по сравнению же с психической нормой стало чаще в 2,3 раза, и по сравнению со всеми – в 2,6 раза); исчез интерес к игре (лжи, юмору), но появился интерес к отбору, не таким редким стал интерес к природным и жестко-социальным явлениям (политике); не так часто ранее было погружение взрослого Я в рефлексию (выросло в 2,4 раза, а по сравнению с нормой выросло в 4,3 раз и по сравнению со всеми – в 4,5 раз!); исчезло погружение в игру (юмор, иллюзии, ложь), в конструирование и не изменилось погружение в заботу при отсутствии погружения во все остальное.

У детского Я раннего периода творчества не так редко, как в позднем, был интерес к теме заботы, игры (лжи) и еще реже – к медитациям и экстремальным состояниям; совсем пропал со временем интерес к конструктивным решениям; не отличался по частоте интерес к природным и/или жестко-социальным явлениям, выбору, «нечеловеческому». Погружение детского Я в рефлексию и конструирование не изменилось со временем.

Не изменились со временем и типы взаимодействия двух Я в нарративе: «истерик» самое частое состояние.

По мнению других, во взрослом Я раннего периода творчества еще реже активизировался Моралист, не так редко было «служение / телесность»; не отличались «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», Тень, Психотерапевт, «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя», Лицемер (несовпадение внутреннего и внешнего), «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик» и Эскапист. А по самоощущению взрослого Я еще реже был вначале Эскапист и не отличались по частоте Фанатик и Завершитель.

По мнению других, в детском Я раннего периода творчества еще реже были «физически/психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», «эксперименты с жизнью: умаление-усиление», Моралист, и не так редко был тогда Психотерапевт; не отличались по частоте «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)», Психотерапевт, Лицемер и «служение / телесность». А по самоощущению детского Я еще реже был вначале Лицемер и Эскапист, не отличались по частоте Тень, «хрупкость / удаленность родного» («эффект обзора»), беда, Психотерапевт, «поступок и его последствия», «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик» и Завершитель.

Довольно выразительные корреляции, прогноз не сильно хороший…

Фамилию писателя не называем.

Глава 3. Варианты личности с особенностями развития и патологией на фоне нормы

Отбор нормы и разных видов не-нормы производился не по формальным критериям, а по совокупности признаков (главным было, конечно, впечатление от текста, но и личность писателя, проявляющаяся по максимально широким направлениям, имела значение (интервью, эпистолярный жанр, записи в соц. сетях, биография, литературоведение и критика, воспоминания современников и даже личное впечатление от знакомства с писателем и пр.).

§ 1. Аутист

Полужирным шрифтом, здесь и далее, выделены те особенности, которые не встречаются у других типов (в сравнении с нормой), а также конкретизацию той субличности, у которой это замечено.

1) переживание негативных ощущений от окружающего мира:

* не так редок страх, открытая агрессия;

* реже, а не чаще отсутствует ощущение абсурда мира (и у детского, и у взрослого Я);

* не так редки интерес и захваченность потребностью в заботе (опеке) у взрослого и детского Я (как следствие своей беспомощности?);

* не так редок тип Тень (как аварийный центр управления психологическими травмами) у взрослого Я и у детского, по мнению других, и по самоощущению детского Я;

* не так редко ощущение хрупкости / удаленности родного, и по мнению наблюдателей, и по самоощущению, у детского и у взрослого Я;

* не так редко взрослое Я воспринимается со стороны окрыленным Фанатиком (вдохновленным деятелем), хотя по самоощущению это соответствует норме; детское же Я деятелем / Фанатиком со стороны воспринимается как в норме, а по самоощущению как еще более редкий феномен (иными словами, аутисты более пассивны, «бескрылы», чем о них думают);

2) алекситимия:

а) избегание эмоций (по сравнению с нормой):

* еще чаще нейтральный стиль,

* еще реже ирония, горечь,

* еще чаще отсутствует или слаб эмоциональный дискомфорт (у детского Я);

* чаще, а не реже отсутствует скрытая агрессия у детского Я, и ее же отсутствие не так редко у взрослого Я;

* еще реже интерес к экстремальным состояниям (панике / блаженству);

* Чувства «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» никогда не бывает, по мнению наблюдателей и по самоощущению, у детского Я; у взрослого Я, полагают окружающие, бывает, но еще реже, чем в норме, хотя само взрослое Я считает, что это чувство ему, как и детскому Я, незнакомо или, хотя бы, не присуще;

б) обогащенные поля АУМ аутист не избегает, как прочие типы с патологией; потому, что не различает эмоции, не чувствует, что их тут может быть много разных?

3) сверх-развитое рацио (рассудок) в ущерб эмоциям и воображению:

а) еще реже нарушения мышления, нет бредового (реального или пародийного) сползания по «цепочке», нет оригинальности фантазии и мышления, нет синэстезии;

* еще реже интерес к игре (лжи), а также к «нечеловеческому» (и у детского, и у взрослого Я);

* не так редко есть интерес и погружение в поиск, рефлексию (и у детского, и у взрослого Я), но нет интереса и погружения в медитации (у взрослого и детского Я);

б) формальное мышление вместо творческого решения практических задач:

* нет погружения в конструктивную технологическую деятельность у взрослого Я, при еще более редком интересе (хотя у детского Я интерес не так редок, и погружение есть, но еще реже, чем у нормы);

в) стабильность, ригидность взглядов и правил:

* чаще, а не реже имеются принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности у взрослого и детского Я, по мнению других, и еще чаще по самоощущению обоих Я;

4) Ослабление социальных чувств (интересов, контактов):

* еще чаще отсутствует или слабо направленное воздействие на эмоции других (и у детского, и у взрослого Я);

* нет ни открытого хвастовства, ни скрытого самолюбования, морализаторства, смакования омерзительного, философствования, нет уничижающей и садистической агрессии (в данном случае, это хорошо);

* еще реже интерес к природным и/или жестко-социальным явлениям;

* слабый, неопытный, неумелый герой-неофит не так редок у взрослого Я и еще чаще – у детского (это все по мнению наблюдателей), но по самоощущению взрослого Я, еще реже (внутренний конфликт между самооценкой и представлением о том, как тебя видят другие);

* не так редок тип «шизоид» по характеру взаимодействия двух Я;

* еще чаще, чем в норме, низкий уровень субъектности: позиции жертвы, ведомого, бунтаря (как неумение принимать ответственность за себя);

5) специфические характеристики:

не так редки описание симптомов РАС (буквальное понимание троп, непонимание некоторых социальных условностей, сенсорная, эмоциональная и пр. перегрузка психики, автоматизм движений);

6) психологические компенсации:

* у детского Я и у взрослого еще чаще ОСС – при не таком частом отсутствии или ослаблении разрыва обыденной картины мира (т. е. разрыву мешает не ОСС, а ИСС – ибо при нем происходит нежелательное, непереносимое усиление «непонятного, чуждого»);

* у детского, и у взрослого Я, по мнению окружающих, совсем нет Завершителя (т. е. нарратива, структурирующего поток жизнедеятельности, вызывающего чувство «завершения передряги; выздоровления»), тогда как по самоощущению он в норме (в детском Я) или даже не так редок по сравнению с нормой (во взрослом Я). Какая из этих альтернатив ближе к реальности, установить сложно, но вероятнее все-таки мнение других объективней, т. е., реально аутистов несет малоуправляемый поток труднопереносимой реальности, но в своих мечтах, самоощущении они умело (даже лучше, чем нейротипики) структурируют свою жизнь;

7) псевдо-мимикрия (однако надо иметь в виду, что иногда это не мимикрия, а следствие алекситимии – неправильное восприятие, самоощущение чужих и своих эмоций и установок):

* тип Эскапист и в детском, и во взрослом Я, воспринимается со стороны как отсутствующий или актуализирующийся еще реже, чем в норме, в то время как по самоощущению аутистов, они более закрытые (они мысленно не здесь): Эскапист бывает еще реже (в детском Я) или не так редок (во взрослом). Это парадокс: думать, что со стороны твое бегство от реальности совсем не видно (в детском Я). Вероятно, такая «слепота» есть следствие алекситимии и скрытого желания, потребности если и не быть в социуме, то считать, что ты в нем находишься и что всё в порядке;

* похожая ситуация, во взрослом Я, и с Охранителем, стабилизирующим привычную картину мира: другие считают, что его совсем нет, а по самоощущению он просто еще реже (это при том, что для лиц с СА идеалом и мечтой является «день сурка», стабильность и неизменность!). Возможно, это желание закрыть для себя проблему своей непохожести через иллюзию быть как бы принятым сообществом и аутистов, и так называемых нейротипиков.

* по мнению других, и взрослое, и детское Я не так редко бывают Лицемерами, хотя по самоощущению, взрослое считает себя Лицемером еще реже (в отличие от детского Я, которое согласно с мнением других);

* не так редок тип Психотерапевт, по мнению наблюдателей, у обоих Я, но, по самоощущению, у взрослого Я он активируется еще реже, чем в норме (хотя у детского Я он не так редок, по самоощущению);

* Непонятных и/или темных чувств у аутистов нет, в этом солидарны все.

§ 2. Истерик

По А. Ленгле, это полная трагизма экзистенция. Истерический человек стремится к другим, но так как внутри пусто, он не знает, как ему подойти к другому, к Ты; другой человек очень быстро начинает чувствовать себя использованным. Если я хочу к нему подойти, он уходит: слишком много в нем страха. Он постоянно играет с границей между «быть» и «казаться»; у него больше «казаться», чем «быть» [Кривень]. Истерик «в своем становлении переживал мало встреч. Его слишком мало видели. Его ранили, обижали. И он закрылся. И поэтому он остается для себя незнакомым <…> Это не свобода для чего-то, которую осознанно может выбирать человек, а именно свобода «от», стремление избежать любых привязанностей и ограничений.

Парадокс, но при этом истерик остро нуждается в другом человеке, чтобы найти себя.

Наедине с самим собой он чувствует себя потерянным, он не знает, кто он есть на самом деле. Ему нужна публика» [Селина].

Внутри него анестезирующая оболочка, под покровами которой скрывается боль. Эта боль возникает на фоне трех сфер опыта: 1) переживание стеснения или давления. (Человеку может быть тесно под давлением его же собственных амбиций, которые не дают ему возможность быть таким, какой он есть на самом деле); 2) нарушение личных границ человека через соблазнение, насилие; 3) опыт большого одиночества [там же].

Про амбиции не очень понятно: как они мешают стать самим собой? Завышенный уровень притязаний рано или поздно ведет к психической травме?

В копилку феноменов:

1) переживание негативных ощущений от окружающего внешнего мира:

* не так редок страх, открытая агрессия;

* не так часто отсутствует ощущение абсурда мира у взрослого Я;

* по мнению других, у взрослого Я тип Тень (дополнительный центр управления отрицательными эмоциями, вызванными психической травмой) функционирует еще реже, но по самоощущению взрослого Я, наоборот, это происходит не так редко (в то же время, у детского Я всё так и есть – и по самоощущению, и по мнению окружающих) – то ли неконтролируемые негативные эмоции не видны другим, то ли видна именно их неконтролируемость, спонтанность;

* Чувство «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» не так редко у взрослого Я и по мнению наблюдателей, и по самоощущению; у детского же Я, наоборот, оно еще реже;

2) эмоции и воображение иногда искажены и/или примитивны (поверхностны) и превалируют над рацио (и над практикой / деятельностью):

* не так редки нарушения мышления, еще реже оригинальность фантазии и мышления и философствование;

* не так редки непонятные и/или темные чувства у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению; а у детского Я они бывают еще реже (возможно, именно детское Я, а не взрослое Я, очаровывает окружающих);

* не так часто ОСС и отсутствует ощущение абсурда мира (человек живет в абсурде ИСС или ощущении абсурда вне ИСС);

* не так редок интерес взрослого Я к экстремальным состояниям (панике / блаженству), но никогда нет погружения в них у взрослого и детского Я (страх, тотальное, категорическое избегание или же недоступность, невозможность этих чувств?);

* не так редки интерес и погружение взрослого Я в игру (ложь, иллюзии), и захваченность игрой (ложью) детского Я;

* еще реже погруженность взрослого Я в попытки конструктивных решений – но при этом не так редок интерес к этому (не подкрепленный деятельностью, чисто вербальный), хотя у детского Я эта гармония теории и практики не так редка;

* если у детского Я интерес к «нечеловеческому» не так редок, хотя и погружение в это еще реже (страх перед погружением в то, что интересно манит), то у взрослого Я и интерес и погружение еще реже;

* не так редко считает себя вдохновленным деятелем (окрыленным Фанатиком) в лице обоих субличностей, хотя со стороны это явление считается обычным (у взрослого Я) или даже еще более редким у детского Я (окружающие способны отличить реальную деятельность от ее имитации истериком);

3) преувеличенность или инверсия социальных чувств (интересов, контактов), эгоизм, самовлюбленность, завышенная самооценка:

* не так редко средне-сильное направленное воздействие на эмоции других;

* не так редки ирония, скрытое самолюбование, морализаторство;

* реже, а не чаще нейтральный стиль, смакование омерзительного (истерик педалирует эмоции и знает, чего надо избегать);

* еще реже ощущение хрупкости / удаленности родного, и по мнению наблюдателей и по самоощущению, у детского и у взрослого Я («родное – это я сам, и я тут», либо родного нет вообще, либо родные все? Но, скорее всего, это и есть проявление той самой «пустоты»);

* не так редок у детского Я интерес к заботе (потребность быть опекаемым?), но при этом еще реже погружение в это, хотя у взрослого Я и интерес и погружение не так редки;

* еще реже по самоощущению и у детского, и у взрослого Я слабый Герой-неофит, и по мнению других, так и есть, но только у взрослого Я, а не у детского;

* принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности, по самоощущению взрослого и детского Я еще чаще, хотя другие это не подтверждают;

* у взрослого Я бывает еще чаще низкий уровень субъектности (позиция жертвы, ведомого и ребенка-бунтаря) как неумение и/ или нежелание принимать ответственность за себя;

* не так редки такие типы взаимодействия двух Я, как «истерик» и «шизоид», и еще реже «инфантил» и «аутист», что соответствует наблюдаемому поведению;

4) синдром «маски»:

* у детского Я, и по мнению других, и по самоощущению, тип Эскапист не так редок, в то время, как у взрослого Я он еще реже или в норме (взрослое, более социализированное и рациональное Я, демонстрирует, что оно тут, в социуме);

* у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению, тип Охранитель, стабилизирующий картину мира и снимающий страх, актуализируется еще реже, а у детского Я, наоборот, его или нет вообще (по мнению окружающих) или он не так редок (по самоощущению). Тут у детского Я «маска» как гипер-компенсация?

* у взрослого Я, по мнению других, тип Завершитель не так редок, а по самоощущению он в норме; у детского же Я, наоборот, по мнению других, он не так редок, а по самоощущению он еще реже. Тут «маска» демонстрирует для других способность успешно завершать трудные дела, якобы умело структурируя, дробя на мелкие периоды свою жизнедеятельность, в то время, как по самоощущению все наоборот (особенно в детском, более искреннем, Я): дела не завершаются, жизнь течет в непредсказуемом потоке, слабо структурируемая.

* у взрослого Я, по мнению других, тип Лицемер актуализируется еще реже, чем в норме, но взрослое Я истерика знает правду: Лицемер, по самоощущению, не так редок; в детском же Я и по мнению других, и по самоощущению, тип Лицемер проявляется еще реже;

* не так редок тип Психотерапевт, по мнению наблюдателей, у обоих Я, но, по самоощущению, у взрослого Я он активируется еще реже, чем в норме (хотя у детского Я он не так редок, по самоощущению);

Общее в характеристиках истерика: 1) нередкое расхождение между самоощущениями и представлением о мнении других (т. е. внутренний конфликт и изобретение «маски»), 2) «вербализация» – избегание практики, осуществления деятельности, даже той, которая интересна.

§ 3. Шизоид, или Среди объектов

«Когда другим является пациент, экзистенциальная феноменология превращается в попытку реконструирования бытия пациента в его мире, хотя в терапевтическом отношении фокус может быть сосредоточен на бытии пациента со мной. <…> Можно смотреть на его поведение как на "признаки "болезни"", а можно смотреть на его поведение как на выражение его экзистенции. Экзистенциально-феноменологическое истолкование есть заключение о том, как другой чувствует и действует» [Лэнг].

По поводу внутреннего мира шизоидов и шизофреников в современной научной и научно-популярной литературе единомыслия нет; есть творческий, творящий хаос. Борцы с «предрассудками и устаревшими знаниями» охотно порождают новые предрассудки. Обычная ситуация то ли перед сменой научной парадигмы, то ли перед достижением некоего шаткого (временного) консенсуса, базирующегося на каком-нибудь новом сенсационном факте. Участвовать в коллективной «мозговой атаке» сейчас не будем, просто приведем данные исследований и, если мнения каких-то авторов совпадут с найденными нами характеристиками, будем рады.

Вот, что свойственно шизоиду (и особенно шизофренику) по данным базы 2020–2021 гг. (таблица № 17):

1) переживание негативных ощущений от окружающего, внешнего мира:

* не так редка открытая агрессия;

* не так часто у взрослого Я отсутствует эмоциональный дискомфорт,

2) дисгармоничное, необычное (по мотивации, функционированию и структуре) мышление:

* не так редки нарушения мышления, морализаторство, философствование;

* не отличается частотой от нормы, но чаще, чем у остальных типов с патологией, бредовое (и скорее реальное, чем пародийное, как это бывает в норме) сползание по «цепочке»;

* не так редки оригинальность фантазии и мышления;

* еще реже и у взрослого, и у детского Я интерес и погружение (теория и практика) в самостоятельный поиск, исследование; иными словами, мышление шизоида протекает в каких-то других, замещающих, полях АУМ! Мышление обслуживает другие личностные задачи, не поисковые: «оригинальность и абстракции – для шизоида – средство, позволяющее не видеть свой первичный конфликт <…> Отчаявшись (как правило, ещё в детстве) найти аутентичное понимание в других, шизоид строит «оригинальность для себя», чтобы, оперевшись на неё, вообще почувствовать своё существование. <…> Имея конфликт вокруг близости и дистанции, шизоид в течение жизни учится интеллектуализации и рационализации – способам настроить множество слоёв рассуждений, за которыми, кажется, получится спрятать исходный конфликт» [Лобанов]. Не отсюда ли гиперкомпенсация: «мотивация строится в высокой степени через осознание «осмысленности» операций / целей <…> сильные стороны шизоидов заключаются в высокой способности к наблюдению и объективному критическому мышлению, глубокой фокусировке на задаче <…> способности эффективно использовать в своей деятельности и в мышлении относительно противоположные метапрограммы» [там же]. Но немногие доходят до этого сверхкомпенсаторного уровня. Классический случай, когда отсутствует «ориентировочный этап <…> Становясь просто «знаемым», мотив потерял как свою смыслообразующую, так и побудительную функцию. Это и служит причиной многих странных, неадекватных поступков, суждений, дающих возможность говорить о парадоксальности шизофренической психики, о нарушении селективности деятельности больных» [Зайгарник];

* у взрослого Я еще чаще, чем в норме, наблюдается низкий уровень субъектности (позиция жертвы, ведомого, бунтаря-ребенка – при преобладании последнего);

* еще реже функционируют такие типы взаимодействия двух Я в нарративе, как «шизоид» и «истерик», и не так редки «инфантил» и «аутист»;

* тип Охранитель, стабилизирующий обыденную картину мира и снимающий тем страхи от получения новой, иной информации, для шизоида неактуален (по мнению других, и у взрослого, и у детского Я его нет вообще, а по самоощущению он либо актуализируется еще реже (во взрослом Я), либо встречается как в норме (в детском Я). Шизоид ведь живет больше в своем мире, а не в обыденном; страхов там, возможно, меньше (необходимо, однако, развести шизоидов по двум подгруппам: «Более здоровый шизоид направит свои ценные качества в искусство, научные исследования, теоретические разработки, духовные изыскания. Более нарушенные индивиды данной категории пребывают в своем личном аду, где их потенциальные способности поглощаются страхом и отстраненностью» [Мак-Вильямс 2001];

3) ослабленная или инверсивная связь с социумом, проблема непонимания друг друга; спонтанное создание и нерефлексивное проживание шизоидом в своем особом мире:

* еще чаще отсутствует направленное воздействие на эмоции других;

* еще реже выражение чувства горечи, иронии и страха, открытого хвастовства, но зато не так редки скрытое самолюбование, уничижающая и садистическая агрессия, смакование омерзительного, скабрезность (по-видимому, все это служит в первую очередь самоудовлетворению);

* не так редки и у детского, и у взрослого Я интерес и погружение в природные и/или жестко-социальные явления (власть, насилие – другой человек как объект своего странного мира, а не субъект?);

* у взрослого Я не так часто ОСС (хотя у детского Я, наоборот, еще чаще);

* не так редко и у детского, и у взрослого Я, погружение в игру (ложь, иллюзию) и также в «нечеловеческое» и в экстремальные состояния (панику / блаженство) – при редком интересе ко всему этому, т. е. спонтанно, непроизвольно; так же обстоит у взрослого Я с медитациями и с попытками конструктивных решений (но у детского Я еще реже и интерес к ним, и погружение в них). «С одной стороны он видит и чувствует свои психические процессы, имеющие в субъективном восприятии свойства аутентичности и реальности, с другой, от среды шизоид получает сигналы о том, что проявления этих процессов – странные, эксцентричные, чудаковатые, а то и вообще социально неприемлемые. «Игровой» процесс является наиболее естественным и здоровым выходом из этого конфликта. <…> Интересной является та задача, где шизоид может легализовать свою склонность к «играм с абстракциями». <…> И возможность «игры» – использования оригинальных и нестандартных (вплоть до абсурдности) решений» [Лобанов]. «Просто я мыслю абстракциями, чтобы освободиться от вещей. Это очень удобно» [Минковский 2017; с. 155];

* у взрослого Я интерес к самостоятельному выбору (отбору) не так редок, а погружение еще реже (теория вместо практики), у детского Я наоборот: интерес еще реже, а погружение не так редко, как в норме (т. е. выбор спонтанен, непроизволен, не осознан, хаотичен);

* еще реже у взрослого и у детского Я интерес, и не так редко (у взрослого Я) погружение в заботу (о себе или о других) – то ли забота «из-под палки», то ли, скорее всего, неосознанная, спонтанная, рассеянная («вместо шапки на ходу он надел сковороду», С. Маршак);

* слабый, неопытный герой-неофит не так редок и у взрослого, и у детского Я по самоощущению, а по мнению других, только у взрослого Я (казалось бы, должно быть наоборот – у детского Я);

* еще реже, по мнению других, у взрослого Я тип окрыленный Фанатик (вдохновленный деятель), но по самоощущению он, напротив, не так редок; и наоборот: по самоощущению детского Я, частота проявления этого деятеля не отличается от нормы, хотя наблюдатели считают, что он актуализируется не так редко (парадоксальная активность двух Я);

* у взрослого и у детского Я принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности (т. е. интериоризованный Даритель) встречаются еще реже, по мнению других, а по самоощущению, и у взрослого Я, и у детского они не так часты, как у нормы. Почему шизоид реже, как ему кажется, доходит до этой важнейшей фазы в развитии? Неужели уже на бессознательном уровне (!) правила социума кажутся ему, цитируем, «абсурдными», «глупыми», «неправильными» или «неэстетичными» [Лобанов]?

* тип Тень как аварийный центр управления психическими травмами, по самоощущению и взрослого, и детского Я, не так редок, но по мнению других, он функционирует еще реже у детского Я, а у взрослого Я как у нормы;

* тип Психотерапевт актуализируется еще реже у взрослого Я и в пределах нормы у детского Я, считают наблюдатели; но по самоощущению, напротив, это происходит не так редко. Как мы видели выше, психотерапия – это то, в чем шизоид нуждается больше всего – но при этом не осознает (не интересуется, не говорит) про потребность в заботе. Ведь «всю свою жизнь он разрывался между желанием раскрыть себя и желанием себя скрыть. <…> Но личность, которую мы называем "шизоидной", ощущает себя как более незащищенной, более уязвимой со стороны других, чем мы, так и более изолированной. Таким образом, шизофреник может сказать, что он сделан из стекла, из такого прозрачного и хрупкого вещества, что один взгляд, направленный на него, разбивает его на мелкие кусочки и проникает сквозь него. Мы можем предположить, что именно так он переживает самого себя» [Лэнг];

* хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»), по мнению других, еще реже наблюдается у взрослого и детского Я, и по самоощущению взрослое Я с этим согласно, а детское Я считает, что не так редко испытывает это чувство (и, значит, шизоид-то «почеловечней» будет, чем истерик?);

* чувство «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда», по мнению наблюдателей, бывает у обеих ипостасей еще реже, а по самоощущению, напротив, не так редко. Он «переживает самого себя в состоянии отчаянного одиночества и изоляции. Более того, он переживает самого себя не в качестве цельной личности, а скорее в виде "раскола" всевозможными образами: вероятно, как разум, более или менее слабо связанный с телом, как два и более "я" и тому подобное» [Лэнг];

* еще реже, чем в норме, шизоид актуализирует типа Лицемер, в этом согласны все (ни к чему ему лицемерие: он живет в своей параллельной реальности – или просто не умеет подобрать нужную «маску», в отличие от истерика);

4) «маска», которая иногда бесполезна для других:

* тип Эскапист еще реже у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению; а у детского Я он, по самоощущению, также встречается еще реже, но, по мнению других, напротив, не так редок. Детское Я видно окружающим таким, каково оно на самом деле;

* еще реже, по мнению наблюдателей, и у взрослого, и у детского Я бывают непонятные и/или темные чувства; детское Я с этим согласно, но взрослое Я считает, что такие чувства у него бывают не так редко, как в норме;

* у взрослого Я, по мнению других, тип Завершитель не так редок, а по самоощущению он в норме; у детского же Я, наоборот, по мнению других, он не так редок, а по самоощущению он еще реже. Тут «маска» демонстрирует для других способность успешно завершать трудные дела, якобы умело структурируя, дробя на мелкие периоды свою жизнедеятельность, в то время, как по самоощущению все наоборот (особенно в детском, более искреннем, Я): дела не завершаются, жизнь течет в непредсказуемом потоке, слабо структурируемая. Ситуация абсолютно идентичная той, что наблюдается у истерика! Возможно, эта общность и есть «точка перехода» из одного состояния в другое: из истероподобного в шизоподобное и наоборот. Вероятность этого совпадения равна 3 %.

О чертах «истерика» внутри классического шизоида все больше задумываются психиатры-практики: «демонстративность – достаточно характерная для этого типа людей черта. Она сближает их с истероидами <…>, но сам характер демонстрации принципиально различен: истероид будет демонстрировать успех в области триады «пол, секс, власть», а шизоиду нужно, чтобы увидели его оригинальность и способность оперировать абстракциями» [Лобанов].

…Вывод: несмотря на то, что, по мнению Р.Д. Лэнга, «переживание человеком самого себя и другого в качестве личностей первично и самообоснованно» [Лэнг], шизофреник, скорее, объект, а не полноценный субъект своих психических функций: мыслей, образов, чувств. (Ср.: «переживающими себя как автоматы, роботы, части машин и даже как животные» [там же].) Такими же он временами ощущает и других людей. «Он живет ради идеи и видит людей безлично <…> как бы издалека, а вещи – слишком большими. <…> Первое лицо, «я», употребляется реже, чем обычно и заменяется безличными оборотами. Больной говорит о себе как о постороннем человеке, которого он наблюдает. <…> И личность Поля расплавляется, теряя форму, становится имперсональной, вялой и несвязной» [Минковский 2017; сс. 86, 87, 96, 177]).

Бедный Поль!

Мы обсуждали выше корреляции различных параметров, видимые со стороны «здорового», нешизофреничного наблюдателя; но, если наша гипотеза о первичном перцептивном нарушении верна, то восприятие мира у пациента будет иным (см. главу 6, § 1 части I): 1) сдвинутым уже в первой позиции («внешнее событие») ко 2 полю АУМ и, главное, замена второй позиции («ощущения автора») первой, означающее отсутствие прогностики и возможность, помимо феноменов амбивалентности и амбитендентности, появления второй личности, т. е. «расщепление» вследствие проекции в пространство второй позиции своих субъективных и нередко травмирующих значений, приписанных объективно нейтральным сигналам, ставших значимыми и даже сверх-значимыми для шизофреника (ср.: «..внешнее пространство, как экран, служит здесь только целям проекции сноподобного, чисто внутреннего состояния» [Косилова 2017; с. 143]), и/или, если эта вторая позиция ничем не заполнена, ощущение «пустоты». Это влечет за собой дезориентацию, дереализацию и синдром психического автоматизма, или Кандинского-Клерамбо («моё как чужое» интерпретируется шизофреником как «чужое в моём»); 2) вследствие того, что собственные прогноз и оценка событий воспринимаются шизофреником как навязанные (они и не могут быть пережиты, как собственные, будучи помещенными в другую позицию), происходит стойкий уход субъекта в нижний регистр, что означает не только перманентно сниженное настроение, но и нарушения функционирования самого 2 поля АУМ («исследование, рефлексия, поиск, децентрация»), т. е., в первую очередь, мышления. Оно становится догматическим, ригидным, формальным, либо, напротив, алогичным, разорванным; «онтологическая незащищенность» (термин Р.Д. Лэнга) также лишает индивида способности к децентрации – понимания логики другого субъекта. Это еще больше способствует построению ложной, искаженной картины мира, самоизоляции, бредообразованию и, возможно, галлюцинозу; 3) если к этому присоединяется полная или частичная блокировка звуков А и/или Р групп как сигнальных, то это, снижая возможности передвижения по полям АУМ, еще больше запутывает, искажает картину мира, дезориентирует и дезинтегрирует субъекта; 4) диалог с другими при искажении перцепции и мышления (и ощущения тотальной незащищенности) затруднен; взаимное непонимание ведет к конфликтам и/или к отстранению (этот травмирующий опыт еще больше снижает настроение пациента, укрепляет в нем чувство одиночества и пустоты). Больной погружается в собственный «кокон», искаженную реальность…

Нарушения смыслообразования, мотивации и целеполагания, снижение воли и тонуса (энергетики) при этом неизбежны – равно как и интеграции личности, ее сознания и бессознательного, возможностей самопознания и саморазвития, целостности внутреннего мира, образа Я, самости и пр. Ведь «такая пустота есть именно он. <…> Тогда любой "контакт" с реальностью переживается как страшная угроза, поскольку реальность, переживаемая с такой позиции, обязательно взрывоопасна и, как связь при поглощении, является сама по себе угрозой той индивидуальности, которой предположительно способен обладать индивидуум.

Реальность, как таковая, угрожающая поглощением или разрыванием, является преследователем» [Лэнг], а метод самозащиты – деперсонализация: она используется как средство общения с другим, «когда он становится чересчур надоедливым или беспокоящим. Себе уже не позволяется реагировать на его чувства, и можно стать готовым рассматривать его и относиться к нему так, словно у него нет никаких чувств» [там же].

«Человека пугает возможность стать не более чем вещью в мире другого, не обладающим собственной жизнью, собственным бытием. <…> Он может переживать другого как умертвляющего и обедняющего. <…> Превращение самого себя в камень становится способом не стать превращенным в камень кем-то другим» [там же], но будет ли при этом объективное исследование реакций на речевые сигналы показывать такую же картину активации семантических полей АУМ (т. е. амигдалы) у пациента, как это было бы у здоровых (т. е. не обнаружит связи между диагностируемыми нарушениями мышления шизофреника и нахождением его во 2 поле – ведь это пребывание там сугубо субъективно, объективно же он может находится в других полях АУМ – равно как и в других полях нарратива при блокировке звуков А и Р групп) или, все-таки, выявит эту связь? Возможно, эти разные «картинки» субъективно еще и налагаются друг на друга или же перемежаются…

А утешает то, что фармакологи, во-многом путем проб и ошибок, вслепую двигаются по тоннелю навстречу бедному Полю и, потихоньку, все лучше помогают ему справляться с трудностями (невидимыми или видимыми сбоями работы амигдалы). Глаза боятся, руки делают.

§ 4. Шизо-истерик, или Милый притворщик

De profundis[32]

Католическая отходная мотива

со словами из 103 псалма.

Это тот, кто часто ли, редко, но пользуется услугами «точек перехода» (коих, скорее всего, несколько). Общее – не только Я-центрированность, но и пребывание в «пустоте». (Ложное Я, нарциссическая позиция?)

Усталость, выгорание истерика от необходимости все время притягивать к себе внимание других (слишком гибкая квази-идентификация без сильного внутреннего ядра – размытой самости и даже, по мнению А. Ленге, внутренней пустоте истерика [Кривень]) включает «рубильник» перехода в противоположное состояние – шизоида, закрытого от мира коконом своих абстракций?

Мнимое спасение: из пустоты истерика – в пустоту шизоида. Происходит усиление чувства пустоты: «самое острое ощущение пустоты свойственно людям с шизоидной структурой личности. <…> пустота шизоида всегда с ним» [Семченкова].

Значит, есть повод вскоре вернуться в прежнее «одиночество на виду» истерика?

Поскольку этот тип объединяет в себе оба предыдущих типа, он меньше отличается от всех остальных типов с патологией / особенностями развития – 16,1 % (см. в таблице № 17 проценты самобытности).

Другие подсчеты и пропорции: всего общего у «кентавра» с истериком, но не с шизоидом – 22,5 %, с шизоидом, но не с истериком – 24,5 %, с ними обоими – 32,4 %, только с аутистом – 9,8 %, с истериком (или шизоидом) и аутистом – 10,8 %.

Выяснить, чем же заключается его самобытность, не выводимая прямо из особенностей шизоидов, истериков и аутистов, возможно лишь по совокупности признаков – как уникальных, так и распространенных.

Настолько этот тип из квантовой психиатрии является хамелеоном?

1) переживание негативных ощущений от окружающего, внешнего мира:

* не так редка открытая агрессия;

* не так часто у взрослого Я отсутствует эмоциональный дискомфорт,

* еще реже, чем в норме, симптомы РАС (при том, что у чистых шизоидов и истериков их нет вообще, в отличие от аутистов),

* еще чаще бывает минорное настроение;

1а) психологическая защита:

* противоречиво, неустойчиво положение Тени как аварийного центра управления переживания психической травмы: других ее видят более часто, чем сам шизо-истерик;

* тип Эскапист, по мнению наблюдателей, не так редок у детского Я и еще реже актуализируется у взрослого Я (и это логично и органично: ребенок еще не освоился в мире, в отличие от взрослого), но по самоощущению все наоборот: детское Я не отличается в этом отношении от нормы, а у взрослого реакции Эскаписта не так редки;

* еще чаще бывает низкий уровень субъектности (это характерно для всех, кто не норма), но, в отличие от остальных, самый многочисленный типаж, выражающий уровень субъектности, здесь «ведомый», а не «бунтарь»: стратегия выживания тут послушание, хотя бы, иногда, притворное;

2) когнитивные нарушения / отклонения:

* не так редки, как в норме, нарушения мышления (алогизм),

3) социальные девиации:

а) скопище пороков: не так редко, как в норме, наличествует открытое хвастовство и целый набор отрицательных качеств личности (от скрытого самолюбования, смакования омерзительного, скабрезности до уничижающей и садистической агрессии);

б) феномен «маски ангела»:

* у взрослого и у детского Я отсутствует или слаба скрытая агрессия (витальность) и, по мнению других, у последнего не так редки принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности (само детское Я скромно считает, что сии ценности у него не так часты, что роднит его с шизоидом);

* по мнению других, у детского Я не так редко погружение в медитации, мечты;

* хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»), по мнению других, не так редки и у взрослого Я, и у детского Я; в то время, как по самоощущению у них, наоборот, еще реже встречается этот вполне человечный феномен. И, если это маркер или следствие переживания той пресловутой пустоты, то значит, она, и по характеру проявления, и по происхождению, именно истероподобна, а не шизоподобна? (Истерическое начало в шизо-истерике доминирует? Но, известный факт, «истерия – великая притворщица»; так не играет ли истерик в шизоида – ради неких мнимых бонусов?);

* по мнению других, у взрослого Я не так редко встречается слабый, наивный, неопытный герой-неофит, но по самоощущению, он актуализируется еще реже, чем в норме;

* еще реже погружение взрослого Я в игру (иллюзии, ложь), в экстремальные состояния (панику / блаженство) и природные и/или жестко-социальные явления (власть, насилие) – это при том, что интерес к экстремальным состояниям не так редок;

* тип Лицемер у детского Я не опознается окружающими – они считают, что он проявляется там еще реже, чем в норме (по самоощущению это тоже так), зато во взрослом Я наблюдатели его опознают не так редко (а по самоощущению он бывает еще реже);

* похожая ситуация с непонятными и/или темными чувствами: в детском Я они считываются таковыми окружающими еще реже, чем в норме, хотя по самоощущению они бывают не так редко; зато во взрослом Я наблюдатели считают, что такие чувства бывают не так редко (и по самоощущению это так);

* тип окрыленный Фанатик (вдохновленный деятель) у взрослого Я встречается, по мнению наблюдателей, не так редко, хотя по самоощущению, наоборот, он еще реже; в детском же Я наоборот: по мнению окружающих он еще реже, а по самоощущению, не так редок (но с «дитяти-ангелочка» и не требуют сверх-активности лидера – хватает его послушности и обаяния);

* тип Охранитель у взрослого Я и по мнению других, и по самоощущению актуализируется еще реже, чем в норме; у детского Я, по самоощущению, он также реже, а по мнению наблюдателей его, так, вообще нет (зачем «ангелочку» защита от новой информации – он и так защищен высшими силами);

* типа Завершителя у взрослого и у детского Я, по мнению наблюдателей, нет вообще (ангел, де, всегда в потоке), а по самоощущению он или бывает еще реже, чем в норме (считает детское Я) или как в норме (оценка взрослого Я); хотя еще чаще у взрослого Я отсутствует разрыв картины, контакт с иномирным (т. е. существо-то вполне посюстороннее – просто у него не так редок тип «истерик», тогда как все остальные варианты взаимодействия двух Я актуализируются еще реже, чем в норме);

* тип Психотерапевт актуализируется еще реже у взрослого Я, но не так редко у детского Я, считают наблюдатели; детское Я с этим, конечно, согласно, а взрослое Я нет: это происходит, по его мнению, как у всех в норме;

* чувство «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» еще реже у взрослого Я, и по мнению наблюдателей, а по самоощущению; у детского же Я, по самоощущению, оно не так редко (при том, что наблюдатели считают, что и у детского Я оно еще реже – ангелочек-же, какой ему Страшный суд?);

в) асоциальное избегание праксиса при теоретизировании:

* полное отсутствие у взрослого Я погружения в заботу о ком-то – при не таком редком интересе взрослого Я к «нечеловеческому», т. е. природному.

А коррелирует ли ощущение хрупкости / удаленности родного с погруженностью в заботу в выборке в целом (n = 6751)? Относительно взрослого Я связь однозначно положительна и по мнению других, и по самоощущению; у детского Я, по самоощущению, погруженность в заботу тоже происходит не так редко, как у остальных, но по мнению других, напротив, еще реже.

У взрослого Я шизо-истерика нет ни реальной, деятельной заботы, ни ощущения самим взрослым Я хрупкости / удаленности родного (хотя со стороны кажется, что это ощущение есть); т. о., корреляция не опровергнута;

* при не таком редком интересе взрослого Я к самостоятельному выбору, практика, погружения в эту деятельность отсутствует (тут сказывается упоминаемая выше ведомость?).

4) расщепление бессознательного на две независимые, «параллельные» субличности (либо, наоборот, работающие синэргично): ряд примеров из предыдущего пункта.

Послушный эгоист, успешно мимикрирующий под образцового ребенка (вечного безответственного дитятю), обладатель «маски» ангела?

Скажем, однако, и в его защиту: он действительно со слабой витальностью, энергетикой – где ж ему бунтовать и «качать» права или о ком-то реально, не на словах, заботиться? Вот и живет, незаметно для окружающих, его взрослое Я в режиме Экскаписта и теоретика-без-практики, а детское Я – в мечтах-грезах, похожих по функциям на грезы виртуалиста-аддикта, т. е. с хэппи эндом и ублажением себя, любимого?

И, все-таки, не покидает мысль, что это не всегда (не совсем?) отдельный, «квантовый», тип, а истерик, надевший маску шизоида. Которая к нему, на время, приросла.

Иногда очень больно приросла, сразу не оторвешь.

* * *

Но есть быт и есть Бытие.

«Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон / В заботах суетного света / Он малодушно погружен» (А. Пушкин «Поэт»).

Какие они в жизни.

«Но вряд ли кто вынес столько неблагодарностей, несправедливостей глупых, смешных притязаний, холодного презрения и проч. Всё выносил я без упрёков, без роптания, никто не слыхал моих жалоб, я даже всегда хвалил виновников моего горя».

Анри Труайя об этом юношеском письме Гоголя: «До его сознания еще не доходило, что лицей – это лишь передняя комната остального мира и что мнимые испытания, перенесенные им, ничто в сравнении с тем, что его ожидает за стенами альма-матер. Он же полагал, что уже прочувствовал на своей шкуре все вероломство людей и испытал все перипетии судьбы. Столько раз все это было доказательством особого внимания Всемогущего по отношению к нему. Чем больше он был притесняем, тем больше уверенным в своей богоизбранности» [Тру].

В письмах друзьям считал себя непогрешимым гуру и пророком, сурово наставлял; в повестях и романе-поэме оставался тонким и человечным мастером…

«Борис подарил тебя мне. И, едва получив, хочу быть единственным владельцем. Довольно бесчестно. И довольно мучительно – для него. Потому я и послала письма. Райнер, я люблю тебя и хочу к тебе».

Но Райнера это инфантильное кокетство не обрадовало: ну, правда, не комильфо. Эгоизм тем более нелепый, что речь шла о дружбе трех пиитов, великих.

А в творчестве эта равнодушная или агрессивная по отношению к своей умирающей от голода маленькой дочери яростно и бескомпромиссно брала такие высоты духа, искренности и сострадания, что мало с кем ее можно поставить в ряд. Скорбный ангел, человек-без-кожи.

«Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Всё ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться» (И. Сталин. Выступление по радио 3 июля 1941 г.).

Безусловно уничтожено в нем к концу жизни Молохом власти то светлое и наивное, что еще было в ребенке.

…Те, кто были приобщены к художественному творчеству, через арт-терапию спасали свою (и читательскую) душу.

Все плохое, несовершенное, слабое сгорело чудесным образом. Остались шедевры как победа человеческого духа над пороками грешной плоти и себялюбивой души.

Мания величия счастливо успокоилась в продукте творчества, когда облеклась в формы великого искусства; раздирающие душу темные страсти, недисциплинированные и не собранные слабой и рыхлой Тенью, оказались вдруг мощным стимулом и мотором для прыжка через бездну (из бездны?).

И бездна, с ее бесами, ничего не могла поделать… Писатели исполнили свое предназначение – вопреки и благодаря эпохе.

А тиран (не творец, а разрушитель) хитро и тупо, ради ненасытного тщеславия, эту эпоху старался ухудшить – и ухудшил. И тем тоже вошел в Историю. Но он нам больше неинтересен: исчерпан.

А творчество тех неисчерпаемо, и в каждой новой эпохе его ждет, как обещал М.М. Бахтин, праздник возрождения.

§ 5. Состояние «шизо-аутист»: черный ящик, белая ворона

Отбор в группу велся по сугубо формальным критериям – соотношению ведущих типов взаимодействия детского и взрослого Я в нарративном коде: «шизоид» и «аутист» сильно опережали остальных.

«Я любуюсь человеком. / Всё гляжу, гляжу, гляжу. / Человек ушёл куда-то. / Ну а я не ухожу. / Я сижу на прежнем месте / И любуюсь всё равно / Симпатичным человеком, / Что ушёл давным-давно» (Г. Дядина «Я любуюсь человеком»). Субъектность – 7,16 (наблюдатель).

Оба Я: 11112 – СМ и направленное воздействие на эмоции других (для стихов это естественно и необходимо). Код АУМ: 1+4,2–4,2+3. (Две оси, захватывающие противоположные поля, ради дополнения семантики сразу обоих Я: жизненно важный отбор с помощью конструктивного решения и размышления автора. Думает взрослое Я, а выстраивает «картинку» Я детское – ведь стихи для детей.

Код нарратива: 11, 24–10, 24 (№ 10 – Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы), № 11 – Моралист: Я и другие; ложные и истинные ценности, № 24 – Эскапист: нетипичная коммуникация). Самоощущение, что в большом мире нечего делать, можно лишь на краешке скамейки посидеть, повспоминать – коммуникация со своими мечтами, а не реальным человеком. Со стороны это выглядит как апатия и потеря пути в погоне за ложными ценностями, которые человеку показались истинными. Тип обогащения полей АУМ – сдвиг восприятия. И это парадоксально: ведь героиня, внешне, смотрит всё туда же; т. е. сдвиг восприятия не внешнего мира, а переход вовнутрь.

Тип взаимодействия обоих Я в нарративе – «истерик», но дух всей группы (смесь аутиста и шизоида) хорошо передан; возможно, благодаря именно гибкости и наблюдательности при состоянии «истерик».

А в следующей строфе появляется и состояние «аутист»: «Пролетает год за годом / И ещё за годом год. / Только я на том же месте / Всё сижу, разинув рот. / Человек уже, быть может, / Отрастил себе усы, / Растолстел сперва от плюшек, / А потом от колбасы». Субъектность – 6,17 (бунтарь). Взрослое Я: 11111, детское Я: 11112 – тоже СМ. Кстати, во второй строфе уже ирония и разочарованность героини в своем поведении уже очевидна; не о «сбыче мечт» здесь идет, а именно о «несбыче». Стихи на эту тему годах, так, в 1940-50-х звучали бы от третьего лица как сатира. А тут первое лицо, читатель примеряет на себя и сопереживает, даже если на него это и не похоже.

Код АУМ: 4,3–4,2+3 (взрослое Я смеется, детское Я что-то конструирует из своих ресурсов – то ли памяти, то ли воображения, пока наблюдатели видят просто кусок жизни (с акцентом на телесность). И это очень аутичное замечание (догадка): люди из «внешней жизни» главного, внутреннего, про человека не видят!

Код нарратива: 1,1–1,2 (№ 1 – физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий, № 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление). От телесности никуда не деться. Но вот, что странно: персонаж, о котором мечтает героиня, внешне растолстел, т. е. не умалился, а наоборот, но при этом он действительно исчез – постепенно испаряясь из памяти; и все эксперименты детского Я героини усилить-ослабить воспоминание приведут… в следующую строфу, не иначе. Ибо в этой – грустный смех и сатира от первого лица.

А умалилось здесь обогащение полей АУМ: дошло до нулевой отметки (никаких обогащений больше нет). Оставлять в этом положении героиню не гуманно, автор должен что-нибудь придумать.

И на сцену теперь выходит состояние «шизоид». Каково оно?

«Не узнать его, наверно, / Через много лет и зим, / Но на том же самом месте / Я сижу, любуясь им». Субъектность – 6,18 (бунтарь). Да, бунтарь: гнет свою линию, потому что так хочется и так надо, по внутреннему ощущению. Взрослое Я: 11111 (похоже, скорее, на «сбычу мечт», а не на «несбычу»), детское Я: 23111 перешло в ИСС, а там сильная агрессия (витальность), и давно обоими Я забыто про воздействие на других: интерес читателей уже захвачен с первой строфы.

Интерес спортивный: кто кого «сборет» – сатирик лирика или наоборот.

Как шизоидно: она любуется, видит несуществующий объект, она верна себе и ей внешний мир не нужен, поелику во внутреннем всё есть. Всё и все. Код АУМ: 4,3–4,3 – автор смеется или грезит (а, может одно Я грезит, а другое шутит по этому поводу). И видят они оба жизнь. Не морок, ни призрак, не иллюзию (тогда бы было 3,3), а самую настоящую жизнь «шизоида»: сидит себе на лавочке и смотрит, любуется.

Код нарратива: 1,1 – 10,19 (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», № 10 – «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)», № 19 – «Разведчик: чужие пороки»).

Детское Я, мы знаем, с возросшей витальностью; ничуть, следовательно, не ослаблено. Это взрослое Я поверило внешним наблюдателям, это оно сатирик, тогда как детское Я – герой, романтик, первопроходец. А вовсе не то, что думают прохожие и сдавшееся взрослое Я.

Так, чьи тут пороки и кто Разведчик? Вы «за наших или за ихних»?

А она сидит, любуется. Того и гляди, материализует его…

Мораль сего стиха зашифрована в типе обогащения полей АУМ: там расширение видения. Прохожие, оторвитесь от колбасы – загляните туда…

Пожалуй, не соглашусь теперь с мнением уважаемого Кирилла Захарова [Захаров 2017]: есть изюминка в нынешней поэзии для детей. Не эффектная, требующая углубления: маршрута аутиста-шизоида.

И пошла эта мода с от поэтов-концептуалистов (второй группы текстов, где доминирует состояние «шизо-аутист»).

Посмотрим, в чем там соль и смак, и фишка, и бонус, и секрет. Любимая, уже некогда разбираемое: «Вот я котлеточку зажарю / Бульончик маленький сварю / И положу, чтобы лежало / А сам окошко отворю / Во двор и сразу прыгну в небо / И полечу, и полечу / И полечу, потом вернуся / Покушаю, коль захочу» (Д. Пригов «Вот я котлеточку зажарю»). Субъектность – 6,2 (бунтарь). Бунт «шзо-аутистов» – в сдвиге восприятия; в данной строфе – одном, а не множественном: он летит не вниз, а вверх.

Код АУМ: 1+4,2+3–3+4,3. Посторонним кажется, что тут нечеловеческий выбор, а по самоощущению – веселье душевное, детское, конструктивный вариант жизни. И, что важно – в ОСС, при открытых глазах и здоровой витальности: 13112 – 13111. Да, с некоторым привлечением внимания к себе: воздействием взрослого Я на эмоции зевак, собравшихся там, внизу (детское Я упоено полетом и ему не до других). Код нарратива: 10,24–10,22 (№ 10 – Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы), № 22 – конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение, № 24 – Эскапист: нетипичная коммуникация).

Не фига он не сбился с пути, товарищи зеваки: он к той лавочке (и к девушке с нетипичной, по вашему любимому ярлыку, коммуникацией) полетел, в группу № 31, к современным стихам для детей. (Она не даром про колбаски вспоминала; чуть ошиблась с маршрутом – котлеточка там).

Модернизация modus vivendi, ничего более.

Никакой не эскапизм – освоение новых пространств. Присоединяйтесь! Присоединяйте это пространство к себе.

А, кстати, хотят ли первопроходцы-летуны, чтобы та публика снизу (никак не могущая простить ему чистую дружбу с тараканом; обзывающая его «нетипичным коммуникантом») к ним присоединилась? Ведь столпотворение будет, а потом кто-то начнет в небе наводить свои порядки, строить всех.

Не, не надо: пока мы с тараканом полетаем.

* * *

Немножко анализа не помешает. По нашим таблицам (кои мы, из-за многочисленности, здесь не приводим) заметно, что главная особенность заключается в том, что окружающим он кажется почти абсолютно закрытым, «черным ящиком» (таких показатели, которых нет для наблюдателей, в два раза больше (двенадцать), чем тех, которые видимы ими); существом, странным, неопытным, мало приспособленным к жизни в этом мире (чаще, а не реже у взрослого Я доминирует слабый Герой-неофит, а у детского – еще чаще, чем у прочих; зато присвоенные идеалы и ценности у обоих Я встречаются еще реже, чем у других). Наблюдатели обычно не различают детское и взрослое Я; но и по самоощущению, нередко обе ипостаси выступают одинаково (что означает принятие позиции Я детского Я взрослым), хотя чаще совсем не так, как видится/интерпретируется наблюдателями: и свой статус неофита, и свои присвоенные ценности «шизо-аутист» оценивает совершенно не так; при этом детское Я сверх-критично к себе, оценивая себя по этим параметрам хуже прочих, тогда как взрослое, напротив, оценивает себя выше.

Полный консенсус наблюдателей и обладателей этого состояния у обоих Я относительно присутствующего, выраженного, качества был в одном только случае – признание «физически / психически ослабленным до исчезновения; ослабляющим». Гордится нечем.

А совпадений всех мнений об отсутствующих качествах больше: нет внутренней эмиграции, непонятных, темных чувств (окружающие уверены, что прекрасно понимают этого чудака-недотёпу, и сам чудак свои чувства понимает – т. е. алекситимии у него нет), ощущения хрупкости / удаленности родного тоже нет (окружающие думают, то он настолько бесчувственный и инфантильный, что не испытывает теплых чувств к родному, а для носителя этого состояния нет ни удаленного, ни хрупкого, а родным является всё – поэтому он и не внутренний эмигрант).

Забубенный дурачок, думают окружающие: поступков нет, аффектов нет, Эскаписта, Охранителя, Завершителя, не говоря уж о Внутреннем эмигранте, тоже нет (наивен и не развит, бедолага, все принимает за чистую монету). А «бедолага» и не спорит: у него другие дела и радости.

Он, как бы бессмысленный-мечтатель, поразительно укоренен в этом, а не другом мире: при том, что не так редко у него однозначное состояние (пребывание в одном регистре) и настроение с примесью минора (он не слепой оптимист, нет), он еще реже, чем прочие, по самоощущению детского Я, бывает Эскапистом (взрослое Я считает, что Эскапист как все), еще чаще, по самоощущению обоих Я, он находится в ОСС и без разрывов обыденной картины мира, еще чаще у обоих его Я отсутствует ощущение абсурда и лжи мира, отсутствует (всегда и у обоих Я!) эмоциональный (нравственный и эстетический) дискомфорт, не так часто отсутствует и направленное воздействие на эмоции других. Нуждается ли он в защите, опеке, заботе (интерес к этому, разговоры об этом)? Нет, еще реже, чем другие (но и сам не рвется заботится) – и опять синхронно оба Я.

И, да, оба Я работают слаженно, взрослое Я доверяет мнению детского Я с развитой интуицией и креативностью; страха нет вообще (!), чувство горечи возникает еще реже, чем в остальных состояниях; ирония не так редка, но она не злая, а горька, и нередко направлена на себя, а не других, ибо еще реже замечено скрытое самолюбование; еще реже бывает открытая агрессия и чаще, а не реже, у обоих Я, отсутствует скрытая агрессия (витальность), и, разумеется, все гадкие проявления (смакование омерзительного, хвастовство, уничижительная агрессия, догматическое морализаторство, сползание в бред) – не про него вообще. Нет и симптомов РАС.

Временами грустный, временами почти-блаженный, но не дурачок: еще реже, чем у прочих бывают нарушения мышления, не так част низкий уровень субъектности, как у прочих, и не так редок высший.

Еще не так редок интерес к природным и социальным явлениям, телесности мира (включая котлетку), к мечтам, отбору, и еще реже – к «нечеловеческому» и экстремальным состояниям (это у взрослого Я); нет интереса к поиску, рефлексии, игре и мечтам, еще реже – к отбору и природе у детского Я (остальное – как у взрослого).

Парадокс? Всё просто: зачем дитяти всуе говорить кому-то о том, что дорого? Его язык чужим/взрослым непонятен; безмолвие лучше.

А ведь и у взрослого Я временами так… Нет вообще интереса/разговоров об игре (лжи, иллюзии, шутке, творчестве) – о, это грустный клоун, мим! Зачем говорить кому-то о том, что составляет твое существо – твоей наградой и проклятием? (Не так редко оба Я пребывают, живут в этом чудесном иллюзорном поле АУМ № 3)… И оба Я реже, а не чаще, как все, погружены в рефлексию, поиск.

Это у него от шизоида? Или какая-то своя мотиваций? Зачем искать, если оно тут, если всё, что видит глаз, – вдохновляет на творчество и не нуждается в усилиях для понимания (оно понятно интуитивно)? И не так редки конструктивные творческие решения и пребывание в медитациях и мечтах (и, конечно, у обоих Я) и, соответственно, чаще, а не реже – оригинальность фантазии и мышления и реже, а не чаще, нейтральный, отстраненный стиль речи. (Похоже, другим вообще-то говорят мало, в основном себе – и эмоционально.)

Вот и послушаем, как они говорят – как часто и чем именно обогащают семантические поля АМУ (на какие «кнопочки» одновременно нажимают, какие аккорды творят). Язык эмоций их, скорее, прост, а не избыточно вычурен: не так редко, как у прочих, вообще нет обогащения, или одно расширение видения, или одно расширение с одним ударом, или один сдвиг, или два сдвига с разрывом картины мира, или два удара (тау-квадрат), или три сдвига и один удар, или большой крест – два удара с одним расширением (это, как мы помним, внушение), или один сдвиг с одним расширением, или два сдвига, или разрыв с ударом; еще реже один удар. Всего остального избегают.

Что сие означает? Подсчитаем корреляции в той выборке (n = 4070), где у «шизо-аутиста» есть выбор варианта, а не его тотальное избегание. И оказывается, что у него обогащение (или его отсутствие) без применения такого сильнодействующего средства, как удар, бывает чаще, а не реже, чем в тех же выборах у остальных. При этом в выборке только с ударами (n = 2689) чистый удар, без примесей у «шизо-аутиста» бывает реже, а не чаще, чем у остальных.

Таким образом, удар для него не самоценен, не самоцель – не оружие поражения, но средство для расширения картины здешнего мира (у себя и других) или даже выхода в иномирье. Это как сильное, толчковое похлопывание по плечу: «Поехали!» (что в первоисточнике означало «Полетели!»).

А другие чаще дерутся, чаще в конфронтации?

«Шизо-аутист» мирный по убеждению; но два удара без дополнений он наносит не так редко, как прочие; хорошо бы, только в случае угрозы чему-то дорогому. Поищем же примеры таких тау-квадрата.

В группе стихов для детей соответствующие нашей задаче стихи Анастасии Строкиной оказались, скорее, для подростков (в книгах для детей они не печатались). Удары там идут, конечно, не по врагам – чувству самоуспокоенности и замкнутости на себе в границах исключительно настоящего.

Оба стихотворения про смерть.

«Может, тело одной породы с известняком, / тайны нет – известное дело: вода с песком. / Вот и всё, что будет: на камне соль, / рыбий блеск и косточкой – буква ноль, / и без разницы даже для кораблей – / под водой лежать ли, идти по ней, / время жабрами дышит – моё пока / – до слияния с морем – известняка» (А. Строкина «Может, тело одной породы с известняком»). Субъектность – 6,44 (бунтарь).

Взрослое Я: 12111, детское Я: 11111. Мечта детская сбылась или совсем наоборот? Пока не понятно. Вид взаимодействия нарративов обоих Я – «шизоид». Код АУМ: 1,2–1,2 (забота о себе внутри мироздания, рефлексия автора).

Код нарратива: 2,21 – 2,12. Наблюдатели видят лишь ментальные «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2), детское Я вполне логично выступает в роли Психотерапевта (автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума), но социум людей здесь за кадром – возможно, он и вызвал такое печальное настроение (№ 12)? А взрослое Я, в противовес и неожиданно, выступает «Вдохновленным деятелем; рвущимся в полет / фанатиком» (№ 21).

И теперь понятно, почему бунтарь, и почему мечта: смерть человека оборачивается новой жизнью в новом социуме, среди мудрых кораблей, известковых ракушек и родного («Мы одной крови, ты и я») морского песка. (Вот оно вам, чаемое кристаллическое тело человека пятого измерения. Только у Строкиной это поэтично, а не выморочно, как у эзотериков последнего разлива.)

И тут действительно два удара: первый резко напоминает о смерти, второй возвращает в жизнь, но иную. Этими ударами поставили на место – новое.

Расширение и пространства (суша – море), и времени (настоящее – будущее), но сделано это без функции обогащения под названием расширение! Ибо тут душа должна дважды вздрогнуть, а не плавно перетечь.

Второе стихотворение, точнее, его начало, тоже Насти Строкиной. И там смерть еще, как бы, не дышит (она будет названа своим именем во второй строфе, где не два удара, но одно расширение).

Первая строфа: «На ладони моей дремлет жук: / От летучей жизни ослаб. / Неподвижны шесть согнутых рук, / Или ног, или просто лап. / Золотистое тело брюшком – / К солнцу, к земле – спиной. / Я сама немного жуком / Стала – и он говорит со мной» (А. Строкина «На ладони моей дремлет жук»). Субъектность – 7,09 (наблюдатель).

Взрослое Я: 11111, детское Я: 12111. Код АУМ: 1,2–1+4,2 (кроме заботы еще и выбор). Какой же выбор? Посмотрим код нарратива: 3,12 – 2,12. Наблюдатели опять видят «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2), но к этому добавляется Тень (что подспудно нагнетает смутную тревогу?), и оба Я синхронно приняли роль Психотерапевта (№ 12). Первый удар: слабый, неподвижный, похожий на умершего жук; второй удар: жук говорит с человеком, который сам как бы стал жуком.

Да, и тут читателя вбрасывают в новое пространство смыслов.

Вторая строфа: «Хорошо мне лежать на ладони, / Я слышу ход твоей крови, / Чувствую солнца тепло, / Зов подземных корней. / Каждый жук вот так бы / хотел умереть, / чтобы кто-то в ладонь его взял / и не знал: / уснул он / или усоп». Субъектность – 7,65 (наблюдатель). Оба Я: 11111 – мечта о хорошей смерти сбылась.

Тут два удара невозможны! Только нежное расширение, перетекание в покой. Успение.

Тип взаимодействия обоих Я: «аутист» (в предыдущей строфе был «истерик»).

Код АУМ: 4,1–4 – 1+4,2 (во взрослом Я автор, описывая жизнь и смерть, сам находится в экстремальном и, вероятно, качелеобразном, состоянии – от скорби и паники к вечному покою, похожему на блаженство; детское же Я размышляет о выборе характера смерти, который произвела милосердная Судьба, а не сам жук).

Код нарратива: 2,15 – 2,3. Тень, которую раньше видели наблюдатели, стала ощущаться детским Я (из роли Психотерапевта оно перешло в этот центр управления избыванием психической травмы), взрослое Я работает с «внутренним и внешним (стремится помочь увидеть суть)». А суть в успении – не в горе, а в переходе в иной, вневременный, мир?

Минор у «шизо-аутиста» – это один из видов мироощущения, он философичен (светлая печаль); а болтать-философствовать не любит.

Заглянем в другую группу – к концептуалистам.

Произведем эксперимент: посмотрим сначала коды, реконструирует их смысл, как сможем, а потом только увидим сам текст, с двумя ударами.

Взрослое Я: 11111, детское Я: 13111. Код АУМ: 1,2–4,3 (взрослое Я размышляет о заботе, детское – мечтает или шутит о чем-то жизненном, телесном, природном). Субъектность – 6 (бунтарь). Код нарратива: 12,27–10,19 (№ 10 – Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы), № 12 – Психотерапевт: автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума, № 19 – Разведчик: чужие пороки, № 27 – Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий). Взрослое Я хочет, чтобы это поскорее закончилось (наблюдатели видят его как психотерапевта самому себе), детское Я внутренне агрессивно, видя чужие пороки (вину), хотя наблюдатели считают, что это он сам сбился с пути. Тип взаимодействия обоих Я: «шизоид». Какая-то проблема непонимания?

«Пятую сову считают. А девятую уж бьют. Первую сову ласкают, а десятую умрут» (Ры Никонова. Из цикла «Буквар»). И опять тема смерти! И, да, два удара: девятой сове перепало, и десятой (последней) насмерть. Ряд нарастающей несправедливости, выстроенный чужими пороками (порочной системой садо-мазо). Как переход в нижний, хтонический мир, измеренный в совах.

Совы, сбившись с пути, ушли в мир без Бога? Стихотворение как кубик Рубика: крути его, куда хочешь. Стихотворение-предупреждение и/или констатация того, что бывают и такие миры. И тут не про непонимание, а про несовместимость ценностей? И, конечно, детское Я не мечтает и не шутит – оно горько смеется (про феномен горького смеха мы забыли).

И последнее стихотворение с двумя ударами, сатира Дмитрия Пригова: «Женщина в метро меня лягнула / Ну, пихаться – там куда ни шло / Здесь же она явно перегнула / Палку и все дело перешло / В ранг ненужно-личных отношений / Я, естественно, в ответ лягнул / Но и тут же попросил прощенья – / Просто я как личность выше был». Субъектность – 5,9 (ведомый). Два удара – самых неинтересных: явных, буквальных. И коды вряд ли чего добавят. Но посмотрим.

Взрослое Я: 11111, детское Я: 13111. (Идентичен предыдущему). Код АУМ: 1,2–1+4,2. Забота (о себе) и отбор (способа ответного воздействия?). Способ нехороший, высмеиваемый: ударом на удар. Это катехизис «шизо-аутиста» наоборот: как не надо себя вести тому, кто себя считает личностью.

Автор наблюдает со стороны, как летописец (поле АУМ № 2, вообще для «шизо-аутиста» редкое). Теперь код нарратива: 5,18 – 5,9. Окружающие, люди в метро, дебатируют о происшедшем: «страсти: мнения за и против» (№ 5); взрослое Я – в аффекте (№ 9), а детское погружено во все тот же агрессивный «поступок и его последствия» (№ 18). Опять вспоминается поэзия Агнии Барто – у нее же и от первого лица были сатирические стихи для детей.

Тип взаимодействия обоих Я: «шизоид».

Можно предположить ответ на вопрос: сбылась ли мечта взрослого Я или погибла. Если взрослое Я отождествляет себя с отрицательным героем, то мечта «красиво» отомстить сбылась; а если автор отождествляет себя со взрослым Я, то мечта о братстве людей похоронена.

Белые вороны в сером мире? А почему нет философствования (конкретно, в нашем исследовании, о категории времени)? Потому, что «шизо-аутист» не любит говорить попусту? Не только, не столько. Он, откроем тайну, в отличие от многих современников, живет в Вечности. Отсюда и его интуитивное понимание мира, и доверие взрослого Я мудрому детскому. Его душа как бы живет уже тысячи лет… Что говорить здешним обитателям о том, что словами не объяснишь?

* * *

И вопрос о психологическом статусе «шизо-аутиста»: это просто бывающее у всех людей (у кого реже, у кого чаще) состояние или же это нечто большее – симптомокомплекс, требующий, в силу своей доминантности, особой типологии (если не нозологии)?

Или просто вариант шизоидности, довольно счастливый?

Глава 4. Булгаков

….невозможность писать равносильна

для меня погребению заживо.

М. Булгаков

§ 1. Исповедь одного мистификатора

Ваши новые вещи больше не печатают: не вписываются в нынешние утвержденные каноны и негласные литературные правила. Как писал Стендаль, «цвет времени переменился».

Пресса обо мне всё хуже и страшнее. Рукопись «Собачьего сердца» и дневники после обыска так и не вернули.

Содержать семью становится сложнее: аппетиты Любаши растут. И нужны деньги на кооперативный взнос, за строящуюся квартиру.

Но поступило предложение о мистификации (старая почтенная литературная традиция). Помочь двум фельетонистам; не один день их знаю. Мне деньги – им слава.

Ребятки ведь согласились – вот, что смешно-с!

Да что, деньги – интересная творческая задачка: стать Белкиным, но по-настоящему. Чтоб не опознали… Чтоб не сразу, не сейчас опознали истинного автора.

Удастся ли, справлюсь ли?

Да, я прикрываю Пушкиным некрасивую историю с подлогом. Но ведь тут пострадавший я! Мне и решать.

Я решился. Пишу роман тайно, от лица двух белкиных: Бобчинского и Добчинского.

Нет, смеяться над ними не буду, вживусь по-настоящему.

Стану Ильфом и Петровым.

* * *

Самому интересно попробовать что-то новое, неожиданное, что перевернет прежние представления обо мне как литераторе. Перевоплотиться – как на сцене. (На театре мне фантастически везет.)

Нынешние литературные каноны примитивны, жёстки. Что ж: легче будет им следовать.

А не противно-с?

Ах, Филипп Филиппович, не травите душу! Я ж быстренько и не навсегда. У меня тайный роман лежит, ждет меня. (Мой роман, любимый, только мой, без подставных лиц.)

…Временами, да, противно. Но я это преодолеваю – пишу не о себе, не о втором Я, а о молодом авантюристе, который пытается приспособится к нынешней здешней жизни.

Никаких кукишей в кармане: я теперь молодой автор Ильф-и-Петров. И читатели у меня молодые и советские. Таких девушки любят.

Я временно отказываюсь от своей личности, но не от своего таланта.

Но разве… разве это не одно и то же? Разве их можно развести?

Вот и проверим.

* * *

Оптимизм и реализм в вещи о современности сочетать трудно. Но иначе это не будет советская литература.

А я ее хочу попробовать создать – настоящую новую литературу, за которую не стыдно. Не ходульную: с игрой, чертовщинкой, перевертышами и с гоголевским смехом – сквозь слезы.

В пьесах же получается, пьесы мои публике очень нравятся!

А настоящая-то литература может быть просоветской? Там же, учат марксистские бородатые классики, и «загробной жизни не существует». Ни Бога, ни дьявола; ни души, ни совести.

Филипп Филиппович, я ж, подобно Вам, тайно-действую. С Остапом: пытаюсь вырастить из него настоящего советского человека. И мне весело и даже радостно: не выращивается. Советской власти не по пути с таким гомункулюсом-трикстером.

Да там трикстер на трикстере сидит и трикстером погоняет!

Ваша правда, пропал калабуховский дом… И об этом попытаться б написать, между строк. Если получится.

Мы чужие на этом празднике жизни, друг мой.

А это пригодится! Благодарю, Филипп Филиппович.

Не за что, коллега.

Вот, кстати. У Ильфа и Петрова Остап-Сулейман Берта-Мария Бендер-бей стал бы, каким нужно. Комсомольцем на стройке пятилетки. Но это неинтересно, это как у всех.

…Да, гордыня. На нее меня и поймали, как на крючок те хитрецы из тайно-действующей конторы.

Вот сижу и пишу. Не для них – для себя. И для моих читателей: им я бросил немало скрытых подсказок в романе, что это – я. Автор я! Мои – поймут, чужие нет.

О, как я одинок! Иногда мне кажется, что читатель сей авантюрной эпопеи один я. Трикстер-неудачник.

Я ухожу в пустыню, и мертвый песок навечно заметает мои следы.

Меня не найдут.

(Гумилёвщина, однако… Сознание своего полного, ослепительного бессилия нужно хранить про себя.[33])

§ 2. Сходство и несходство: удалось ли М. Булгакову смоделировать советскую литературу от лица И. Ильфа и Е. Петрова

Булгаков был гениальным мистификатором.

В. Козаровецкий

Это не наша гипотеза, но нам она кажется вполне правдоподобной. Ирина Амлински подробно рассмотрела литературоведческие и биографические доказательства авторства Булгакова в дилогии «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» [Амлински]: «Она «пропахала», – пишет В. Козаровецкий, – все произведения Булгакова (в том числе – редакции глав, не вошедших в окончательный текст «Мастера и Маргариты», «Двенадцать стульев» и «Золотого телёнка»), все произведения Ильфа и Петрова и все воспоминания о них – обо всех троих. Проанализировав тексты по множеству «сечений», она обнаружила, что в этих двух романах имеют место поразительно похожие по структуре и словарю описания сходных сцен, имеющихся и в произведениях Булгакова, написанных до описываемых романов (сцены вербовки на военное сопротивление, сцены убийства, сцены потопа в квартире, описания многоквартирного дома, одалживания одежды и т. д. и т. п.); что главные образы «Двенадцати стульев» перекочевали туда из прежних произведений Булгакова; что стиль прозы романов – тот же, что и в написанных Булгаковым до и после произведениях; и что дилогия буквально пропитана фактами из его биографии и случаями из его жизни, его привычками и пристрастиями, приметами обликов и характеров его друзей и знакомых и маршрутами его передвижений. Причём всё это таким образом использовано и включено в плоть прозы, что речи о совместной работе над ней идти не может. Так вместе не пишут. Так мог писать только сам Михаил Булгаков» [Козаровецкий].

Наша задача скромней: попробуем привести доказательства за и против с помощью своих, психологических методик. Бессознательное не осознается; им невозможно управлять. Но можно вжиться, уподобиться тем, чье творчество, но на более высоком уровне, требуется воссоздать. Посмотрим, какие же характеристики произведений Ильфа и Петрова и их личностные особенности смог сымитировать Мастер, а какие нет – и почему.

В таблице № 19 в описаниях корреляций понятие норма дано без кавычек потому, что там с оспариваемой дилогией и однозначно булгаковскими и ильф-петровскими произведениями сравниваются действительно нормальные, а не патологические тексты других авторов (в отличие от «нормы» некоторых глав).

Комментарии по поводу результатов, приведенных в таблице № 19.

Если действительно имела место попытка М. Булгакова создать текст, якобы написанный парой молодых литераторов – И. Ильфом и Е. Петровым, то, похоже, она во-многом удалась:

1) ведущей субличностью в этом творческом процессе литературной мистификации выступило детское, а не взрослое Я мастера; тогда как в остальных случаях, наоборот, преобладало взрослое Я (k = 0,71). Вряд ли это случайно: детское Я более непосредственно, креативно, эмоционально, пластично, внушаемо и склонно к игре, взрослое же – более критично, рассудочно, ответственно, серьезно. Поэтому Булгаков вживался в психологию своих товарищей по газете «Гудок», играл их роль (роль их) с помощью именно этой творческой и безответственной субличности. Действительно – смотрим в таблице п. III – детское Я у Ильфа и Петрова и в дилогии не так редко, по сравнению с нормой, погружено в игру (юмор), а в «Собачьем сердце» это еще реже, чем в норме. Игра и лицедейство в сатирической дилогии; и главный герой там соответствующий: трикстер, авантюрист, игрок – самоуверенный и доверчивый.

Доказательства тому: ослабленные, по сравнению с нормой, 1) рефлексия, 2) творческое и эффективное решение конкретных задач и 3) усвоенные, а не просто декларируемые идеи, идеалы, ценности (п. III таблицы). Иными словами, герои дилогии «без царя в голове» (в «Собачьем сердце» всё как раз наоборот). «Оглупление советского человека» вменили власти дилогии в конце1940-х.

Но Остап харизматичен настолько, что подобные его недостатки, если они и есть, не бросаются в глаза. Он кажется удачливым счастливчиком, а это далеко не так.

2) Просоветская направленность дилогии была довольно условной (В. Козаровецкий даже пишет о «сущностной антисоветскости этих двух романов» [Козаровецкий]); авторский финал цензуру не прошел, его пришлось изменить. Однако основные постулаты «правильной советской книги» были соблюдены:

а) идеологическая направленность – повышенный, по сравнению с нормой, интерес детского Я, т. е. ведущего инструмента уподобления и моделирования творчества других авторов, к «жестко-социальным и природным явлениям» (классовой борьбе и прочим видам социального насилия, равно как и переделке природы, обязательным в советских романах) и, конечно, выбор статуса «Вдохновленный деятель / фанатик», а не какой-то там, как у Булгакова «Усталый завершитель». Пафос строителей социализма: «Время, вперед!» (название роману было еще в 1930 году подарено В. Катаеву поэтом-трибуном В. Маяковским, а одноименное произведение появится в 1932 г.).

Булгаков не мог не уловить тенденцию уже в конце 1920-х – и дал ее в дилогии, нередко в карикатурном виде. («Хочешь быть в первой обойме – попади в «нерв времени» [Шаргунов].) Но здесь не только «нерв времени», но и, главное, отношение к нему автора!

Как же он всё это показывает? Сниженная, по сравнению с нормой, скрытая агрессия (витальность) в дилогии и в произведениях Ильфа и Петрова (при повышенной у Булгакова в «Собачьем сердце»). У персонажей дилогии – имитация энтузиазма, игра в бурную деятельность при внутренней вялости? Внешне «ян», внутри «инь». Доктор Булгаков не мог этого не заметить у коллег при контактах с ними в редакции; но ведь он смог, как гениальный писатель, это и воссоздать в дилогии, перевоплотиться в Другого!

Не потому ли, что это был общий социальный стиль того времени? Имитация и показушность, внешний взрыв энтузиазма при внутренней пассивности и равнодушии. «<…> к концу жизни пришлось пережить еще одно разочарование – во врачах-терапевтах. Не назову их убийцами, это было бы слишком жестоко, но гастролерами, халтурщиками и бездарностями охотно назову» (Из письма М. Булгакова А. Гдешинскому, декабрь 1939 г.). Тут точное слово упомянуто: «гастролеры». Остап не бездарность, но именно гастролер, даже в самом прямом смысле.

И так же воссоздан в затексте дилогии свойственный произведениям Ильфа и Петрова – на бессознательном уровне, не на уровне осознавания! – пафос «чуда», т. е. аффектация. Для мистика Булгакова, к тому же выросшего в семье преподавателя Киевской Духовной академии, это было дурным тоном, дешевой спекуляцией. Профанацией. Сам он писал о чуде без намека на манипуляцию – без нажима на бессознательные эмоциональные «кнопки» читателей.

Но дух времени, потребность публики, мода! Романы должны быть современны, остро-актуальны, нравы узнаваемы. Что ж, он сумел перевоплотиться в своих современников en masse, воссоздать и это: в сатире. «Однако этот роман, – речь идет о катаевском «Время, вперед!» – никак нельзя назвать гимном времени, это гимн тем, кто, сипло понукая, гонит время в яму котлована. Катаев, как и Платонов, уловил утопичную жажду чуда и бессмертия, свойственную ударникам «русского коммунизма»» [Шаргунов]. Вот и Булгаков, одним из первых, уловил и передал, но не так, как Платонов, – по-своему;

б) оптимизм – а он именно такой, как описано выше: бодрый, театрально-демонстративный. Удачная имитация, точнее, игра. Но не только! Это еще и природное жизнелюбие и легкость южан. В отрывках из дилогии (см. в таблице п. V) совершенно отсутствует эмоциональный дискомфорт (в отличие от «Собачьего сердца», и еще больше – в отличие от произведений Ильфа и Петрова). М.А. Булгаков, как опытный психотерапевт, реконструировал безоблачное, если не мироощущение, то текущее эмоциональное состояние читателей. Тут не уральские, сибирские и прочие суровые стройки пятилетки с неистово-напряженным, подвижническим трудом, тут, в «Золотом теленке», южный приморский город (прототипом была ироничная, веселая, чуть ленивая и всегда колоритная Одесса).

И книги пошли на ура. Они стали противоядием тяжелой, фальшивой и временами страшной действительности (см. ниже). В дилогии детское Я (в отличие, кстати, от взрослого), совсем не интересуют – как то было в творчестве Ильфа и Петрова и в «Собачьем сердце» – экстремальные состояния, типа паники или экстаза (п. V в таблице); а живут обе субличности ровно, чуть расслаблено, не погружаясь в экстремальные состояния: в эмоциональном комфорте (п. IV таблицы). И текст получился легким: без горечи и морализаторства (см. в таблице п. V). Чем не психологическая реабилитация?

3) Михаил Афанасьевич, однако, не имитировал язык и стиль Ильфа и Петрова – потому, что и не ставил, не мог ставить себе такой задачи (его целью было создать качественный текст, а не просто подражание среднего уровня фельетонистам-газетчикам). Мастер ставил себе высокую планку. И он смог создать свой вариант (извод) одесской субкультуры – вместо одесситов Ильфа и Петрова.

Это был тонкий ход мистификатора (многих потом сбивших с толку).

4) Булгаков воплотил в дилогии лучшие человеческие качества (п. II в таблице): отсутствие страха (как состояния, а не просто отказа от слов «страшно» и т. п.) и скрытого самолюбования; погружение взрослого Я в игру, юмор; пониженное, по сравнению и с нормой, и с творчеством Ильфа и Петрова, ощущение абсурда и лжи мира.

Ибо мир Булгакова (как внутреннее ощущение) светел или тянется к свету, стоит на вечных опорах Добра, Красоты и Истины (как и положено великим произведениям русской классики). А у следующих в фарватере Власти журналистов Ильфа и Петрова ведущий экзистенциально-психологический статус невротичен: «Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)». Плата за фарватер?

И еще важный подарок читателям: отсутствие в дилогии (как и в «Собачьем сердце») внушения (у субличности взрослое Я). Личность, если она взрослая, должна выбирать сама, быть свободной, а не зомбированной. («Будь бесстрашным, это главное”, – предсмертное напутствие М. Булгакова пасынку [Матвеев].) Должен быть выбор, иначе это не жизнь.

Это кредо Булгакова, установка даже на бессознательном уровне, т. е. глубинная. И в следующем параграфе мы в этом убедимся на примерах.

* * *

Иногда проводят такой контраргумент к гипотезе И. Амлински: В.И. Сталин держал около себя М.А. Булгакова (не пускал его за границу) именно в качестве оппонента; послушный же, просоветский писатель Булгаков ему был неинтересен.

Версия имеет право на жизнь, но, на наш взгляд, она предполагает некое благородство тирана-параноика. Представить такого Сталина трудно; ему как раз желательней увидеть, как оппонент наконец сломается, пойдет на сделку, предлагаемую ОГПУ (разумеется, не без согласия вождя). «Наша сила в том, что мы и Булгакова научили на нас работать», – процитирует в 1946 году слова Сталина Всеволод Вишневский» [Михаил Афанасьевич Булгаков].

Булгаков, однако, пошел на сделку не от того, что сломался, но потому, что увидел для себя сложную и необычную творческую задачу-многоходовку: сначала представить дилогию как творение молодых и малоизвестных, но талантливых писателей (и это ему блестяще удалось), но потом, когда-нибудь, уже в посмертьи, в истории мировой литературы предстать-таки автором этого бестселлера.

Так и будет. Для этого и понадобятся те автобиографические и филологические факты, которые долго и старательно опознавала и собирала Ирина Амлински. Ну, и читательское чутье, и непредубежденность – следование не только официально-утвержденному мнению литературоведов-авторитетов, но и… своей любви к Мастеру.

§ 3. Вопросы с ответами и без

«Надо опустить никель, это понятно само собой. Тогда гадалка оживает. Голова её начинает покачиваться, грудь вздымается, а восковая рука скользит над картами. Картина эта не для впечатлительных людей. Всё это так глупо и страшно, что можно тут же сойти с ума».

Почему в «Одноэтажной Америке» много упоминаний страха, иногда немотивированного? Слова «страх» и «страшно» часто хочется заменить на более точные синонимы: «трепет», «волнение», «напряжение» и т. п.

Это вылезает старый стресс от тоталитарной «страны победившего социализма»? Или просто неуклюжее следование идеологическим установкам: показывать как можно больше язв капиталистического мира, страшный лик Желтого дьявола? Или привычка идти на поводу у невзыскательной публики, щекотать им нервы?

Или, решимся произнести, неумелость молодых авторов?

А всё вместе. Всё и сразу.

Из-за неумелости и старания быть модными, «крутыми» писателями изредка вылезают двусмысленности: «Он был так освежающе молод, что даже его шалопайство не казалось противным». И в детском, и во взрослом Я есть ИСС и СМ (нирвана?).

Коды АУМ: 1+2,2–3+4,3. Про мечты (1+2) и про нечеловеческое, не наше (3+4). Последнее – гипербола про «нечеловеческую», небывалую молодую красоту? Или «Хороша Маша, да не наша»?

Коды нарратива не самые частые в нашей выборке, да еще и втроем: 9,9–7,9. И по мнению наблюдателей, и по самоощущению детского Я, ситуация явно внештатна – и внештатна, избыточна эмоциональная реакция (№ 9 – «аффектированный»); взрослое же Я чувствует: пришла беда (№ 7 – «беда»).

Анаграмма фонетического варианта отрывка (в скобках, при наложении использованного звука, даны варианты слов; полужирным шрифтом выделены слова, имеющие смысл; слова, бывшие в тексте и однокоренные к ним, в анаграмме не используются): «Онбылтакас вижа йущи мол (лат) (молот) шт ода жыи вош а лапа йст Вани ка зала сьп рати вным».

Визжа: «Ах, лапа, Ваня!» Ода рати в латах? Но… вошь.

Пролезла.

Пример булгаковского лаконизма:

«– Вы не сочувствуете детям Германии?

– Сочувствую.

– Жалеете по полтиннику?

– Нет.

– Так почему же?

– Не хочу.

Помолчали».

Тихий ангел пролетел (с): везде тут, и в детском, и во взрослом Я, обнаруживается СМ (сбывшаяся мечта), вслух героями не высказанная. У Швондера это радость-облегчение: «Попался, проговорился, гад!», у профессора Преображенского: «Да-с, не делаю то, чего не хочу: могу себе позволить».

«Вечером потухала каменная пасть, в окне кухни над белой половинной занавесочкой стояла густая и важная пречистенская ночь с одинокой звездой» (там же).

Анаграмма: «Вечи рампа т Уха (ухА) (ухала) (хала) (ала) (лак) каминн а йа пас (ас) тьвакнек ух нин ад б (ел) лай пал (ал) (лави) ннайза на вес (навес) ачка й ста (стайа) (ал) лаг (ус) уста (стайа) ива жн а йа при чист инск а йа ночь сад инок ай звизд ой».

Целых пять тем вырисовывается, причем почти все уже были описаны в самом тексте (не только данного отрывка, но и произведения в целом): кухонная тема (место действия в отрывке) заявлена и как 1) место приготовления, опробывания и хранения еды («ухА», «хала», «ел», «на вес» и даже «ад», и «ал», «ала», потому что автор неоднократно сравнивал кухонную печь с адом, и красный цвет огня в печи, как и лица Дарьи Петровны стал атрибутом кухонной жизни) и как 2) место пребывания там Шарика-пса («Уха», «лай», «стайа», «лови!»), и как 3) место пребывания там пожарника – черноусого ухажера Дарьи Петровны. Тема пожарника здесь не просто констатируется, но развивается: он тут играет в карты с Дарьей Петровной («ус», «а йа пас», «ас», «очка», «ста», междометия, сопровождающих игру: «ай», «ой», «ух», дважды повторено «а йа» – возможно начало фразы игрока: «А я так (пойду)»); 4) тема сада, причем именно ночного («сад», «ива», «ухала», «навес», «инок», «чист») – эту тему навеяла описанная в тексте отрывка одинокая звезда; скорее всего, от нее же произошел разрыв обыденного – встреча с чудом; 5) неопознанная, ибо не развернутая в затексте данного отрывка, тема («рампа», «лак», «лаг»).

Итак, здесь затекст работает на «уплотнение», обогащение фактуры текста, поддерживает и расширяет его смыслы, не выходя, однако за рамки концепта произведения.

Из дилогии:

«– Товарищи! – заверещал одноглазый. – Смотрите все! Любителя бьют.

Шахматисты города Васюки опешили.

Не теряя драгоценного времени, Остап швырнул шахматную доску в керосиновую лампу и, ударяя в наступившей темноте по чьим-то челюстям и лбам, выбежал на улицу».

Текст пружинисто-динамичный и легкий; ни одного лишнего слова и/или образа.

Из Ильфа и Петрова, «Одноэтажная Америка»: «Он не выпустит собеседника несколько часов подряд. Крикливым голосом американского оптимиста он будет рассказывать ему всё, что только знает».

Друг Аркадий, об одном прошу тебя: не говори красиво! (с) Нет, чтоб написать: «Часами будет мучить собеседника крикливым голосом американского оптимиста».

Но мы имеем то, что имеем: подробный милицейский протокол. Нарративы: 2,3–1,1. Детское Я уже изнемогает и почти помирает – и по мнению наблюдателей, и по самоощущениям (№ 1). Взрослое, как считают окружающие, проводит эксперименты с умалением-усилением (с избыточностью словес); само же оно отождествилось с Тенью, страдая или… мстя. Кому?

Читателю – точно также его мучая, как тот американец, о котором идет речь?

Авторы почему-то не могут отстроиться от описываемого, буквально уподобляясь ему (опускаются на уровень героя, а не занимают позицию «вненаходимости», по М.М. Бахтину).

И невольно впускают в текст свои бессознательные импульсы, не умея, не имея возможности их проконтролировать и трансформировать в процессе работы над формой произведения.

Возможно, здесь разгадка казуса неофитов: странно хромающая речь модных писателей – не понятно, почему затянувшиеся огрехи начинающих и/или графоманов.

Неужели, на глубинном уровне, авторы старательно-нудно мучают читателей для того, чтобы получить некоторую разрядку (если не удовольствие)? Аддикты, своего рода. Ананкасты. Почему?

Динамикой и лаконизмом пренебрегают, а они, между прочим, модны!

Значит, не могут, как некоторые. В одной фразе сделать кульбит ультра-си: «– У самих револьверы найдутся… – пробормотал Полиграф, но очень вяло и вдруг, изловчившись, брызнул в дверь».

«– Ну, гуси-лебеди, где были, что поделывали?

– Ей-богу, – сказал Балаганов, прикладывая руку к груди. – Это всё Паниковский затеял».

Сколько пропусков, не сказанного, но угадываемого! Лаконизм, динамика, легкость трансформы, гармония… театр.

А театр – это Михаил Афанасьевич: пишет пометки режиссера на полях жизни:

«Бледный Филипп Филиппович пересёк кухню и спросил старуху грозно:

– Что вам надо?

– Говорящую собачку любопытно поглядеть, – ответила старуха заискивающе и перекрестилась».

Еще из «Одноэтажной Америки»: «Оркестр терпеливо повторил интродукцию. В предчувствии чего-то ужасного, зрители старались не смотреть друг на друга. Вдруг девица вздрогнула и запела. Она пела известную песенку «Говорите мне о любви», но так тихо и плохо, что нежный призыв никем не был услышан. В середине песни девица неожиданно убежала с эстрады, закрыв лицо руками. На эстраде появилась другая девица, ещё более измождённая».

Большой абзац, без разбивки – как на одном дыхании скороговоркой выпалено. Куда спешат? Как кадры немого кино. Перебор и разнобой деталей, неуправляемые коннотаты (ассоциации) – и героиню становится жалко, над ней не хочется смеяться. Чувство неловкости от старания авторов повеселить.

«Нет, это не Рио-де-Жанейро! Это гораздо хуже».

Анаграмма:

«Арке стр тир пили вапафтарилынт рад укцый уф прич ус твиичи вот а уж аснавазрити лист арали (ал) (ра/л/ли) (лис) сь нис мат (треть) д рук надругав д рук див ицавзд (рог) гнула изап ела Анапе лаиз весну йупесинкуга варити мнеалйуб вино такт ихаип лоха ш тонеж ный призы (ризы) фникемнебылуслышанф сир иди нипесн иди (див) ицаниажы дан науби жала (ала) сыст рады закрыфлиц ору камин аыст рад ипаи вилась д ругайа див ицаищо боли еизмаждйонн а йа».

Экстракт: «тир пили рад уф ус от уж лист арали ралли нис мат треть рук надругав рук рог гнула ела Анапе весну варити вино такт лоха тонеж призы ризы сир иди иди жала ала рады ору камин рад ругайа боли».

В Анапе: арки, камин, тир, призы, ралли. Весна ала. Орали мат, варили вино, кого-то в рог гнули. Ус крутили и треть рук жали. Когда ругались, радовались. Пили, ели, тонули, «Иди-иди!» говорили (такт лоха). А кто-то еще и надругав… Вот уж рад боли. Уф!

Хармсовские персонажи. На треть.

Но не Хармс.

И не Булгаков.

* * *

Но посмотрим удачный отрывок из Ильфа и Петрова: «Что может быть заманчивей огней чужого города, тесно заполнивших весь этот обширный чужой мир, который улёгся спать на берегу Атлантического океана! Оттуда, со стороны океана, дул тёплый ветер».

«Ш том ожыт быт ьзаманчивийаг ней ч уж ова гора (рада) тес наза пол нифшых вес ьэтатапшырныйч уж оймир кат ор ыйул йо ксйас пат ь на бири (биригу) атлантич иска вааки ана атт уда са стара ны аки ана дул тйоплыйве тир».

(«Том быт ней уж гора рада тес пол вес уж ой кат ор пат на бири биригу иска ана уда стара аки ана дул тир».)

Как вариант толкования:

Дула ружей; попытка сексуального нападения на старую работницу тира. Кричала: «На, бери, кат!». Пол из теса. Гора. Картинка быта: том сто двадцать первый… Иска не было.

Дикий Запад.

Но ведь книга И. Ильфа и Е. Петрова как раз про него! Про изнанку буржуазного мира – согласно канонам советской пропаганды.

Вот и здесь получилась изнанка светлого, несмотря на темное время суток, текста. Правильная, идеологически выверенная: «Их нравы». (Тотально ругать США тоже не рекомендовалось: как торговый партнер Америка была нужна. «Простых американцев» можно было и похвалить: пролетарская солидарность.)

Сверхзадача выполнена, авторы, вероятно, рады – и отрывок вышел вполне художественным: при несовпадении текста и затекста, разрушающей дисгармонии нет, а есть некоторый драйв.

Коды АУМ 4,2+3–4,3. Взрослое Я авторов погружено в решение конкретной задачи (правильного выстраивания текста?); детское же Я играет, смеется, немного сочиняет – это и спасает текст: он становится более живым, непосредственным, добрым.

Но что показывают коды нарративов! 14,27 – 4,8. (Напомним, № 14 – «Неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя», № 4 – «Скрытый паникер / растерянный», № 8 – «Одинокий: внутренний эмигрант – параллельное реальным событиям ментальное существование», № 27 – «Усталый завершитель»).

«Эмигранты» растеряны? Но они же здесь временно, по работе. И все удачно для писателей складывается: материал накапливается. И на Родину скоро нескоро.

В Америке Ильфу и Петрову было хорошо. Они искренне восхищались и техническим прогрессом, и солидарностью американцев, их готовностью всегда прийти на помощь незнакомому человеку, их инициативой, трудоспособностью, ответственностью, открытостью, оптимизмом, дружелюбием.

В предыдущем отрывке, про певицу, была подмена: в тексте, свысока и с натужным хихиканьем, показывалась их гнилая самодеятельность (упадок буржуазного искусства), а затекст оказался таким свойским, расейско-советским и даже место действия было указано без ошибки: родное авторам Черное море.

Там, в Штатах, новый человек получился, а у нас?

В голове авторов – правильные идеологические установки, данные кураторами из НКВД, а бессознательное гнет своё, ибо неподконтрольно никому.

Выдает оно – везде – то, что есть на душе на самом деле. И печальны номера экзистенциально-психологических статусов во вроде бы светлом, лирическом тексте: 4, 8, 14, 27.

Им же туда возвращаться, в советский рай. Под дуло пистолетов.

«На, бери, кат!». Какие иски, кому?!

(Ср. «…Ильфом, который вернулся из Америки в очень мрачном расположении духа, но мрачность эта была вызвана не американскими впечатлениями, а размышлениями <…> над тем, что происходит в СССР и как тут жить-выживать» [Варламов 2008].)

* * *

И. Ильф и Е. Петров, рассказ «Бронированное место»: «”Худо, худо, – думал Посиделкин, – надо действовать решительнее. Нужна система”.

Целый вечер Посиделкин занимался составлением схемы. Если бы его сейчас поймали, то, несомненно, решили бы, что Посиделкин – глава большой подпольной организации, занятой подготовкой не то взрыва железнодорожного моста, не то крупных хищений в кооперативах открытого типа».

Анаграмма: «Х уда х уда д ум (мал) пас (ас) и дел кинн ада действаватьришыт иль ниен уж нас и с тем ацэлыйвечир пас (ас) и дел (поседел) кин за ним ал с йа (аса) ста (став) влениимсхе мы ес ли бы ив ос ичас пай мал и тони сам нен нар и шыли быш то пас (ас) и дел кинглава бал ьш ой пат польн а йа р гани (низ) ацы и за нит ай п ад г а то фкайнитовзрыважы ли зн (ада) дар (рожна) вам а ста ниток (круп) ныххищенийфкаа пира т ива хат крыта ватипа».

Одна здесь центральная тема. И одна боковая, маленькая, не играющая особой роли – вероятно, для контраста (сельская или дачная идиллия: ивы, бал ос, хата). А главная – совершенно прозрачна, совершенно страшна и вытекает из сюжета микро-текста: «органы» могут поймать мнимого преступника-организатора диверсии / хищения.

Страх перед посадкой в лагерь виден и в тексте; его не прикрыть юмором.

В переводе мучающий все время вопрос, который коллективный автор бессознательно задает себе, звучит так: «Уда ум мал. Чем я думал, когда из «Я» стал «Мы»? Уж нас… Пай мал – вот и тони, сам. Не видел нар? Шили тебе много дел, ой – пат! А я… Ай, ад! То ли ада дар – рожна вам! А ста ниток круп – для пира. И всё крыто?»

Можно ли крупы нанизать на нитки?

Лучше приклеить чем-то липким.

Но бессознательное, породитель снов, причудливо. Важно, что там, в лагере, залежавшиеся крупы – уже пир.

И эта тема, в общем-то, не вытекает из темы юмористического рассказа про чудака Посиделкина, про налаживающуюся советскую жизнь и отзывчивых, добрых людей.

…Да, анакасты, но не врожденные: это приобретенный тяжелый многолетний невроз. «На почве нашей датской». Мучают страхами, в первую очередь, себя. Выскочить из них не могут, ковыряют и ковыряют рану.

Бессознательное кричит в затексте о своем, страшном, забыв про сюжет текста, про красоту слога, и даже про читателя. Писательство в этом случае – выпускание ужаса бессознательного, ужаса, не обработанного, не отработанного до конца творчеством.

Бессознательное не дает им, авторам, лишить его слова – хочет докричаться? Торопится, захлебывается словами. Слов надо много, тогда, может быть, достучишься. И на время затихнешь – до нового приступа Страха.

С неврозами не пишут (с).

* * *

«В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

– Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Лёд – тронулся!»

Анаграмма: «Фп рада л жени и рас с каза а ста пне скал (кал) ь кара сфс каки (кивал) вал ыа бра щ а йа ськ желе знай печки вас торжыннафскри кивал лйот трон улсй ага сп ада прис йа ж ныи заси да т или лйот трон улс йа».

Экстракт: «рада женИ раз коза ста пне скал (кал) кара каки (кивал) вал бра а йа желе знай вас ор кивал лйот трон ага ада приз йа ж да или лйот трон йа».

Реплики и, в скобках, пометки драматурга (или режиссера):

«– Рада! ЖенИ, раз…

– Ста! – (кивал). – Бра, желе…

(Ор:)

– А я…! Знай вас!

– Я ж!

– Да я!

– Коза: кал! Каки!!

– Скал лёд, трон… Ага: ада приз. Или кара? Лёд, трон… (Кивал)».

Зойкина воронья слободка, опять коммунальная кухня. Всё вразнобой: одни говорят о будущей свадьбе (что купить и что приготовить – вперемешку); у других назревает горячий бытовой конфликт по поводу приведенной козы; третий, тихий сумасшедший, юнговский архетип Мудреца, бормочет про ад (явно читал Данте – вспоминает про ледяной Коцит, ну, и Андерсена со Снежной королевой), и кивает сам себе.

Так же, как в «Собачьем сердце», сразу несколько тем, направлений – и нет (как это было в «Одноэтажной Америке») резкого ухода от текста произведения в свои, не связанные с ним, проблемы, в свои больные неотвязные обсессивно-компульсивные мысли.

В приведенном тексте отрывка из «Двенадцати стульев» тоже бессмысленный разговор-вскрик, разговор почти с самим собой, и так же ожидание кардинальных перемен в судьбе, которые кажутся счастливыми; хотя потом выяснится, что проект давно рухнул: было в нем нечто если не адское, то точно авантюрное.

Как незаконная коза в коммуналке.

Вполне мог и Остап в глубине души задавать себе вопрос: приз или кара? К худу или к добру?

Однозначного ответа нет: приз просто просвистел мимо. А то, что в финале Остапа подельник зарезал – ерунда: в новом романе командор воскреснет для новых авантюр.

Ибо сакраментальный вопрос остался для него открытым. Эксперимент и спор с судьбой продолжится.

* * *

Но посмотрим, наконец, вместо старухи, говорящую собачку: сделаем еще одну анаграмму. Контрольный выстрел.

Есть ли и там феномен амплификации: сгусток разных аспектов темы текста отрывка, консолидирующее, развивающее, углубляющее и обогащающее содержание текста.

«Блед ныйф или ппф или п пав ич пир (рис) йокк ух нйуисп рас ил ста р уху гроз наш товам над ага варйа щуй уса б ачку лйубапытнапагли деть атвет ила (ласт) (ста) ар уха за иски в ай ущеи пир ик рис т ила сь».

Ласты запутались в иле?

Но всплывают явные две темы: опять булгаковская любимая кухонная (варят рис и уху, долго варят, весь отрывок, готовя пир), Дарья Петровна, вероятно, слышит из своей диспозиции разговор Филиппа Филипповича со старушкой; и опять, как в «Двенадцати стульях», тема морального выбора «или – или», и тема итога эксперимента («Паду ли я стрелой пронзенный?»), небесной кары: грозные иски высшей над нами инстанции (наш конь Блед в пути).

Позже Филипп Филиппович сам подведет итог своей авантюре («что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу»).

И да, библейские отсылки, и ад здесь опять вполне условный, книжный (в отличие от земного ада ГУЛАГа Ильфа и Петрова).

И фиксация дилеммы, выбора, и вопрос о возможном итоге, а не констатация безальтернативного ужаса-без-конца.

* * *

В отличие от Ильфа и Петрова, Булгаков смог с этим внутренним ужасом разобраться, справиться в творчестве: показав и назвав его. Показать и дать почувствовать читателю не только в тексте, но и в сопровождающем его затексте. Не в лоб, тонко.

Рассмотрим одно из интереснейших полей АУМ – поле 3+4 («Нечеловеческое, не наше»). Писатель средней руки стал бы активизировать его при характеристике Шарикова-человека, намекая читателю: «а на самом-то деле он не человек!».

Для Булгакова это слишком примитивно, и Шарикова-человека он судит по нравственным законам, по нормам людей. Тем не менее, поле 3+4 он использует – для характеристики жизни в современной России: и террор показан через это поле, и разруха. Не человеческие это деяния… Нечеловеческая жизнь!

И да, слухи о марсианине тоже поле 3+4 (марсианин же не человек): жанр «Собачьего сердца» все-таки не трагедия, а сатира.

У Ильфа и Петрова данное поле АУМ, как и разрыв с обыденностью – чудо, используются широко, но с другой целью: для придания пафоса, мелодраматизма тексту (как в первом примере с куклой-гадалкой), а не как у Булгакова – для расширения смыслов, точнее, для выражения главного смысла произведения, концепта послания, сверх-задачи.

Вроде бы локальная и домашняя кухонная тема у мастера Булгакова из «адского» царства Дарьи Петровны вырастает в символ сначала всей квартиры (лаборатория Филиппа Филипповича как дьявольская кухня выращивания из животного Homo sapiensа) до символа страшного государства / социума. Ведь и страна в целом такая кухня, даже фабрика-кухня: там потрошат, обезглавливают, набивают новым содержимым.

«Не читайте до обеда советских газет»; но Илья Ильф и Евгений Петров так плотно встроены в Систему, что не могут себе этого позволить.

Субъектность по группам: «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова – 5,98 (ведомый, послушный), «Бронированное место» Ильфа и Петрова – 6,58 (бунтарь); «Собачье сердце» Булгакова – 6,85 (бунтарь), дилогия «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» – 8,26 (подросток-экспериментатор).

Трикстер из Остапа получился вполне классический: настоящий экспериментатор. Разошелся на цитаты. Для этого его автор-родитель и сам должен был быть таким свободным, раскованным игроком, хотя бы за письменным столом.

«За мной, читатель!».

§ 4. Отличия и общее «Мастера и Маргариты» с «Собачьим сердцем» и с дилогией

Несовпадений у романа «Мастер и Маргарита» с повестью «Собачье сердце» и с оспариваемой дилогией в общей сложности 63 (27 с повестью и 36 с дилогией; при этом 13 отличий идентичны у дилогии и повести).

А сколько совпадений? Всего 146 (из них 90 совпадений с повестью и 56 с дилогией). Итого: 76,9 % совпадений с повестью и 60,1 % совпадений с дилогией. Напомним, что, по замыслу М.А. Булгакова, дилогия об Остапе Бендере неизбежно должна была значительно отличаться как от предыдущего творчества мастера, так и от его тайного, лежащего в столе, романа «Мастер и Маргарита». Она была задумана если не просоветской, то не антисоветской, предназначалась для печати и была напечатана, т. е. прошла достаточно благополучно цензуру.

Можно ли только по анализу несовпадений (отличий) реконструировать особенности романа «Мастер и Маргарита»?

Попробуем это сделать.

Первое, что бросается в глаза, – неочевидность (непредсказуемость = оригинальность) творческих решений мастера Булгакова. Так, если несовпадения в стиле ожидаемы и понятны (в романе больше взволнованности и оригинальности, меньше иронии), то более частое ОСС, а не ИСС, по сравнению с дилогией, требует объяснения.

Меньшие скрытая агрессия и эмоциональный дискомфорт романа, по сравнению с повестью тоже ожидаемы. Если сатирическая повесть, несмотря на держащее весь сюжет фантастическое допущение – превращение собаки в человека, во всем остальном довольно реалистична, то философско-психологический роман с мистическим уклоном весь пронизан взаимоотношениями чуда и обыденности, и эта вереница чудес дает надежду на успокоение и счастье, однако, как было сказано выше, не объясняет более усиленное проявление ОСС!

А это «фишка» автора, его оригинальный ход, помогающий читателю поверить в непреложность чуда, на уровне бессознательного убедиться в нем. Романтики уровня А. Бестужева-Марлинского в такой ситуации, напротив, вовсю нажимали бы на ИСС читателей.

В этой же обойме стоит и меньшее, по сравнению с повестью и с дилогией, «направленное воздействие на эмоции читателей». Автор посчитал, что необычного сюжета и ярких характеров вполне достаточно для привлечения и удержания внимания поклонников романа. (Да и не закончен роман, не отредактирован до конца, что не могло не сказаться на его качестве. Доработал бы – может, и сей параметр бы улучшился?)

В этот ряд встает и более редкий, по сравнению с повесть и дилогией, интерес взрослого Я к игре (лжи), поиску и «нечеловеческому» на бессознательном уровне, равно как и интерес к природным и жестко-социальным явлениям по сравнению с дилогией. Зачем педалировать то, чего в самом тексте более, чем достаточно? Роман не должен, справедливо считал Булгаков, превращаться в дешевую мелодраму.

А чего же там больше, по сравнению с дилогией и повестью, что автор «педалирует» во взрослом Я? Мечты, выбор, конструктивные решения! (И, кстати, это так и в сравнение с общей базой с n = 6751, Булгаков и там лидер.) Мечты героев там сбываются в результате конструктивных, эффективных решений Воланда, и перед нравственным выбором взрослое Я (героев, автора и читателей) стоит в романе очень часто.

По сравнению с повестью, написанной на четырнадцать-пятнадцать лет раньше, не так редок и интерес к природным и/или авторитарным социальным аспектам («гайки» режим закручивал все больше, по нарастающей). Что и заставляло взрослое Я больше погружаться в рефлексию и не так редко считать, что окружающие воспринимают его носителем внутренне принятых, а не просто декларируемых, идеалов и ценностей (по самоощущению же, в романе такие идеалы и ценности встречались ещё чаще). И, кстати, все тоже самое (кроме повышенной рефлексии) относится и к детскому Я!

Понятно, почему не так редки в романе, по сравнению с повестью, типы нарративов (субличности) Психотерапевт, Моралист и Эскапист (они там кишат). Но, вот, почему в дилогии они так же нередко обитают, кажется загадкой! Моралистов и Психотерапевтов там хватает, но кто же Эскапист(ы)?

Неужели все персонажи, включая пикейных жилетов, живут в параллельной Советской стране реальности, являясь своего рода внутренними эмигрантами? Кстати, можно уточнить, как там (и в романе) с довольно редким нарративом № 8, который именно Внутреннего эмигранта активирует.

У Булгакова он встретился один раз – в «Собачьем сердце», в довольно пародийном виде: «Я барский пёс, интеллигентное существо, отведал лучшей жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж, фикция… Бред этих злосчастных демократов…». Субъектность – 6,59 (Бунтарь). Коды АУМ: 3,2–2,2, коды нарративов: 8,27 – 9,9.

У Ильфа и Петрова в «Одноэтажной Америке» он тоже встретился единожды. (И это отрывок мы уже разбирали – как удачный: про берег Атлантического океана.) И там, в отличие от Булгакова, нарратив Внутренний эмигрант оказался в самоощущении детского Я, а не наоборот, не в имидже взрослого Я; как бы на противоположном конце глубины личности: на самом дне души.

Итак, можно считать, что эскапизм – это modus vivendi, образ жизни, психологический статус, но не самоощущение (не тотальное одиночество) персонажей дилогии и романа Булгакова. (От чувства «невиданного одиночества» Маргарита освободилась, встретив Мастера. И дальнейшая ее жизнь, согласно индуистским воззрениям, – жизнь подлинной Магирани (магини) в паре с архатом [Дар или проклятье?].)

Мы проверили гипотезу об одиночестве, сопоставив роман Булгакова с общей базой текстов. И там Внутреннего эмигранта нет, и Эскапист по самоощущению обоих Я действительно, встречается еще реже, чем у всех прочих. И нет там, в ключевых отрывках из романа «Мастер и Маргарита», ни «скрытого паникера / растерянного», ни «беды», ни «непонятных и/или темных чувств», ни «пути; направления, вектора действия».

Пути неисповедимы?

Так и было задумано автором: роману не нужны избыточные усложнения? Или эти нюансы Булгаков просто не успел проработать?

И нет еще «Охранителя (консервация информации ради снятия страха)». Михаил Булгаков писал этот любимый роман в подполье; он выключил в себе внутреннего редактора – Охранителя? Или шире – не побоялся нового взгляда на вещи, даже искал его?

Взорвать привычную картину мира и ценности. Традиционный носитель Зла (или его двойник, играющий роль) поворачивается своей светлой изнанкой; положительная героиня какой-то период жизни рада быть ведьмой; традиционный Бог (или Его двойник-лузер) показан в непривычно обыденном и, порой, даже жалком виде…

Где маски, а где подлинное лицо?

Субличность «Лицемер: несовпадение внутреннего и внешнее» (в ту или другую сторону: как улучшения вида, так и его ухудшения) не так редок в сравнении с общей базой по трем позициям: по самоощущению обоих Я, и по мнению наблюдателей в детском Я; во взрослом же его нет. (Взрослое Я смогло скрыть для посторонних свою игру в маски, а детское не смогло или не захотело.)

* * *

Почему в романе, в сравнении с дилогией об Остапе Бендере, такие сложные субличности, как Тень (и по мнению других, и по самоощущению) и Разведчик (по мнению других) встречаются у взрослого Я еще реже (равно, как и герой-неофит, по самоощущению взрослого Я); зато субличность Завершитель встречается в «МиМ», по самоощущению взрослого Я, не так редко?

Неужели многочисленные персонажи романа более поверхностны, чем персонажи дилогии? Вернее, взгляд автора скользит по ним, не особо погружаясь в бездны души; лишь выхватывает отдельные реплики, жесты, проступки, дробя романное время на микро-сюжеты?

Конечно, это не так. Но, начнем расследование с конца: а кто там герои-неофиты, неопытные и слабые?

Ответ, кажется, лежит на поверхности: Иванушка. Но автор опять избегает очевидных решений: не желает нажимать на те эмоциональные «педали», которые манили бы 99 % авторов.

И Булгаков прав! Он копает глубже, работает тоньше.

Ведь Иван Николаевич и сам-то себя очень редко таким неопытным субъектом считал! Вначале пытался выказать себя ответственным идейным борцом, затем прозревшим, познавшим Истину (и страстно открывавшим на нее глаза другим), а, вот, далее следует тот небольшой, увы, период жизни, когда он стал самим собой: учеником Мастера, неофитом «внутри и снаружи». Но затем (на оставшуюся череду лет?) он, как сознательный гражданин Советской страны, воспроизводил самому себе внушенное официальной пропагандой, «правильное», мнение о команде Воланда как об аферистах-гипнотизерах.

Лишь в полнолуние, во сне, он погружался в свое истинное Я?

Проверим нашу гипотезу: посмотрим номера нарративов тех отрывков, где речь идет об Иванушке – те четыре отрывка, где он, агрессивный и грубый, считает себя опытным и ответственным, и тот единственный, где он (его истинное Я, его душа) видит счастливые сны. В первых отрывках слабый герой (неофит) встречается только в 6,25 % позиций, в последнем – в 75 %. И этот последний будет разобран в следующем параграфе.

Понятно теперь, откуда в «Мастере и Маргарите» наплыв Лицемеров. Помимо разобранных выше «метафизических» авторских мотивов, это вынужденность тех социальных и социально-психологических масок, которые носят многие герои. В дилогии же персонажи попроще, являя, в своем большинстве, «человека массы» (в понимании Ортеги-и-Гассета). Разве что, подпольный миллионер Корейко и великий комбинатор как-то выпадают из общего пестрого хоровода советских обывателей.

Ф.А. Степун поясняет, как возникали, в начале 1920-х, эти лицемеры: «В разрешении называть себя «товарищем» со стороны настоящих коммунистов, в каком-то внутреннем подмигивании всякому псевдо-товарищу – «брось, видна птица по полету», в хлопотах о сохранении своего последнего имущества и своей, как-никак, единственной жизни, во всем этом постоянно чувствовалась стыдная кривая согнувшейся перед стихией жизни спины. Лицемерия во всем этом вначале не было, но некоторая привычка к лицедейству перед жизнью и самим собой все же, конечно, слагалась». М. Чудакова добавляет после этой цитаты про «привычку к лицедейству», что она «слагалась и у Булгакова – главным образом в 1920–1921 годах» [Чудакова].

Но продолжим анализировать результаты сравнения текстов. До Тени, т. е. до глубин Ф.М. Достоевского, в дилогии об Остапе М.А. Булгаков и не думал докапываться – он же писал, в некотором роде, советский производственный роман (неважно, что производили там трикстерство). Если говорить серьезней, то Булгаков выбрал фельетонную форму дилогии как максимально близкую (освоенную) Ильфом и Петровым. Это во-многом помогло мастеру сохранить в тайне свое авторство.

По сравнению с дилогией, Моралист и Разведчик в романе встречаются еще реже. Герои не расследуют тайны (как Разведчики): информация обрушивается на них постоянно, и они не успевают ее осмыслить (и, тем более, озвучить по этому поводу некую мораль), ибо поток жизни приносит им все новые и новые сильные впечатления. (Е. Замятин писал об особенностях булгаковского письма, рецензируя «Дьяволиаду»: «фантастика, корнями врастающая в быт, быстрая, как в кино, смена картин» [Чудакова].) Тип Психотерапевт героям, по мнению других и по их самоощущению, нужен! Так он и не так редок.

А почему детское Я, по самоощущению, в романе еще реже, по сравнению с повестью и с дилогией, является Фанатиком (энтузиастом, рвущимся в полет, вдохновленным деятелем)? Ответ известен: эти деятели заполонили современную Булгакову советскую литературу. Он сидел затворником дома и писал: уходил от энтузиастов-фанатиков в любимый роман.

Без них, без них! Понтий Пилат у него усталый правитель, Мастер – замученный художник. Всего-то два случая нарратива № 21.

Вот они: «– У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, – ответил мастер, – ничто меня вокруг не интересует, кроме неё, – он опять положил руку на голову Маргариты, – меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал». Коды: 21,27–20,27.

«Маргарита слушала Коровьева, стараясь не проронить ни слова, под сердцем у неё было холодно, надежда на счастье кружила её голову». Коды: 21,27–15,27.

Первый случай – это убитый энтузиазм (знак поменялся); второй же… да, тут намек на будущий полет (точное – точечное использование Булгаковым нарратива № 21).

В характеристиках типов взаимодействия взрослого и детского Я есть отличия романа только от дилогии: реже «инфантил», не так редко «аутист». С «аутистом» понятно, а «инфантила» сейчас разъясним (как Шарик сову).

По определению этого механизма взаимодействия детского и взрослого Я, последнее следует за первым, сливается с ним. Это (детский взгляд на мир) нормально в относительно спокойные временам, но не в конце 1930-х, когда Булгаков заканчивал роман.

Остался вопрос про детское Я: почему оно реже, чем в дилогии (а также, добавим, и чем в общей базе) бывает субличностью Эскапист? Ответ: потому, что ему для выживания хватает ухода в свои детские мечты (тоже род эскапизма) – оно там пребывает не так редко, как в дилогии. Мечты заменяют ему и рефлексию, и игру (ложь)!

Но недостаток рефлексии негативно влияет на развитие субъектности, ее высший уровень, свидетельствуют корреляции во всем массиве наших данных – и в детском и во взрослом Я (n = 3029), да и просто здравый смысл.

Факт же упавшего интереса детского Я в «Мастере и Маргарите» к жестко-социальным явлениям (читай, к насилию и власти) понятен из предыдущего анализа. И еще больше будет понятен из анализа будущего: в следующем параграфе мы рассмотрим феномен власти изнутри.

* * *

Иногда спрашивают, как же вторая жена Булгакова не замечала, что он пишет дилогию об Остапе. Было б странно как раз обратное: если бы она это заметила. У Любови Евгеньевны была своя, насыщенная общением с разными людьми, жизнь; мужа она не считала серьезным писателем, и его литературно-театральная жизнь не была ей особо интересна. Она не знала, что он вел дневник, что написал и отправил в 1930 году письмо Сталину [Варламов 2008], [Чудакова]. Много чего о нем не знала.

Да и писательством он занимался в отдельном кабинете. (А писал М.А. Булгаков, как многократно отмечают биографы [Варламов 2008], [Чудакова] чрезвычайно быстро и легко.)

Идеальные условия для литературной мистификации.

И, продолжая тему подставного авторства, отметим: только в феврале 1934 года Булгаковы переезжают в кооперативную квартиру, наконец отстроенного, писательского дома в Нащокинском переулке, первый пай за которую был заплачен еще в 1928 году (вероятно, с гонорара за «Двенадцать стульев»). И, возможно, на гонорар от «Золотого теленка» Булгаков смог, после развода осенью 1932 года, снимать бывшей жене, Л.Е. Белозерской, маленькую однокомнатную «квартирку». (Ведь «все его сбережения слопал Нащокинский переулок, в котором надстраивается дом» [Варламов 2008].)

И главная, немеркантильная, причина, которую точно обозначил писатель и врач В. Вересаев в письме Булгакову: «одна из причин вашей тяжелой душевной угнетенности – в этом воздержании от писания» – см. [там же].

Писать, писать и быть напечатанным – о, счастье!

В октябре 1932 года он женился на Елене Сергеевне – и тогда продолжил писать свой тайный роман.

§ 5. Дуэль с самим собой?

…на надрыве, на сломе, на краю, на грани страдания и наслаждения,

на подсознательном влечении и одновременно ненависти к боли.

Так он был задуман судьбою, которая была к нему очень сурова,

испытывала, мучила, расплавляла и закаляла его.

Варламов «Михаил Булгаков»

«…Для автора «Мастера и Маргариты» эти вёсны без Пасхи растянулись на десятилетия и в нем болели. А когда болит, тогда и пишут. Мы не врачи, мы боль, а с болью что сделаешь, чем уймешь?» [Варламов 2008].

Почти о болезни биограф Варламов пишет: о пустоте, о капризах истерии?

Но она не всегда брала верх. Писатель и врач боролся.

С чем и с кем?

«Необузданная сатанинская гордость, развившаяся в мыслях в одном направлении за папиросой у себя в углу, за односторонним подбором книг, гордость, поднимаемая сознанием собственной недюженности, отвращение к обычному строю жизни – мещанскому и отсюда „права на эгоизм“ и вместе рядом такая привязанность к жизненному внешнему комфорту…», – приводит Варламов слова сестры Булгакова [там же].

«”Что привело вас в театр?” – спросит у умирающего Булгакова Ермолинский.

“Жажда денег и славы, – ответит тот, и здесь будет не только и не столько самоирония, сколько предсмертное исповедальное признание. – Затаенная мечта выйти на аплодисменты публики владела мною с детства”» [там же].

Вот с этими страстями он и боролся.

Иногда счастливо выигрывал: «Театральный роман» – удивительная, возлюбленная и очень милосердная, великодушная, волшебная книга. В ней Булгаков-писатель как нигде превзошел Булгакова-человека, победил его злость, обиду, раздражительность…» [там же].

Но нередко, в погоне за сиюминутным успехом и комфортом, он проигрывал своему низшему Я – и тем вредил своему писательскому предназначению.

«Было ли это с его стороны готовностью к компромиссу, уступкой, сдачей? Скорее – требованием своей законной прижизненной доли, пусть даже в ущерб посмертной славе. <…> Михаил Афанасьевич Булгаков действительно был человеком очень расчетливым и нацеленным на литературный успех. <…> Вопрос о писательской, творческой, человеческой стратегии Булгакова – пречистенской или антипречистенской – остается открытым, до конца нерешенным, вернее, требующим бесконечного каждодневного в его биографии решения, а не окончательного вердикта. <…> Он понимал суть событий гораздо глубже, нежели многие из его современников. <…> …В его ошеломительной посмертной судьбе и славе было нечто не только в высшей степени закономерное и справедливое, но и глубоко обидное и даже оскорбительное по отношению к его жизни» [там же].

(С такими адвокатами-биографами и прокуроров не надо…)

Какая «законная прижизненная доля» в эпоху большого террора? Какие-такие бонусы от людоедской власти?

Счастье, если успеешь выполнить миссию – допишешь свой главный роман.

Всё остальное – мешает; всё остальное – от лукавого.

* * *

Много трудов посвящено теме «Булгаков и Сталин». Одни авторы считают, вслед за М. Чудаковой [Чудакова], что писатель был очарован тираном и вывел его в своем последнем романе в образе Воланда (справедливого и «доброго» Сатаны); другие считают Сталина прототипом Понтия Пилата [Варламов 2008]; Воланд же, якобы, никакой не Сатана, но нормальный человек, по мнению о. А. Меня – см. [Ханукаева]. Человек, дух, космический пришелец, играющий по правилам добра и справедливости в своем маскарадном костюме Мефистофеля?

И есть неожиданная версия: «– Мечтает только об одном – вернуться на балкон, увидеть пальмы, и чтобы к нему привели арестанта, и чтобы он мог увидеть Иуду Искориота».

Так впервые за годы работы над романом биографический мотив ожидания второго (обещанного!) разговора со Сталиным, поправляющего первый, – ожидания, достигавшего в какие-то моменты (например, летом 1931 и 1934 года) болезненной остроты претворялось в художественной ткани романа» [Чудакова].

С кем тут сравнивается товарищ Сталин? Уже не Сатана, не кесарь, не Понтий Пилат: он в роли арестанта Га-Ноцри, т. е. как бы Христа (которого раз оступившийся, струсивший прокуратор / Булгаков мечтает увидеть еще раз)?

Идея-фикс увлекающегося биографа дошла до полного и ослепительного абсурда. Структурный анализ – дело тонкое.

Но точно одно: Сталин был Булгакову безумно интересен. Настолько, что порой писатель терял чувство опасности, осмеливаясь или мечтая приблизиться к тирану поближе. Чтобы «естествоиспытательски», а la профессор Персиков, рассмотреть сей страшный артефакт истории получше?

И/или расквитаться за свой страх. За телефонный разговор со Сталиным в 1930 году, когда на вопрос Сталина, по-прежнему ли он хочет покинуть страну, как писал в прошении, Булгаков ответил, что нет, не хочет, передумал. По М. Чудаковой, финал того единственного телефонного разговора с правителем (в интерпретации Е.С. Булгаковой в 1956 году) выглядел так: «– Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами.

– Да, да! И. В., мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, нужно найти время и встретиться, обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего.

Но встречи не было. И всю жизнь М. А. задавал мне один и тот же вопрос: почему он раздумал? И всегда я отвечала одно и то же; а о чем он мог бы с тобой говорить? Ведь он прекрасно понимал после твоего письма, что разговор будет не о квартире, не о деньгах…»

Этот биографический мотив ожидания второго, «настоящего» разговора претворится в творчестве Булгакова всех последующих лет» [Чудакова].

Да, в «энергетическое поле» писателя Сталин вошел – и уже не выходил. Но вряд ли всегда в качестве обожаемого Вождя…

Именно после пережитого острого стыда Булгаков на какой-то момент перестал воспринимать себя как Жертву. Стыд выжег страх.

Но, увы, ненадолго. Не навсегда.

«…В Страстную пятницу, и не просто в Страстную пятницу, а примерно в три-четыре часа дня, то есть как раз тогда, когда в немногих уцелевших православных храмах Советской России шла служба с чином выноса Плащаницы, – так вот происходивший именно в эти страшные, скорбные минуты короткий, сумбурный разговор писателя и правителя, о подлинном содержании которого со всеми его нюансами мы можем теперь только гадать, стал одним из самых главных и роковых событий в жизни Михаила Булгакова. Некоей преждевременной кульминацией на его жизненном пути, испытанием, которое ему не было дано до конца вынести» [Варламов 2008].

Михаил Афанасьевич, как пишут другие исследователи, не мог себе простить малодушия: «Беседа со Сталиным оказалась выгодной для Булгакова: был снят негласный запрет на постановку его пьес, в прессе прекратилась его травля. При этом сам писатель до конца жизни корил себя за малодушие и трусость, а новое отношение к себе воспринимал как результат сделки с дьяволом. В свете этой гипотезы линия Воланд – Мастер приобретает автобиографические черты» [Ханукаева].

Разберемся, однако: если Сталин, как справедливо чувствовал Булгаков, – дьявол, а делающий добрые дела Воланд не есть подлинный дьявол, но лишь носящий его маску, то «автобиографические черты» в романе в конечном счете свелись к идее показать такого псевдо-дьявола.

А не дьявола. И не Сталина.

Разговор с правителем лишь повернул писателя к новому «мотиву», в терминологии фольклористики. И добавил еще одно звено в выстраивающуюся длинную сюжетную цепь – линию Воланда. Предыдущее, первое (?) звено в этой цепи уже давно было! Противоположный демону-благодетелю, но одновременно близкий своим неожиданным контрастом и, главное, функцией, образ (ангел мщения и/или охранник) возник у Михаила Афанасьевича задолго до разговора со Сталиным; но М. Чудакова этого не видит, сообщая о булгаковском тексте 1923 года: «поднимается до высот комического, но отнюдь не насмешливого, не иронического одушевления: “ангел-хранитель, у которого вместо крыльев за плечами помещалась небольшая изящная винтовка”» [Чудакова].

Не было у Булгакова очарованности ни злом, ни злодеем Сталиным? Вместо желанной эмиграции тиран, фактически, предложил ему свое покровительство: практику, сошедшую на нет уже в конце XIX века. (Так, А.П. Чехов отказался от потомственного дворянства, предлагаемого ему императором, а потом, в знак политического протеста, вышел из почетных академиков.)

Чем же хуже на миг растерявшийся Михаил Булгаков?

Но болезнь (не столько свежая неврастения, сколько застарелая истерия). Но иное, стращное Время…

(Причины такой растерянности известны со слов современников [Чудакова]: 1) накануне было 14 (1) апреля, и Михаила Афанасьевича как раз разыгрывали по телефону от имени Сталина; поэтому, когда позвонил реальный И.В. Сталин, Булгаков обругал его и бросил трубку [Стоякин]; 2) Сталин был талантливым и опытным манипулятором, «режиссером»: он точно рассчитал время звонка и предугадал реакцию писателя, т. к. сразу после перезвона и объявления секретаря, что звонит Сталин, задал двусмысленный вопрос: «Что – мы Вам очень надоели?»; в самом разговоре был жестким ведущим: задавал вопросы, не давая возможности собеседнику вставить свои.

Кошка играла с мышкой. И кошка была прагматичной: «14 апреля покончил жизнь самоубийством Владимир Маяковский. Сталин хорошо понимал, что письмо Булгакова тоже таило эту скрытую угрозу суицида. Это было письмо, написанное человеком в полном состоянии отчаяния и безвыходности. Сталин не хотел второй труп и позвонил Булгакову» [Варламов 2008].

Булгаков давно был полезен Сталину: «…его взгляд на дальнейшее развитие выглядит скромнее, чем идеи Троцкого. Сталин всего лишь предлагает усилить государство – Россию и только потом уж переходить к Мировой революции. И вдруг оказывается, что Булгаков с его не модной симпатией к старому уходящему миру выгодный писатель для Сталина. Выгодный, хотя бы тем, что не поддерживает идеи Троцкого.

Позже у Булгакова при обыске изымут дневники, в которых много не лестных замечаний о Троцком, некорректные анекдоты, но ни одного дурного слова о Сталине.

Пишет Булгаков знаменитую свою повесть «Собачье сердце» и высмеивает «нового человека», переделанного из собаки – камушек в огород Троцкого!

И подобных моментов можно найти не мало. Иосиф Виссарионович хорошо понимает, что в сфере литературы Булгаков не специально, конечно, но лоббирует его позицию.

Со своей стороны, Сталин поддерживает писателя, а, скорее, не даёт ему совсем пропасть» [Смирнова].

«В момент своего звонка Булгакову он <…> не терял надежды подтолкнуть «мастера» скорректировать текст «Бега» так, чтобы общее впечатление от него оказалось похожим на то впечатление, которое Сталин уловил в «Дни Турбиных» [Прягаев].

И еще прагматические резоны со стороны властителя: после недавней статьи «Головокружение от успехов» частичная реабилитация вождем затравленного критиками Булгакова смотрится логично: как новая линия партии, как борьба с перекосами; покровительственный жест Сталина резко улучшает его репутацию в глазах интеллигенции и всего общества: не жестокий тиран, но просвещенный и гуманный правитель [Чудакова]. Наконец, «традиции культуры, менталитет и талантливые представители старой интеллигенции являлись важным фактором в деле конструирования советской державы» [Маломожнова]: «Булгаков пытается достучаться до Сталина. Он провоцирует его своими антисоветскими произведениями, но в них нет ничего антигосударственного» [Лунев].

Похоже, прагматические мотивы были для Сталина главными, т. е. содержанием его коммуникации с писателем Булгаковым, а игра (не поединок!) – лишь формой, то приятной тирану, то обременительной. И которую Михаил Афанасьевич, в силу своих личностных особенностей, воспринимал слишком всерьез.

«Диктатор забрасывает Булгакову мысль, что с ним, диктатором, можно вести цивилизованный диалог, что он, наконец, в состоянии понять творца.

Ложная мысль. Ложное внушение. Но Булгаков до конца своих дней будет искать встречи со Сталиным. Это станет наваждением его жизни» [Золотусский].

До конца жизни писатель мысленно продолжал с тираном поединок-реванш: охотник ждал, когда на него выйдет дичь; но хитрая дичь избегала встречи с охотником?

«”Король” поймал “Мольера” на крючок, он его утешил, обнадежил, привязал к себе и намекнул на возможность исключительных, особенных отношениях между писателем и вождем. Их оставалось только додумать, вообразить, чем Булгаков последующие месяцы и годы и занимался, обдумывал, обыгрывал, даже пародировал» [Варламов 2008].

Про пародирование поговорим после, а пока про одно заблуждение: «Это был тот язык, на котором Булгаков разговаривал с властью: ничего не скрывать, договаривать все до конца или по меньшей мере в том объеме, который он считал необходимым. И кто знает, эта ли стратегия или какие-то иные обстоятельства обеспечили ему «охранную грамоту», но он эту линию поведения просчитал и умело выстроил» [там же].

В ХХI веке мысль о таких причинах охранной грамоты поражает наивностью (не говоря о том, что А. Варламов сам себе противоречит, неоднократно упоминая в книге про пугающую всех непредсказуемость и нервозность Булгакова). Так приведем грубую, без флера, цитату про суть российского тоталитарного дискурса и коммуницирования. Чтобы поставить все точки над i:

«Но кто такой Сталин?

Сталин – профессиональный бандит. Если выражаться доступным бандитам языком, Сталин – многоходочник: семь раз сидел за разбойные нападения. И меценатство его должно было быть именно таким – уркоганным: приблизить, подавить, воспитать: чтобы "Мурку" исполнял "на раз".

А кто такой Булгаков?

Интеллигент. Сегодня сказали бы "ботаник". Самовлюбленный (не без этого), капризный, лощеный, монокль из глаза в глаз непринужденно перебрасывал.

В глазах Сталина Булгаков просто лох. Талантливый, но лох. К тому же явный враг, который не стесняется в этом признаваться. С таким интересно поиграться. И способ начать игру у уголовников однообразно прост: прояви сочувствие, пригрей.

Булгаков мечтает о загранице?

"А может быть, правда – вас пустить за границу? Что – мы вам очень надоели?" – спрашивает Сталин в телефонном разговоре.

И Булгаков уже не хочет уезжать: "Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может".

Сталин с ним согласен: "Вы правы. Я тоже так думаю".

"Но …, может быть, вам все-таки съездить?" – как бы размышляет "генсекр" (так у Булгакова). На этой оптимистической ноте и заканчивается их первый и единственный телефонный разговор.

О нем Булгаков потом напишет: "… по счастью мне позвонил генеральный секретарь… Поверьте моему вкусу: он вел разговор сильно, ясно, государственно и элегантно".

Сегодня мы не поверим, а Булгаков искренне поверил в сталинскую доброту, как говорят в родной для Сталина среде: "повелся": "…Хочу сказать Вам, Иосиф Виссарионович, что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам. Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому, что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти. Вы сказали: "Может быть, вам, действительно, нужно ехать за границу…" Я не избалован разговорами. Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР".

В одном из сохранившихся набросков письма написанного Булгаковым в этот период (1931 год) он просит Сталина "стать моим первым читателем…". Да, да, конечно: Пушкин и Николай I” [Тимофеев].

* * *

А может, всё ещё проще: правителю было не до литератора Булгакова с его жалобно-бессильным письмом. Он никогда не считал его фигурой, равной себе. («Все эти писатели, все «актеры» с их ревнивыми амбициями и просьбами раздражали его. Других вот только неоткуда было взять» [Варламов 2008].)

Но писатель этого не понимал – и жаждал диалога на равных.

«С Булгаковым Сталин встречаться не стал (и можно понять почему – ему нечего было Булгакову сказать, а кроме того, интуитивно он чувствовал, что, будучи недосягаемым, невидимым, как Гудвин великий и ужасный, производит большее впечатление)» [там же].

Истерик против истерика. И выиграл, безусловно, И.В. Сталин.

Многократный просмотр Сталиным спектакля «Дни Турбиных» во МХАТе, мог быть вызван не столько любовью к Булгакову как автору «Белой гвардии», сколько повторением наслаждения от лицезрения картины поражения противника: кайф истеро-параноика? Многократно цитируются слова Сталина: «Если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы. <…> "Дни Турбиных" есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма» [Прягаев].

«Отец народов врал, – может быть, даже самому себе. Вовсе не любоваться силой большевизма приезжал он в театр снова и снова. В пьесе нет никакой этой “всесокрушающей силы”. Она совершенно не про это написана.

Как помнят читатели, большевизм присутствует там как бы за кулисами, словно неизбывное несчастье, чума, накатившая на Россию. Война с ним – это данность, которая подразумевается и не обсуждается. А драматический конфликт пьесы состоит в том, что честных, чистых людей, пытающихся вести эту войну ради спасения отечества, предают все их союзники: украинский гетман, немцы, собственное высшее начальство. Все бегут, как крысы с корабля, бросая защитников страны на произвол судьбы.

Трагедия предательства своими – вот в чем суть “Дней Турбиных”» [Шатерникова].

А для параноика Сталина это постоянная головная боль, и «зачистка» потенциальных предателей и конкурентов – идея-фикс. Пьеса срезонировала, надавила на любимую мозоль.

Но тогда, получается, Сталин – не просто садист, но садо-мазохист?

Продолжим цитату – ибо она завершается совсем другой версией: «И никакую не “демонстрацию силы большевизма” вновь и вновь приезжал смотреть Сталин. Он любовался великолепными людьми. <…> Чтобы Сталин, с его патологической скрытностью, признался, что видит Турбина во сне? Как же глубоко и сильно должен был проникнуть этот образ в его подсознание! Мне даже кажется, что при виде Хмелева он безотчетно перенес на актера образ Турбина и именно с ним, Турбиным, так откровенно поделился своими эмоциями.

Может быть, здесь сработал глубокий комплекс неполноценности, которым, несомненно, страдал Сталин по поводу своего происхождения и детства. <…> Заноза бедного, несчастного детства засела в нем глубоко. И уж, наверное, не раз мерещилось ему другое детство, мечталось о других родных людях – хороших, образованных, любящих, которые бы его не били, а окружили бы его заботой, которыми он мог бы гордиться. Я уверена, что таких людей он увидел в “Днях Турбиных” [Шатерникова]. И придумал товарищ Сталин себе благородного папу – путешественника Пржевальского, и фильм затребовал о нем снять, но слегка заигрался, считает М. Шатерникова: «видимо, Сталин сам уже поверил в собственную легенду и хотел, чтобы любовь Пржевальского не распространялась ни на каких родственников, даже на мать. Пржевальский уже был присвоен им и должен был принадлежать ему одному» [там же].

Возможно, его детское, истерическое, Я и восхищалось всей этой «уходящей натурой», но взрослому Я тирана-параноика это не мешало с удовольствием, садистки [Радзинский. Сталин. Жизнь и смерть] убивать таких благородных и прекрасных: они же классовые враги.

А вместе это и образует садо-мазохизм: «уходящая натура» именно потому, что он так захотел.

«Почему-то была у него жуткая идея, что сначала люди должны предать себя» [Радзинский. Последние дни Сталина (интервью)]. Идея жуткая для здоровых, но близкая для аддиктов садо-мазо игр с политическим окрасом.

Еще версия, более прагматичная: «просматривая спектакль, Сталин пытался понять формулу, по которой пьеса формирует то впечатление, о котором он писал Билль-Белоцерковскому и рассказывал украинским литераторам. И понял. Это видно из монолога Сталина во время обсуждения фильма "Закон жизни". <…> «…Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей враждебных нашему обществу, но не лишенных некоторых человеческих черт» [Прягаев].

Тогда их гибель будет щекотать обе части личности садо-мазохиста?

* * *

Откуда сведения, что писатель был и продолжал быть счастливым после звонка Благодетеля? Кто пустил такой слух?

Так сам же Михаил Афанасьевич. «О телефонном звонке, изменившем и, как ему казалось в эти месяцы, весьма существенно, его судьбу, Булгаков рассказывал довольно широко, стремясь, видимо, изменить атмосферу вокруг своего имени» [Чудакова]. Не только прагматический мотив, но и уловка (обманка) охотника?

Охотник притворяется дичью? (Так проще выжить в советском социуме – и приманить подопытного демона к писателю-экспериментатору. Для которого розыгрыши – любимое занятие.)

Первого Булгаков добился быстро. Современники заговорили: «…то, что сделал Сталин – говорит о нем лишний раз как о большом человеке, противопоставившим себя некоторым маленьким людишкам из Главлита и Главискусства». М. Чудакова пишет: «…эта интерпретация звонка позволяет видеть, что концепции, появившиеся в статьях о Булгакове несколько десятилетий спустя, вырабатывались и становились расхожими уже в 1930 г.» [там же].

Писатель подтолкнул к такой интерпретации (с сугубо практической целью), одновременно проигрывая в уме новую, перспективную романную линию: «дьявол-благодетель». И настоящий Сталин (расстреливающий в 1937 году сначала «плохих» на радость «хорошим», но потом и «хороших», и всех без разбора) все меньше имел к ней отношения, сделав главное: запустил процесс художественного воображения.

А в жизни все было куда драматичней. Булгаков, не дождавшись обещанного от Сталина (ни встречи, ни даже возможности печатать свои произведения) идет на рискованный шаг: становится приманкой для хищной «дичи». Внешне роли поменялись?

Он еще наивно верит, что в тиране-параноике, в не-человеке, может пробудиться что-то человеческое, что справедливый правитель Сталин ему поможет? Но тогда бы он писал письма наверх по-другому, по-деловому! Как Е. Замятин, которого после первого же прошения выпустили за границу. «Замятин хоть и косвенно, но покаялся за отдельные свои произведения (в том числе, не названный, но подразумеваемый роман «Мы»), Булгаков – ни за одно из своих творений. И наконец, письмо Замятина по тону гораздо спокойнее и, не в обиду Булгакову будь сказано, умнее, расчетливее, хотя смысл тот же самый – крик о помощи, о выживании» [Варламов 2008].

Дело не в уме Булгакова – в его диагнозе, который вмешивался в судьбу, с переменным успехом. («…Главная причина, сделавшая Булгакова невыездным: то болезненное состояние, которое отмечали в облике нашего главного героя и Свидерский и Смирнов еще в 1929 году, представляло Булгакова в глазах власти человеком непредсказуемым, неуправляемым, и никто не мог поручиться, что, оказавшись в Европе, он не психанет, не скажет своего «Обвиняю» или «Проклинаю!» <…> Наделив своего кремлевского адресата несвойственными тому чертами, вообразив его королем и покровителем искусств, Булгаков своего рода жалобами лишь ухудшал свое положение. В иных вопросах он вообще был враг самому себе» [там же].)

Сбрасывать со счетов патопсихологические особенности Булгакова, их влияние на судьбу, не стоит. Это болезнь заставляла его воспринимать свою жизнь как «черный гроб». Ведь его внешние обстоятельства не были катастрофически хуже, чем у прочих: «…Может показаться, что судьба Булгакова в 1930-е годы была едва ли не самой благополучной: не разделивший участи своего недолгого соседа по дому в Нащокинском, не расстрелянный, как Пильняк, Бабель, Павел Васильев, Клюев, Клычков, никем ни разу не арестованный, не высланный из Москвы и после единственного допроса в сентябре 1926 года ни разу не вызванный в ОГПУ-НКВД, бывший белогвардеец, заподозренный в сменовеховстве, автор сомнительных рассказов, повестей и возмутительных пьес, человек, имеющий родственников за границей, невоздержанный на язык драматург Михаил Булгаков, за которым в НКВД следили и имели кучу доносов, счастливо миновал самые страшные угрозы своего времени, и по отношению к, условно говоря, ахматовско-мандельштамовскому кругу выступал как человек чуждый и более благополучный» [там же].

Не двусмысленного покровительства наивно жаждала душа писателя, а настоящей свободы? Коей в СССР 1930-х не могло быть по определению. («Я ни за что не берусь уже давно, так как не распоряжаюсь ни одним моим шагом, а Судьба берет меня за горло», – слова Булгакова в 1932 году.)

…Вольно или невольно, осознанно или нет, но Булгаков продолжал опасную игру? Методично, упорно, из года в год, проводил эксперимент по дразнению хищника (дичи), провоцирование у него тех или иных реакций (Михаилу Афанасьевичу это было вообще-то свойственно – см.: «…гости, не слишком желанные или же званные хозяином ради острых ощущений, ради изучения нравов» [Чудакова]).

Скорее всего, и то, и другое, и третье одновременно (вера в доброго властителя и в диалог с ним, игра экспериментатора с хищником и рациональное, прагматическое поведение). Версии – это варианты развития событий; а события – материал для писателя.

В архиве сохранились варианты письма к вождю. Один вариант-приманка совершенно пушкинский: «”Около полутора лет прошло с тех пор, как я замолк. Теперь, когда я чувствую себя очень тяжело больным, мне хочется просить Вас стать моим первым читателем…”. На этом письмо оставлено. 30 мая закончен новый вариант» [там же].

В нем Булгаков опять просит выпустить его за границу. Но он теперь не столько в роли просителя, сколько обвинителя: «…я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя.

Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по всем правилам литературной садки в огороженном дворе».

Роли поменялись – и, наконец, адекватно осознались? Что было бы шагом вперед для Булгакова. М. Чудакова пишет: «Образ загнанного волка в письме приобрел зловещий и в какой-то степени вызывающий смысл: Булгаков, конечно, тщательно обдумавший столь сильный стилистический ход, давал понять могущественному адресату, что осознает свою ситуацию как ситуацию зверя в ловушке, длящуюся «уже несколько лет» (в течение которых он несколько раз подавал заявления с просьбой о выезде, остававшиеся без ответа – вплоть до апреля 1930). Свое согласие на предложение Сталина – оставшись здесь, пойти служить в театр, – в разговоре 1930 года он интерпретировал теперь так: «Зверь заявил, что он более не волк, не литератор. Отказывается от своей профессии. Умолкает. Это, скажем прямо, малодушие.

Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит был не настоящий. А если настоящий замолчал – погибнет. Причина моей болезни – многолетняя затравленность, а затем молчание. <…> Заканчивая письмо, хочу сказать Вам, И. В., что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам. Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому, что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти. Вы сказали: «Может быть, Вам, действительно, нужно ехать за границу?» Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР». Так Булгаков впервые делает попытку переиграть ситуацию, вернуться к уже завершенному разговору, напоминая своему собеседнику его вопрос, он хочет дать на него иной, более дифференцированный ответ – нет, уезжать он не хочет, он не теряет надежды на возможность работы здесь, но хотел бы поехать ненадолго – посмотреть мир.

Мы не можем сказать с полной уверенностью, – предусмотрительно добавляет Ч. Чудакова, – что эта редакция письма была окончательной, но письмо данному адресату было, во всяком случае, отослано в эти дни – о нем идет речь в переписке с Вересаевым» [Чудакова].

Исследовательница признает факт «уже зародившиеся в московской и ленинградской литературной среде (и воспроизводящиеся вплоть до наших дней) слухи о «дружбе» Булгакова со Сталиным. Феномен молвы, «московских слухов» вообще занимал Булгакова; эти слухи и подтолкнули его, надо думать, к созданию впоследствии целого цикла шуточных устных рассказов об этой дружбе» [там же]).

Эти рассказы были не просто отдушиной, но попыткой Булгакова психологически вырваться из зависимых отношений. Попытка, которая так до конца и не удалась.

«Разговор со Сталиным в той или иной степени спасал от прямых репрессий. Но при этом он перестал быть хозяином своей судьбы. Он стал зависим от Сталина» [Код судьбы]. Чем далее, тем более даже благодеяния вождя приносили Булгакову боль. (Разрешение на возобновление постановки «Дни Турбиных» пришло «именно тогда, когда он и ждать устал – вот почему оно его «раздавило» [Чудакова]). Писатель серьезно, навсегда заболел: «скверная компания: бронхит, рейматизм и черненькая дамочка – Нейрастения. Их выселить нельзя. Дудки!» [там же].

Но это лишь одна сторона медали.

«Он любил Киплинга, рассказывала в 1969 году Елена Сергеевна, и декламировал с особенным чувством:

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой.

Эти строки были наполнены для него биографическим смыслом» [там же].

Перевод М. Лозинского (маршаковского еще нет). Субъектность этого отрывка – 7,71 (позиция наблюдателя). ИСС. Преодоление искушения властью (быть как царь) и искушения славой (преодоление страха толпы, желания потакать ей): пушкинские мотивы. Адресат же – как у Киплинга (и у Пушкина): аристократ.

В 1934 году происходит поразительная вещь: страдающий неврастенией писатель («чувствует себя ужасно – страх смерти, одиночества» [Чудакова]), получив от властей очередной унизительный отказ в поездке за границу (он с женой единственные, из всех мхатовцев, не получили заграничные паспорта) вместо стандартной просьбы пишет Сталину письмо словно бы не от себя, а от… субличности Тень, «маленького человека» великой русской литературы.

Дает, словно в забытьи, слово ему, «коллежскому асессору из города Фив», «князю невезенья». (Автор «Египетской марки», сосед по дому в Нащокинском, уже в ссылке.) И слышно сквозь толщу времени – гоголевское, достоевское, мандельштамовское: «ой, – страшно мне здесь – извиняюсь…».

И словно бы не к современнику, а какому-то персонажу из прошлого это существо обращается. Письмо «строится во многом на старомодных оборотах («Испрашивая разрешения… Я хотел сочинить книгу»), в нем слышна гоголевская интонация («Тогда я несколько насторожился и спросил служащего, точно ли есть обо мне распоряжение и не ослышался ли я семнадцатого мая»); временами же автор будто забывает об адресате и обращает текст едва ли не к самому себе или к Павлу Сергеевичу Попову – к таким вольным, свободно-эмоциональным оборотам речи он прибегает («В припадке радости…», «Тут уж у меня отпали какие бы то ни было сомнения, и радость моя сделалась безграничной», «…к чему я уже относился с полным благодушием…»). Создается впечатление, – пишет М. Чудакова, – что чем дольше срок потери какой бы то ни было связи с адресатом (со времени телефонного разговора прошло уже четыре года), тем все более этот адресат утрачивает в глазах пишущего какую-либо определенность, ему как бы предназначается функция того провиденциального собеседника, к которому, как писал в свое время Мандельштам, обращается поэт.

Булгаков пишет теперь, заботясь, кажется, главным образом о возможно более адекватной передаче – вернее, излиянии своих чувств и мыслей, едва ли не размышляя вслух…» [Чудакова].

Отчаяние на поверхности, а глубоко внутри – очередной эксперимент-провокация режиссера: эксцентриком проверка границ и ценностей не своей личности, а того, кто держит страну в страхе? Диалог одного детского Я с другим детским Я: попытка достучаться?

А, может, проще. И «провиденциальный собеседник» – фантазия уважаемой Мариэтты Омаровны. Не диалог, а монолог! И монолог чисто писательский.

Данс макабр, однако. Крутой вираж: писатель таким образом ищет, опробывает нового героя. Обращаясь от лица условного, собирательного «маленького человека» (а не себя, Михаила Афанасьевича Булгакова) к некоему, пока еще в тумане, персонажу.

Не персонажу Сатане. И не к персонажу Богу. К чему-то среднему. Необычному.

Так нащупывается писателем Воланд.

Воланд ведь тоже, в сущности, розыгрыш, роль.

Реальный Сталин проверяется на годность к этой роли? Нет!

На нём как на портновском манекене (а не на него как живого человека) примерятся новая важная для романа персона. Уточняется.

Сталин для Булгакова уже выступает как лицо неодушевленное. Прозрение писателя в состоянии самозабвения (вкупе с холодным медицинским анализом)?

Еще раз: И.В. Сталин не был Воландом. Он послужил, на короткий миг, болванкой для примерки нового героя романа.

Эксцентричный гений мог себе и это позволить. Такой розыгрыш. Он перешел границу страха. «У бездны мрачной на краю» он работал для будущего – для бессмертия.

Драйв, описанный Пушкиным: «дуновение чумы».

Потому что в других условиях он, возможно, своего Воланда бы не опознал, не нащупал?

Но тогда и болванка не так важна, а важен градус ада.

Градус ада в стране неуклонно повышался; Сталин был его олицетворением.

Итак, не прототип, не триггер, не драйвер, но физическое (метафизическое?) условие для сотворения героя. Безличная сила зла: определенные температура и давление в тигеле.

Автор выбрался тогда живым и психически здоровым (терапия творчеством, алхимия, в некотором роде).

«Любопытная деталь – Булгаков не стал теперь дожидаться письма или звонка <…> и 13-го выехал вместе с женой в Ленинград – по командировке от МХАТа» [Чудакова].

А разве могло быть иначе? Тут только два варианта: либо совсем сойти с ума, либо отыграть, проиграть ситуацию, прожить до упора и отбросить за ненадобностью. И продолжать заниматься своим алхимическим делом: писать роман. («Но в голове бродит моя Маргарита и кот, и полеты… Но я слаб и разбит еще. Правда, с каждым днем я крепну. <…> Люся прозвала меня Капитаном Копейкиным. Оцени эту остроту, полагаю, что она первоклассна»»).

Еще бы: из коллежского асессора города Фив перекинуться в такие боевитые, легендарные личности.

Гоголь потом укроет его своей каменной шинелью, как собрата.

Копейкин в интерпретации Михаила Булгакова, из сценария мультфильма: «Правой руки нет, рукав пристегнут к мундиру. Физиономия наглая».

«Копейкин: так и так, ваше высокопревосходительство, проливая в некотором роде кровь…». Вдвоем, поди, пишут: Николай и Михаил.

Почти как Ильф и Петров.

«Не письмо ли 1931 года с перечнем своих заслуг за истекший сезон вспоминал здесь Булгаков?», – спрашивает биограф.

Много чего вспоминал.

Отыгрался! Выздоровел. (А то, чего не успел вылечить творчеством, решил лечить гипнозом: здравый врачебный подход.)

* * *

Так могло было быть. Так и было – на короткое время.

«Ничего похожего на ту историческую картину, каковая представлялась автору «Белой гвардии» десятью годами раньше, в середине двадцатых, не было: исторические волнения не затухали, а, напротив, разыгрывались еще более страшно и глухо, взаперти, под спудом, отчего создавалось чудовищное внутреннее, внутричерепное давление, мир точно сошел с ума, и в этих условиях наш герой вновь вернулся к своему главному роману, который точнее всего выразил ощущение человека, существующего в условиях тотального хаоса и торжества зла» [Варламов 2008].

А потом опять хватала за горло аддикция, опять личность истерика диктовала свой стиль поведения Мастеру. От чего он первый приходил в ужас. А остановиться не мог: Сталин действительно стал его идеей-фикс. Его проклятьем.

И не только Сталин: «Долгое время полагали, что к началу 20-х годов писателю удалось победить склонность к наркотикам, но в 2015 году группа ученых из Израиля и Италии проанализировала 127 случайно отобранных страниц оригинальной рукописи романа «Мастер и Маргарита». На старой бумаге они обнаружили значительные следы морфина, от 2 до 100 нанограммов на квадратный сантиметр.

На странице с наибольшим количеством морфина находится план повествования, который автор не раз переделывал. Эта находка позволила предположить, что в последние годы жизни писатель вернулся к смертельному пристрастию» [Мистика и Сталин: загадки судьбы Михаила Булгакова].

У писателя были сильные головные боли – мог их снимать морфием? Есть версия, что «это касается лишь последних правок – в целом же работа над "Мастером и Маргаритой" продолжалась целых двенадцать лет, одиннадцать из которых Булгаков был абсолютно чист» [Тридцать три несчастья Михаила Булгакова]; но правки-то в последние месяцы жизни писателя вносила его жена.

«Если бы действительно он сумел выработать в себе то равнодушие, которое позволяло стойко относиться к жизненным ударам. Если бы… <…> Дело было не только в диктате внешней силы, но и в самом герое с его год от года расшатывающейся, расстраивающейся нервной системой и горестным осознанием того, что скоротечная жизнь – а Булгаков, несомненно, догадывался, что не так много лет ему отведено, – идет фактически по чужому сценарию» [Варламов 2008].

Пример – сотрудничество с Большим театром по поводу доработки чужого сценария о Гражданской войне: «Но ужаснее всего, обиднее всего то, что Булгаков – потому ли, что ему было уже все равно и он махнул на себя рукой и взял готовые образы и сюжетные ходы, то ли пытаясь каким-то образом этот идиотский замысел спасти и вдохнуть в него жизнь, сознательно спародировал, опошлил свой любимый «Бег» (который, по словам Елены Сергеевны, любил, как мать любит ребенка): контрразведка, невинно схваченная женщина, допросы, чудесное освобождение…

«В смысле бездарности – это было нечто совершенно особенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки…» – писал Булгаков в «Записках на манжетах» о другой своей поделке, но слова эти в полной мере сбылись только теперь. <…> Он не мог этого не понимать, и в том числе и поэтому душевное состояние его было ужасным» [там же].

Последней каплей в чаше страданий, последней, смертельной, гирей стал «Батум».

Еще в 1930 году Булгаков «пошел ва-банк, его должны были уничтожить и – не уничтожили. Более того. Наградили. Значит, что же – победа, торжество? Тактически – возможно, да. Стратегически – это было поражение. Булгаков проиграл, впустив в свое сердце иллюзию особого отношения к нему кремлевских верхов, иллюзию, которая на время облегчила его жизнь, но при этом лишила главного, что было в мировосприятии нашего героя, – его беспощадной трезвости. Своеобразное духовное опьянение, обольщение, повторное обращение к морфию, только иному по составу, весной 1930-го не сломало писателя, как могло бы произойти с менее крепким человеком, но оно размагничивало его, забирало силы, которые ему были так нужны. И вся его дальнейшая не судьба, не творчество, а линия творческого поведения стала медленным снисхождением, приведшим его в конце концов к «Батуму» как к единственному возможному выходу (но не будь этого, не было бы и «Мастера») [там же].

Зачем все-таки писал? «Это было сродни игре в винт или, быть может, его попытка сыграть Маргариту на балу у Сатаны, взять приз и вырваться из подвала, получить ту театральную дозу морфия, которой ему мучительно недоставало» [там же]. Результат оказался предсказуем: пьеса «сократила дни, месяцы, возможно, годы его жизни, оборвала правку «Мастера», не дала ему закончить «Театральный роман». Из-за «Батума» Булгаков ушел, не договорив, и это, пожалуй, главное, что может быть поставлено пусть не в вину, но занесено в особый «список благодеяний» тех людей, кто входил в его окружение и хотел помочь ему, может быть, даже больше, чем он сам этого желал. Но благими намерениями…

Разумеется, снимать ответственность с 47-летнего умного, невероятно искушенного человека и говорить о том, что его совратили, увлекли и тем самым причинили ему невыносимое страдание и зло, было бы наивно. Булгаков всегда сам осознавал и просчитывал свои поступки, и решение писать пьесу о Сталине было его собственным, принятым еще в 1936 году, а может быть, и раньше, решением, и все-таки рискнем утверждать, что если бы на него не давили так, как давили с «Батумом» все, кто его окружал, если бы не соблазняли, не сулили всевозможных почестей и благ, едва ли бы он взялся за пьесу, которая была обречена изначально, и это было даже очевиднее, чем в случае с «Бегом» или «Мольером». Не могла понравиться Сталину пьеса Булгакова о юности великого вождя и учителя. Она могла быть прочитана только так, как, к несчастью, и была прочитана – как акт о капитуляции» [там же].

Каковы были мотивы запрещения пьесы? «Никаких прямых свидетельств на этот счёт нет. Кроме фразы Сталина, сказанной Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко: пьеса хорошая, но ставить не стоит. Не испытывал ли он сладострастия, сначала заставив Булгакова написать о нём (то есть покориться), а потом не приняв этой “сдачи” в расчёт?» [Золотусский]. В этом случае Сталин выступил бы не как прагматик, но как игрок-истерик, ловящий кайф. Но прагматические мотивы тут куда серьезнее: «…Все, что касалось жизни таинственного Кобы, впоследствии старательно запутывалось Сталиным» [Сталин. Жизнь и смерть].

Кому надо было знать подробности террористических акций, в которых участвовал молодой революционер, о сотрудничестве будущего Сталина с царской охранкой? Даже через двадцать лет Хрущев испугался и закрыл эту тему [там же]. Но хотя эта пьеса о юности Сталина (Кобы Джугашвили) и не могла быть поставлена на сцене, сам факт ее написания смог бы помочь, как считает Варламов, карьере Булгакова, вывести его из тени [Варламов 2008].

Булгаков же «вернее всего и упорнее всего думал о другом – о том, что на спектакль придет его герой и тогда-то их встречи будет не избежать и сбудется то, к чему он мучительно стремился после рокового, переломившего его жизнь разговора в Страстную пятницу 1930 года. И значит, все случившееся с ним за десять лет – все его беспрерывные срывы и поражения будут оправданы и искуплены» [там же].

Однако неожиданный для автора отказ в постановке и сорвавшаяся поездка мхатовцев в Батум (с целью изучения биографических материалов на месте) окончательно подорвала здоровье драматурга.

«10 марта 1940 года в 16.39 Булгаков умирает.

В тот же день в его квартире раздаётся звонок. Звонят из секретариата Сталина.

– Что, товарищ Булгаков умер?

– Да, умер.

И на другом конце провода кладут трубку» [Золотусский].

Это не «игра окончена», это рачительный Хозяин затребовал справиться о своих писательских резервах – в наличии тов. Б. или уже нет.

* * *

Если отбросить как шелуху и оболочку булгаковский прагматизм, то в его отношениях с И.В. Сталиным видно, как в сознании и поведении писателя сменяются последовательно три фазы: 1) Сталин если и не кумир, то великий человек, сложный и притягательный – и отношения с ним «любовь-ревность-ненависть», своего рода достоевщина; предел падения там – попытка доказать окружающим и властям, что он искренне любит (вариант: интересуется) И.В. и давно начал писать о нем пьесу; 2) более здоровая реакция при отсутствии ответа от генсекра – не раскаяние, а избывание первого этапа: высмеивание своих нелепых чувств и самого объекта – Сталина, едкая сатира на его и его соратников; 3) в очередном, «гоголевском», письме Булгакова адресат Сталин уже почти объектен, почти фикция – и это возможность, через терапию творчеством, выхода из порочного круга в жизнь-без-Сталина, свою собственную, посвященную выполнению собственной писательской миссии, что без аскетизма и без писания «в стол» в то время вряд ли было возможно (не исключено, однако, что то эксцентричное письмо написано и отослано под влиянием наркотика). Долго удерживаться на этой экстремальной стадии истерику было невозможно, т. к. окружение периодически подталкивало М. Булгакова к очередному прошению «наверх», возвращая писателя в первую фазу коммуникации.

Сопротивлялся, сдавался, потом, после очередного не-ответа Сталина, каялся, ругая себя за слабость. Но снова и снова делал тоже самое: шел по кругу как аддикт.

И актерство, истерия в финале жизни победили: писатель-отшельник не успел отредактировать и отшлифовать свой главный роман. Текст «Мастера и Маргариты» увидел свет, но в далеко не совершенном варианте (сам же апологет А. Варламов подробно разбирает недочеты, шероховатости незаконченного автором произведения).

Болельщики-мхатовцы, три народных артиста, с подачи Е.С. Булгаковой, в последние недели жизни писателя написали сталинскому секретарю просьбу. Как бы, мол, славно было бы, если б Иосиф Виссарионович, смог еще раз позвонить умирающему писателю М.А. Булгакову, опять доставить ему, дословная цитата, «сильнейшее радостное потрясение» – вдруг он тогда вылечится [Матвеев].

Так считали врачи. Слепота Булгакова в последние недели жизни носила истерический характер?

Сталину письмо передали, и он не позвонил.

* * *

Возможно, Михаил Афанасьевич временами и наставлял свой знаменитый монокль, разглядывая любопытный (да что там, роскошный для писателя-медика) объект изучения. Хотя и небезопасный. Рассмотрим и мы.

Но запомним главное.

Не ждет прокуратор разговора с кесарем.

Не ждет Сталин разговора с Булгаковым.

Не воспринимал никогда Булгаков кровопийцу Сталина Иисусом Христом.

И не подвел писатель никого, кроме себя самого.

Отпустим же их всех.

И биографов тоже.

А текстами займемся.

§ 6. Прототип Воланда и Пилата: что покажет затекст

«Привет работникам и бойцам ОГПУ, честно и мужественно выполняющим свой долг перед рабочим классом и крестьянством Советского Союза!

Желаю им успеха в сложном деле искоренения врагов диктатуры пролетариата!».

Анаграмма: «При ветра (раб) отника мы б ай ца маг эпэучесна им ужы ст вин на вы пал (выпал) н йа (ай) у щи мсв ой дол кпирит раб очимкла с сам ык рис ть йа нст вам с авец к а вас ай уз ажыл (жыл) ай уим ус пехафс лож нам дели (ели) ис кар и не ни йа в рагоф дик тату (тур) ы пралит ар и ат а».

Главный сюжет вполне откровенен: насилие «мага вин» в аду (кары, раб ожил) и ложь. Не с оттенком вины (двойное значение слова), а констатация того, что он провоцирует у жертв чувство вины.

И двузначная «вина» цепляет дополнительный сюжет с вином (мечты или воспоминания о грузинском детстве): еда и всё, что ей сопутствует 1) разделка туш (овец жилы, рога), потом 2) застолье (ели, пролитое вино, щи, рис), потом 3) танцы или карточные игры (тур).

Мило, человечно – но дальше такого уже не будет: живые картинки-воспоминания о детстве исчезнут, архетип Дома уйдет из бессознательного.

В финале отрывка «пролит яд» (вполне грузинский акцент: «пралит иат»). Или «и ад» – тоже указание, первый намек на (заводим срочно медицинскую карту!) паранойю.

Смотрим пациента дальше.

«Имели ли они на это право? Да, имели. Не только имели, но обязаны были поступать таким образом. Они обязаны были поступать таким образом, так как все эти вопросы были вместе с тем коренными вопросами мировой революции, задачам которой подчиняли большевики свою политику, свою тактику».

Анаграмма: «И мели лиан инаэтаправ ада и мели ни Толька и мели ноаб йа заны бы ли (были) липа ступать так им об раза (мани) ани аб йа заны были (пас) па с паст ас тупа тьтак им об раза (зам) мтак как фсеэт ива п росы (осы) был ив мести с тем кар инн ым ива п росами (осами) мира вой р ива (вал) йуцыи зада (ада) чам кат ора й па пат чин йа (чинйа) (йа) ли бал (ал) (ибал) ь шыв ики свАйу па пали (пал и) тик ус (свай) ай у так тик у».

У Сталина часто встречается по два значения одного слова, хотя он не носитель языка. Может, в этом и причина? Картинки (темы) сцеплены друг с другом, как лента Мебиуса: исчезают – появляются («Фигура – фон»).

Так Иосиф Виссарионович ускользает, так работает с многозначностью; зыбкость.

Истерия?

Главный сюжет у него везде один: ад и расправа (некто Толька – тоже двойное значение – размалывает жертв. У самого «ус» дергается («тик»).

Дополнительный сюжет: место действия, картинка-задник в аду (для прикрытия ужасов насилия)? Там изображены ивы и сваи, которые чинят в воде, а на берегу бал.

Бал у Сатаны?

Спешить с выводами не будем: посмотрим, будут ли задники и дальше появляться в затексте.

«Период не очень большой. Но он более, чем какой-либо другой период, насыщен содержанием. Я думаю, что ни один из периодов последнего десятилетия не был так богат событиями, как этот период». Субъектность – 4,47 (жертва).

Анаграмма: «Пир иот нио чин ь бал ьш ой ноон боли ечем как ой ли б ад ру гой пир иот нас ыщи н сад (ад) и ржа (ржание) (ани) м йаду (аду) майу шт они ад и нис пир и ада ф пас ле дни в ад исит ил ет и йа небылтакб агат (гат) (ага) с абы т и йа мик акэтат пир иот».

Паранойяльный страх перед отравлением на пиру (балу) или же йод с отравой? Связанные понятия «ад», «пир», «йод», «яд».

Дополнительный сюжет слабо выражен: на заднике пира в аду нарисован сад. Это райский сад как наказание? (Перевертыш церковного сюжета фресок в храмах с адом для устрашения христиан?)

Был ли у Сталина страх перед адом?

Перенесемся в лето-осень 1941 года (страшное для страны время) и посмотрим на Вождя: «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!». Субъектность высокая – 12,17. Последняя фраза – содрана из «Белой гвардии». Предчувствие катастрофы?

Тут разрыв и везде ИСС – страх автора или сужение канала адресата – не столько сограждане, сколько родные, домашние? Или взаимно поддерживают друг друга оба аффекта: страх автора заставил его выбрать новую форму, тоже аффективную – см. нарратив № 24 (психологический декаляж как защита).

Но инферно сквозит: ЭР – это всегда контакт с Иным, и здесь уж точно мир не райский. Сталин видит нижний мир – демонический, и на этом мрачном фоне советский народ уже стал ему своим? Или, наоборот, для него народ – не-люди: из своего огромного демонического мира (где его собрат-Гитлер только что обманул), он увидел людей как вдруг оживших, и потому непривычных, пешек?

Или в аффекте оптика разбалансирована и мечется туда-сюда?

Анаграмма: «Тавар и (вари) щи г раж да ни брать йа исй остры бай цына шейа (шей) рмиииф лота ква мабращ ай ус ь йа (ад) (йад) (друз) ь йа маи».

Уже не только отравления боится, но и получить от кого-то рану в шею острым предметом? Или наслаждается зрелищем-мечтой о насилии? (Позже интернет принес ответ от биографа Булгакова: «Сталин, как восточный человек, боялся яда в стакане и кинжала в спину» [Варл. ч1]. Не-не, в шею лучше и удобнее (он же маленького роста). Что-то не помнится, чтобы его приближенные были высокими…)

Или всё одновременно? Или попеременно: маятник раскачивается туда-сюда с огромной силой. И – почти «не приходя в сознание» (ЭР, ИСС).

Но с самого начала хитренькая мысль (импульс): «товар вари… раж». Эйфория у Вождя: наваривай на войне, торгуйся в свою пользу.

Это патриотично или наоборот?

Не опереточно инфернально, а инфернально очень по земному.

Задника с райскими кущами в этом персональном аду нет: не до жиру – не до устрашения чертей раем (или рая – чертями), самому б сейчас выжить. Прятался несколько дней после начала войны, не выходил к народу. Апологеты пишут: думы думал, противники пишут: боялся. И вот собрался, нащупал причину для кайфа, выполз, наконец, с сакральными «братьями-сестрами».

«Остры(й) бай», что уж там. Всегда себе на уме.

* * *

«Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперёд, бросая на фронт новые силы».

Анаграмма: «Нис мат р йа (ана) на ги раи ч иска есап рати в лени ек рас н а йа рмии нис мат р йа (ана) на тош тол учшыи див изиив рага и луч шыи час ти ив оав иацыи уж е раз б и ты и наш ли сибе маги луна пал йа х сра жени йа врак рак п рад а (ада) (дал) жаи тле (есть) ф пир йот б рас а йа (ана) фронтно вы и с илы».

О, тут черный «маг-див» вышел уже в своей восточно-мистической оболочке и в соответствующей обстановке: с рогами на фоне плакучих ив в лунную ночь («див», «рога», луч», «час ив», «маги», «луна», «илы», «рак»). Два сюжета (природа с ивами и маг) соединились.

Вместо райского ненавистного задника – родной нижний мир, чарующий мрак, прорезаемый лучом, который кажется, почему-то фиолетовым.

(Ясно, почему: ассоциация с Великим инквизитором (поле 1+4 фиолетово). Если заглянуть в цветовые характеристики полей АУМ взрослого и детского Я этого отрывка, если наложить их друг на друга, смешать, то действительно, получится фиолетово-коричневый цвет: синий луч детского Я и оранжевый (поле 3+4, «нечеловеческое») взрослого.)

Довольно-таки оперный антураж: вотчина истерика.

Еще и нарративные коды посмотрим: у детского Я реакция более-менее адекватна, человечна – № 6 («хрупкость / удаленность родного»), а у взрослого Я – равнодушна, бездушна, смазана, преуменьшена – № 14 («неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя»). А надо б № 7 («беда») или № 10 («сбившийся с пути…»)!

Но, осеняет мысль, а если «родное» уже и для детского Я – тот ночной пейзаж нижних миров, если уже по нему, а не по сельским праздникам грузинского детства, тоскует душа Вождя?

Нет в жизни счастья: мучает его всё тот же страх яда на пиру, и ведется в аду привычный уже допрос бывшего соратника: «И ты [Брут] и наш ли?». И, как водится, фон: «низ – мат» (повторенный два раза).

А страну терзают враги из-за его, генералиссимуса, роковых ошибок! А он думает, что просто «рати в лени». Он врёт даже себе.

Он сбегает от правды: уходит кайфовать в свой фиолетово-коричневый нижний мир.

А страна погибает.

А страну засасывает туда же, во мрак.

«Что касается того, что часть нашей территории оказалась всё же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных – для советских войск».

Анаграмма: «Ш тока саицатавошто час ть на шей (шей) тир рит ори иака зал асьфсйожызахва чин най ним (им) ец кафашыск ими в ай скамитоэтаабъиснйаица г лав нымоб раза м тем штов ай нафашыск ай гир мани ипротифэсэсэ сэр на чиласьпр (ивы) и вы гад ныхус (лов) лови йахдл йа нимецких вой скы ни (ивы) ни вы гад ныхдлйас авец к их вой ск».

Главный сюжет тот же: привычный боулинг – адский «тир шей» (метят в шеи жертв?); но там есть фраза, обращенная к (будущим) союзникам-американцам: «Мани, сэр, на!» (помогайте, мол, нам за деньги). Вой «овец» от ужаса: «овцы» – это жертвы. Жалеет их? Нет, они «гады», а не его невидимый собеседник: «Не вы гад… овец… их вой».

Цинизм демона.

Картинка-задник в аду совсем поистерлась: кроме намека на ивы там ничего нет.

То ли ситуативный страх опустошил душу пациента (плохо на фронтах, армия бежит, сдается в плен сотнями тысяч), то ли закономерная, планомерная «демонизация шельта» [Андреев], исчезновение человеческого.

* * *

«Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Всё ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться». Субъектность – 4,82 (жертва).

Анаграмма: «Кал хозни кидал (дал) (ал) жныуган йа ть вес ьс кот хлепсда ват ь пат сахран наст ьгас удар ст винным (морга) нам дл йа вы вас Киив офтыл а вы и рай оны фсйоцэннаеимущиствафтомчислецвитны ими тал л ых лепы гарйучие кат ора е ним о жыт быть вы визи надал жнобиз ус лов науни чта жаца».

Главный сюжет: боится смерти СССР («морга») и ругается с подчиненными, которые сдали Киев? «Что жметесь?» (спрашивает их в конце).

М.А. Булгакову И.В. Сталин был интересен как современный вариант тирана-христианина?

Есть ли у него, Сталина, синдром Ивана Грозного (пребывание души в нижнем мире, в аду, адское поведение на «земном плане» – и страх кары от высшего мира по этому поводу)? Грозный считал себя христианином (и по-другому тогда быть не могло), Грозный истово каялся. Потом опять грешил-злодействовал, и опять истово каялся. Маятник.

А Джугашвили-Сталин?

Поля АУМ данного отрывка: детское Я видит панику (центральное поле 1–4), само же оно находится во 2 поле – отстраненной позиции наблюдателя. Но при этом – парадокс истерика-параноика? – еще и находится в ИСС (захлестывающий страх или… кайф? Кайф Нерона, любующегося пожаром Рима); взрослое Я в обычном состоянии сознания (ОСС) и видит «нечеловеческое» поле 3+4, само же оно погружено в поле 2+3 – «конструктивное и оригинальное решение практической проблемы».

Решение было найдено, может, и оригинальное, но бесчеловечное: накануне зимы большая часть страны оказалась бы, если бы приказ Сталина выполнялся беспрекословно, обречено на вымирание без продовольственных и прочих ресурсов. (Логика: «они под немцами – значит, они враги»?)

Код нарративов всё расставляет по своим местам: 11,21–12,21. (Если детское Я полагает, что в глазах других оно в какой-то мере Психотерапевт, то взрослое Я знает, что его видят Лицемером; обе субличности ощущают себя «Вдохновленными деятелями / фанатиками».)

Похоже, здесь действительно, имеется паранойяльный сдвиг в зону «Ада», т. е. от 1 базового поля к 3. Иными словами, здоровый человек, вынужденный принимать управленческие решения в такой трагической ситуации, во взрослом Я выдавал бы классический код 4,2, детское же Я либо находилось бы в гуще событий (4,4), либо, если уж лицезрело панику как у Сталина (поле 1–4), и при этом было в ИСС и с уровнем субъектности как у жертвы (4,82), то само находилось бы не в безопасном поле 2, а, например, в поле 1 (острое желание, чтобы пришли и позаботились, чтобы поскорее спасли).

Сдвиг в сторону активирования А-индикаторов, в ущерб Р-индикаторов и рождает такую картину дуэта фанатиков – лицемеров и псевдо-психотерапевтов.

И каков же вердикт? Если Иоанн Грозный, допустим, временами лицемерно, но каялся, то Иосиф Сталин в этом не особенно нуждался.

Не каялся, но – бессознательно – оценивал себя как обитателя и деятеля ада? (Детство в православной стране и учебу в семинарии из биографии не вычеркнешь.)

Но стыдился ли он этого? Нам кажется, что не стыдился: на уровне сознания считал себя правым, сильным и непогрешимым. А на уровне бессознательного нередко считал себя жертвой.

Ужасный парадокс, сдвиг в абсурд, конфликт между сознанием и бессознательным?

Не совсем: есть тут «духовная скрепа». А именно: признание себя сотрудником бесчеловечной системы – ада на бессознательном уровне и коммунизма на уровне сознания. Так снимался внутренний конфликт. И ад, и коммунизм вечно ищут врагов и борются с ним. И ад, и коммунистический атеизм отрицают, стремятся свести на нет Божественные силы. (О том, как постепенно, пошагово Джугашвили избавлялся от остатков совести, укрепляясь в человеконенавистничестве коммунистической морали и революционной практики, написал Э. Радзинский в своей книге [Радзинский. Сталин. Жизнь и смерть].)

Но он, всемогущий Сталин, как и коллега-параноик царь Иоанн IV, всё время боялся и ждал кары – от кого ж? От плохих людей, врагов.

Не от высших сил?

Задник: «рай» ранней весной («наст тает»). Это не картинка с ивами ночью – обиталища черного мага с рогами. Это образ возрождающегося, после зимы, рая!

Рая как кары?

Но ведь в данном отрывке автор находится в позиции невинной жертвы (4,82). Нет уже никакого раскаяния, есть один липкий страх.

Шельт демонизирован. Больной безнадежен.

Предвидел ли это врач Булгаков?

* * *

Отступим на шаг назад. Вот более ранний текст Сталина (январь 1935 года; М.А. Булгаков его мог читать – мог считать бессознательное, затекст): «Но история нашей партии не знает ни одной группировки, которая бы ставила своей задачей скрывать свои взгляды и прятать своё политическое лицо, которая бы клялась лицемерно в верности линии партии и вместе с тем подготовляла террористические покушения против представителей партии».

Анаграмма: «Но и сто р и йа на, шей! пар ти и низ наит ни ад н ой груп пироф ки кат ора йа бы ста вил а свАей зада (ада) чей скрывать свАи фсгл йады (ады) ипр йа тать свай опали (палИ) тич иска ели цок (кат) (ор) райа бык лилась ли цы мернафвер Насти ли ни лини и (пар) парт и и ив мести с тем п ад гатавл йа ла тир ра рис тичискиипакушенийап рот и фприт став (ста) ит (ил) лей пар (парт) ии.

Основной сюжет вечно-тот-же: пациент признается в аду «Я – тать!». С гордостью или с раскаянием? Там, как водится, свой «пир»: льют в рот пар кипятка (про наказание грешников в чанах см. Данте и других осведомленных товарищей).

И опять страх отравления, жалоба истерика, что «я – тир» (т. е. все стрелы летят в меня).

Задников ада два? Нет, похоже, это лишь воспоминания о прежнем, привычном, полинялом и поэтому безопасном заднике с ивами, илом, линями (рыбой), сваями.

А настоящий-то задник устрашающ: в нарисованном раю появился Телец, как символ одного из апостолов-евангелистов (а вовсе не языческий или ветхо-заветный персонаж / предмет: «цок, рая бык»).

Впрочем, и языческого Минотавра тоже можно вспомнить (и почувствовать себя на миг, победителем-Тезеем). Но это не спасёт, нет, не спасёт… Ходит тут Левий Матвей и пишет, пишет историю. Воздаёт всем по заслугам.

§ 7. Противостояние?

Сначала рассмотрим линию Мастера.

«Я открыл дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал:

– Догадайся, что со мною случилась беда. Приди, приди, приди!

Но никто не шёл. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь. Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжёлые списки романа и черновые тетради и начал их жечь».

Анаграмма: «Иш ып тал (ал) да гада (ада) йс йа штос ам нойу (ус) с лучи (учи) (училась) л ас ьби да придипридипридино ник тониш олфпечкири вела (ела) (лаг) гон ьвокн ах лист ал (листал) (стал) (ал) дощьтаг да сл училась (учи) (ила) пас (ас) (след) дни ей а вы нулыз йа (щи) щи(е)ка стАла (ста) (ала) (лат) тижолы и спи (писк) (иск) и рама на ичир на вы итит рад (ради)и на ч ил ыхжечь».

Три темы – и какая из них (если и ни из трех, то двух) главней, сразу сказать трудно.

Конечно, есть и слово «ад» и соответствующие отношения: «Ишь… да, гада ада. Ною. Ус – ас, да. Тонешь…ил, ила. Да, пас. Гон: ас. Писк… Иск?». С одной стороны, жалоба жертвы, с другой, раздумье и констатация, что противник (по кличке «Ус») силен: топит и гонит. Но нет паники и ужаса – только неизбывная горечь. И раздумье, что делать.

Есть, как всегда у Булгакова, фоновая «домашняя», мирная тема: ранняя весна (снег тает – «тал»), «раму» еще рано раскрывать. Жизнь обыденная и милая: едят щи, играют в «штосс» (реплики: «На… и на!»), кому-то говорят: «Спи!» (возможно, ребенку).

(Для Булгакова важны «два наиболее острых аспекта темы, два ее центра – личная утрата дома, мира, покоя («Боже мой! О мир! О благостный покой!» – восклицает автор <…>) и личная вина» [Чудакова].)

Еще одна тема, претендующая быть главной: тут речь идет о женщине, рыцарстве и литературе. Это, безусловно, тема Мастера (но не жертвы, как в первой, адской, теме, а как сильного противника зла). И Маргарита, Прекрасная дама, не жертва обстоятельств, но Беатриче, которая ведет Данта («училась», «стала», «вела»; и он тоже изменился – «стал», идя ей во «след»; он этому «рад», он в «латах» и «ради» нее идет «на Вы» – готов бороться с противником, бросает ему вызов. И лирическое, личное: ее «щека» и… листы рукописи («Ах, лист!», «листал»). Это то, что их, Мастера и Маргариту-Беатриче, соединило навеки. Начинается тема со слова «лучи» (благословением), а заканчивается словом долга «ради». Светлая миссия; надежда на счастливый исход?

А ведь текст в этом отрывке трагический и безнадежный!

Но роман как целое построен на свете (и свет идет, просачивается снизу, из слоев бессознательного).

* * *

Линия Иванушки (ученика Мастера).

«Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснётся с мучительным криком, начнёт плакать и метаться. Поэтому и лежит перед нею на скатерти под лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с жидкостью густого чайного цвета.

Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна и без опасений может заснуть. Иван Николаевич теперь будет спать до утра со счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но какие-то возвышенные и счастливые сны». Субъектность – 9,82.

А нельзя ли их посмотреть?

Анаграмма: «Ан аз наитш тона рас светииван ни кала ив ичп рас нйоц ас м учитиль (учи) (ил) нымкрикамначнйотп лакать им и таца паэтам у или жы т пир и дней у нас катИ рт и падла м пай за рани еп рига товлинныйшприцфс пир туи ам пула сжит каст ьй угу сто вач ай навац вета бе дна йа жэнщи нас в йа занн ай аст йа ш кабальным тип ерьсваб (од) однА иби запасе нийможытз ас нуть ива нни кала ив ич тип ерь бУди тспатьдау траса щи сливы м ли цо мы в иди тьнииз вес ныеейно каки итаваз вы шынныи ищи сливы исны.

Здесь нет слова «ад»!

И опять три темы:

1) «Блатная», к концу пародийно-декаляжная, псевдо-инфантильная: «лакать им и… или же катИ, падла, пай!», «ай, дна я… ай!», «ни кала», «кабальным», «тип кала», «тип, иди!», «каки вы!». (Про пай пояснит цитата из биографии Михаила Афанасьевича, относящаяся к 1921–1922 гг.: «острый интерес к этому голодающего Булгакова, не имеющего ни пайка, на жалования» [Чудакова].)

2) Летняя сельская (дачная) – тема отдыха: собирают сливы, взвешивают их около риги, реплика: «Угу, сто… бУди!» (в смысле: «Хватит, куда столько!»).

3) И, вероятно, главная – придающая эмоциональный тон, настроение утреннему сну Ивана Николаевича. Там сбылись все его мечты – в тех же атрибутах рая как задника ада (ивы упомянуты три раза, а еще есть южные туи), но уже, конечно, не в аду, а в высших, горних пространствах.

Сбылись мечты даже те, которые он отринул в жизни, не поверив, что это реально: появился его «Учитель» – и это «пир дней у нас, пир!»; наложенное Иваном на себя «вето» на писание стихов снято: «одна ода» в «запасе» – он не перестал быть «поэтом».

Но что бы стать поэтом хорошим, надо учиться: «Учитель, учи!». Ах, предлагали ж Иванушке писать роман о Понтии дальше – значит, верили в его потенциальный, возможный талант?

Во сне Иванушка счастлив – он чувствует себя (даже если это и неправда) победителем, во всех трех темах: 1) сопротивляется, а не подчиняется тому, что кажется несправедливым, 2) мирно, любя командует, 3) готов учиться у того, перед кем преклоняется, у своего настоящего Учителя (а, значит, побеждает собственные неверие, прокрастинацию и лень).

Процесс собирания себя в новую целостность. Субъектность данного отрывка – 9,82, на самой границе психологической зрелости (10).

* * *

Линия прокуратора Понтия Пилата.

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

Вб ел (лам) плащескрававымп ад боим ш арка йу щей ка вал (валИ) (кавали) рийск ай пахот к ай ран н иму трамчи ты рнацатавачи слави се н нива меси (еси) ца нис ана фк рытуйу кала (ала) н (над) думе (ум) жду дв ум йа к рыл ь йа ми два рцаи рад (дави) лика ва вы шыл п раку (рак) (кур) (ура) ратар (тар) и уд еи понт ий пил (лат)

Три темы явственны:

1) Профессиональная: как военные, так и мирные (сельские? строительные?) работы («боем», «арка», «вал», «валИ», «меси», «дави», «рытую», «рыл», «шил», «ковали», «Ай, ай, ран ему ты!» (производственная травма?), «ура!», «понт лат»). Такое переплетение военного, военно-строительного и мирно-строительного неслучайно: прокуратор отвечает за все и всё на своей территории.

2) Личная, сельско-бытовая: помимо указанных выше слов с двойным значением, т. е. касающихся как военного, так и мирного, сельского строительства («вали», «ковали», «меси», «рыл» и т. п.) наличествуют сугубо мирные образы частной идиллической (?) жизни: «ел щей» (язык текста русский, поэтому бессознательное дает свой эквивалент простой крестьянской пищи), «пил», а также «пахот», «се нива», «рак», «кур», «тар».

Возможно, указанная двузначность многих слов есть отражение выбора между войной (противостоянием) и миром (согласием, сотрудничеством)?

И это проблема личного нравственного выбора Понтия Пилата!

3) Духовная тема: она дана в церковно-славянском и архаичном обличии (что создает необходимую временнУю и, одновременно, торжественную рамку высокого «штиля»): «ад», слави се», «еси», «лика», «низ – над», «думе», «ум» (два раза), «жду я», «рад», «раку» (последнее – церковное слово).

Тут ад захвачен в плен раем: находится в рамке христианской культуры не как равный по силам антагонист, но лишь элемент картины мира христианина.

Конечно, это бонус от автора, а не мысле-образы прокуратора, римлянина. И нужен этот прием для возвышения (подчеркивания, усиления, обострения) проблемы духовно-нравственного выбора?

Но поразительно, что лексическая имитация в тексте античной Иудеи (и косвенно Рима) оборачивается в бессознательном слое психики церковно-славянскими образами и понятиями. И они дружно, синергично работают на концепт произведения.

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете».

Тьмапришетш ай ас аср иди з ем на вам ор йа на крыла ни нави д и мы й п раку (ура) (рак) ра тара м горА (рат) ты счезл ив ис йа чиим ас ты са иди н йа йущи их рам с астра шна йа н тони ива йб аш ни йа пуст ила сьсне бабе знаиз ал ила к рыла ты хбагоф надгиппад ром амх ас манейс кий два рецс бай ниц ами база рык (кара) ванса раи пириулкип руды пра пал ырш ала им вил (лики) й горА (рат) какбут тани су щи ства вална светИ

Опять три темы:

1) Катастрофа: потоп, наводнение («горА» (2 раза), «ив», «ива», «астра», «тони» (2 раза), «волна», «ила») – это кара от высших сил?

2) Потребительская (вокруг еды, в двух регистрах – «эконом-класса» и «бизнес-класса»): кабак («иди… ем», «Ты иди!», «щи», «ор», «тара», «крЫла», «бабе», «рыла», «пал») и ресторан («рак», «ром», «кий»).

3) Религиозно-духовное, высокое («крылА», «ни нави», «пал», «раку», «не я пуст!», «ниц», «рык – кара», «раи», «лики», «светИ»). Тут вклинилось славянское языческое слово «навь» как эквивалент «ада»? (И опять контаминированное в контекст христианской культуры: несколько поколений священнослужителей в роду у автора – культурная почва, которая прорастает и влияет на всех уровнях психики.)

«– Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочёта, – просил во сне Пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида, жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и смеялся во сне.

Всё это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона».

И это пробуждение показано в анаграмме?

Анаграмма: «Даушты Низа буть пами (ими) ними н йа сыназвиз дач отап (рас) сил (ил) вас не пил (латы) заручифшысь вас некиф (ком) комы (мы) ду щи варйа (ад) дам сни мни щи ваизэн сари (ари) да жы стоки йп (рак) раку (кур) атары уд е иат р ада (да) стип лакал ысми йа (ал) с йа вас не фсйо эт абы лахараш оно тему жасниебы лап рабу ждениеигим она».

У прокуратора смешиваются религии христианства и другие, индийские («сари»), ибо для него это чужие боги, однотипные. На классический задник ада уже не похоже. Главная тема: как вести себя в аду профессионалу-силовику, управленцу-имперцу.

И тут раздвоение: с одной стороны, прокуратор жесток («Комы, ад дам! Ори, да!», и отвечает за действия своего подчиненного Афрания, правильно считавшего намек начальства: «Уд – яд ада: Низа – будь!» – исполнительный и услужливый Афраний дает команду своей сотруднице-провокаторше Низе привести влюбленного в нее Иуду к убийцам), с другой стороны, Пилат уверяет кого-то, что «вас не пил», «я вас не…».

Он заклинает себя: «Будь ими!», но уже не может? Кто бы дал ему сил («дач» «сил»)?

А никто: он уже другой.

Дополнительный сюжет – мечта об отставке (из имперского ада): домашняя сельская жизнь, немного гиперболизирована, мифологична: «кур отары». Постоянная варка щей как символ небогатой, но счастливой семейной жизни и, конечно, рядом любимый пес («лакал», «лап»). И некто «она».

* * *

Наконец, идет линия Воланда.

«– Долго будет продолжаться этот балаган под кроватью? Вылезай, окаянный ганс!

– Коня не могу найти, – задушенным и фальшивым голосом отозвался из-под кровати кот, – ускакал куда-то, а вместо него какая-то лягушка попадается».

Долг аб (уд) удит прадал (ада) (дал) (ал) жаца этат бал ага нпадкраватьй увы л из ай (йа) к ай (йа) нныйганскан йа ним а гуна йти зад ушы нны мы фал (ал) ьшы вы м гола (лас) (сама) таз вал с йа исп ад кра ват икоту (тус) кака лк уда таав места н ив о кака йа та ли г ушка папа (ада) (да) ица.

Главная тема: «Долг продал ада, ага, увы, я» «Ай!», «Мы, вы, я… ад» «Туз!», «Я-то ли?», «Папа ада».

Кажется, что мы слышим реплики в карточной игре, при чем только с одной стороны. И, похоже, что произносит их тот же шкодливый и симпатичный персонаж, что в тексте. И говорит он также с тем же персонажем, что и в тексте.

В чем заключался долго ада и кому Бегемот его продал?

Долг ада перед человечеством – ликвидация или минимизация того зла, ущерба, что он принес. Ад на это не пойдет. Бегемот мог продать этот долг тому, кто может и хочет возместить ущерб, нанесенный адом (т. е. выступил своего рода посредником).

По тексту романа, группа Воланда осуществляет справедливое возмездие за различные преступления и проступки людей (и системы в целом) – как суровый Бог. Но, вместе с тем, соглашается – как Бог милосердный – их простить (если за них кто-то хороший попросит). И слушается, как свое начальство, представителей светлых сил, выполняя их поручения при устройстве судьбы жертв – тех, кто несправедливо пострадал от рук Зла.

Так что же, выходит, Бегемот продал долг ада своей же команде?

Разумеется, он пошутил. Поэтому дальше его вскрик «Ай!» и объяснение, что роль представителей ада, в маскарадных костюмах, играют все они, всей командой.

А кто тут «туз»? Вероятно, тот же, кто «папа ада», т. е. Воланд, который сумел переиграть силы зла, прикидываясь ими же. (Хотя, отметим, согласны с А. Варламовым, подчеркивающим принадлежность Воланда и Ко к силам зла – по крайней мере, в первых вариантах романа [Варламов 2008].)

И, как всегда у Булгакова, это не единственная тема.

Медицинская тематика как-то овеяна домашностью: «жаться, зад, уши, гола, сама, таз, икоту, кака, ушка, ват(а)». Ибо на педиатрию похоже, по лексике.

Задник ада условен, это даже не набросок, а замысел наброска: «места ив, вал, удит». Ведь и ада как места тут нет! Есть разговор о нем, в его отсутствии.

Ликвидация, по сути, ада. Демонтаж.

А почему не помечтать, хотя бы в затексте?

И медицинская тема – это лечение не только жертв (испуганных, зажатых детей), но и всех, кто присутствует в этой коммуникации. Перечислим же их: сам автор, команда Воланда, жертвы ада и читатели. И ад. Его можно и нужно, по правилам милосердия, не демонтировать, а высветлить, вылечить.

Стать ему заботливым воспитателем, родителем – «папой ада».

…Вылез Бегемот из-под дивана, и роман поскакал, вместе с найденным конем, дальше.

Конь, конёк… Конечно, прощать, воспитывать и лечить – это конёк Рая.

Роман-утопия, в затексте?

* * *

Проверим нашу версию писательской судьбы М.А. Булгакова.

«В дневниках Фаины Раневской есть поразительная мемуарная запись, в истинности которой невозможно усомниться. «Елену Сергеевну я хорошо знала, – писала Раневская. – Она сделала все, чтобы современники поняли и оценили этого гениального писателя. Она мне однажды рассказывала, что Булгаков ночью плакал, говоря ей: „Почему меня не печатают, ведь я талантливый, Леночка“».

Это «почему не печатают?» можно заменить, а точнее, к нему добавить «почему не ставят?», но главное, что в обиженном детском всхлипе – весь Булгаков последних лет своей жизни. Что ему было до того, что Гомера не печатали? Что не печатали (или мало печатали) Мандельштама, Ахматову, Клюева, Платонова, Клычкова? Он по-детски сосредоточенно, эгоистично думал лишь о себе, о своем таланте и своей загубленной судьбе, не желая с ней примириться до последних если не дней, то месяцев. Он искал малейших намеков на то, что удастся что-то изменить, и, может быть, поэтому так болезненно и непоследовательно повел себя…» [там же].

Разберем эту судьбоносную фразу.

Взрослое Я: ИСС, СМ, АУМ 1,2 Нарративный код. – 3,3. Детское Я: ОСС, СМ. АУМ 1,2. Нарративный код 2,3.

Итак, АУМ: 1,2–1,2, наративный код: 3,3–2,3. Субъектность – 5,38 (ведомый).

АУМ: интересуется заботой, погружен в рефлексию. Нарратив: № 2 – «Эксперименты с жизнью: умаление-усиление», № 3 – «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой». Субличность Тень.

И не «последние годы жизни» в этом вопросе, а вся его жизнь!

С кем Булгаков играл: со Сталиным или с Судьбой? (Ощущение Рока). Но его ошибка как человека и писателя (не закончившего главный труд жизни из-за смерти, наступившей от сильного потрясения из-за отказа Сталина в постановке пьесы «Батум») – отождествление Сталина с Судьбой.

Булгаков выбрал правителя на роль Судьбы – и получил трудную жизнь, писательские и человеческие обиды и беды.

Жажда заботы – первая фаза Тени (обиженный ребенок). Вторая фаза Тени: злой рок диктовал поведение (пользуясь его человеческими слабостями)? Да. Но не в творчестве! Тут уже третья фаза: избывание Рока, претворение воды и вино = искупление через творчество.

Каким бы он хотел, чтобы его помнили – его Душу: «4. III. 1940 г. Утро. Проснулся и долго не понимал, где он и что с ним. Потом заговорил: „…Я хотел служить народу… Я хотел жить в своем углу… <Сереже>. Ты знаешь, что такое рубище?.. Ты слышал про Диогена? Я хотел жить и служить в своем углу… Я никому не делал зла…“» [74; 118–119].

Коррекция характера, уничтожение болезненного искривления. аддикции – выпрямление судьбы?

Писательская интуиция его редко подводила: в идеале, теоретически, в отрыве от реальных обстоятельств, замысел именно «Батума» – не ошибка. Просто это половина пьесы (героический подпольщик, чистая душа – «пылкий юноша-семинарист, революционно настроенный», по словам самого Булгакова [Варламов 2008]).

В сцене расстрела демонстрации рабочих, Булгаков показал своего вечного антагониста Сталина как типичного истерика: «Здесь в момент кульминации событий Булгаков выделяет и фигуру Сталина, показывая смелость и решительность его действий. Он наделяет его свойствами молодого революционера, горячего, готового к бою.

"Сталин. Так?.. Так?.. (Разрывает на себе ворот, делает несколько шагов вперед.) Собаки!.. Негодяи!.. (Наклоняется, поднимает камень, хочет швырнуть его…) <…> Реальное окутывается легендарным флером, обретает внутреннее дыхание» [Новиков].

А вот документы, М.А. Булгакову, разумеется, неизвестные: «В полицейском донесении сообщалось: «Во главе Батумской организации находится Джугашвили… Деспотизм Джугашвили многих возмутил, и в организации произошел раскол» [Радзинский. Сталин. Жизнь и смерть].

Драматург «стремился нарисовать образ реального героя, действующего в реальных обстоятельствах. Он не избежал романтических сгущенных форм обобщения. Но и здесь Булгаков как художник не допускал произвола, а следовал законам жанра, который он избрал, – жанра исторической хроники» [там же].

Романтическо-героические сцены в тюрьме: «Сталин смело отвечает: "Стреляй!"» и т. д. и т. п.

«Его успехи в тюрьме были другие, – пишет биограф Кобы-Сталина Эдвард Радзинский. – Всякий, кто не признал его власти, становился жертвой жестоких побоев. Расправу чинили его новые друзья-уголовники. <…> У него была странная улыбка, от которой иногда мороз пробегал по коже» [там же]. Если бы Михаил Афанасьевич знал о сотрудничестве в юности будущего генсекра с царской охранкой (сотрудничестве по наущению В.И. Ленина [там же]), он бы дописал продолжение без всякого «флера» и «сгущенных форм изображения», просто вставил факты – и стало б фантасмагорично; возможно, гениально.

Дополнило б его бунтарскую линию пародирования Сталина.

* * *

Итак, анализ затекста показал, что роман «Мастер и Маргарита» изнутри светел; ведь он «явился не отражением жизни, не воплощением ее, но продолжением, утешением, противоядием от отравы, выходом, которого в жизни не было, форточкой в глухой стене. <…> Тут важен вектор. От тьмы к свету, а не наоборот» [Варламов. Михаил Булгаков].

Невозможно поэтому принять точку зрения этого же биографа, его сугубо конфессиональный, а не литературоведческий взгляд на роман: «И все же в случае с Булгаковым все было, как нам представляется, не по-пушкински, а по-достоевски. <…> …Едва ли есть в русской литературе более трагическое и безысходное произведение. В этом не было вины Булгакова, в этом была его личная жизненная и конфессиональная трагедия. Измученный собственными обстоятельствами, он изверился не только в себе и своей судьбе, он изверился в мироздании и миропорядке, придя к выводу об исчерпанности христианства в родной стране, и об этой опустошенности написал роман» [там же].

Но идёт, идёт Иешуа по голубоватой небесной дороге, обсуждая с Понтием Пилатом какие-то важные и интересные вопросы. И какая же тут опустошённость? Дух дышит, где хочет (с).

Часть V. Историческая и политическая психология сквозь призму затекста

Глава 1. Анти-Пропп, или Архаическое сознание

Историю движут антропологические изменения

Г. Павловский

§ 1. «Архаик», который хочет гулять сам по себе

Если посмотреть варианты взаимодействий двух Я в нарративах как частей некоего архаичного мета-нарратива (неизбывно похожего на пропповский), то среди доминирующих типов, неоднократно упоминавшихся в этой книге («инфантил», «истерик», «аутист» и «шизоид») встретится тип с более-менее равномерным распределением этих четырех качеств (885 отрывков, т. е. 12,4 % от общего числа). Он и наивный-открытый, непосредственный и цельный как «инфантил», и бросает невольно вызов, требуя к себе внимания, как «истерик», и выглядит каким-то странным, иным, подобно «аутисту», и скрывает свой необычный мир, как «шизоид».

Получился еще один вариант нарратива как выражения мифологического сознания?

Поначалу кажется, что это идеализированный (литературный) образ естественного, природного, докультурного, неискушенного и неизвращенного человека. Который попал в иную культурную среду (в эпоху, условно говоря, modernity).

Что-то среднее между мудрым и простодушным вольтеровским Кандидом и бесстрашным индейцем Фенимора Купера (с добавлением, разумеется, мечтаний Ж.-Ж. Руссо и его последователей).

Сравнивается он не с нормой, а со всеми остальными, «частичными», неполными типами большой выборки. Результаты выделены полужирным шрифтом.

Сквозь диалог культур (архаической и современной) чем дальше, тем больше проступают черты очень-очень древнего антропологического типа – с племенным сознанием и даже с первобытным мышлением? И всё больше Кандида теснит Пятница, и литературная шелуха слетает с исконного типа (хотя одновременно все больше это становится похоже на модель сознания члена закрытого, тоталитарного общества – каковым первобытное племя отчасти и было, пребывая в своем «первобытном коммунизме»).

Но ближе к концу «расследования» открывается картина во всей ее непростой полноте: этот тип живет в современном обществе, но некоторыми своими особенностями действительно напоминает человека архаичной культуры; и, что важно, он постепенно, пошагово начинает внутренне, психологически эмансипироваться от своего социума, воспринимая его как слишком тоталитарное и «отсталое» для себя. (При том, что остальные типы – его «фон» – уже живут в другой, не первобытно-общинной, парадигме!)

Что мы имеем:

1) исходные качества «природного существа»:

1а) положительные:

* реже, а не чаще, чем у остальных, нейтральный (сухой, отстраненный) стиль,

* еще реже страх,

* еще реже открытая агрессия,

* не так редки оригинальность фантазии и мышления;

* еще реже бредовое (реальное / пародийное) сползание по «цепочке»;

* еще реже симптомы РАС;

* не так редко философствование (о категории времени);

* еще чаще отсутствует или слабо ощущение абсурда мира;

* не так редко у взрослого Я отсутствует или слабая скрытая агрессия / витальность (а у детского Я она, наоборот, еще реже отсутствует);

* еще чаще у взрослого Я отсутствует или редок эмоциональный дискомфорт (зато у более чувствительного детского Я он отсутствует не так часто);

* не так часто отсутствует или слабо направленное воздействие на эмоции других – и у взрослого, и у детского Я;

* не так редки и интерес, и погружение в природные и/или жестко-социальные явления у детского и у взрослого Я;

* не так редок интерес к выбору (отбору) у взрослого Я и еще реже он у детского Я; но при этом погружение не так редко у обоих Я (детское Я отбирает бессознательно, спонтанно?);

* еще реже интерес к «нечеловеческому» (духам, животным) у взрослого Я, но он не так редок у детского Я; зато оба Я не так редко погружены в эту сферу – перевоплощаются в них, думают от их имени и пр.?

* не так редок слабый герой-неофит у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению; у детского Я он встречается еще чаще, по мнению других, и не так редок, по самоощущению;

1б) условно положительные (в тех условиях, в которых он психологически пребывает):

* не так редко бывают открытое хвастовство, уничижающая и садистическая агрессия и смакование омерзительного (дразнение или заклятие врагов?);

* не так редко бывает скабрезность («у детей природы» другие вкусы?);

* не так редко бывает ИСС – и у взрослого, и у детского Я;

* еще реже интерес к конструктивным решениям практической задачи у детского и у взрослого Я (потому, что в архаическом обществе больше поощрялось следование привычным, традиционным технологиям, а не новаторство?); но при этом погружение в эту деятельность не так редко у обоих Я (оно пока неосознаваемо, спонтанно, но неостановимо – а иначе как бы развивалось человечество?);

* еще реже и у взрослого, и у детского Я проявлен интерес к экстремальным состояниям: панике / блаженству, равно, как и к поиску, рефлексии (всему этому учили будущих жрецов и вождей, а не рядовых членов племени?); зато погружение в экстремальные состояния (ужас, паника, экстаз и пр.) не так редко у обоих Я (они же, по традиции, постоянно участвуют в коллективных и индивидуальных ритуалах, церемониях), в то время, как погружение в поиск, рефлексию происходит у них обоих еще реже (но это лишь у рядовых членов племени?);

* еще реже интерес к заботе / опеке (возможно, это было прерогативой женского пола и старых людей); и, однако, погружение в эту деятельность у обоих Я не так редко;

* еще реже интерес к игре (шуткам, лжи), равно, как и к медитациям, мечтам – у детского и у взрослого Я (сюжетно-ролевая игра исторически появилась довольно поздно, а ложь для людей архаического общества вообще была нонсенсом?); но при этом оба Я не так редко погружены именно в игру (шутки, иллюзии, ложь) и медитации. Вероятно, этот интерес индивидом не осознается, ибо эти деятельности («активности») коллективны и бессубъектны, инициируются и регулируются традициями, законами, правилами племени и/или властями;

* и по самоощущению, и по мнению других, еще реже проявляется тип Эскапист (а куда и, главное, зачем бежать первобытному человеку из племени, своего сообщества: он же с ним сращен психологически, да и живет архаический человек как малый ребенок, в основном, «здесь и теперь»);

* тип Тень как запасной регулирующий центр актуализируется не так редко у обоих Я, по мнению этих субличностей (в отношении взрослого Я наблюдатели согласны, а про детское Я думают, что это не отличается от нормы). Возможно, так компенсируется некоторая слабость сознания, сравнительно редкое обращение к рефлексии, поиску;

2. Начало эмансипации внутреннего мира субличностей от обще-племенной психики:

* принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности у обоих Я бывают еще реже, по мнению наблюдателей, и не так часто, по мнению детского и взрослого Я (возможно, эти ценности декларируются субъектом социуму слишком формально, как привычный и недоевший ритуал?);

* еще реже у детского Я возникает чувство удаленности / хрупкости родного, и по самоощущению, и по мнению других; но у взрослого Я это уже проявляется не так редко, хотя наблюдатели по-прежнему считают, что еще реже. У взрослого Я уже возникает психологическая эмансипация, закрытая от других внутренняя личная жизнь (не все свои ценности и чувства надо показывать);

* по той же причине еще реже, по мнению других, но не так редко по самоощущению, у обоих Я актуализируется тип Охранитель как защита от перегруза противоречивой информацией;

* тип Лицемер (несовпадение внутреннего и внешнего) у обоих субличностей встречается еще реже, по мнению наблюдателей, но взрослое Я с ними уже не согласно – в отличии от детского Я;

* по мнению других, у обоих субличностей нет типа Завершитель (жизнь в потоке – это норма в племени?), но сами субличности уже считают, что этот тип (как психологический регулятор, структуризатор жизнедеятельности, у них появляется, хотя, конечно, еще реже, чем в норме);

* непонятные и темные чувства, по мнению других, встречаются у детского Я еще реже, чем в норме, а у взрослого Я их нет вообще, но по самоощущению, у взрослого Я они появляются (хотя и еще реже, чем в норме), а у детского Я они бывают не так редко (опять сдвиг на один шаг у субличностей по сравнению с мнением других в сторону приобретения и усиления качества);

* Тип окрыленный Фанатик также сдвинут на один шаг: наблюдателями считается еще более редким у взрослого Я, при самоощущении нормы, и нормой у детского Я при самоощущении не такой редкости;

* еще реже бывают типы «истерик» и «шизоид» и не так редко актуализируются типы «инфантил» (живет в племени как его неотъемлемая и послушная часть) и «аутист» (закрывается от других, эмансипируясь);

* по мнению других, тип Психотерапевт (автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума) у взрослого и у детского Я бывает еще реже, а по самоощущению, наоборот, не так редко;

* Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд, по мнению наблюдателей, грозит этому типу, в обеих ипостасях, еще реже, но по самоощущению, наоборот, не так редко (он знает за собой то, что скрыто от других – эмансипация, мысленное отстранение от сообщества);

* не так редка ирония,

* еще реже, чем у остальных типов, наблюдаются нарушения мышления.

Обшее:

1) не так редко по сравнению с «частичными», специализированными (современными) типами, «Архаик» делает что-либо, не обсуждая, не описывая, не рефлексируя;

2) постепенно у него происходит сдвиг на один шаг (у субличностей по сравнению с мнением других – точнее, его представлениями о мнении других) в сторону приобретения и усиления качеств, характеризующих развитое индивидуальное, а не коллективное, сознание;

3) и всё это есть самоощущения личности внутри нынешнего (для них психологически тоталитарного) социума – по модели эмансипации первобытного человека от соплеменников.

Из каких групп этот тип состоит: 8,6 % явная патология (3 группы), 58,8 % пограничная патология (18 групп) и 32,6 % норма (10 групп). (В целом же (в выборке в 200 групп): норма – 89 групп (44,5 %), явная патология – 25 групп (12,5 %), пограничная патология – 86 (43 %).) Но интереснее не количественные, а качественные характеристики.

§ 2. Страх, вина и жертва: экскурс в историю жертвоприношений

Всякое жертвоприношение осуществляется в определённых

обстоятельствах и с расчетом на достижение конкретных целей.

М. Моос «Очерк о природе и функции жертвоприношения»

Почему «Архаик» демонстрирует неприятные, инверсивные формы коммуникации (уничижительная и садистическая вербальная агрессия, смакование омерзительного, открытое хвастовство и пр.)? Хочет доставить удовольствие слушателям-«соплеменникам», якобы привычным к такому, или дразнит-позорит-унижает их как своих тайных врагов? А, может, одновременно и то, и другое?

Обычно современные люди проходят стадию дразнилок и обсуждения скатологической темы в младшем школьном и/или младшем подростковом возрасте, избывая эту потребность – а этот тип почему-то там навеки застрял? Но при этом тайно горд собой и считает себя выше окружения, некоей элитой?

И у него есть козыри: на фоне остальных, «частичных», типов, архаический («полный») тип демонстрирует бОльшую оригинальность фантазии и мышления и не так часто низкий уровень субъектности и более редко – нарушения мышления.

Таким образом, мир без него будет неполон?

Но является ли он действительно той элитой, которая жизненно необходима развитому и гуманному обществу?

Он кажется эгоистичным, внутренне холодным и нерефлексивным (точнее, менее рефлексивным), не так редко погруженным в полубессознательное функционирование.

Посмотрим, как связаны его ценности со всеми другими качествами / состояниями. Для этого была сделана особая выборка (где был только этот «Архаик») и просчитаны новые корреляции.

* * *

Прежде чем рассматривать психологические особенности данного типа (общее и отличное от обще-психической, моральной и социальной нормы современного человека европейской культуры), совершим этнографо-культурологический экскурс в историю человеческих жертвоприношений.

Экскурс-цитатник, не более, ибо «гладко», правдоподобно описать это многоплановое, разнонаправленное, внутренне противоречивое и полимотивированное явление, где причудливо переплелись прагматика с символикой, довольно затруднительно (много не стыкующихся между собой и фактами теорий).

«Один взмах меча – и голова отлетает в сторону, падая на пол буквально в нескольких сантиметрах от меня. Еще живые глаза, в которых застыл ужас, смотрят по сторонам. Голова сама по себе кричит и блеет, тело же, из которого фонтаном бьет кровь, уже отброшено в сторону. Затем ритуал повторяется снова и снова… За процессом наблюдает большое количество людей, основная масса которых – женщины и дети» [Химушин].

Вступление от современного зрителя архаического ритуала есть.

«В прошлом жизнь человека намного больше зависела от того сообщества (будь то племя или город), внутри которого он обитает, – в первую очередь в связи с желанием «не умереть от голода» или «спастись от врагов». Соответственно, нужны были действующие механизмы, прочно объединяющие группы людей. Одним из них Батай называет жертвоприношения. <…> Страх перед конечностью жизни – важнейший экзистенциальный вопрос, и чем яснее он поставлен, тем более радикальные методы нужны, чтобы дать на него ответ и преодолеть страх. По Мирче Элиаде, люди архаических обществ стремились превратить смерть как окончательный итог в обряд перехода в новую жизнь» [Единство перед лицом смерти]. Кроме того, в ходе жертвоприношения «человек, занимая срединное место между нижнем миром, царством хтонических божеств и верхним миром – обиталищем богов-небожителей, поддерживал связь между ними <…>. Чем больше жертв, тем большую близость к божеству ощущали древние. <…> В основе кровавых жертвоприношений находилось одно из наивно-реалистических первобытных представлений о том, что жизнь есть кровь. Сообразно с этим божеству приносится в жертву кровь. <…> Смертельный удар жертвенного меча или топора – кульминация убиения жертвы, потоки крови – самой уходящей жизни жертвы, последующие акты драмы, связанные с расчленением (или разрыванием), сжиганием и поеданием жертвы, – вот те основы переживания «священного», а не только благочестивая жизнь, молитвы, песнопения и танцы» [Винокуров].

Редкий народ не прибегал «к жертвенным убийствам во время войн и при исполнении ритуалов погребения» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]; люди убивали животных или членов семьи для усиления ритуалов; чаще всего потенциальные жертвы «обладали ярко выраженными положительными качествами, ассоциировавшимися у людей с реализацией определенной цели. Если участники ритуала просили природную систему поднять урожайность, то могли принести в жертву цветущую девушку. Если управляющий желал снискать себе удачу в войне, то жертвой мог стать один из лучших воинов его войска <…> Система укрепляла в людях рефлекс, согласно которому самопожертвование ведет к достижению желаемого. <…> Существуя в социальных условиях, человек вынужден подчиняться навязанным тенденциям, в том числе и поддаваться программе жертвенности, укрепившейся не только в сознании, но и передающейся генетически» [Жертвоприношение].

«Даже типы и формы жертвоприношений у различных племен и народов имеют много общего. Это не только говорит о психологическом сходстве, но и свидетельствует о параллелях эволюционного развития не связанных друг с другом древних культур. <…> По мнению философа Мирчи Элиаде, жертвоприношение играло роль священного ритуала овладения пространством, временем, природой, которые первоначально не воспринимались как свои и которые надо было освятить, чтобы создать «свой Мир».

Это было возможно через общение с иным миром, который ассоциировался со смертью. <…> Поскольку иной мир мыслился как противоположность нашего, то и боги были бессмертны, так как существовали вне времени. Древние народы выбирали именно коммуникацию через смерть, поскольку она была их главным страхом» [Единство перед лицом смерти].

Значит, для бессмертных богов в ином мире смерть не ужасна и страшна, а желанна? «У некоторых народов Западной Африки люди, принесенные в жертву на поминках, считались дипкурьерами в царство мертвых, которые должны доложить умершему вождю, что в его земном царстве дела идут нормально» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]. Как бы то ни было, первобытные люди верили, что вся их жизнь происходит от жертвоприношения богов, а свои поступки – как продолжение этого жертвоприношения. Вера человека в свою функцию в жертвоприношении лежит в основе первобытных представлений о справедливости и возмездии [Бохан].

«Хотя в некоторых античных культах (например, ликейского Зевса) принесение человеческих жертв было основано на убеждении в том, что божество находит наслаждение в употреблении человеческого мяса, большей частью жертва приносилась из "идеологических" соображений – дабы выказать богу покорность и отвратить его гнев от всего народа» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]. По Э. Тейлору, жертвоприношение «берёт начало в той же анимистической системе, что и молитва. Подобно тому, как молитва есть такое обращение к божеству, как будто оно – человек, так и жертвоприношение есть приношение даров божеству как человеку.

Однако жертвоприношение, в древности столь же понятное, сколь понятна молитва, впоследствии изменялось – как по своей обрядовой стороне, так и по отношению к лежащим в его основе мотивам» [там же].

«Для того, чтобы умилостивить силы природы и способствовать хорошему урожаю, люди сжигали зерно и хлеб, то есть те самые дары, которые желали получить от поддерживавших их духов. При этом люди ублажали не самих энергетических сущностей, способных им помочь, а программу жертвенности. Впитывая подсознательное сожаление человека, вызванное расставанием со значимой для него ценностью, программа становилась сильнее, и в качестве платы за эту поддержку обеспечивала реализацию желаемого. <…> Предавая огню материальную ценность, человек подсознательно стремится очистить ее от информационных ограничений, закрепостивших ее внешний облик. Люди чувствуют противоречие между физическими признаками каждого объекта и его глубинным наполнением, а огонь символизирует желанную трансформацию, которую могло бы претерпеть существо, олицетворяющее эту материю. Точно такую же роль играет физическая смерть, позволяющая живому созданию начать новое воплощение, а значит трансформировать свой внешний облик. <…> Люди искали возможность снова прикоснуться к трансформирующей силе, которой они обладали ранее. Это чувство пробуждается в человеке при воспоминании о собственной смерти, поэтому наблюдение скоротечности жизни способно активировать врожденный энергетический потенциал. <…> Ритуалы жертвоприношения, дошедшие до наших дней, использовались древними людьми для восстановления собственных возможностей, направленных на трансформацию окружающей действительности. Разрушение или убийство являлось вынужденной мерой, шокировавшей наблюдателя и обеспечивавшей сдвиг в его сознании. Благодаря этому программы, навязанные человеку системой и блокировавшие его восприятие, временно выходили из строя, что позволяло ему запустить эмоциональный резонанс.

Подобный положительный эффект достигался при сложении множества факторов, обеспечивавших чистоту ритуала жертвоприношения. Для этого существо, приносившееся в жертву, должно было полностью разделять намерения других участников процесса и не считать свою роль вынужденной. <…> Шаманы, осуществлявшие ритуал, могли годами готовить будущих жертв, рассказывая им о процессах, протекающих после физической смерти. Тем самым они освобождали физическое существо от страха, а вместе с ним уходила и физическая боль, главным источником которой является боязнь смерти <…> Поддержка шамана часто приводила к раскрытию сверх-возможностей такого существа, поэтому его сожжение становилось не смертью, а началом физической трансформации <…> Духи природы участвуя в обряде, поддерживали умирающего в том состоянии, которое позволяло ему направить высвободившуюся жизненную энергию на долгожданную трансформацию. <…> Свидетели такой трансформации испытывали когнитивный диссонанс, что также позволяло им в значительной степени ослабить собственный страх смерти, и тем самым подготовиться к роли основного участника подобного обряда. Успех ритуала во многом зависел от коллективного состояния, и вера наблюдателей в возможность собственного освобождения от ограничивающих программ, многократно укрепляла состояние существа, использовавшего свое тело в качестве подношения» [Жертвопринощение].

(Это цитаты из конспирологической энергетической теории, заключающейся в том, что некие галактические силы навязали жителям Земли жесткую программу («систему»), заставляющую их бессознательно отдавать свою энергию этой галактике. Но когда сия галактика отойдет от Земли, восстановится прежняя программа добровольного и радостного резонанса и «энергетического подношения» между всеми земными существами: «Существование каждого землянина в те времена, заключалось в открытом дарении себя окружающим, и такое бытие являлось полноценным предшественником современной жертвенности. <…> Материальное вещество использовалось для взаимодействия, однако оно являлось не транспортером, а усилителем частот, которыми одно существо желало поделиться с другими. <…> Единственная общая черта, которая объединяет чувственный резонанс и феномен жертвоприношения, заключается в силе переживаний. <…> Внешняя форма ритуалов имеет непосредственную связь с их первоосновой, но, получив иное наполнение, они играют скорее отрицательную роль, так как дополнительно фиксируют в сознании людей программу, склоняющую к агрессии и жестокости» [там же].)

«Особое место в истории жертвоприношений занимают ритуальные убийства, связанные с войной <…> Если битва завершалась победой, боги жаждали крови побеждённых. Захваченные враги подвергались ритуальным пыткам, которые оканчивались смертью. <…> Жертвоприношения военнопленных (составлявшие значительную часть все жертвоприношений) часто носили не религиозный, а, скорее, политический характер. Нужно же было как-то избавляться от представителей нобилитета враждебных царств, тем более, что есть такая великолепная отговорка, как боги, требующие жертв. <…> Поскольку для постоянного принесения жертв нужны были люди, государства-соседи нередко заключали между собой соглашение о… периодическом возобновлении войны с единственной целью – для захвата пленных. Ацтеки многих из пленников предварительно откармливали, а затем уже использовали "по назначению". <…> Подобным обрядам здесь зачастую сопутствовал каннибализм, но трудно сказать, что было первопричиной обряда – вера или голод, скорее всего, они поддерживали друг друга, особенно в трудные для земледелия и рыболовства годы. Ну и, с другой стороны, оказывалась природная наивность туземного мышления, не испорченного цивилизацией: если убили врага, чего же пропадать телу!». <…> Могли покупать рабов вместо пленных. Эта жертва считалась хуже. <…> Преступников, по Гаспару Антонио Чи, тоже приносили в жертву. По Ланде, селение имело право приносить в жертву кого укажет жрец. Так что, о добровольности речь идет только в исключительных случаях. <…> Ритуальные убийства являются отголосками более архаических времен, когда жертвоприношения были действительно распространенным явлением. Через это прошли практически все народы, которые в дальнейшем станут высокоразвитыми культурами» [Человеческие жертвоприношения у народов мира].

«К приносимому в жертву человеку относились также, как к животному. При совершение подобных обрядов для участников ритуала были весьма важны помимо крови жертвенное мясо, внутренности, и особенно отдельные внутренние органы – сердце и печень – объекты гадания и почитания <…> Каннибализм на определенной стадии развития многих древних народов являлся необходимым условием обычной социальной жизни» [Винокуров].

Сугубо прагматичный мотив: «Цель жертвоприношения – в установке социальной иерархии между участниками обряда, в том числе богами, через распределение лучших и худших кусков мяса во время совместной трапезы. Так жертвоприношение как бы закрепляет и оправдывает социально-экономическую и политическую реальность. С антропологической точки зрения жертвоприношение является аналогом подарка: люди преподносят сакральный дар богам, рассчитывая на ответные дары. Такие подарки составляют основу взаимоотношений как между людьми, так и с потусторонними силами» [Чепель].

Но был и символизм действа: «Центральное место в акте жертвоприношения занимало окропление жертвенника кровью животного. Кровь – носитель животной души, т. е. самой жизненной силы животного, а принося его в дар Творцу, человек выражал тем самым, что хочет посвятить и свои жизненные силы воле Творца» [Агрес].

Иногда представлялось, что «смерть одного прибавляет жизненных сил другому. Убивая человека из другого племени, они тем самым как бы продлевают свою собственную жизнь. Только тот, кто узнал имя убитого, сможет в полной мере "воспользоваться" результатами охоты. <…> Ванданова расстреляли, а вынутое сердце было поднесено беснующемуся чеджину, который в экстазе его съел. Позднее он говорил, что во время транса действует божество, а не он, оно и съело сердце Ванданова» [Кураев]. Человек же только исполняет волю богов…

Еще одна разновидность сакрального смысл действа: поскольку «ни одно существо не приносит в жертву себе подобных, стало быть, тот, кто это делает, через сие возвышается над своим видом, т. е., например, если человек принесет в жертву человека, то символически он уже не человек» [Намалюш]. А тут уже гордыня!

«Не от жестокости люди приносили столь страшные жертвы – скорее от отчаяния. Слишком далек Бог. Слишком близки боги. И слишком непостоянен у них характер: сегодня помогают – завтра издеваются. И как жест последней надежды люди убивали друг друга перед лицом богов: может, хоть это сделает вас милосерднее..» [Кураев].

В. Буркерт предложил свою версию психологической подоплеки ритуала: «смысл жертвоприношения – в чувстве вины, которое испытываешь после убийства. Ритуал нейтрализует выплеск агрессии, связанный с убийством животного. Впрочем, эту теорию опровергли как противоречащую античным свидетельствам» [Чепель]. Участники кровавых ритуалов были накрепко связаны «магическими узами убийства, чувством вины и покаяния» [Винокуров].

Искупительная жертва: «…В основе человеческих жертвоприношений, культе отрубленной головы, каннибализме в античное и средневековое время находились сходные воззрения на взаимодействия мира существующего и потустороннего.

По представлениям древних, человеческие жертвоприношения в описанных выше ритуалах, различные манипуляции и препарирование тел жертв и умерших, омофагия являлись символами искупления и новой жизни. Жертва выступала как бы видимым медиатором между живущими людьми и божеством, находившимися под землей умершими предками, которые призывались повлиять на урожайность и плодородие земли и на благополучие всего сущего, с ними связанного» [там же]. «…«искупление, возмездие, кара, отмщение, покаяние». Если кто-то думает, что это слишком «по-христиански», и при отсутствии идеи первородного греха язычникам «искупать» нечего, то стоит вспомнить, что одной из основ саморегулирования родового общества было понятие возмещения, виры и гельда как средства восстановления общественного равновесия, мира и согласия. <…> Очевидно, что болезнь, неудача, бедствие воспринимаются как нарушение целостности и согласия человека или социума с миром земным или миром богов и предков, неким следствием отступления от правильного, должного порядка. Задолго до христианства греки и индуисты приносили очистительные жертвы после убийства, нарушения норм ритуальной чистоты или при болезни» [Топчий].

И более детальное объяснение причин переживания вины и способа ее устранения через кровавый ритуал: «…связь в человеческой психике переживания священного, идеи смерти и возрождения с насилием, агрессией, страданием и сексуальностью воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Некоторые авторы видят истоки жертвенного акта в феномене охоты: аффективные состояния, вызванные видом и запахом крови при убийстве зверя, связанные с этим событием переживания опасности и блага создают напряжение (В. Вундт). Затем определенные действия, красный цвет, шумы становятся стимулами для повторного возникновения соответствующих состояний. Их ритмичность и повторяемость, преувеличенность чувств оформляют действия в ритуал. Восторг при убийстве хищника, когда человек из объекта охоты превращается в охотника, обнаружение анатомического сходства, сопровождающееся чувством вины, совместное убийство как доказательство преданности коллективу – таковы исходные данные для возникновения жертвоприношения и сопутствующей религиозной веры <…>

Самое раннее значение, по всей вероятности, не слишком удалено от инстинктивных оснований и связано с пищевыми запросами древнего охотника. Функциональное ядро практической пользы обрастает комплексом идей, среди которых центральной является отождествление, обретение единства со съеденным персонажем. Принимая в себя, поглощая мясо убитой жертвы, превращая ее тело в собственную плоть, участники ритуальной трапезы приобщаются к священной природе животного, обретают его качества.

Далее появляются новые идеи: в охотничьих культурах жертвоприношение тотема-предка толкуется как отправление души зверя к небесному владыке, чтобы передать мольбы и прошения людей. Убитое животное должно вернуться на следующий год и привести с собой множество сородичей, обеспечив охотникам удачный промысел. Необходимо обратить внимание на двойственность смысла обряда. С одной стороны, зверя почитают как кровного отца, с другой, его убивают, чтобы обеспечить племя пищей. Уже сама эта ситуация порождает страх и чувство вины. Вообще и этнографический, и исторический материал подтверждает, что существенный момент обряда жертвоприношения связан со снятием вины. Так, во время греческих Буффоний (ритуальное заклание быка) палач перекладывал вину на топорик, которым осуществил умерщвление. Наказанию подлежало орудие заклания, топорик следовало казнить.

Важный аспект обрядов жертвоприношения заключается в том, чтобы найти объект, на который можно взвалить вину всего сообщества. Поскольку в обрядах заклания участвует все племя, значит, виноваты все, но никто отдельно. Вина распределена между всеми членами сообщества, тем самым она уменьшается. Но желательно, чтобы ее можно было устранить вовсе. Обряд жертвоприношения имеет множество вариаций, но его смысл всегда один и тот же – снять с себя грехи и избавиться от чувства вины. В африканских обществах в праздник жертвоприношения правителю следовало совершать различные прегрешения. Затем символически вину передавали животному, которое предназначалось для заклания. Так, вместе с убитым зверем исчезают грехи всего племени, взятые на себя лидером сообщества. Он – жертва, и он должен своей смертью очистить общество от грязи, нечисти, греха. Жертвователь передает свои дурные качества жертве.

Механизм замещения действует и в случаях кровавых жертвоприношений человека. <…> Коллективный обряд убийства превращает людей в соучастников преступления, но они убеждены, что наказывают виновного, принявшего всю ответственность за грехи общины на себя. Помимо того, что в обряде жертвоприношения устраняется чувство вины, происходит разрядка, погашение агрессии, свойственной человеку» [Обряды жертвоприношения].

«Истолкование жертвоприношения как заместительного насилия появляется в недавних рассуждениях, связанных с полевыми наблюдениями. Годфри Линхардт в «Божестве и опыте» и Виктор Тернер во многих своих работах (в частности, в «Барабанах беды») признают в жертвоприношении <…> настоящий коллективный перенос, действующий за счет жертвы и вызванный внутренними напряжениями, обидами, соперничеством, всеми очагами взаимной агрессии в недрах коллектива.

Тут у жертвоприношения есть реальная функция, а проблема замещения ставится на уровне всего коллектива. Жертва не замещает того или иного находящегося под особой угрозой индивида, не приносится тому или иному особо кровожадному индивиду – она одновременно и замещает сразу всех членов сообщества, и сразу им всем приносится. Жертвоприношение защищает сразу весь коллектив от его собственного насилия, оно обращает весь коллектив против жертв, ему самому посторонних. Жертвоприношение фокусирует на жертве повсеместные начатки раздора и распыляет их, предлагая им частичное удовлетворение» [Жирар].

«Ложное чувство вины лишает нас возможности покаяния и тем самым становится тормозом на пути нашей духовной жизни. Стремление человека избежать ответственности за свои грехи посредством чувства вины основано на себялюбии, которое сопровождается гордыней. Чувство вины – это препятствие к истинному раскаянию. Снять чувство вины – это значит принять Любовь и Милосердие Божие. Чувство вины опасно, потому что оно разрушает веру» [Освобождение от вины и страха]. (Но нет ли здесь искушения подмены вины перед людьми и животными виной перед Богом? На ожидания обиженного согрешивший радостно сообщает: «А меня Бог простил!». Неужели Бог – единственный субъект, а все остальные – марионетки?)

А вот еще один мотив: «Убийством он очистит душу грешника, приняв его грехи на себя» [Юзефович 1993; с. 153]. Дважды благое дело: очищение другого от его грехов и не каким-то внешним образом, а самоотверженным взятием их на себя – в надежде, что это поможет снять свои прежние накопившиеся грехи, вкупе с чувством вины за них, страхом и отчаянием?

А не оттуда ли, из замшелой архаики, у товарища Сталина садо-мазо комплекс и тяга к убийствам?

Прямо Божественная гармония: «В природе царит невероятный баланс между поедаемыми и поедающими, и все они вместе свидетельствуют о единой причине своего происхождения. Эта цепочка не только связывает все создания друг с другом, но и позволяет более простым (неорганическим и т. д.) возвыситься до уровня более высоких, будучи усвоенными их организмом. А в акте жертвоприношения все эти компоненты удостаиваются наивысшего возвышения, приобщаясь к своему духовному корню, что ведет к особому благословению каждого из используемых видов» [Агрес].

По Батайю, «чтобы ярче ощутить, что значит быть живым, племена и народы прибегали к жертвоприношениям – и человеческие в данном случае были намного эффективнее. <…> Убийство людей, конечно, не было единственным способом общения с богами – человеческое жертвоприношение находилось наверху иерархии, перед убийством животных, подношением растительных даров или обманок (подмена обещанного Юпитеру скота таким же количеством головок чеснока в Древнем Риме или китайская практика поднесения животных, вырезанных из бумаги). Со временем во многих культурах в ритуалах с людьми снижался уровень жестокости. <…> Дж. Фрейзер объяснял упрощение жертвоприношений тем, что из всесильного средства поддержания жизни они постепенно превращались в заурядную практику.

Исчезают духовное упование, вера, энергия благоговения, сакральность, которые вкладывались в ритуал, оставалась лишь материальная форма как последовательность действий. И тогда духовный акт жертвоприношения превращался в слепую традицию» [Единство перед лицом смерти].

Да, «зрячая благоговейная» тоже, знаете ли, была не айс…

«Стоит ли считать ритуал жертвоприношения лишь церемониальным пережитком, символической декларацией о намерениях, способом подтвердить делом готовность к потерям во имя чего-то высшего, или всё-таки способом предложить Силам общение в проверенной временем системе «дара и ответа» – выбирать каждому. Тем более, что в реальной жизни вполне может присутствовать одновременно и более одного мотива» [Топчий].

Хм… проверенная система… Выбирать, говорите, можно?

Условия ритуала жертвоприношения:

1) Всеобщность: а) единство экономических и социальных ролей в племенной жизни требует, чтобы убийство было сакральным, необходимо, чтобы его увидело всё племя [Smith; p. 284]; б) продуманность информирования о ритуале: «О разных типах, способах и процедурах жертвоприношения мы знаем из специальных ритуальных текстов, которые имели статус законов и высекались в камне для всеобщего обозрения» [Чепель]; в) наличие домашнего аналога развернутого действа жрецов, своего рода мини-ритуал: «Часто устраивались камерные домашние жертвоприношения в кругу семьи» [там же]. Обычно это было животное небольшого размера.

2) Символизм: это ритуал, «в котором каждый элемент должен строго соответствовать правилам. Не забавы ради, а в силу символизма…» [Единство перед лицом смерти]: а) часто был символизм цвета, числа и вида жертв [Верещагин], [Винокуров], [Чепель]; б) попытка умилостивить разгневанных богов через жертвоприношение младенцев. И «как боги «терзали» бедствиями окружающее людей жизненное пространство, так и терзались-расчленялись младенцы. Подобное изгоняли подобным. Так проявлялся закон симпатической магии» [Винокуров]; в) «сожжение в древних магических и погребальных ритуалах разделяло кремированные живые существа на элементы, составлявшие их светлую и темную духовные субстанции, способствовало транспортировке умерших в иные миры» [там же]; г) детали процедуры сожжения имели решающее значение: «Важно, чтобы дым шел в небо, к богам <…> Правильное толкование позволит понять, понравилась ли богам церемония. Хорошие знаки, когда хвост в огне закручивается, а печень здоровая, с равными долями. Если обряд совершается перед битвой, о победе говорит сильный огонь, уничтожающий всю жертву целиком» [Чепель]; д) «собирание костей, водружение черепов и натягивание шкур воспринималось в качестве реальной попытки реституции – восстановления и возрождения лишенных жизни существ, наглядной демонстрацией превращения неживого в живое, и наоборот» [Винокуров]; е) «изделия из костей жертв (ножи, дудочки, украшения), чаши и светильники из черепов, зубы и скальпы в качестве украшений, оберегов и знаков доблести, шкуры, натянутые на ритуальные барабаны и бубны и пр., были действенными инструментами для общения посвященных, жрецов и шаманов с потусторонними силами, прежде всего из мира мертвых» [там же]; ж) жрецы и участники мистерий «вкушали жертвенные части живых существ, приобщаясь к общению с божеством и отчасти отождествляясь с ним и с его жертвами» [там же]; з) существенный момент в погребении: череп жертвы «был обращен лицевой частью на восток – на восход солнца, в сторону грядущего возрождения <…> неестественное положение ног, в котором следует видеть мотив «переворачивания» или «оборачивания», характерный для погребальных верований многих народов <…>. Таким способом символизировалось прекращение нормальной, земной жизни индивида, переход его в иное пространственное измерение. Умерший с намеренно поврежденными конечностями, необычно расположенными, уже не мог вернуться из подземного мира и повредить живым» [там же];

3) Сакральность, торжественность: а) наличие определенной дистанции: «обычным верующим запрещено проникать в святилище, доступ в которое разрешен только служителям культа», поэтому место для собрания мирян должно быть «приближено к святилищу, но в то же время отдалено от него» [Единство перед лицом смерти]; хорошо видеть происходящее зритель имел право (был должен), поскольку считалось, что жертвоприношение «во благо как для зрителей так и для убиенных» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]. «Жертвоприношение совершали не внутри храма, а рядом с ним, у алтаря на открытом воздухе» [Чепель]; б) Четкая организация, отсутствие импровизации ритуального шествия: «правильно организовать процессию и распределить роли: кто за кем идет, у кого что в руках и кто что делает» [там же]; в) участники должны быть чистыми (пройти заранее омовение) и нарядными (в том числе жертва; так, рога овец, коз и коров могли позолотить) [там же].

4) Дробность, поэтапность ритуала: он часто был разбит на несколько частей – разные жертвоприношения производились в ходе его в разное время, разными участниками и в разных местах [Единство перед лицом смерти], [Верещагин].

5) Дополнительная активация участников (и богов): а) «Каждый этап ритуала должен сопровождаться музыкой. Хорошее исполнение радует богов и располагает их к обряду. Специальные обрядовые гимны называются просодии и пеаны. Первые следует петь, пока животное ведут к алтарю (музыка задает ритм процессии), вторые – уже у самого алтаря. Пение происходит под аккомпанемент дудки – авла. Пока играет авлет, процессия ждет благоприятных знамений, чтобы начать церемонию. Логика богов, впрочем, не всегда понятна»; б) исполнения ритуального женского крика ololygmos во время заклания жертвы. До конца неясно, зачем нужен был крик – то ли чтобы заглушить рев животного, то ли чтобы отметить важность происходящего» [Чепель]. Важны и крики зрителей (наблюдение нашего современника): «Присутствующие, закатив вверх глаза, как в трансе хором издают какие-то зловещие звуки, напоминающие улюлюканье, от которых в моих жилах стынет кровь» [Химушин]; а древние участники жертвоприношений «имели обыкновение впадать в транс, скакать вокруг жертвенников, призывая громкими криками Баала, и достигая исступления, искалывали себя ножами и копьями так, что кровь лилась по их телам. Пролитие крови позволяло испрашивать милости ужасного божества» [Винокуров].

§ 3. Система ценностей «Архаика»

Психологические особенности «Архаика», которые условно можно отнести к проживанию феноменов ритуала жертвоприношения у первобытных людей (в том числе у антропофагов). Таблицы не приводим в виду их громоздкости:

1а) главная изначальная причина вовлеченности в ритуал – вытесняемый страх (и перед смертью, и перед жизнью). Он:

* не направлен на других в детском и взрослом Я, и он забивает все состояния (погружение, захваченность), кроме рефлексии (идет отстранение, наблюдение, фиксация) – такое подавление эмоций есть и при смаковании омерзительного и при РАС;

* в детском Я при страхе бывают только ИСС и средне-сильное ощущение абсурда мира и всегда отсутствуют скрытая агрессия (витальность), эмоциональный дискомфорт и направленное воздействие на других (это отсутствие есть и у взрослого Я, а присутствие ИСС там как у всех, а средне-сильного абсурда не так редко);

* при страхе интерес взрослого Я не так редко проявлен только к заботе и конструктивным решениям (желание спастись от страха);

* по мнению других, у взрослого Я есть только Психотерапевт, а по самоощущению – только Лицемер и Фанатик (самомнение и алогизм? Попытка игнорировать страх, загонять его вовнутрь, а не прорабатывать его?); сравним этот результат со всеми (n = 6751) – там, по мнению других, у взрослого Я не так редко действует целое созвездие субличностей: Моралист, Психотерапевт, Лицемер, Эскапист, но нет Разведчика и Завершителя; а по самоощущению, чаще, а не реже есть как раз Завершитель (который умеет представить травмирующую ситуацию так, что она уже достаточно пережита, завершена, т. е. снимает страх, а не загоняет его внутрь, отмахиваясь от факта страха); еще реже бывает Лицемер, нет совсем Моралиста, Психотерапевта и Разведчика, и как у всех остальных состояний – окрыленный Фанатик и Охранитель. Таким образом, борьба со страхом отдана в надежные руки;

* у детского Я, по мнению других, вообще из этих субличностей никого нет, а по самоощущению, не так редко бывают окрыленный Фанатик и Завершитель (желая поскорее вырваться из лап страха, себе как раз это и внушает, как уже сбывшееся – и тем окрылен?); в основном же массиве, по мнению других, не так редки Моралист и Психотерапевт, нет совсем Охранителя и Завершителя и еще реже появляются Лицемер, Разведчик, Фанатик и Эскапист – все-таки команда из шести субличностей данного списка; а по самоощущению, не так редки Лицемер, Эскапист и Завершитель (каждый тянет в свою сторону как тряпичную игрушку Страх, теребит и встряхивает его), изредка мелькают «кураторы» Психотерапевт, Разведчик и Охранитель, как у всех на месте окрыленный Фанатик, а Моралиста тут нет. Какое внимание детскому Я! И хотя считается, «у семи нянек дитя без глазу», но тут роли четко и разумно распределены и хаоса нет?

А мы помним, кто распределяет эту важную деятельность, – субличность Тень! Посмотрим же, что происходит с ней как аварийным центром управления психологической травмой (в том числе, и даже в первую очередь, в ситуации страха) в общей базе и в базе «Архаика».

Поначалу данные кажутся в пользу последнего: страха там всего 0,5 % против 1,6 % в общей базе; соотношение Тени к другим экзистенциально-психологическим состояниям от 1:1 до 1:3 у «Архаика» вместо от 1:12,1 до 1:34 в общей базе.

Но последнее-то, на самом деле, настораживает: выходит, в ситуации страха Тень руководит или очень малым коллективом субличностей, или вообще вынуждена из-за малочисленности команды впрягаться рядовым (тогда как в общем массиве на одну Тень может приходиться от 12 до 34 подчиненных). Но самое грустное, что на самом ответственном, главном участке (которым является самоощущение взрослого Я) у «Архаика» главнокомандующий Тень просто-напросто отсутствует: не может или не хочет организовывать борьбу со страхом, т. е. выполнять свое предназначения дополнительного регулятора обезвреживания, рассасывания травмы (тогда как каждая Тень общей базы распоряжается именно там максимально возможным числом сотрудников – 34, а конкретней, три тени имеют в подчинении 102 тренированных – из-за более частых случаев страха – субличности разной специализации);

* однозначное минорное настроение, только низкий уровень субъектности и отсутствие разрыва обыденной картины мира (нет контакта с иномирным, а он как раз мог бы помочь – молитва или представление себя мощным существом, как капитан Тушин на батарее Раевского в романе «Война и мир» Л. Толстого);

* по мнению других (т. е., по представлению субличностей Я, их «соплеменников»), типа Охранитель (специализирующийся на стабилизации имеющейся картины мира и снятии страха при поступлении новой информации) у детского и у взрослого Я есть лишь в нейтральной по стилю речи (что, возможно, подтверждает новизну этого типа, ведь в структуре народной волшебной сказки, опирающейся на архаичный миф, этой функции, согласно В.Я. Проппу, не было); но по самоощущению, Охранитель есть и в состоянии горя (горечи), и при обычном, нейтральном стиле (интонации) речи, а еще – но только у детского я – при философствовании). А вместо этого новообразования, по мнению окружающих («соплеменников»), в ситуации горя у взрослого Я не так редки типы Психотерапевт и Эскапист, а у детского Я к ним добавляются Фанатик и Лицемер; при философствовании же у детского Я – Моралист и Психотерапевт. Возможно, Охранитель мог бы помочь совладать со страхом, стабилизируя не стрессовую, а привычную, безопасную картину мира – но тут он не работает!

1б) дополнительная изначальная причина аддикции – чувство коллективной и индивидуальной вины, смешанной со страхом. Оно может выражаться разными способами (как ощущение горечи – см. об этом подробней ниже, в п. 10; как искажение мыслительного процесса; как выплески открытой агрессии; как различные негативные переживания и образы – см. о них подробнее в пп. 10–11 и т. д.):

* ощущение «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» бывает у обоих Я, и по мнению наблюдателей, и по самоощущению, не так редко в обычной коммуникации, обычной жизни (вне кровавого ритуала);

* открытая агрессия, характерная для «Архаика», является и причиной его чувства вины и ее парадоксальным, инверсивным, выражением:

* по мнению наблюдателей, странные «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» у взрослого Я не так редко связаны с открытой вербальной агрессией, хотя по самоощущению, никакой открытой агрессии в это момент нет (неужели так увлекается процессом, что не полностью осознает свои выкрики?); детское же Я, субъективно и «объективно» спокойнее;

* по мнению наблюдателей, открытая вербальная агрессия у взрослого Я связана с потерей перспективы и связи с Богом (богами), а у детского Я – со скрытой паникой и растерянностью; но по самоощущению взрослого Я, причина его агрессии совпадает с чужим мнением лишь отчасти – это «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд», а детское Я согласно с наблюдателями и добавляет еще в качестве причины вербальной агрессии обуревающие его «непонятные и / или темные чувства»;

2) абсурд слаб / отсутствует не так редко при открытой и уничижительной агрессии, смакования омерзительного, нарушениях мышления, оригинальности фантазии и мышления (ритуал жертвоприношения и его вербальные дериваты как традиция, т. е. норма социальной жизни); оригинальность фантазии и мышления не так редко направлена на других (либо рассказчик, либо активный, изобретательный участник ритуала);

3) у взрослого Я интерес (рассказы) о заботе при пребывании в состояниях иронии, страха, смакования омерзительного, открытого хвастовства и открытой и уничижающей агрессий, морализаторства, философствования идут не так редко, а РАС – все случаи (собственная забота о себе: приобретение нужных свойств жертвы, предвкушение вкусного ужина (в случае антропофаги) и пр. социальные стереотипы мотивации данного ритуала);

4) сомнения «Архаика» в искренности его ритуального поведения в глазах других – при убеждении в своем лицемерии только вне ритуала – тип Лицемер (несовпадение внутреннего и внешнего) актуализируется не так редко:

1) по мнению других, у взрослого Я при смаковании омерзительного, патологии мышления, уничижительной и садистической агрессии. философствовании, скабрезности (т. е. как раз при начальных фазах и кульминации-завершении ритуала); а по самоощущению при страхе, скрытом самолюбовании, открытой агрессии, философствовании и обычной, нейтральной речи (т. е. и в обычных ситуациях, и в ситуации ритуала и после него);

2) по мнению других, у детского Я – при состоянии горечи, уничижительной и садистической агрессии, морализаторстве и скабрезности (набор при ритуале жертвоприношения), хотя горечь тут выпадает: относится к другим ритуалам, например, похоронному, который в древности включал элементы жертвоприношения); а по самоощущению детского Я тип Лицемер характерен при открытых детских хвастовстве и агрессии, при морализаторстве и при обычной, нейтральной речи (т. е. возможен, скорее, вне архаичного ритуала жертвоприношения или ситуации дразнения поверженного врага-иноплеменника);

* в каком-то смысле, Лицемер выполняет альтернативную психотерапевтическую роль для «Архаика», по его самоощущению: подобно типам Охранитель и Разведчик (т. е. отстраненный наблюдатель за чужими пороками) у взрослого Я он не так редко пользуется нейтральной, обычной речью; а детское Я добавляет к списку альтернативных психотерапевтов с нейтральным, отстраненно-взвешенным стилем речи Моралиста;

* по мнению же других, нейтральной, взвешенной речи ни у взрослого, ни у детского Я не бывает вне актуализации типа Охранитель (который бережет психику «Архаика», снимая страх в обыденной коммуникативной ситуации, т. е. вне ритуала и его последействия);

5) первая (в вербальном изводе) фаза ритуала – смакования омерзительного (она дальше всех отстоит от достижения искомого результата после финала ритуала), и пока «Архаик» внутреннее отстраняется от этого действа, ибо на этой фазе:

* всегда у взрослого Я и не так редко у детского Я при погружении только авторская позиция наблюдателя, летописца, отстраненного;

* по мнению других, взрослое Я не так редко актуализирует Моралиста, Психотерапевта и Лицемера, а по его самоощущению, еще реже бывает Фанатик и, как у всех других состояний, актуализируется Эскапист; чаще, а не реже Завершитель, а других субличностей нет (иными словами, ему омерзительное смакование само по себе, вне финального результата – достижения состояния гратуала, т. е. виртуального экстаза, не нравится, но он делает это (представляя, что все уже закончилось) – в угоду наступления будущего кайфа, ибо он аддикт, виртуалист (а это уже выбивается из социальной нормы, вызывая недоверие и отторжение у других как отклонение);

* у детского и взрослого Я тут еще нет ИСС (т. е. гратуала), у детского Я – только средне-сильная скрытая агрессия, нет эмоционального дискомфорта и направленного воздействия на других (иными словами, это самоподзавод, а не истинная коммуникация с жертвой или другими участниками-соплеменниками);

* по мнению других, при смаковании омерзительного у детского Я еще реже актуализируется Моралист, также, как при всех других состояниях, актуализируется Психотерапевт и не так редко Разведчик (т. е. наблюдатель чужих пороков); а по самоощущению, как при всех остальных состояниях, никак не чаще, вылезают Разведчик и Эскапист, еще реже прочих состояний бывает окрыленный Фанатик и не так редко Завершитель (таким образом, и детскому Я эта фаза ритуала не сильно нравится);

* не так часто отсутствует однозначность настроения и разрыв обыденной картины мира, реже, а не чаще низкий уровень субъектности (т. е. он тут не объект, а субъект среднего уровня развития – наблюдатель и экспериментатор), но нет совсем высокого уровня субъектности;

* по мнению других, у взрослого Я в этой фазе не так редко бывает, из-за гордыни, чувство непоправимого / Страшного суда, а у детского Я не так редки и Внутренний эмигрант, и непонятные, темные чувства, и эксперименты с жизнью: умаление-усиление; но оба Я все это им приписываемое полностью отрицают (они захвачены началом ритуала и им не до самокопания; в этой фазе они совсем ничего из списка психологических проблем (нарративы №№ 2, 4, 8, 10, 17, 23) не чувствуют). Таким образом, даже если мотивация участия в кровавом ритуале и была связана с накопившимся чувством коллективной и индивидуальной вины, то дальше, в ходе самого ритуала, это чувство исчезает. «Уколов совести» здесь нет ни в выборке «Архаика», но в общей, большой выборке, но эти сигналы совести появятся в следующей фазе;

5) фаза открытого хвастовства – состояние, в чем-то противоположное смакованию омерзительного:

* не так редко у взрослого Я отсутствует или слабая скрытая агрессия (витальность), всегда отсутствует эмоциональный дискомфорт; еще реже отсутствуют ощущение абсурда мира и направленное воздействие на эмоции других;

* не так редко у взрослого Я погружение в мечты (у детского Я этого нет вообще), актуализация субличности окрыленный Фанатик (и по мнению других, и по самоощущению – у обоих Я); не так редки у детского Я типы Лицемер и Завершитель. Это окрыляющие до фанатизма мечты о скором отрыве от окружающего социума и обыденности – уходе в гратуал?

* реже, а не чаще у детского Я бывает на этой фазе ритуала ОСС (если взрослое Я пребывает в медитациях, но никогда не имеет контакта с иномирным, то кайф детского Я – в пребывании в ИСС?);

* еще чаще настроение однозначное и не минорное (и тип Психотерапевт для этого не нужен, по самоощущению обоих Я, ведь удачная психотехника налицо: мечты, ИСС, сопровождающие открытое хвастовство как знак лояльности традиции социума и как нетерпеливое предвкушение скорого кайфа, понижающее уровень субъектности – теперь низкий уровень не отличается по частоте от прочих);

* по мнению других, оба Я не так редко заняты экспериментами с жизнью: усилением-умалением (усилением вербально себя и умалением жертвы и/или наоборот); и более искреннее, по определению, детское Я с этим согласно (а взрослое Я полностью отрицает);

* по мнению других, взрослое Я не так редко чувствует всю абсурдность своей гордыни и непоправимое, а детское Я – сбившимся без богов с пути; но взрослое Я это отрицает, считая себя – именно здесь, в этой фазе ритуала – Внутренним эмигрантом, а детское Я, отрицая приписываемое, никаких грехов себе не добавляет. Но поскольку и воображаемый наблюдатель есть проекция собственного Я, личности аддикта, то можно говорить о наличии неких опосредованных «уколов совести», персонифицированной таким способом (наблюдатель-судия, Супер-Эго). Однако в большой выборке (n = 6751) при открытом хвастовстве есть яркий сигнал совести – и не опосредованный, а прямой, противостоящий самооправданию: именно по самоощущению обоих Я не так редко всплывает чувство «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда», а не как кара от воображаемого социума (тот как раз снисходителен, и максимум, что замечает, это растерянность взрослого Я и сбившегося без Бога с пути детское Я);

6) кульминация ритуального вербального насилия = дразнение врага-жертвы – уничижительная и садистическая агрессия (она возможна только тогда, когда иноплеменник-враг побежден, стал беспомощной жертвой, а то и трупом, и не может ответить[34]):

* психологическая связь с оригинальностью фантазии (по отсутствию – только у них! – скрытой агрессии, ощущения абсурда мира и эмоционального дискомфорта);

* не так редок лишь Завершитель, по самоощущению взрослого Я (это фаза, открывающая возможность дальнейшего перехода в гратуал, т. е. способ хотя бы на время уйти от обыденности);

* всегда у взрослого Я отсутствует / слаб эмоциональный дискомфорт (также, как при страхе, хвастовстве, философствовании, скабрезности, сползании в бред и при РАС);

* у взрослого Я нет ни интереса / разговоров, ни погружения в экстремальные состояния (панику / блаженство); тогда, как другие интересы / разговоры присутствуют (такая ритуальная, а не спонтанная агрессия не совместима ни с блаженством (экстазом), ни с паникой, а пропитана либо ненавистью (злорадством), либо удовлетворением – человек отыгрывает, пользуясь социально одобряемой возможностью, свои комплексы); по мнению других, у взрослого Я тут не так редко актуализируются Лицемер (это правильная догадка о немного другой мотивации «Архаика») и окрыленный Фанатик (что верно лишь отчасти: он относится к следующей фазе), но по самоощущению, не так редок Завершитель, а Фанатик бывает еще реже, тогда как других субличностей из этого списка нет вообще (ведь аддикт рвется к следующей фазе – наступлении желанного состояния гратуала). И окружающие тоже чувствуют, что не так редки отстраненные типы Лицемер и Эскапист, но относят это к детскому Я (где на самом деле, по самоощущению, лидируют Разведчик как наблюдатель за пороками других и Завершитель);

* чаще, а не реже минорное настроение и чаще оно однозначное, не смешанное с позитивом (аддикт не доволен вынужденным застреванием на этой публичной фазе и жаждет уединиться для гратуального кайфа, который уже на подходе);

* еще чаще низкий уровень субъектности, неподвластная ему захваченность (так у аддикта будет и при следующей фазе, а еще бывает при нарушениях мышления);

* исчезают уколы совести, бывшие на предыдущей фазе: по мнению других, детское Я хотя не так редко и растеряно, но не из-за того, что сбилось с пути без Бога / перспективы (сие наблюдается даже еще реже, т. е. «Правильной дорогой идете, товарищи!»), а детское Я признает за собой только «непонятные и/или темные чувства»; взрослое же Я вообще вне подозрений (ему вменяются только эксперименты с жизнью – хотя, конечно, если предположить, что это пытки, пусть только наблюдаемые и /или мысленно переживаемые, то какой-то маленький сторожевой пункт, как сказал бы классик физиологии И.П. Павлов, остался);

7) фаза прихода гратуала – скрытое самолюбование (т. е. самодовольство и радость от того, что ритуал-триггер сработал, и дальше всё будет прекрасно):

* именно на этой фазе происходит переключение ощущения и понимания, какой из миров твой родной, а какой чуждый: Внутренний эмигрант во взрослом Я бывает тут, по самоощущению, всегда (как знак, жесткое, безоговорочное напоминание о необходимости ценностного переключения), а у наблюдателей – никогда; у детского же Я, наоборот, Внутреннего эмигранта уже нет, а наблюдатели это проморгали и считают, что он тут не так редок, как прочие состояния. На следующей фазе Внутренний эмигрант исчезнет со всех радаров – он уже не нужен, т. к. аддикт будет у себя дома – там, где ему всегда хорошо, где он всесилен и обласкан. А. вот, в общей базе Внутренний эмигрант вовсе не выступает в роли переключателя, ибо он там не так редок во всех четырех позициях (противопоставляет себя другим):

* не так редко при этом состоянии у взрослого Я отсутствует эмоциональный дискомфорт, есть интерес к выбору (отбору), конструктивным решениям и экстремальным состояниям (панике / блаженству), а погружение не так редко идет в заботу (не о себе ли?) и мечты (вот какой я замечательный?), и по самоощущению, и по мнению других, тут не так редко царят типы Психотерапевт и Лицемер, а еще Моралист, по мнению других, и Эскапист, по самоощущению (ведь сам «Архаик» мечтает хотя бы мысленно сбежать из обыденности, а вовсе не исправлять нравы соплеменников);

* у детского же Я общее с другими мнение, что не так редок окрыленный Фанатик, а остальное не совпадает: другие видят Моралиста, а сам «Архаик» – Психотерапевта и Эскаписта (в чем он солидарен со взрослым Я);

* разбросан уровень субъектности у взрослого Я: при еще более частом низком уровне (маска послушного рядового члена племени) имеется не такой редкий высший уровень развития субъектности (функционирование в качестве зрелого субъекта за пределами социальной реальности – в своих гратуальных грезах);

8) фаза ориентировки в гратуале, начало его освоения, обживания – морализаторство:

* еще реже у взрослого Я и реже, а не чаще у детского отсутствует скрытая агрессия (т. е. она имеется не так уж редко, как у прочих);

* не так редок интерес (рассказ) о заботе при отсутствии реального погружения в нее и у взрослого, и у детского Я (мнимая, сугубо вербальная забота как о других, так и о себе, ибо не так редко отсутствует направленное воздействие на других у взрослого Я и не так часто у детского);

* не так редок рассказ (интерес) об игре (иллюзии, лжи), медитациях, экстремальных состояниях у взрослого Я при отсутствии или еще более редком погружении во всё это – пока аддикт лишь наблюдатель миров / своих состояний; интереса или погружения в «нечеловеческое» тут или совсем нет (у взрослого я), или еще более редок у детского (пока к гратуалу лишь присматривается); уже не так часто отсутствует разрыв (прежней) картины мира – аддикт вступил в иномирье и радуется (реже, а не так часто, как при прочих состояниях, у него настроение с добавлением минора);

* по мнению других, не так редко активированы Психотерапевт и окрыленный Фанатик и у детского, и у взрослого Я (а в детском еще дополнительно и Моралист и Лицемер); а по самоощущению – также Психотерапевт и окрыленный Фанатик у детского Я, но с добавлением Эскаписта (нетипичная коммуникация как декаляж) и Завершителя (ощущение, что пора все-таки переходить к следующей фазе); и у взрослого Я те же Психотерапевт, Эскапист и Завершитель, но без Фанатика. Новый мир и вдохновляет, и способствует «самовылечиванию», и зовет к коммуникации с его необычными обитателями;

* предметом внутреннего спора (и частичного согласия) тут является экзистенциально-психологический статус «Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд», в котором при всем желании невозможно найти позитив: наблюдатели считают, что у детского Я его нет, а у взрослого он не так редок; по самоощущению обоих Я он есть, и не так редко, как прочие статусы. Как это понимать: «пьяному море по колено»? Это бравада своей гордыней, готовность защищать ее даже на Страшном суде? Морализаторство как игра со Злом, проверка границ Добра? И робкий звоночек совести: наблюдатели напоминают, что взрослое Я сбилось с пути истинного, Божественного; но взрослое Я видит в этой навязываемой формуле лишь позитивную часть – «Первопроходец»: он же действительно ориентируется в новых пространствах гратуала. А, может быть, и наблюдатели имеют в виду только этот смысл статуса – и тогда тут совесть уже не живет?

9) фаза свободного, уверенного плавания в гратуале – «философствование»:

* споры окончены: консенсус всех частей Я (негативных статусов – №№ 4, 8, 10, 17, 23 – нет вообще (и, кажется сейчас, не будет никогда); совесть в этом не разубеждает – она спит вместе с отошедшей константной реальностью. Сплошные дельта-ритмы… А что в общей базе? А там, напротив, идет активный диалог по всем этим номерам: спорят, дополняют друг друга, что-то выясняют, пробуя замшелые или вечные истины «на зуб», с чувством поминая друг другу при этом и Бога, и мать, и Страшный суд, и путь. Так, в слезах, негодуя и смеясь, философствуют они – куют, вываривают, в 6751 тексте, «моральный закон во мне»;

* не так редко (у взрослого Я) и чаще, а не реже (у детского) отсутствует скрытая агрессия (витальность) – аддикт внутренне расслабился (вообще у «Архаика» детское Я расслабленнее, чем взрослое, во многих фазах);

* в отличие от предыдущей фазы, аддикт уже полностью в детском и не так редко во взрослом Я отстроился от внешней коммуникации, попыток направленного воздействия на собеседников – он уже «в свободном полете»: не так редки и интерес к медитациям, и погружение в них у взрослого Я, и пока только интерес у детского Я – при этом, по самоощущению, и взрослое Я и детское испытывают блаженство (чего совершенно не было на предыдущей фазе);

* и здесь уже идет коммуникация с местными обитателями: не так редка, по самоощущению и взрослого, и детского Я, а также наблюдателей взрослого Я, субличность Эскапист – «нетипичная коммуникация» и избегание «большого» мира, (т. е., в данном случае, именно внешнего, человеческого) и, по самоощущению обоих Я, не так редок тип окрыленный Фанатик («вдохновленный деятель»), который наблюдателям «с Земли», т. е. отошедшей константной реальности, совершенно не заметен у обоих Я; исчезает с горизонта взрослого Я более не нужный ему Психотерапевт (детскому Я он еще пока нужен), хотя наблюдатели из внешнего мира считают, что как раз он не так редок («Ну как же в таком состоянии человеку быть без помощи!»); наблюдатели по инерции воспринимают аддикта как Моралиста – и его взрослое, и его детское Я, хотя сами субличности Я, совершенно так не считают, легко избавившись от Моралиста («внешние» собеседники им уже неинтересны);

* уровень субъектности тут однозначно низок; ни среднего, ни, тем более, высокого уровня тут нет и не может быть: аддикт – пленник своих грез, а не их хозяин, безвольный гость в глубинах бессознательного (которые, глубины, воспринимаются им как новая и правильная физическая реальность: не так часто отсутствует разрыв с прежней, обыденной картиной мира);

10) фаза ухода из гратуала и погружения в ингратуал – горечь как показное (1) и как сугубо внутреннее (2) состояние:

(1) по мнению других, тут:

* не так редки субличности Психотерапевт и Эскапист у взрослого Я, и Психотерапевт, Лицемер, Фанатик и Эскапист у детского (что ожидаемо социумом от рядового члена при горе любого происхождения – кроме, разве что Лицемера);

* не так редко у детского Я состояние «сбившегося с пути, астения и апатия (без Бога / перспективы)»;

(2) по самоощущению:

* у взрослого Я не так редко отсутствует или слабо направленное воздействие на других и еще реже отсутствует эмоциональный дискомфорт (по нравственным или эстетическим поводам) – не до таких «тонкостей»;

* нет интереса к конструктивным решениям и захваченности выбором (это, по ощущениям, безнадежно – настроение всегда минорное (хотя и изредка неоднозначное, т. е смешанное) и не так редки растерянность и даже скрытая паника у взрослого Я (у детского по самоощущению этого нет);

* не так редко у обоих Я состояние «сбившегося с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» и вообще «непонятные и/или темные чувства»; а у детского Я еще добавляется ощущение «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда»;

* не так редок уход в медитации, природное (телесное) и «нечеловеческое» (и это уже не «нетипичная коммуникация» или, тем паче, функционирование в ритуале дразнения, но его последняя фаза, эффект последействия – погружение в тягостный мир ингратуала, разбитость, телесная немощь), хотя чаще, а не реже тут погруженность в рефлексию – отстранение (возможно, идет осмысление своих «экспериментов с жизнью: умаления-усиления» – это у обоих Я, по самоощущению, проявляется не так редко, в отличие от мнения наблюдателей по поводу детского Я, где это еще реже, чем остальные состояния);

* по самоощущению взрослого Я, не так редок целый набор субличностей, из которых с мнением других совпадает только Психотерапевт: это типы Моралист, Фанатик, Охранитель (эта тройка совпадает по самоощущению и у детского Я, который обходится без Психотерапевта); а также, у обоих Я, не так редок Внутренний эмигрант (который даже виден другим, правда, только у детского Я) – и этот затаившийся эмигрант, по самоощущению взрослого Я, не так редко охвачен столь сильным чувством горечи, что – из-за нее? – страдает нарушениями, дезинтеграцией мыслительных процессов;

* удручает аддикта в этот период жизни, и по самоощущению обоих Я, и по мнению других относительно взрослого Я, слишком редкая возможность проводить или, скорее, наблюдать, переживать «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (усиление своей жизненной энергии, силы, тонуса при умалении чужой жизни);

11) фаза ожидания нового гратуала – участия в ритуале жертвоприношения: тусклое существование, прозябание в обыденности, нейтральный (безэмоциональный) стиль коммуникации (речи):

* чаще, а не реже интерес к иллюзии (лжи, игре) у взрослого Я, при более частом, а не редком погружении в поиск (и ясно, чего ищет!) и в телесность (вероятно, мучает дискомфорт);

* еще реже, чем при прочих состояниях, погружение в панику / блаженство – тут, скорее, внешнее безразличие, апатия, скрашиваемая лишь воспоминаниями о приятном существовании в гратуале (именно благодаря им реже, а не чаще бывает настроение с оттенками минора и не так часто отсутствует разрыв картины здешнего мира – в пользу мира «того», любимого);

* еще реже встречается высокий уровень субъектности (а для кого, для чего это здесь – ускорить наступление следующего ритуала не в его слабых силах); у взрослого Я чаще, а не реже интерес к «нечеловеческому» (уже не к новым ли иноплеменным врагам-жертвам, ведь они не воспринимаются как настоящие люди?);

* по мнению других, и у взрослого, и у детского Я нет Завершителя – они безвольно-бесцельно плавают в потоке своей серой жизни; а по самоощущению, у взрослого Я нет тут отличия с другими состояниями, у детского же Я Завершитель бывает еще реже (безволие);

* тип Охранитель, по мнению наблюдателей, у обоих Я присутствует только в этой фазе, а по самоощущению обоих Я, он бывает здесь не так редко, как в других фазах-состояниях (ведь надо как-то скреплять, фиксировать ускользающие сладкие воспоминания о жизни в гратуале, ту целостную «картинку» – иначе придет страх перед здешней жизнью, а с ним бороться невозможно);

* не так редко ощущение «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» и «сбившегося с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)» бывает у обоих Я, и по мнению наблюдателей, и по самоощущению;

* не так редко, по мнению других и о детском, и о взрослом Я, а также по самоощущению детского Я, имеется статус «скрытого паникера / растерянного» (ведь неизвестно, когда еще удастся приобщиться к триггеру своего гратуала, особенно в случае аддикции по отношению только к человеческим жертвоприношениям);

* по мнению других, взрослое Я только в этой фазе жизни является Внутренним эмигрантом (т. е. в глубине души отличается от соплеменников и отстраняется от их жизни); по самоощущению этот статус у обоих Я бывает не так редко как в этой фазе, так и в других (иными словами, соплеменники хотя и видят странности у аддикта во время гратуала, но считают, что это просто слишком сильное соучастие в ритуале и/или слишком явный кайф после него, но не противопоставление себя остальным в форме такой эмиграции в промежутках между ритуалами; сам же аддикт нередко чувствует, что он Внутренний эмигрант);

12а) альтернатива аддикции: оригинальность фантазии и мышления (как результат, продукт процесса творчества):

* не так редко у взрослого Я ОСС (открытость космосу, мирозданию), отсутствие или слабые скрытая агрессия, ощущение абсурда мира, эмоциональный дискомфорт (т. е. все ощущается прекрасным и естественным – как и при уничижающей и садистической агрессии, т. е. кульминации ритуала дразнения); не так редок высокий, а не низко-средний уровень субъектности и еще чаще отсутствует разрыв картины мира;

* не так редок интерес (рассказ) взрослого Я о природных и социальных явлениях, выборе (отборе) и «нечеловеческом» (не только о духах, богах, но и обычных животных, растениях); закономерно, что интерес (рассказ) о «нечеловеческом» не так редок еще лишь при открытой обычной и уничижительной агрессиях (уж не сравнение ли жертвы с животными или демонами?);

* еще реже отсутствие направленного воздействия на эмоции других (т. е. оригинальные, ценные фантазия и мышление социальны, коммуникативны, диалогичны)

* не так редко у взрослого Я погружение в игру (иллюзию, юмор, ложь, процесс художественного творчества), природные и социальные явления, отбор, «нечеловеческое» (контакт и слияние с Музой?), конструктивные решения и экстремальные состояния (вполне полноценные процессы творчества и сотворчества, т. е. художественного восприятия; закономерно, что погружение в игру встречается, кроме оригинальности фантазии, лишь у состояния сползания по цепочке бреда как проявления болезни или как художественного приема, а погружение в «нечеловеческое» еще лишь при горе и открытой агрессии – может быть, художественное творчество является альтернативой им, способной выплеснуть и преобразовать негатив?);

* по мнению других, у взрослого Я тут нет Лицемера (ибо художественная форма должна найти свое адекватное выражение, т. е. выразить внутреннее через внешнее), Охранителя и Завершителя (т. е. ограничителей во времени или идеях, концептах); у детского же Я нет Эскаписта (желающего покинуть этот чудесный созданный мир), Охранителя и Завершителя;

* по самоощущению, у взрослого Я не так редки Моралист и Психотерапевт и еще реже актуализируются гг. Фанатик, Охранитель и Завершитель, а отсутствующих нет – никого и ничего заранее не выбраковывается: «дух дышит, где хочет»; у детского же Я не так редок только Психотерапевт и еще реже все те же, что и у взрослого Я гг. Фанатик, Охранитель и Завершитель, и отсутствующих нет;

* у детского Я чаще, а не реже отсутствует /слаба скрытая агрессия; всегда отсутствует эмоциональный дискомфорт (нравственный и /или эстетический) – ведь он же является регулятором в процессе творчества и исчезает, как только продукт художественной деятельности полностью удовлетворяет творца; еще реже отсутствует / слабо ощущение абсурда (лжи) мира (а, вот, тут, похоже, процесс художественного творчества не завершен – автору в лице детского Я, в отличие от взрослого, созданная «вторичная моделирующая система», по Ю.М. Лотману [Лотман 1970], еще не кажется органичной и единственно возможной?). Но и в большой базе текстов (n = 6751) также еще реже отсутствует / слабо ощущение абсурда (лжи) мира. А, может, так и надо? Может, это приглашение читателя к сотворчеству?

12б) дополнительная альтернатива аддикции – ирония (умение посмотреть на других, на себя и мир в целом под новым углом зрения: не только отстранение, но и своеобразное «остранение», по В.Б. Шкловскому):

* во время проявления иронии у обоих Я, ни по мнению других, ни по самоощущению, нет «темных, непонятных чувств» и ощущения «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» (возможно, ирония это перерабатывает, канализирует, сублимирует):

* во время проявления иронии у обоих Я, по самоощущению, нет таких тягостных состояний, как «скрытый паникер / растерянный» и «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)»; а посторонним кажется, что «сбившийся с пути» у обоих Я бывает еще реже, чем остальные состояния, а «паникер» отсутствует у взрослого Я и бывает как обычно, как прочие состояния, у детского Я (это тоже следствие продуктивной работы иронии?);

* у детского Я, и по мнению наблюдателей, и по самоощущению, не так редко проводятся вербальные «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (а это, мы знаем, вожделенная мечта, кайф аддикта – так вот же их заместитель!);

* * *

Этапы выдвижения догадок в этот раз были неожиданно многочисленны: Кандид – Пятница – внутренний эмигрант в племени – властолюбец, шакал Табаки (мало индикаторов для уточнения, а те, что есть не подтвердили гипотезу) – амбитендентность «социальной шизофрении» – потенциально творческий аддикт-виртуал.

Пока остановились на последней версии. (Возможно, она улавливает черты аддикта вообще, а не только данного специализированного.)

Предварительные выводы и неизбежные вопросы:

1) Человека неизбывно тянет к ритуалу жертвоприношения потому, что он сам (сознательно или бессознательно) чувствует себя жертвой: «состояние жертвы оказывается сильно в тех случаях, когда человек ощущает себя полностью захваченным обстоятельствами своей жизни» [Жертвоприношение]. Психотерапевтично отождествление себя не только с жертвой во время ритуала, но и с божеством [Винокуров], т. е. самовозвышение через ритуал и закрепление его в виртуальный эффекте последействия (периодической практике обитания в гратуале)?

Или сам древний кровавый ритуал вызывает зависимость (как у садиста)? В многочисленных сюжетах мифов, связанных с почитанием божеств хтонического круга и прежде всего Диониса «описываются сцены с отчленением головы (дифирамбом!), терзанием тела и ритуальным каннибализмом» [там же]. Где современный человек может это увидеть? По видео (в основном инсценировки), частично на бойне, в операционной, в прозекторской, на фотографиях в протоколах следователей и т. п.

В отличие от настоящего садиста, виртуальный имитатор чувствует себя социально защищенным и может безопасно – опосредованно – удовлетворять свою страсть (и, что важно, частично избавляться от нее) в процессе написания / чтения соответствующего текста (от цитирования ныне живущих писателей воздержимся по этическим и цензурным соображениям). Писатель-аддикт воссоздает вербальные дериваты фаз кровавого первобытного ритуала в своем творчестве: для него и они могут стать триггерами освобождения и преображения?

«Каннибальское безумие и человеческие жертвы вряд ли можно объяснить последствиями и пережитками голодных для людей эпох. Это явление коренилось в самой поврежденной человеческой природе, в извращенном понимании богопочитания и благочестия, непонимании сущности смерти, в первобытном страхе перед ее неизбежным приходом, специфической попытке осмысления невидимой грани жизни и смерти, надежде и ожидании грядущего посмертного возрождения. Убийство жертв творилось во имя этой цели, а переживание смерти давало язычникам осязаемое представление о священности жизни» [Винокуров].

Вернемся к результатам диагностики:

Страх «Архаика» перед жизнью и смертью – хотя и сравнительно редкий, но до конца не преодоленный, непроработанный и вытесненный из-за малочисленности подключенных к делу субличностей и слабости или даже (по самоощущению взрослого Я) полного отсутствия организации их взаимодействия Тенью в виду ее выпадения из процесса борьбы, а также (или в результате этого?) слабость потенциально талантливой, творческой личности, не чуждой гордыни, и есть возможные причины ее систематических уходов в виртуальную реальность – гратуал, где не страшно, а необыкновенно хорошо, где сбываются любые мечты (СМ)?

Кто-то принимает наркотики или алкоголь (или является игроманом, садистом, серийным убийцей), а кто-то и заряжается гратуалом через проживание архаического ритуала жертвоприношения (вербальное насилие).

2) По-отдельности инверсивные качества «Архаику» не всегда нравятся (как элементы и/или фазы древнего ритуала, лежащего в основе феномена вербального насилия), но они необходимы, ибо лишь в своей совокупности могут стать средством для ухода в гратуал?

3) Психологический смысл фаз ритуала и последействия у аддикта:

а) смакование омерзительного – сначала в себе (проявление, выход чувства вины), затем в другом человеке, выполняющем роль жертвы (перенос своих недостатков на того, кто в ходе очистительного ритуала будет трансформирован). Вербальный дериват эмоционального и энергетического состояния (в процессе культурогенеза все более редуцируемый и уходящий в бессознательное, однако возрождаемый и разворачиваемый – уже вне реального ритуала – в процессе литературного творчества и вообще речевой коммуникации): «Фу, какой ты гадкий, мерзкий!»;

б) освобождения от чувства вины через возвышение своих нынешних и/или и будущих достоинств. Вербальный дериват – открытое хвастовство по схеме: «А я-то какой молодец!»;

в) мысленное или вербальное соучастие (вместе с жрецами) в последовательной телесной, энергетической, эмоциональной и духовной трансформациях жертвы путем ее оглушения, далее быстрого и умелого расчленения тела, изъятия наиболее важных, для передачи ценных психических качеств от жертвы к жрецам и гостям, органов (сердца, печени, мозга и пр.), сожжение всего оставшегося тела или, символически, его небольшой части (вариант – опускания тела в поток воды). Вербальный дериват – уничижительная и садистическая агрессия как финал ритуала жертвоприношения врага-иноплеменника;

г) реальное или мысленное соучастие в трапезе вместе с жрецами и высокопоставленными гостями – участниками ритуальной церемонии поедания жертвенных животных (или даже антропофагия). Вербальный дериват чувства сильного энергетического насыщения и эмоции удовольствия (или даже экстаза) – скрытое самолюбование (энергетическая подпитка своего Эго) как первая фаза прихода гратуала: «Я все могу!»;

д) ориентировка в гратуале, начало освоения, обживания его пространств. Вербальный дериват – пафосное морализаторство. Для внешних наблюдателей может выглядеть как немотивированные и отрывочные реплики («Вот оно как! Надо же!», «Я так и думал!», «Не мешайте!» и пр.), обращенные к собеседникам или в пространство с назидательной или удивленной интонацией;

е) свободное плавание в гратуале. Вербальный дериват – достаточно бесконтрольный поток философствования (возможно, попытка связать для себя воедино отдельные части, миры, измерения Вселенной). Внешне это может выглядеть как бормотание, отрывочные, бессвязные и краткие (или застревающие на одном и том же) монологи о непонятном;

ж) окончание гратуала и переход его в ингратуал. Вербальный дериват наступившего тягостного состояния: «Как всё сейчас тяжело, мерзко, ужасно!»;

з) ожидание нового гратуала – участия в ритуале жертвоприношения.

Субъективная невозможность полноценно, ярко, деятельно, гармонично существовать в обычной жизни (блокировки из-за страха и чувства вины?) толкает аддикта мечтать и ждать появления привычного средства ухода в свой рай-гратуал – и постепенно психологически деградировать, все больше теряя интерес к здешней жизнедеятельности (развивающей или, хотя бы, поддерживающей на плаву).

Про аддикцию в форме алкоголизма, наркомании и пр.: «Если человек использует эти сильнейшие активаторы для уклонения от обстоятельств собственной жизни, то нарабатывает соответствующую программу, лишающую его осознанности. Подобную роль также играет состояние жертвенности, которое можно считать одним из мощнейших наркотиков, действующих на уровне энергетического тела» [Жертвоприношение].

«По мнению Р. Жирара, вскрытый им механизм замещения жертвы и учредительного коллективного насилия является «структурирующей силой всей мифологии, лежит в основе всех религиозных ритуалов, а, возможно, и всех светских установлений и институтов, то есть, всей культуры» [Обряды жертвоприношения]. (Замещение это означает, что пострадает, погибнет кто-то невиновный и нестатусный, схваченный и отданный для расплаты вместо меня и коллектива насильников).

Как тебе это, Илон Маск? (с)

Да, «внутренние смыслы до конца не разгаданы: это и инициация прохождением через смерть, и обретение шаманской мудрости, и единение в жертвенном ритуале жертвы, дарителя и самого божества, отмеченное ещё М. Моссом в религиозной обрядности, и, если рассматривать историю с точки зрения психологии (или иных религиозных традиций), отказ от самости…» [Топчий].

Что человеку дает отказ от самости (причем человеку талантливому и ироничному)? Вместо самости – ощущение себя одновременно или последовательно Жертвой, Богом… Бегство от ответственности психологически зрелого человека?

Ах, если б Самость как ядро личности могла поддержать другая инстанция – развитая Тень! Вдвоем бы они выстояли и справились с потоком жизни…

Не «отказ от самости», а ее (и Тени) исходная неразвитость, характерная для того исторического времени?

А подлинный герой «мифа – ритуала – народной волшебной сказки», будучи космическим существом, самость = совесть имеет. И та структура нарратива, которая посвящена ему как «культурному герою», (и только она) является определяющей для развития человечества (что б там не думал дорогой месье Жирар).

Иначе б наш вид не выжил. Без «звездного неба над головой и морального закона во мне» (И. Кант).

Что об этом может сказать виртуалистика? (Она не является наукой, это «онтологический подход, который может быть использован в любой научной дисциплине» [Носов 2000; с. 33].)

Н.А. Носов пишет про современную жизнь: «Но очень часто реально человек оказывается вне центра, на обочине жизни, на попечении чьем-то» [там же; с. 37]. А ведь это и есть повседневная практика, норма жизни рядового члена родоплеменного социума, в котором человек еще не осознавал себя как личность, как особь, отдельную от родного сообщества. И грехи, и беды, и радости были общими.

Практика, вполне выносимая и одобряемая тогда большинством. Но не «Архаиком»: он умнее, самостоятельнее, ему свойственна гордыня, противопоставление себя другим, и, наконец, он богаче прочих фантазией, продуктивным, т. е. творческим воображением (и, значит, как раз, возможностями порождать новый, субъективно более приятный пласт своей жизни – виртуальную реальность).

Разворачивает вторую реальность, по Н.А. Носову, всего один значимый и изолированный элемент. Возможно, для тех аддиктов это были различные, у каждого свои, элементы-триггеры ритуала сакрального жертвоприношения – важнейшего и ярчайшего события жизни древнего человека.

А у аддиктов нынешних?

Лишь совокупность текстов разных авторов, принадлежащих, по характеру пропорции нарративов, к категории аддиктов-архаиков (ее особой разновидности) помогла, пусть и условно, выстроить из набора элементов общую схему протекания этой сравнительно безобидной аддикции – влечения к опосредованному литературным текстом архаическому ритуальному насилию (или только к его структуре).

Несет ли в себе эта персональная виртуальная реальность (не готовый текст, а именно авторский гратуал) отзвуки описанных выше многообразных мотивов (и вообще следы религиозной, культурной, социально-экономической и психологической составляющих первобытного общества) – или они уже выхолощены и отброшены, замененные единственным триггером (или же альтернативной структурой нарратива)? Кои не осознаются?

Неизвестно.

Представляется, что профессиональные писатели – аддикты этого типа, находятся на начальной стадии зависимости, т. е. сравнительно мирно сосуществуют в двух реальностях: константной, позволяющей им создавать социально принятые художественные произведения, и временами врывающейся виртуальной, вносящей свои острые и неожиданные для читателя акценты-уколы (словно прогрызающей дыры в ткани повествования), а еще неизбежно ломающей (разрыхляющей, расслаивающей, взрывающей) архитектонику текста.

Заменяющей классическую пропповскую структуру на нечто иное… Выдаваемое за изыски постмодернизма.

Талантливое моделирование, воссоздание больного сознания, политкорректно можно сказать… Сознания, переживающего и, при счастливом исходе, избывающего ту самую ситуацию внутреннего сиротства при постылом попечении общества, родственную архаическому закомплексованному интеллигенту, мечтающему стать из жертвы богом, а из бога опять жертвой.

* * *

Так, не является ли аддикция «Архаика», его навязчивое стремление уйти и забыться в своих грезах и даже готовность деградировать, пассивно-оборонительной реакцией на агрессивность жираровской социо-культурной матрицы коллективной безответственности и узаконенного сбрасывания своей вины на «малых сих»?

Не смог уйти с головой в творчество – ушел в свой личный праздник (и не в экстаз от процедуры жертвоприношения – мы помним, как он брезгливо морщился, проходя начальные фазы и кульминацию церемонии, но в кайф от плавания в заветном гратуале – психогигиена и психотерапия). Самоуничтожение с трудом нарождающейся личности (Самость слаба, Тень рассеяна) – но ради чего и отчего?

От внутреннего неслияния с тем, что он (медленно, с откатами, еще смутно), но, все-таки, начинает ощущать (еще не осознавать) как подлость.

«Из какого сора»… Ритуал жертвоприношения неосознаваемо и почти мазохистски влечет его как возможность определиться – оттолкнуться, отпрянуть в несогласии (увидев и услышав, лицом к лицу, то, что наш потрясенный современник в XXI веке увидел и услышал в сакрально-бытовом ритуале убиения овна: «еще живые глаза, в которых застыл ужас»). А «дальше – тишина» (забытье в неважно, каком гратуале).

Так мучительно рождается наш вид – через проклевывание совести.

Глава 2. Идентичный «инфантил»

§ 1. Загадочный и неоднородный

А я вот скажу тебе птичка моя

археоптерикс ты и полетишь

Н. Искренко «Буква ходит в девушках»

Отличаются ли лица, находящиеся в состоянии полной идентичности детского и взрослого Я анализируемых параметров (и кода нарратива, и кода полей АУМ, и по отдельным составным показателям) от остальных, ведь сама по себе эта группа неоднородна? Полностью совпадают позиции обоих Я у трех различных подгрупп: 1) неграмотные (или так называемые «функционально неграмотные» взрослые, 2) те, в чьем родном языке совпадает то, что они слышат и то, что они пишут и при этом другими языками она не владеют в достаточно высокой степени; 3) дети, еще не овладевшие грамотой, т. е., примерно, до второго, примерно, класса начальной школы.

Сначала посмотрим общее у всех трех подгрупп, а потом проанализируем отдельно дошкольников и, путем вычитания, взрослых, причем именно неграмотных, а не носителей языков с совпадающей письменной и устной речью (они могут диагностироваться адекватным образом лишь на родном языке и в среде родного языка).

Хотя и о группе в целом попытаемся поговорить; с этого и начнем нашу реконструкцию.

Ровно половина от всех совпадений у дошкольников и взрослых относится ко взрослому Я, т. е. самими обладателями статуса они не воспринимаются – так их могли бы видеть только другие?

И другие их видят парадоксальными, чуть ли не инверсивными типами: и скрытая и открытая агрессия не высокие, не частые по сравнению с другими, но бывают неожиданные прорывы уничижительной агрессии (и это, у взрослой части группы, а не дошкольников). Каково неграмотным взрослым чувствовать себя в современной медийной среде среди образованных людей? Данный сконструированный тип – лишь грубая модель состояния идентичности двух Я, но и она иногда позволяет увидеть что-то важное.

Это объективно маргинальное положение рождает ощущение неустойчивости и меньшей предсказуемости мира. Не такой редкий уход в ИСС (в обоих Я), меньшая, чем у грамотных, способность направленно влиять через свое высказывание на эмоции других, чаще, а не реже слабое или отсутствующее обогащение полей АУМ (эмоционально более простой текст), еще реже попытки философствования и морализаторства, ирония и открытое самолюбование, при том, что уровень субъектности у них не отличается от прочих, а оригинальность фантазии и мышления проявляется не так редко.

Ощущение «неблагополучия: точка зрения наблюдателя или героя» (нарратив № 14) тут резко расходятся: наблюдатель-то видит неблагополучие еще реже, а сами «идентичные инфантилы» не так редко.

Похоже, что они не уверенны именно в ситуации высказывания, речевой деятельности, а не вообще в жизни; т. е. страдают-то они из-за своей недостаточной компетенции в письме и чтении, но это сказывается на речевой деятельности в целом (вместо компенсации в устной речи идет и ее частичное «проседание» или сворачивание, или, скорее всего, не достигается ее полная развитость). При этом достаточно скрытом и, возможно, неосознаваемом процессе нет совсем эмоционального дискомфорта (он, как мы знаем, просто забивается другими негативными переживаниями), но меньше и страха, и ощущения абсурда мира. Однако неустойчивость психологического статуса выдает не такое редкое, как у прочих, обращение к теме заботы (что может свидетельствовать о большей потребности в помощи) – и на уровне просто интереса, и как эмоционально-ценностное погружение в эту деятельность, причем у обоих Я по восприятию грамотного, т. е. не только самого «идентичного инфантила», но и постороннего наблюдателя.

Страдает функция выбора, отбора (в речевой деятельности это не только отбор выразительных средств автором высказывания, но и редактирование своего и чужого текста); погружение в конструирование текста тоже, в этом статусе «неграмотного», у обоих Я происходит еще реже, зато не так редко у них погружение в «нечеловеческое» (семантическое поле 3+4 АУМ, где обитают не-совсем-люди) – и это показывает их не полную «срастаемость», дистанцию по отношению с окружающими, которые «не совсем такие, как мы». Этот статус парадоксально и приспособлен, и не приспособлен к миру; он неустойчив, и при небольшой смене вовне – при попадании в зону своей некомпетентности – может дать острую реакцию (состояние аффектированности – нарратив № 9 – не так редко и по мнению наблюдателей, и по самоощущению у обоих Я). И это не страх, а садистическая ярость (у взрослых) – возможно, направленная на самих себя.

Чаще, а не реже, как у прочих, у «идентичного инфантила» как отдельной группы имеется слабое или отсутствующее обогащение семантических полей АУМ; при этом у дошкольников обогащение отсутствует, напротив, еще реже (т. е. у взрослых подгрупп его отсутствие выражено еще сильнее – семантически и эмоционально речь простая, бедная). И это, вероятней всего, прерогатива подгруппы функционально неграмотных взрослых, а не носителей языка с совпадением письменной и устной формами речи.

Посмотрим, как при такой бедности, эмоциональной упрощенности эта группа в целом, а также отдельно подгруппа дошкольников используют такое сильное, но грубое средство обогащения своей эмоциональной и семантической палитры, как удар.

Отличия группы в целом и подгруппы дошкольников незначительны: 50 % случаев у группы в целом и 58,3 % в подгруппе дошкольников приходится на удары; при этом на удары без каких-либо других дополнений в группе целом приходится 15,7 %, а у дошкольников даже 20,8 % (одиночный и двойной удары находятся среди фаворитов по частоте использования).

К чему приводит такая склонность отвечать на сложности жизни агрессией, своего рода, дракой?

И детское, и взрослое Я (только у взрослых лиц, а не дошкольников) не так редко чувствуют себя физически/психически ослабленными до исчезновения; ослабляющими, при этом Тень как дополнительный регулятор работы с психической травмой актуализируется не так редко во всех позициях (состояниях), кроме самоощущения детского Я.

Окружающие, к тому же, никогда не видят тип Охранитель, занимающийся консервацией информации, стабилизацией картины мира ради снятия страха, но он не так редок по самоощущению – он работает (и это касается не дошкольников, а взрослых людей).

Работает-то работает, но «процесс идет»: окружающим кажется, что у этого типа не так редка потеря или трансформа родного, ранее ему принадлежащего, хотя сам «идентичный инфантил» никогда этого не чувствует: он же не знает, каково это трансформировать или потерять свой нынешний статус. У него совсем нет чувства «не доделанного, не пересекающегося; еще не свершившегося» (нарратив № 13), равно, как и чувства «пути; направления, вектора действия» (№ 16). Но некие неосознаваемые подспудные томления и усилия, сама неустойчивость внутреннего мира отмечаются окружающими. Это как предчувствие полета, смутное желание научиться летать: «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик» еще реже бывает у «фантомного» взрослого Я[35] и не так редок у детского – и это характерно и для старших дошкольников (для которых овладение грамотностью уже становится задачей ближайшего будущего) тоже.

§ 2. Као деца,[36] или Споры о сербском менталитете

Балканы же созданы для того, чтобы опровергать привычные

тезисы о единстве формы и содержания: (уни)форма

пасторальной идиллии и турбо-дзен содержание.

И. Антанасиевич «Прикладная балканология»

Теперь попробуем чисто ментально (экспериментальных данных у нас пока нет) отследить разницу между двумя взрослыми подгруппами: неграмотными и грамотными, но носителями языка с совпадающим звучанием и написанием слов.

Комплексы, ситуативная тревожность, социальная приниженность и некоторая психологическая «забитость» неграмотного взрослого в обществе грамотных, в общем-то понятны и без специального исследования (и наверняка таких исследований было много), а психология сербов как нации с совпадающей письменно-слуховой языковой культурой интересна и до конца не изучена.

Этим и займёмся.

Три фактора влияют на менталитет сербов: 1) исторический (о нем будем говорить подробно – соглашаясь или споря с местными интеллектуалами), 2) социо-культурный, точнее, сословный (или даже квази-сословный) и, одновременно, профессиональный – крестьянское происхождение и/или род деятельности и 3) не осознанный до конца, хотя и вскользь называемый, – квази-возрастной (доминирование психологии внутреннего ребенка, субличности детское Я). С ним связана своеобразная аддикция: пребывание в виртуальном пространстве своей мечты, равно как и коллективного национального мифа.

Все эти факторы тесно переплетаются между собой.

Сербский мыслитель В. Дворникович (1888–1956) проанализировал национальный характер в широком историко-культурном контексте и динамике становления и разрушения отдельных черт. Некоторые современные исследователи соглашаются с ним в отношении тенденции «кристаллизации формы гипертрофированного Я», которое «стало доминирующей моделью во взаимоотношениях внутри сербского общества и в отношениях сербского общества с другими. Показано, как проявления инерции этой тенденции в настоящее время препятствуют формированию адекватного современного сербского национального самосознания» [Братина].

Описан «психологический тип «всезнайки» в контексте нации, в которой «каждый всё знает и всё может» <…> знаменитое сербское «я, да я», всегда суетное, практически солипсическое, никогда не готово признавать право другого, рассматривать его наравне с собой» [там же].

Децентрация, безальтернативность и консерватизм в одной упряжке: ребенок, который недавно что-то усвоил и очень гордится этим умением и, заодно, самим способом действия, словно не подозревая, что есть еще и другие технологии (ему б это пока закрепить).

Избыточная самокритичность исследователей-культурологов: «все негативные сербские особенности проистекают из одного источника, который больше не является нормой или предписанием, но уже актуальным гипертрофированным Я. Прежде всего, гипертрофия героизма как источника воспоминаний о славных днях сербской истории, затем эгоцентричность как типичный рефлекс долгого порабощения, и, наконец, реальное отчуждение неолиберального капиталистического общества – «наслоились» одно на другое, создавая типичную реактивную форму сербского национального характера: гипертрофированное Я. Следуя тезисам и отправным точкам Дворниковича, мы пойдем несколько дальше и, включив в исследование и нашу современность, объединим результаты его исследований в резком тезисе, в котором гипертрофию ego мы рассматриваем не только как диспозицию (правило поведения), но как настоящий результат филогенетических и онтогенетических процессов в формировании сербского характера. <…> Дворникович ясно определяет две главные причины гипертрофии некогда героического характера: долгое порабощение и патриархальную мораль. В действительности, в конечном счете речь идет о единственной причине: долгом порабощении. И хотя патриархальная мораль и сегодня глубоко укоренена в нашем народе (надо признать, в девиантном состоянии), и хотя она остается определяющей для сербской психологии, она больше не обладает своим raisond'être, исходя из того, что ее главной ценностью был дух единства, который заключала в себе общинная организация задруги, а не apriori андрократия» [там же]. («…Чем скромнее городок, тем обычно патриархат гуще и нажористей» [Жизнь в Сербии – плюсы и минусы]).

А цель у общинной организации во времена владычества турков, т. е. в течение столетий была, в сущности, одна: выжить, сохранив свою национально-культурную и религиозную идентичность. Бежать из маленькой страны было некуда: кругом те же османы плюс чужие народы.

Бежать можно было только внутрь общины («задруги») и… внутрь себя, в свое гипертрофированное воображение, уже знакомый нам, по работам Н.А. Носова, «виртуал».

Это сформировало внутригрупповую и национальную сплоченность, недоверие и отторжение всего того, что шло извне «задруги» и потенциально могло размыть (уничтожить) особенности самосознание, национальную идентичность сербов.

Они победили. А черты некогда героического характера остались. И теперь двое исследователей-сербов по-сербски упрямо и несгибаемо воюют с сербским же национальным менталитетом.

А мы этого делать не будем. Ибо «мы»: а) не сербы; б) выросли в московской семье, где сербы, и вообще югославы, всегда были любимыми гостями – учениками и коллегами деда-математика. И сербско-хорватский язык с детства не воспринимался как чужой/чуждый; в) у нас не атрофирована профессиональная готовность увидеть, по выражению великого психолога Л.С. Выготского, «вечно детское» (перифраз гетевского «вечно женского»); г) с учетом тематики наших многолетних экспериментальных исследований (развитие у дошкольников в литературно-художественной деятельности субъектности и мн. др. качеств и способностей, в том числе, воображения) понимание сербской специфики не могло не наступить после взаимодействий с сербскими соседями по дому.

Продолжим, однако, цитату про патриархальное сознание, закрепившееся в эпоху национального порабощения: «В условиях такого «чрезвычайного положения» произошел временный отход от усвоенных отношений равноправия и демократического способа принятия решений <…> Все идеалы среды, в которой возникла эта мораль, должны были стремиться к единственной главной цели: неустрашимой храбрости и долговременному сопротивлению. В ней преобладало и безусловное уважение старших, общность (член сообщества мог выжить только в сообществе, верить только «своим» и полагаться только на «своих» и «свое»), героический и боевой дух и честь (совесть), правдолюбие и свободолюбие, готовность к полному самопожертвованию – как за общину, так и за высшую цель (примером тут может быть знаменитый Косовский завет). Развивается ярко выраженная мораль борьбы, в которой высшей добродетелью являются верность и солидарность, а также отважное постоянство. <…> Только лишь сильная стоическая мораль, в соответствии с которой «все, кто выживут, будут героями», могла помочь сербскому народу выжить и обеспечить выживание сербской идентичности в условиях порабощения, войн и материальной нищеты. Однако, когда тяжелые условия жизни длятся веками, определенное моральное разложение неизбежно» [Братина].

И, как писал классик Дворкович о героических чертах, «”в тот момент, когда они находят свое проявление в ином, более сложном и высокоорганизованном общественном устройстве, они теряют всю свою относительность и часто превращаются в тяжелые недостатки, серьезные социальные и моральные угрозы”. Например, чрезмерная опора на «своих», «своё» становится варварством и примитивизмом с социальной, этической и государственной точки зрения, а в демократическом обществе ведет себя как растущая опухоль. Это является непосредственной предпосылкой коррупции, известной уже во времена Дворниковича (социальные типажи карьериста и «паука»). Так же и некоторые другие характерные черты патриархальной морали, которые в свое время имели оправдание, такие как ненависть к неприятелю, злопамятство и мстительность, сегодня имеют исключительно негативное содержание. <…> Не только сербы, но и все так называемые «югославы» каждое предложение начинают с «я», и почти невозможно вести с ними беспристрастный, объективный разговор на любую тему. Всегда важно, что Я думаю о том и том, как Я это вижу, что Я сделал бы лучше, но только тогда, когда он сам не ответственен за данный предмет (Дворникович 1939, с. 800). Преувеличенное Я, которое о себе думает, что всё знает и может, одновременно и столь слабо, что всегда верит, что оно «под прицелом». Оно большей частью в состоянии обороны, ощетинено и оскалено, начеку и готово защищать целостность своей личности» [там же]. (Ср.: «Балканца довольно сложно понять, трудно переспорить и практически невозможно изменить» [Антанасиевич 05.08.11.], «Сербы на Западе воспринимаются как болезненно амбициозные, воинственные, высокомерные и агрессивные типы» [Оришев].)

Детский эгоцентризм (Я как центр мира), слабая способность к социальной децентрации. И не только турки внесли лепту, но и замечательный серб Вук Караджич, произведя в XIX веке реформу правописания: «как слышим, так и пишем», на радость школярам и иностранцам. Субличность взрослое Я (отвечающее за ответственность, рациональность и децентрацию) оказалось не закреплено в психической конституции носителей сербско-хорватского языка собой «литерной» структурой. Что и законсервировало те черты личности, которым пора бы, как считают исследователи, трансформироваться в современном обществе.

«Состояние гипертрофии является реактивным и схизматическим состоянием. В случае такой духовной немощи совесть сама по себе бесполезна для того, чтобы собраться и определиться, а единственной возможностью для проявления действительно героического характера являются ситуации всеобщей угрозы, то есть когда буквально под угрозой находится само существование, а не только существование общности. <…> Вековая борьба сербов за выживание оставила след в современной сербской психике как символическая борьба за признание, но не в форме гегелевского «господина», а больше в форме гегелевского «раба». В определенном смысле сербская психология проявляется солипсически, так как хотя серб жаждет признания, он не уважает других; и не только другого, но и сами плоды умственной деятельности, что граничит с психозом» [Братина].

Чтобы повзрослеть, необходима угроза жизни – и больше ничто не поможет, никак? Безнадежное замечание.

Но ведь сербы живут не в изолированной среде. И солипсизм ребенка не вечен, он проходит. И историческое время сейчас куда динамичней, чем в Средние века.

Но критики сербского менталитета продолжают нагнетать «ужасы нашего городка»: «…специфическое поведение, которое проявляется в типичной сербской слабой предрасположенности к сотрудничеству, в склонности к конфликту, себялюбию, иногда гигантомании, в чрезмерном реагировании и т. д. Такая чувствительность скрывает в своем ядре чувство неполноценности. Этот, по своей сути, Адлеровский «мотив» отмечает и Дворникович, однако он не принимает его за а priori, а находит его реальные исторические причины» [там же].

Вместо или помимо Адлера не худо вспомнить о консерватизме, узости взгляда и недоверчивости крестьянской психологии (черты этого сословия политологи находят даже в современном российском менталитете [Пастухов 03.01.21.], что уж говорить о жителях сельско-хозяйственной, во многом, страны).

По мнению Дворниковича, «предательство по своему значению определяется как «эксперимент изоляции»: «реакцией на сообщество, выходом из него и еще большей борьбой против него югослав отдает дань своей глубинной природе: склонности к гипертрофии личного Я… Поэтому многие югославы, если не формально, то в душе «предатели» и коварные враги своей среды. Есть ли где-то столько обиженных и огорченных людей, как среди сербов?» [Братина].

Эээ… мы бы сказали, где.

У сербов гипертрофия личного Я (типа детского эгоцентризма) есть реакция на изоляцию, ответ на закрытость и косность средневекового сообщества, где все едины. И реакция назревшая, пусть и безответственно-детская, нелепая, саморазрушительная.

«Диапазон чувств у сербов исключительно широк, и <…> их ритмика стремится к крайностям: от эйфорической радости до неизмеримой тоски, душевных страданий; от крайнего самопожертвования до откровенного пренебрежения к окружающим; от полной закрытости и недоверия к людям из своего окружения до чрезмерного, нередко подхалимского, гостеприимства по отношению к иностранцам; в конечном итоге, от героической готовности погибнуть за честь и свободу до предательства. <…> Отсюда и такая склонность к критике у сербов. Она не проистекает, как того следовало бы ожидать, из взращивания саморефлексивной культуры. Напротив, ее главный источник – это гипертрофированное Я, которое уже по самой своей природе противопоставляется акту саморефлексии» [там же].

А левополушарное взрослое Я (ответственное и рефлексивное), будучи закреплено в личностной структуре, могло бы помочь этот дефект, личностное искажение как-то сгладить – преодолеть?

«…Его характер остался незавершенным. Это отмечает и Дворникович, когда, имея в виду гипертрофированное ego, говорит, что есть что-то незаконченное, неуклюжее и угловатое в сербской сущности» [там же].

Но ребенок и не может быть законченным существом! (Да и вообще человек, кстати.) Тут на внутреннем Ребенке висит великая ответственность, но он разве готов, разве приспособлен к этому?! У него свои задачи: быть спонтанным, искренним, креативным фантазером и, да, до поры, до времени, эгоцентриком. Ибо в негативной ситуации «обман и дух притворства становится обликом самой мудрости и компетентности, в рамках которой человек, очевидно, должен быть ловким, гибким и шустрым» [там же]. Шустрым ребенком, каким-то обездоленным Оливером Твистом.

А каким бы он стал в ситуации позитивной, нормальной?

И не над ней ли первую очередь надо работать – совершенствовать общественные отношения: правовые, экономические, социально-политические и прочие?

А в качестве педагогической меры – изучение иностранных языков. Всех, кроме финского: его графика «почти безупречно передаёт фонемный состав слов; правила чтения просты и основываются на однозначных соответствиях звуков и букв, что позволяет освоить чтение в короткие сроки» [Финский язык].

Плавали – знаем (с).

Авторы – критики сербского менталитета, понимают, куда надо двигаться: «широкий диапазон чувств у сербов, в котором, как отмечал Дворникович, ритмически сменяются противоположные чувства – не отрицательная, а положительная черта. Речь идет о том, чтобы уравновесить их, то есть о том, чтобы приблизится к аристотелевской добродетели как эталону. <…> Также и от других народов следует принять то, что у них хорошо, если оно в ладу с сербской культурой и обычаями, то есть достичь успеха в настоящей эмансипации, а не в навязываемой квази-эмансипации» [Братина].

Предлагаемый авторами путь для нации – в сторону рефлексии (т. е. укреплении взрослого Я) и сотрудничества (что невозможно без децентрации): «сербское ego исторически сохранило свою свободу. Однако оно не рефлексировало об этом факте; ему самому непонятны истинные причины его сопротивления несвободе. <…> Единственное, что его касается, это только собственное величие – это «хочу и могу», которое Бодрийяр обозначил как состояние взрывного желания. <…>

Гипертрофированное Я должно быть преодолено, поскольку оно не способно рассматривать существо иначе, нежели вещь. Оно во всем материально, кроме восприятия своего ego в его ложной ценности. Таким образом, гипертрофия является впадением в другую крайность героического характера. При этом все те черты, которые украшают героический характер, перевоплощаются в прямо противоположные. <…> Сотрудничество и аутентичность, которые нашему народу были необходимы и раньше, сегодня, возможно, являются единственным лекарством для народного и национального выживания» [там же].

Сотрудничество со всем миром, а не только со своей «задругой»; аутентичность как развитие лучших национальных черт.

Отметим еще по ходу: «взрывное желание» и восприятие существа как вещи – это даже не из дошкольного детства: из раннего возраста. Не засиделся ли среднестатистический серб (именно на которого ссылаются авторы) в своих личных грезах-мечтах (виртуальных «пузырях»), игнорируя сложности реальной жизни? Ребенок-аддикт?

Мнения людей иной культуры о характере сербов (мало похожие на критические оценки цитируемых ранее авторов – со стороны-то, может, главное виднее): «добры, сердечны и порядочны <…> не растеряли оптимизма, любви к жизни и энергии» [Жизнь в Сербии – плюсы и минусы]. «Для этих людей не существует полумер, они способны на отчаянный поступок. Все, что они делают, идет от души» [Сербский менталитет].

Герои эпоса.

А как же тайные предательства, о которые поведали специалисты Б. и В. Братина? Или в тот момент, когда серб говорит, он верит? Как дитя.

Совершено как настоящий дошкольник может начать, инициировать сюжетно-ролевую игру (т. е. некое символическое действо, которое обозначает, замещает какие-то реальные вещи и/или процессы). Он словно говорит: «А давайте, это будет у нас…» – и, переназвав предмет, разворачивает с ним игровое (символическое) действие, принимая на себя определенную игровую роль.

Реальный случай из нашей практики: молодая, вполне интеллигентного вида продавщица, услышав о незнакомом виде местного чая, удивилась, но не призналась, что такого не знает. Стала уточнять название и выспрашивать какие-нибудь подробности. Когда покупательница дошла до слова «лекарственный», в голове продавщицы что-то щелкнуло, она шустро залезла по стремянке на самый верх и выудила оттуда мешок с какими-то травами. (Вообще-то, в Сербии все чаи считаются лечебными и просто так их не пьют – тут царствует культура кофе.)

Почему продавщица решила, что именно тот неподписанный завалявшийся мешок больше всех сгодится на роль хранителя требуемого чая (произрастающего, как ей объяснили, на священной горе-пирамиде Ртань), можно догадаться. Самый труднодоступный мешок – самый волшебный.

Опять мифологическое сознание? (Философ А.Ф. Лосев дал блестящее определение: «Миф есть в словах данная чудесная личностная история» [Лосев]).

Продавщица отсыпала требуемое количество чудесного чая (предварительно с важным видом пообсуждав, сколько лучше брать на пробу), надписала пакетик «Ртаньский чай» довольно корявыми – детскими? – буквами и только после этого вышла из игры. (Так она превратила неизвестную травяную смесь, скучавшую под потолком, в магический бенефактор.)

Других покупателей в этот момент в магазине не было – отчего ж не поиграть немного в Кастанеду?

Своеобразное совмещение взаимодействия в виртуальном и реальном пространствах.

В какие виртуальные проекты (пространства) помещали сербские соседи по дому пропавшую черную кошку и какие мифические приключения ей приписывали, как ее искали по подъезду спец. отрядом – полномочной депутацией, рассказывать долго. Взрослые серьезные люди. Уважающие чужие проекты-грезы (даже самые нелепые), не позволяющие себя над этим смеяться – или стыдить фантазера.

Это свидетельствует о том, что жизнь в виртуале – не девиация, но правомерная составная часть национального modus vivendi и национальной культуры. Род психотехники.

Каждый имеет право на свои грезы.

Нашлась, в политологии, и замысловатая модель похожего существования: «Это рифма между ширмой, на которой рисунки изображают сценки из реальной жизни, и видом из окна, что не препятствует рассмотрению рисунков тоже как реальности, но другой. Соединение двух утопий <…> предоставляет возможность для демонстрации их в стиле баттерфляй, когда исследуемое тело то зависает над водой в ореоле брызг и неточных абрисов, доступных для фотографических фиксаций, а потом опять погружается в толщу…» [Берг].

О, жизнь как утопия! О, жизнь как м-м Баттерфляй. Родные сюжеты философов. И пиитов.

«Сербу действительно интересно знать, что с тобой и как твои дела. Допускаю, что для того, чтобы более подробно рассказать о вашей встрече, вечером в кругу семьи» [Приятные моему сердцу особенности сербского менталитета]. Детское Я ведь искреннее и открытое и любит занимательные истории; а тут оно полновластный хозяин. Живет так, как привыкло, как ему интересней, без оглядки на призрачное взрослое Я, слишком серьезное, прагматичное и озабоченное.

И есть в этом что-то симпатичное… В плавании как в полете.

«…Чтобы случилось чудо, – пишет А.Ф. Лосев в «Диалектике мифа», – достаточно и одной личности. Но необходимы какие-то два плана этой личности. Какие же? <…> Несомненно, это есть планы внешне-исторический и – внутренно-замысленный, как бы план заданности, преднамеренности и цели» [Лосев].

Чудо – это «определенный метод интерпретации исторических событий, а не изыскание каких-то новых событий как таковых. Верящего в чудо ничем опровергнуть нельзя. Даже слово «вера» тут не подходит. Он видит и знает чудо. <…> Утверждаю, что кроме логической и эстетической целесообразности есть еще мифическая целесообразность и что она-то и есть чудо» [Там же].

Для того и сидит человек-дитя как оператор в своих «пузырях», почти бессознательно. Присматривает за чудом.

«А совпадение случайно протекающей эмпирической истории личности с ее идеальным заданием и есть чудо» [Там же].

Значит, попытка их соединить – титаническая работа. (Нет, не так: работа титанов, предшественников людей.) Сидит в гратуале – и подправляет свою личностную историю, делает ее чудесной.

Сербы – это же бывшие иллирийцы: жители счастливой страны Иллирии, которую можно найти на древних европейских картах и в пьесе «Двенадцатая ночь» Вильяма (нашего) Шекспира.

Из Википедии, про иллирийцев: «они были хорошо вооружены для защиты стад от львов, медведей и волков, а также для успешного противостояния соперникам» [Иллирия]. Пришлось выглянуть в окно: нет ли там львов.

Нет. Пошли дальше.

А дальше у нас пойдет внутренний спор, об аддиктах-виртуалах: всегда ли жизнь в гратуале является злостным извращением. Сколько человек может себе позволить жить в этом внутреннем раю? Можно ли научиться безопасно и умно маневрировать между реалом и виртуалом?

Ниже – не о фрейдовских «принципе удовольствия» и «принципе реальности» (как сошедшихся в смертельной соседской схватке в коммунальной кухне – человеческой душе). Это о самостоянии человека.

Про его ценности: свободу и светлую предначертанность, Карл!

«Чего хочет личность как личность? Она хочет, конечно, абсолютного самоутверждения. Она хочет ни от чего не зависеть или зависеть так, чтобы это не мешало ее внутренней свободе. Она хочет не распадаться на части, не метаться в противоречиях, не разлагаться во тьме и в небытии. Она хочет существовать так, как существуют вечно блаженные боги, вкушающие бесконечный мир и умную тишину своего ни от чего не зависящего, светлого бытия. И вот, когда чувственная и пестро-случайная история личности, погруженной в относительное, полутемное, бессильное и болезненное существование, вдруг приходит к событию, в котором выявляется эта исконная и первичная, светлая предназначенность личности, вспоминается утерянное блаженное состояние и тем преодолевается томительная пустота и пестрый шум и гам эмпирии, – тогда это значит, что творится чудо» [Лосев].

Вот что происходило с потомками загадочных иллирийцев во внутренней эмиграции в период османского владычества на этой территории.

Из томительной, черной эмпирии – в светлые и надежные эмпиреи. Эмпиреи – внутренняя опора.

«”Картина мира” <…> крайне подвижна. Ее элементы вращаются, меняют свои позиции, образуют самые невероятные комбинации. Человеку в этой неустойчивости необходимы такие опорные позиции, которые позволяют ему сохранять равновесие. Сознание не может конструировать само себя в обыденной повседневности, в потоке рутины – здесь, скорее, оно растворяется в автоматизме: одно, второе, третье – человек оказывается совокупностью своих обычных дел. Поэтому сознанию нужна экстраординарная ситуация, которая играет роль платформы для сборки. <…> Он извлекает себя из вороха обстоятельств, видит себя как цельность, подвешенную между жизнью и смертью» [Фирсов].

Героический сербский характер – сборка себя в экстремальных обстоятельствах; плавание в гратуале, мифологическом субстрате – еще один вид сборки: по лекалам мифа.

Ушли экстремальные обстоятельства в реале – нагрузка пала на виртуальные обстоятельства. На выходе – идентичный инфантил.

И, кстати, во времена османского владычества караджичевского совпадения «слышим-пишем» еще не было! Реформа и произошла как необходимая психотерапевтическая процедура: конструирование гратуала как деривата героического реала, повседневного существования между жизнью и смертью.

Но можно было тоже самое сделать с помощью искусства, религии и спорта.

* * *

Сербы, по отзывам иностранцев, «мужественны, прямолинейны <…> проницательны, они отличные психологи, которые с лёгкостью считывают необходимую для них информацию с помощью невербальных сигналов. Это ещё со времён турецкого владычества, когда по одежде, причёске, аксессуарам, тону голоса, поклону и многим другим незаметным для глаза стороннего наблюдателя деталям, можно было понять очень многое о религиозной принадлежности, роду деятельности, семейному положению, состоянию и социальному статусу. Этот атавизм жив и по сей день в умах людей. Поэтому, как правило, шеф будет громко разговаривать, у него будут размашистые жесты, дорогая и достаточно броская одежда, массивные золотые украшения. Вы заметите, что чем выше человек по рангу, достатку или социальному статусу, тем больше физического пространства он будет занимать» [Самохвалова].

Не-не, это не чудо! И тут, речь идет, скорее не о психологической проницательности, а о ригидных социально-психологических установках. Впрочем, сербский юмор отменяет эту обидную характеристику: выражение «крупна зверка» – как раз о VIP-персонах (русский аналог «большой шишки»).

Ироничный отзыв: «Балканцы, как все простые люди, тяготеют к сложным молекулярным соединениям: деньгам, дорогим автомобилям, нержавеющим предметам из золота, которые им обеспечивают психофизиологическую стабильность. Балканцы полны детских иллюзий, что наличие этих предметов сделает их добрыми и всемогущими» [Антанасиевич. 05.08.11.].

Слишком просто (и пошловато) для магического мышления живущего в виртуале иллирийца.

Но есть и противоположная точка зрения: «Сербам чужда пресыщенность, у них нет пресловутой бездонной дыры в груди, куда надо запихивать всё больше и больше вещей, впечатлений и понтов. Этот народ радуется простым моментам и любой приятной мелочью восторгается, аки ребёнок.

Чашечка кофе на берегу реки, цветущий розовый куст в саду, дружеские посиделки в парке – вот оно, счастье. Умение быть «здесь и сейчас», отпускать стресс и тревогу, каждой клеткой тела осознанно воспринимать окружающий мир рождается вместе с сербом.

Иностранец быстро втянется, расслабится и даже снесёт парочку внутренних заборов: сербское дружелюбие мягкими волнами подтачивает любую замкнутость. Жизнь в Сербии – это настоящая капельница с раствором умиротворения, поддержки и позитива» [Жизнь в Сербии – плюсы и минусы].

Оба мнения – о детской психологии. Детской мифологии.

«Затмение луны предсказано на такое-то число. Да будет ли тогда самая луна, будет ли самое это число? Я уже честно признавался, что мне это не очевидно». Это не гоголевский сумасшедший – Алексей Лосев, философ [Лосев].

Идентичные «инфантилы» безусловно чувствуют тоже самое – и спешат насладиться тем, что пока не исчезло, что дано им прямо сейчас и прямо здесь: в реале как в гратуале. То есть как чудо.

И еще о мифологии как факторе менталитета: «Балканцы своих детей, врагов и друзей создают по своему образу и подобию. <…> Современная психо-территориальная ситуация Балкан такова, что страны проводят большую часть своего времени в поисках тех версий своей истории, которые бы им предоставили наиболее удачный вариант самообмана» [Антанасиевич. 05.08.11.].

Не вполне самообман – привычное, общераспространенное извлечение из своих обширных грез плодов своего ментального творчества (творения предпосылок чуда): тех, что предназначены быть в реальной жизни.

Вытащил из виртуальных закромов идеальный образ как необходимый элемент, как эталон: стиль баттерфляй или какой другой?

Человек живет в двух реальностях, ценит и знает места их встречи (местообитания miraculum[37]) – и это многое объясняет.

Здесь «властвует пола́ко – слово, идея, философия и стиль жизни. На русский его можно перевести как «потихоньку, не спеша, расслабленно».

Полако – обратная, тёмная сторона умения балканцев отдыхать и радоваться бытию. Полако просачивается во все сферы; томными, нежными щупальцами оно опутывает людей, заставляя их обещать невыполнимое, игнорировать обязательства и катастрофически опаздывать» [Жизнь в Сербии – плюсы и минусы].

Трудно вылезти из виртуального гипертрофированного «пузыря», где все происходит легко и само, словно по мановению волшебной палочки – и почти готово научить этому другую реальность; да и у внутреннего дошкольника понятие времени еще (к счастью?) не сформировано – он пребывает безмятежно в своей личной вечности.

Как сможет, так вылезет наружу.

* * *

Не ломать бы об колено такую психологию – а бережно и умело гармонизировать: выстраивать и укреплять рациональное взрослое Я, отвечающее за жизнь здесь, и помогающее, тем самым, своему младшему собрату безмятежно и мудро плавать там (и безопасно выплывать оттуда – сюда, в объятья старшего брата). То согласованное, то спонтанное взаимодействие между ними – по правилам реальности и по правилам «мифической целесообразности».

Сплав аффекта и интеллекта, столь чаемый психологом Л.С. Выготским; дружба и взаимная забота субличностей, их схождение и расхождение. Неповторимая музыка miraculum с доминирование частоты в 528 Hz – нотой ми (есть легенда, что название «ми» от миракулюма и произошло). Первое поле АУМ, нежно и/или требовательно выкликающее противоположного собрата Три; соната души. Или симфония.

Наш ответ киборгам, не?

Как бы то ни было, для нас это заповедник детства и счастливая Иллирия – и, значит, праздник.

§ 3. Киборги: вообще без взрослого и детского Я

Поделимся с киборгами, изучившими «Три закона роботехники» Айзека Азимова, ключом к человеческим способностям. Начнем раздачу подарков с нарратива. (Ибо поля АУМ активируются просто: физическими звуковыми частотами; в этом чуда нет.)

Историю каждого нарратива и приращение его возможностей развернем в небольшую шпаргалку (подсказку если не для ИИ, то для его разработчиков).

Начнем опять ab ovo.

Герой народной волшебной сказки (Иванушка) супермен и космическое существо с высокой, но не завышенной самооценкой, чувством собственного достоинства и большим запасом доверия к миру, человек феноменальной открытости. Он, давно (еще в прошлом воплощении?) и успешно прошел нравственно-этические испытания, став счастливым, внутренне свободным и уверенным в себе носителем высших этических ценностей. Поэтому он не лезет наверх, к власти и/или к богатству, а органично и спокойно, без пафоса и назиданий, живет в «потоке», исповедуя ценности liberte-fraternite-egalite: помогает слабым, «уравнивая» их права с другими (исповедуя горизонталь, а не вертикаль отношений, т. е. истинную мораль, а не ее модные / старомодные эрзацы). Он всегда, без колебаний этичен, а не иерархичен (не жаден, не заносчив и прочее, и прочее).

Но при всем этом духовном и душевном богатстве страшно, как малый ребенок, наивен. И в нынешнем воплощении на Земле ему необходимо научиться быть не просто этичным (добрым, справедливым, умным, креативным и т. д.), но и «этическому прогрессорству», т. е. безупречной педагогической установке с учетом реалий того мира, в котором он, развитое космическое существо, ныне очутился.

И это восхождение его к профессионализму – долгое и поэтапное. В попытке реконструкции этого процесса мы опирались на представления об онтогенезе психического развития, бытующие в школе Л.С. Выготского, и, в любительском преломлении, на стремительно меняющиеся возможности ИИ (нейросетей и прочих игрушек человечества), равно, как и на некоторые представления об особенностях лиц с психической патологией – чтобы заранее избежать этих деформаций или дефектов развития.

Сугубо виртуальная (информационная) жизнь роботов / киборгов хороша только у Лема и Ко? Сначала два важных условия необходимо смоделировать: 1) психо-биологическую мотивацию выживания (и соответствующих потребностей / видов деятельности, как-то: потребности в поиске-добывании воды-пищи; размножении – «почкованием», дублированием клонов или (что прогрессивней во многих отношениях) с участием других существ своего вида; избегании опасности, включая температурный и прочий негодный режим обитания) и 2) социальную жизнь, понятую, однако, не в терминах и устаревших представлениях этологии (зоопсихологии пр.), но с позиций достижений земной этики / ноосферы – космического разума. И эти два требования (самосохранения и альтруизма) тянут живое существо в разные стороны; Герой должен научиться это грамотно разрешать.

Умеют же высшие млекопитающие: «Я называю подобное слепое стремление к попавшим в беду «предзаботой». Как будто у детей и многих животных усвоено от природы простое правило: «Если чувствуешь, что другому плохо, подойди и прижмись!» Тем не менее полезно понимать, что оно кардинально противоречит любой теории непременного самосохранения. Если кто-то рядом вопит, скулит и хнычет, велика вероятность, что он в опасности, а значит, умнее всего будет убраться подальше. То же самое относится и к самим «сигналам бедствия»: если пронзительный звук режет уши, логичнее всего – заткнуть их и бежать. Однако многие животные делают прямо противоположное – подбираются поближе к источнику звука, выясняя, что стряслось, даже если сигнал едва слышен. Весь смысл в том, чтобы уловить чужое эмоциональное состояние. Проявляющееся у мышей, низших обезьян и многих других животных активное стремление кинуться к попавшему в беду не укладывается в чисто эгоистические сценарии и указывает на принципиальную ошибку социобиологических теорий, популярных в 1970-80-е гг» [де Вааль].

Каждый раз «новая социальная ситуация развития» [Выготский 2005]; постепенно вырабатывается новое осознание, в том числе и себя самого.

1 – 111. Физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий // внешне – нуль, nigil; внутренне – потенциально готовый для разворачивания своей миссии. Пока это 4 поле АУМ (жизнь, телесность, здоровье; вертикаль отношений).

2 – 112. Эксперименты с жизнью: умаление-усиление // неопытному Герою вне реального стимула (мотива) спасать себя и других (т. е. наступления ситуации «беда») возможно лишь во взаимодействии с Дарителем (не похожим на него условным «субъектом», тренажером, имитирующем ситуацию ДГZ, по Проппу). Приобретена, выстроена в результате «лабораторных» экспериментов с тренажером-субъектом некая рабочая программа ценностей, правил = алгоритмов поведения, взаимодействий с Другим, нуждающимся в помощи. 1 поле АУМ: «забота».

3 – 113. Тень: заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой // все еще нет внешнего стимула («беды», вызова), Герой-неофит без жизненного, а не лабораторного опыта, но с уже выработанной и как бы усвоенной программой ценностей, алгоритмов поведения с Другим, нуждающимся в помощи, – костяк личности (?).

4 – 211: Скрытый паникер / растерянный // реальная «беда» – стимул: герой-неофит без жизненного, а не лабораторного опыта; нет никакого Дарителя, т. е. программы ценностей и идеалов (общих нормативов поведения с Другим) – из-за стресса (перегрузки) он все забыл, вытеснил программу, или не забыл, но она оказалась неполной.

5 – 212. Страсти: мнения за и против // реальная, непредсказуемая «беда»; герой-неофит без жизненного опыта; появился опять реальный и непонятный, Другой даритель, нуждающийся в помощи, т. е. испытание Героя, который должен или вспомнить свою вытесненную программу, или дополнить ее новыми алгоритмами. (См. «взращивании себя через каждое <…> взаимодействие» [Китайские философы о жизни].) Но ведь и «вспоминать – это умножать, уплотнять жизнь. Эти воспоминание не просто о жизни, это острое ощущение жизни, ощущаемая неисчерпанность, ее интенсивное переживание» [Гамалея; с. 13]. Вот, почему этот нарратив про «страсти».

6 – 213. Хрупкость / удаленность родного // «беда» как угроза ему самому; слабый герой-неофит; программа дополнена, усовершенствована, усвоена; «родное» – это он сам, видимый со стороны, поэтому отдалившийся, ставший как бы внешним объектом, хрупким, т. о., тут он сам становится Другим (Я – второе Я, по Горбову) – важное новообразование = самосознание (?)

7 – 311. Беда // реальная угроза существованию уже прошла, но запомнилась, став «травмой»; герой-неофит; старая программа ценностей-алгоритмов нуждается опять в дополнении и обкатке, т. к. новое обстоятельство – травма; тут «беда» виртуальна: это психическая (внутренняя, интериоризованная) травма.

8 – 312. Внутренний эмигрант: параллельное реальным событиям ментальное существование // внутренняя «травма»; герой-неофит; новое испытание – Даритель, нуждающийся, как всегда, в понимание, какая именно помощь ему нужна: какие его жизненные потребности ущемлены и/или в чем угроза его существованию; обкатка и усовершенствование программы.

9 – 313. Аффектированный // внутренняя «травма»; герой-неофит; интериоризованная обновленная программа помощи и Другим, и себе как Другому; отчего же аффект – опыта разве еще не достаточно? Первый кризис развития: есть уже сильная потребность выйти на новый уровень из-за недовольства не столько собой, сколько несоответствия своих новых возможностей (ценностей, знаний и умений) и старого «социального» статуса, образа жизни?

10 – 121. Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы) // «беды» нет, «травма» утихла, ушла в бессознательное; герой-деятель; нет испытания (Дарителя = Бога), но есть жажда активности, и герой идет, не зная, куда, наобум, бесцельная активность, шатание, блуждание, прогулка (первопроходец / сбившийся с пути);

11 – 122. «Моралист». Я и другие; ложные и истинные ценности // Этот деятель встречает Дарителя; проверка Дарителем ценностей героя: что он выберет.

12 – 123. Психотерапевт: автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума // «Беды» по-прежнему нет, герой прошел испытание и усвоил ценности (они теперь интериоризованы). Интеграция опыта, переструктурирование = психотерапевтическая работа в бессознательном во время наступившей паузы.

13 – 221. Не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся // новая «беда» реальна, герой деятелен, а Дарителя (как точки приложения ценностей) еще нет – новый круг испытаний впереди. Герой понимает, что то, что не доделано, не до конца усвоено, должно в будущем (во встрече с новым Дарителем) доделаться и усвоиться. Но для эффективной работы ему нужно, подскажем, дихотомическое устройство психики (если раньше это не было встроено, то теперь откладывать нельзя). Ему нужно везде, где получится, создать парный набор: не только одно детское Я, но и взрослое; не только Самость, но и Тень; и по две позиции не только в топологическом (АУМ), но и хрональном коде. Ибо это достижение культуры и цивилизации – диалог.

14 – 222. Неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя // И «беда» во всей своей красе и силе, и реальный Даритель, и герой деятелен, а сквозит неблагополучие. Но ведь не конец света, не Страшный суд, не ужас-ужас, а рядовое «событие бытия», процесс наработки нового опыта… Ах, вот, чего ему не хватает: веры! «…Для нормального функционирования необходимо верить в то, что он справится со своим конфликтом, но верить он не может («верить» – это уже в значительной степени преодолеть конфликт), поэтому он стремится не верить, а знать» [Лобанов]. Это путь шизоида, а мы создаем модель воспитания идеального существа. Взрослое Я пусть опирается на знания, а детское – на веру. Только в свои силы – или веру в богов (Дарителей)? Дарителей высшей категории… Вложить квази-знание, программу, что невидимые, но реально существующие в универсуме божества ему помогут, если он будет следовать благой цели?

15 – 223. Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть). // А теперь идет внутренний процесс по переработке полученного опыта: интеграция его в автобиографическую память личности. Со стороны этого не видно: герой выглядит лучше или хуже – ему еще рано проявляться (надо сначала найти новую, адекватную конкретному социуму, форму самопрезентации своих разных субличностей). Как только найдет, создаст – выйдет к другим для коммуникации.

16 – 321 Путь; направление, вектор действия // Вот он, такой знающий и внутренне богатый, идет в мир: «людей посмотреть и себя показать» (на самом деле, познакомится в будущем с новым Дарителем = потенциальным гуру).

17 – 322. Непонятные и/или темные чувства // А людям (Дарителям) его новые чувства еще непонятны – не объяснены. То ли не доинтегрировал их, сам недопонял, недоусвоил, то ли не нашел универсальной формы их выражения. И теперь все это будет искаться, находиться, достраиваться в процессе живого, непредсказуемого общения – «в потоке».

18 – 323. Поступок и его последствия // Поступок как выбор ценностной альтернативы происходит при ликвидированной «беде» (выдохшейся тревоге) и отсутствии Дарителя. И это странно, внешне нелогично. Возможно, физически-то Даритель еще здесь, рядом, но он уже не помогает: он мысленно в другом месте. Потому, что знает, что герой справится сам (или благодаря своей вере в помощь Дарителей высшей категории). Герой, конечно, обрел новые интериоризованные идеалы, ценности и технологии. И сделал все правильно, не нарушая нравственных законов Вселенной. Ибо, если не усвоил, то будет проходит этот этап (как и все прежние) снова и снова.

19 – 131. Разведчик: чужие пороки // И усталый, но умудренный Герой двинулся к новым подвигам и к новой деятельности – прогрессорству. Решив сначала определиться с фронтом работ: кого и от чего спасать/лечить/перевоспитывать. Разузнает не прямо в лоб, а аккуратно, скрытно.

20 – 132. служение / прислуживание: телесность // Разузнав о проблемам своих подопечных, Герой-прогрессор, чувствуя внутренне родство с ними (через телесность или ее имитацию) начинает истовое служение – как своей прогрессорской идее, так и реальным подопечным.

21 – 133. Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик // Как предусмотреть и принять как аксиому опасность любого фанатизма? Только горький опыт, обратная связь с миром? Или заранее вложенные пункты инструкции? А не поучиться ли, соображаем мы поздновато, на моделях, т. е. на произведениях искусства? Там спрессованный опыт человечества, данный в завлекательной и эмоциональной форме. Он не заменяет реального взаимодействия, но дополняет его. Значит, предлагаем с самого начала художественную литературу (она и эмпатию, кстати, развивает [Славина], [Стрелкова].)

22 – 231. конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение // Герой осознал, что что-то в себе надо менять, модернизировать, разрушить и построить. Потому, что новая «беда» заставила признать, что не все в нем годится для новых испытаний. Кризис среднего возраста, не иначе.

23 – 232. абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд // И «беда», и новый Даритель, а Герой считает себя, несмотря на только что проделанную в кризисе работу, умудренным и важным. И его за самонадеянность накажут – если не Даритель, которому не смог помочь Герой, то судьба или те самые, высшей категории, Дарители. А, может, и он сам себя.

24 – 233. Эскапист: нетипичная коммуникация // Герой временно сбежал от опасности, от накопившихся проблем, от не ликвидированной еще им «беды», в уютный мирок новых или некогда освоенных коммуникаций (с животными, своими мечтами, духами предков и прочими «помощниками»). Может, если бы он вспомнил о них раньше, не так всё драматично было? Полезный, на самом деле, этап: дополнительный диалог с Другими, еще одна дихотомия.

25 – 331. Охранитель: информирование, совет ради сохранения прежней картины мира и снятия возможного страха. // Герой, воспользовавшись услугами Охранителя, ведет себя, как Ложный герой: вместо интеграции новой программы не делает этого, избегая нового. (Поэтому у Проппа не было этого поля.) Последствия не заставят себя ждать.

26 – 332. Потеря или трансформа родного // интегрированная «травма»; мудрец; Даритель внутри него самого, его второе Я, более умное, который вынуждает заниматься собой как потерпевшим, исправлять свои ошибки, трансформироваться – иначе потеряешь себя, родного.

27 – 333. Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий. // Теперь можно и на следующий виток развития пойти. И, невредно, научиться сочинять сказки (мифы, истории о себе). Пригодится…

Итак, к чему мы пришли: искусство нужно, вера нужна, «прогрессорство» при неизжитом фанатизме и высоком самомнении выходит боком, но способность трансформироваться, падать и вставать помогает идти дальше, развиваясь.

…Заложить бы в киборга киплинговское стихотворение «Если» – в переводе и Маршака, и Лозинского. (Необходимая дихотомия.)

«Сон смешного человека» тоже можно заложить – как пример засасывающей «воронки».

В общем, всех классиков: как интериоризованных Дарителей.

§ 4. На границе сказки: развитие авторов-дошкольников

Тема будет более узкая, чем раньше: не дошкольник в мире других, но дошкольник в процессе литературного творчества. Но и это позволит нам кое-что узнать о психическом развитии детей и о возможностях художественного творчества. О развитии детей в процессе литературного творчества.

Здесь две группы старших дошкольников (детей пяти лет): условно говоря, «контрольная группа» (проходившая только диагностику) и «экспериментальная» (их ровесники из разных групп и даже из разных детских садов, занимавшиеся с нами по единой программе развития литературно-творческих способностей). Всего 75 человек.

Они показаны внутри, или, точнее, рядом с сочиняемой ими сказочной историей, на ее границах (других тестов – реплик в разговорах, монологов, рассказов «из жизни», поэтических импровизаций и прочего нет – только придумывание сказки в присутствии экспериментатора, где, в диагностике, самое начало и герой заданы (у девочек – это Анечка, у мальчиков Антоша, которые «жили-были, и однажды…»), а в формирующем эксперименте герои уже выбираются самими детьми [Кабачек 2006], [Кабачек 2001].

Особенности сочиняемых текстов вызваны, в первую очередь, родовыми характеристиками сказки (в основе просвечивает структура жанра народной волшебной сказки). Не так редки морализаторство и нарушения мышления, не так редка скрытая агрессия (витальность), еще чаще, чем у остальных в базе (n = 6751), ОСС и отсутствие ощущения абсурда мира (дошкольники сочиняют не в состоянии транса, а еще чаще в позиции рассказчика-наблюдателя (2 поле АУМ); у них совсем отсутствует эмоциональный дискомфорт (задание они воспринимают не как экзамен-тестирование, а как игру, поскольку, увидев экспериментатора, спрашивают: «А когда мы опять играть будем?»); еще чаще отсутствует направленное воздействие на эмоции слушателей (это не возрастная особенность, ибо эта способность воздействовать текстом сказки на слушателей у их ровесников из «экспериментальной» группы[38] уже сформирована, хотя еще и не на таком высоком уровне, как у взрослых и, тем более, как у профессиональных писателей).

В детском тексте, воспринимаемом не идентичным «инфантилом», а обычным взрослым, не так редок интерес к заботе у взрослого Я (сам дошкольник его не осознает, ибо «литерный» каркас взрослого Я еще не сформирован: пока старший дошкольник только примеряет и осваивает ролевые взаимодействия) – и это отражено в сюжетах сочиняемых сказок «контрольной» группы: герой часто нуждается помощи, заботе, но и сам любит заботиться о ком-то; поиск и мечты – из того же ряда (частый сюжет детской сказки).

Может, однако, удивить, почему интерес к «нечеловеческому» (т. е. рассказ о нем) еще реже встречается и у взрослого, и у детского Я «контрольной» группы дошкольников, тогда, как у их ровесников из «экспериментальной» группы, во взрослом Я, которое вне их контроля, интерес и погружение в «нечеловеческое», по мнению наблюдателей, встречается не так редко, чем в основной базе (и только в детском Я, которое несет на себе основную нагрузку самоидентификации, всё наоборот).

Возможно, и это оправдано именно жанром (традиционный Даритель – Баба-Яга – как раз хрестоматийный пример, даже символ «нечеловеческого, но похожего на настоящего человека»). Дошкольники из «контрольной» группы бессознательно еще избегают часто активировать это поле АУМ (3+4) именно потому, что рассказ идет о страшноватых персонажах поля (рационально, в тексте, они, конечно, есть, а эмоционально еще не включены); а в «экспериментальной» группе сочинителей страх давно преодолен и семантическое поле АУМ 3+4 освоено.

А освоено оно еще и потому, что в детском Я «экспериментальной» группы не так редко, как в общей базе (где много профессиональных литераторов, в том числе великих), активизировано поле «конструктивные решения» – и на уровне интереса, и на уровне реального, в творческой деятельности, погружения автора (в «контрольной» же группе не так редко это только при интересе у детского Я, в остальных же случаях еще реже, чем у других: деятельность конструирования текста пока бессознательно представляется непонятной, неосвоенной, трудной, недоступной – «чужой»).

В результате такой важный показатель успешности, освоенности творческой деятельности, как «оригинальность фантазии и мышления» в «экспериментальной» группе встречается не так редко, в отличие от «контрольной», где он замечен, наоборот, еще реже, чем в общей базе.

И у этих детей в процессе творчества исчезают со всех радаров субличности Тень и Внутренний эмигрант: первая – как дополнительный регулятор работы с психической травмой (в «контрольной» группе ее нет лишь в детском Я, а во взрослом, еще, собственно, не существующем, она активно функционирует, как раз, не так редко, как у прочих), а второй – как косвенный показатель неполного благополучия в данной среде и отстранения (по мнению других, в детском Я «контрольной» группы он встречается не так редко).

Так, может быть, работа с травмой осуществляется в самом процессе психологически грамотно, органично (и комфортно для ребенка) выстроенной экспериментатором деятельности совместного художественного творчества пары дошкольников, и там ни Тени, ни Внутреннему эмигранту, собственно, нечем заняться? Они не нужны. Феномен проведенной де факто психотерапевтической работы в процессе такого сочинительства описан нами в диссертации [Кабачек 2006].

И это тот случай, когда можно радоваться, что Тень не при деле. Она «знает свое место».

Зато в детском Я активирована совершенно пропповская «Беда» – как завязка новой фабулы (в отличие от текстов «контрольной» группы, где «Беды» как функции нет совсем). И не так редко в «экспериментальной» группе, по мнению наблюдателей, активируется Первопроходец (он же «сбившийся с пути»), тогда, как в «контрольной» группе его нет по самоощущению и он еще реже, чем у других, по мнению наблюдателей; при этом понятия «Путь» (нарратив № 16) еще нигде нет ни в обеих группах дошкольников, и даже в общей группе идентичных «инфантилов». Тут первопроходчество со всеми его издержками и тупиками, рисками, открытиями и победами связано с процессом конструирования, творчества, а не с собственно «путем» как перемещением по маршруту? Первопроходчество как синоним авторства, креативности?

И не так редок во всех четырех позициях Разведчик (в «контрольной» группе он появляется не так редко лишь в самоощущении детского Я, а обычно его или нет, или он виден еще реже). В ситуации парного сочинительства, когда один задает уточняющие вопросы сочинителю, т. е. выступает в роли слушателя-редактора, данная субличность помогает, как мы помним по определению этого нарратива, увидеть «чужие пороки», т. е. недоработки текста. Данные нашего эксперимента как раз свидетельствовали о том, что такая форма редактирования была успешно освоено дошкольниками всех экспериментальных групп.

Они уже и авторы, и редакторы. И они знают, что лишь в начале пути, что будут расти и меняться.

Объясним, почему это действительно так.

Выявлено отличие (может быть, самое важное): в «контрольной» группе, всего лишь «отбывающей свой номер» в процессе диагностики, и во взрослом (неосознаваемом и, вероятно, еще не существующем), и в детском Я мнение окружающих отстаёт от завышенной самооценки. Сам автор-дошкольник еще реже воспринимает себя (и своих героев) как слабого, неопытного неофита и полагает, что еще чаще, чем у всех, у него уже принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности; тогда как наблюдатели более осторожны в оценке его на фоне общей группы.

И это типичная, расхожая картина для большинства. Но не для дошкольников из «экспериментальной» группы!

В «фиктивном» взрослом Я там ожидаемо идет опережение самооценки по этим двум параметрам, зато в детском Я неожиданно проявляется скромность: наблюдатели оптимистично уверены, что у него слабый герой-неофит бывает реже, а не чаще, чем у прочих (для наблюдателей ведь чаще герой текста именно неофит), но сам автор как бы считает: «что Вы, что Вы, не так редко я еще слаб, неопытен, не искушен!» (по всеобщему самоощущению слабый герой уже редок); относительно же усвоенных ценностей здесь своеобразный консенсус по поводу недостаточности развития (с учетом оценки группы относительной общей базы): по суровому мнению наблюдателей, тут еще реже, чем у других, ценности усвоены, внутренне приняты, интериоризованы, а не просто заучены; но и по самоощущению, тут пока не так часто, как у прочих, наличествуют эти самые действительно освоенные ценности.

Он видит, что ему, Первопроходцу, надо догонять других, что ему есть куда расти (сократовское «Я знаю, что ничего не знаю»).

И это хорошая мотивация для самосовершенствования.

Если сравнивать две группы дошкольников между собой не впрямую, а опосредованно – через корреляции с общей группой в 6751 текст, то видно, что члены «экспериментальной» группы обычно скромнее, чем дети из «контрольной» группы. Но если сравнивать их между собой впрямую, то во взрослом Я они статистически не отличаются друг от друга, по мнению окружающих; по самоощущению в обоих Я еще реже «контрольная» группа дошкольников по сравнению с «экспериментальной» имеет слабого героя (и это ожидаемо); но, что характерно, по мнению других у детского Я не так редок слабый герой именно в «контрольной» группе, а не «экспериментальной»!

Иными словами, в текстах «экспериментальной» группы автор (герой) оценивает мнение других о себе как достаточно высокое (значимо выше, чем в «контрольной» группе), но не зазнается, а вежливо и скромно уверяет: «Нет, не так уж я хорош на фоне-то остальных», т. е. подтверждает, что расти ему необходимо. Такое расшаркивание детей перед другими в духе гоголевского героя («Позвольте Вам не позволить!») имеет под собой важный личностный актив – высокую, но не завышенную, самооценку. И, вероятно, выросла она в процессе парных занятий литературным творчеством (там нами был отслежен, в свое время, прогресс в психическом развитии по семнадцати важным параметрам [Каб дисс.]).

Ну вот, добавили здесь еще и неосознаваемую, но реально действующую самооценку. И желание развиваться в интересной деятельности, в творчестве.

…Это всего лишь реконструкция, но она отражает психическую реальность: становящуюся самооценку, самоощущение ребенка, открывшего и продолжающего открывать для себя возможности творчества.

Идентичный «инфантил», таким образом, при определенных условиях имеет прекрасные перспективы развития. Ведь это, в каком-то смысле, переходный, не окончательный тип.

Существо, которое должно быть устремлено в будущее – к себе лучшему.

Глава 3. Политическая патопсихология

§ 1. Новгородец и московит: сравнительный анализ развития субъектности

«…беша бо человеци суровы, непокоривы,

упрямчивы, непоставни»

Троицкая летопись

Субъектность, помимо свойств опосредованности (включающей рефлексию, самосознание), самостоятельности («я сам решаю, действую, выбираю, оцениваю» [Вышеславцев 1990; с. 401]) и децентрации (способности учитывать точку зрения других), предполагает у человека развитое чувство ответственности и собственного достоинства [Кабачек 2010]. (Ср.: «Субъектен тот, кто предоставлен самому себе. То есть – несет на себе всю полноту ответственности за себя, своих близких и дальних, свою страну и т. д.» [Яковенко 2009; с. 64]. Политический субъект «учится диалогу с носителями иных, различающихся интересов» [там же; с. 67]). Гражданское достоинство связано со статусом собственника [там же]; точнее, собственность – лишь экономико-правовая предпосылка для его формирования: в основе достоинства лежит отношение к себе и к другому человеку как к ценности и регуляция поведения в соответствии с этим отношением [Марьясова 2012].

Для характеристики новгородцев понятие достоинства – ключевое. Напомним черты новгородцев, отмечаемые разными авторами: люди сильные, независимые, свободолюбивые, уверенные в себе, знающие себе цену (Э. Гордиенко, А. Смирнов, В. Тулупов). Им свойственно великодушие, честность и гуманность (С. Герберштейн, Н. Карамзин), одухотворенная трезвость мировосприятия (А. Смирнов); это люди чести и долга, со способностью к усвоению нового, предприимчивостью, практичностью, смекалкой, решительностью, отвагой, удалью, молодечеством и живым умом (Ю. Бегунов, В. Белинский, Э. Гордиенко, Г. Коваленко, В. Смирнов, В. Тулупов); для них характерны сплав практицизма и мечтательности (Н. Борисов); это люди действия, целеустремленные, трудолюбивые, упорные; суровость характера порождала волю к борьбе и победе, при этом они старались отвечать дипломатией, а не силой оружия (А. Буровский, А. Смирнов).

И только ли суровы жители Великого Новгорода? В новгородских иконах раннего XV века подкупала «свежесть и непосредственность восприятия и совсем особый оттенок наивного простодушия» [Лазарев 1994; с. 63] – не был ли он свойственен самим авторам-новгородцам? А корни знаменитого «непокорства и упрямства» лежат в обостренном чувстве собственного достоинства, высокой самооценке, которые и способствовали утверждении у словен республиканских порядков [Смирнов].

На фоне других русских средневековых государств Великий Новгород выделялся разумным, гуманным и социально ответственным государственным устройством [Тулупов 2009]. Вся новгородская политическая система и система ценностей новгородцев были построены на исключении тирании [Борисов 2011]. «Реальность Новгорода формировала гражданина. Правоспособный горожанин (самостоятельный хозяин) был устремлен к публичному пространству. <…> Общественные обязанности были делом чести и давали право на всеобщее уважение» [Яковенко 2009; сс. 47–48]. Коренным отличием новгородцев от населения других русских земель было их политическое сознание [Смирнов 2007].

Существует мнение, что самостояние и гражданское умонастроение порождены «возникающей только в эпоху модернити человеческой потребностью в самостоятельно организованной среде повседневной жизни» [Хлопин 2001; с. 211]. Была ли эта среда у новгородцев? Произвольное использование властных полномочий «влечет за собой отчуждение общества от государства. <…> Пространство частной жизни подвержено риску утратить реальные границы» [там же; с. 213]. Но если сие пространство образуется в обществе, где (как это и было в древнем Новгороде) «перед индивидом открыта возможность принять на себя определенные обязанности, предписанные его публичными ролями, в обмен на защиту от социальных институтов его гражданских прав (на собственность, частную инициативу и т. д.)» [там же; с. 212], то значит, не только эпоха модернити воспитывала самостояние?

По В. де Гольжаку, социальная жизнь даруется субъекту на перекрестке двух институциональных записей: «генеалогическая запись дает <…> место в нисходящей линии и в проекте, обеспечивающем передачу по линии родства, позволяющему самому стать агентом семейной историчности; гражданская запись учреждает его в качестве элемента некоей общности, субъекта с правами и обязанностями, будущего суверенного индивида, который будет способен участвовать в определении политики, жизни своего местечка и сможет на законных основаниях претендовать на определенное место, статус, звание» [Гольжак 2003; с. 122]. Вначале «далекий от «производства» своей жизни, субъект констатирует, что он – не более чем продукт, произведенный историей. Затем осознание становится более диалектическим: субъект осознает то, что он участвует в создании общества, что социальные детерминации не действуют механистическим образом, что в великой реке Истории судьбе каждого уготовано быть особенной» [Партон, Черный 2006; с. 80]. Субъект «утверждает свою уникальность, осознавая, в какой степени он является продуктом составляющей его истории» [Гольжак 2003; с. 82].

«Новгородская республика высоко ценила добродетель и честь своих граждан. Заповедями древнего новгородца считались следующие: не превозноситься в успехах, изъявлять умеренность в счастье и твердость в бедствиях, давать пристанище изгнанникам, верно исполнять договоры и держать слово. Реализацию этих заповедей мы наблюдаем в повседневном быту новгородцев и в общественно-политической жизни Новгородской республики XII–XV веков, отраженных в литературе и искусстве» [Бегунов 2004; с. 26].

А какими видели новгородцев соседи-московиты? «Гордыня, воля, самовластие, самовольные обычаи, непокорство, сопротивление, богатство» (цит. по [Буровский 2007; с. 460]), – пороки Великого Новгорода, по их мнению. В Северо-Восточной Руси «новгородцев издавна недолюбливали: завидовали их достатку, возмущались их самоуверенностью и развитым чувством собственного достоинства» [Тулупов 2009; с. 247]. В глазах суздальских летописцев, гордость была их главной отличительной чертой [Смирнов]. Ведь, «в понимании личной свободы как абсолютной ценности новгородцы далеко опередили не только остальную Русь, но и свою эпоху» [Смирнов 2007; с. 84]. Разным было слишком многое: «картина мира, система ответственности, естественное, признаваемое нормальным пространство свободы, модели поведения, каталоги ценностей, предпочтения и фобии» [Яковенко 2009; с. 67]. Дух свободного творчества вместо следования церковным догматам, оригинальное осмысление православия и большая веротерпимость отличали жителей республики Святой Софии от прочих православных [Кузмина 2008]. Новгород «воплотил в себе русскую Европу, и ненависть к нему русской Азии закономерна» [Буровский 2007; с. 456].

«Великий Новгород явился мостом, через который княжества Северо-Восточной Руси, в том числе и Московское, смогли сохранить связь со славным национальным наследием» [Тулупов 2009]. Свой образ жизни новгородцы считали истинно русским, в отличие от московского, впитавшего многие черты татаро-монгольщины [Гордиенко 2001]. «Среди прочих обстоятельств, сближавших русского князя и татарского мурзу, был общий противник – города. Именно, и прежде всего, города были ядром вечевых порядков. <…> Сознание горожан хранило тот общественный договор, в соответствии с которым город (горожане как целое) и князь с дружиной вступали в равноправные отношения» [Яковенко 2009; с. 131]. Едва ли без татарского ига государственное подданство могло развиться в форме холопства (Б. Чичерин) – цит. по [Размышления о России и русских 1994]; «становление «ориентальных» форм политической культуры в ВКМ (всеобщее холопство) происходит фактически в «посттатарский» период [Александров 2009; с. 184]. Здесь продолжали действовать и древние византийские бюрократические тенденции несвободы [Партон, Черный 2006]. Все это привело к «полной политической десубъективации» [Яковенко 2009; с. 23], что сказалось на нравах: «люди, привыкнув все делать скрытно и по-воровски, со страхом и обманом, забывают о всякой чести», – сетовал Юрий Крижанич (цит. по [Размышления о России и русских 1994; с. 409]).

За рамками Новгорода и Пскова не обнаруживалось устойчивого публичного пространства [Яковенко 2009; сс. 47–48]. В Москве модель «православного царства», сакрального и принципиально не договорного на века утверждает «принцип безоговорочного «вручения себя» государевой власти» [Александров 2009; с. 177]. Московское государство «воспринималось правителями как их наследственное владение, а политическая власть – как возможность расширения прав собственности на страну и людей» [Каппелер 2002; с. 56]. Основой жизни было «покровительство подданным в обмен на их преданность и покорность [Хлопин 2001; с. 236] – «модель могучего государства и пассивного общества» [Каппелер 2002; с. 56].

Обладала ли эта могучая власть достоинством? Одно из ведущих мест в индивидуальной ценностной иерархии у личности с развитым чувством достоинства занимают ценность другого человека, уважение его [Марьясова 2012]. Стремление господствовать, подчинять других более присущи человеку с низким уровнем достоинства [Шибутани 2002]. Однако «…мерой всех вещей в России был не человек, а кнут. Размахивая огромным кнутом, Иван III погнал ошалевшую от испуга страну вскачь по дороге истории» [Борисов 2004; с. 314]. Известны «свобода великого князя от морали» [Алексеев 2006; с. 187], «хамоватая издевка» Ивана III [Борисов 2011; с. 351] и ужас, который он внушал людям одним своим видом.

Но существовала и такая, пусть и небольшая, часть русского общества XV–XVI вв., которая готова была учитывать западный «культурный код», обладая книжной образованностью (по Г. Кнабе, «протоинтеллигенция» [Кнабе 2001]). А разве новгородцы и псковичи – поголовно грамотные – не освоили этот, западный, опыт гораздо раньше? Разве понятие интеллигента как аристотелевского человека, т. е. открытого «переживанию судеб общества и участию в истории" [там же; с. 50], не про них? «В православном Новгороде шла активнейшая интеллектуальная жизнь. <…> Рождались и обсуждались идеи, шли открытые споры, складывались мнения, возникали согласия и разногласия <…> А вне Новгорода большинство русских людей оставались средневековыми типами по своему мироощущению» [Буровский 2007; с. 302]. Преобладание Москвы над Русью, при падении самостоятельных народоправств, «шло вперед рядом с ослаблением работы мысли. В московской Руси критика могла уже проявляться лишь в форме Стеньки Разина и раскола», – писал П. Лавров (цит. по [Размышления о России и русских 1994; с. 428]).

Мысль у московитов, однако, работала: «Москвичи считаются хитрее и лживее всех остальных русских», – отмечал С. Герберштейн (цит по. [Размышления о России и русских 1994; с. 98]); «самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских штуках, что превзойдет и наших докторов-ученых», – считал Г. Штаден (цит по [Размышления о России и русских 1994; с. 75]). Цельность и прямота новгородца не могли не трансформироваться после потери Новгородом независимости. Как же проявлял себя новгородский характер «в московской неволе»?

Вряд ли «рассеянные дисперсно, в чуждом для себя окружении, новгородские бояре унесли демократическую традицию с собой в могилу» [Яковенко 2009; с. 164] и было «полное подавление смутных воспоминаний, остаточных рефлексов, вкуса к сказаниям о былых временах», а по завершении процесса ассимиляции выжившие новгородцы наследовали «страх и тенденции к атомизации» [там же; с. 165]. Многие выведенные Иваном III новгородцы жили компактно (так, района г. Владимира «в их честь» был назван местными Варваркой); они не только не деградировали сами, но и обучали местное население новым производственным навыкам[39] и, возможно, свободолюбию (уделом новгородцев и их потомков, по меньшей мере, стала «внутренняя эмиграция»). И новгородскую землю они не забывали: на новом месте возрождали прежние, любимые названия (в том же г. Богородске до сих пор сохранились топонимы, «выведенные» ссыльными новгородцами из Деманского погоста; в XXI веке эти названия воспевает в стихах не кто-нибудь, а потомок бояр Лыткиных).

А так как Московская Русь в конце XV векам вобрала в себя не только новгородцев, но и «западных русских» из Великого княжества Литовского, то их политический менталитет и представления о морали, вероятно, повлияли на общий нравственный климат русского общества, создав «правила чести», так восхищающие ныне американскую исследовательницу [Коллман 2001]. Возникшее местничество, при всей своей дисгармонии и, порой, нелепости было попыткой диалога, восстановления, пусть и опосредованной, обратной связи верхушки общества с царской властью.

Именно достоинство как основной стержень духовности позволяло человеку противостоять давлению ситуации, не предавать самого себя, поддерживать самоуважение в трудных обстоятельствах [Марьясова 2012]. С помощью семейных рассказов потомкам передавалась «инструкция по экзистенциальному бытию» [Гольжак 2003; с. 160]; в автобиографическую память личности входило те только то, что человек пережил сам, но и опыт предков, их рассказы, воспоминания [Нуркова 2000]. Более того: психотерапевты, занимающиеся семьей, давно отметили роковую повторяемость несчастных случаев, трагедий и болезней в истории семьи – неизбывность семейных травм, передающихся из поколения в поколение (В. Сатир, И. Бузормени-Надь, Б. Хеллингер, А. А. Шутценбергер, У. Франке и др.) Ими описаны ловушки «бессознательных трансгенерационных повторений», болезненное «наложение друг на друга времен и поколений» [Шутценбергер 2007; сс. 14, 69]. Если в роду неприятные факты замалчивались, скрывались, у потомков повторялись кошмары предков, накапливалась тревога [там же]. Люди бессознательно «брали на себя» и воплощали в жизнь переданные им от старших членов семьи модели тревоги, депрессии, гнева, вины, одиночества, алкоголизма и болезней [Хеллингер 2007]. (Необходимо осознать, осмыслить семейные травмы и неправильные установки, бытующие в роду, – только тогда они прекратят свое действие.)

Итак, даже при «полном подавлении смутных воспоминаний» [Яковенко 2009], новгородская история удивительным образом продолжала жить в потомках. И те семьи, которые передавали детям и внукам предания, не затушевывая и не пряча даже самые трагические подробности, оказывались более здоровыми духовно и психологически. Встраивание в бесконечную цепь «предки – потомки» помогает осознать и «присвоить» свою собственную биографию – как продолжение и развитие биографии рода. «Жизненная задача всякого – познать строение и форму своего рода, его задачу, закон его роста, критические точки, соотношение отдельных ветвей и их частные задачи, а на фоне всего этого – познать собственное свое место в роде и собственную свою задачу, не индивидуальную свою, поставленную в себе, а свою – как члена рода как органа высшего целого. Только при этом родовом самопознании возможно сознательное отношение к жизни своего народа и к истории человечества» [Флоренский 2000; с. 209].

Сензитивный период формирования чувства собственного достоинства – ри безусловной любви и уважения значимых других [Шибутани; сс. 470–471] – детский возраст; т. е. достоинство закладывается именно в семье. Скрытое сопротивление московской деспотии бывших новгородцев проявлялось в незаметных на первый взгляд мелочах: например, ребенку давалось имя, к которому трудно было сразу подобрать уменьшительную форму (для положенного раболепия перед властью). Потомки новгородцев обладали развитым чувством собственного достоинства и вошли в российскую историю: Филипп Колычев, гражданин Минин (Балахну, родину Кузьмы Минина Сухорука основали ссыльные новгородцы), «наше всё» А. С. Пушкин, несломленная А. А. Ахматова, либералы Набоковы…

А что было, между тем, в самом Новгороде? «В свою очередь, новгородский плебс не только лишился лидеров и носителей традиции, но оказался в руках московской дворни», – пишет И. Г. Яковенко [Яковенко 2009; с. 164]. С точки зрения политологии, слово «плебс» употреблено здесь правильно, но с позиции психологии и филологии – вряд ли: тамошний «плебей» был интеллигентом, политическим субъектом, готовым отстаивать и передавать свои взгляды. Поэтому пришлые не только быстро усваивали местные обычаи и приемы хозяйствования, но и новгородский независимый характер (после падения республики жители Новгорода долго выделялись своими нравами среди других российских этнических групп [Тулупов 2009]). Они доказали свою жизнестойкость; возрождение города происходило незаметно под видом смирения и покорности [Гордиенко 2001]. Вплоть до подавления восстания 1650 года новгородцы проявляли самостояние и вольнолюбие [Калюжный, Кеслер 2007].

И нам это завещали.

* * *

Итак, на человека влияют политико-правовые, экономические и социо-культурные факторы – «макросоциум», а также семейные обстоятельства и традиции – «микросоциум» (который в древности включал в себя не только ближних родственников, но род в целом; человек ощущал себя в первую очередь членом этой общности).

Но каковы бы ни были эти детерминанты, за человеком остается свобода выбора пути своего личностного развития, возможность самосовершенствования (например, «выдавливание из себя раба»). И разве не помогают в этом, не посылают заинтересованный взгляд – любящий и/или строгий – новгородские иконы?[40]

§ 2. Юрод, который не юрод, или Тайная миссия переписчиков

…Жизнь юродивого является постоянным

качанием между актами нравственного спасения

и актами безнравственного глумления над ними.

Г.П. Федотов «Святые Древней Руси»

Проведем эксперимент: сначала поработаем с результатами корреляций (попытаемся оценить личности двух древнерусских персонажей) и только после этого познакомимся с характеристиками наших литературных героев. Посмотрим «Повесть о житии Михаила Клопского» по отношению к «Повести о путешествии Иоанна Новгородского на бесе», на древнерусском языке.

Каким же вырисовывается герой первой повести Михаил?

Не так редко, как у Иоанна, героя второй повети, у его взрослого Я есть интерес к теме заботы, медитациям, а также герой-неофит, принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности; по мнению других, имеются типы Моралист, Психотерапевт, Лицемер, по самоощущению же, типы Фанатик, Эскапист; по мнению других, у детского Я есть типы Тень, Моралист; по самоощущению, у детского Я есть типы Лицемер, Фанатик, Эскапист; у детского Я есть интерес к теме заботы, к конструктивным решениям, погружение в рефлексию (поиск), игру (ложь), конструктивные решения; в целом тип «шизоид».

Еще реже, чем у Иоанна, у взрослого Я имеется интерес к конструктивным решениям, панике / блаженству; по мнению других, у детского Я, есть тип Лицемер; по самоощущению детского Я, есть тип Завершитель, интерес к рефлексии, поиску, «нечеловеческому», к экстремальным состояниям панике / блаженству; в целом тип «истерик».

Не так часто взрослое Я погружено в рефлексию (авторскую позицию Наблюдатель), тогда как у Иоанна она в 100 % случаев.

Еще чаще нейтральный стиль повествования; по самоощущению взрослого Я, принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности,

Реже, а не чаще отсутствие или слабое ощущение абсурда мира и тип Завершитель, по самоощущению взрослого Я.

Чаще, а не реже, по мнению других, у детского Я есть герой-неофит.

Только тут отсутствует или слабый эмоциональный дискомфорт, по мнению других, у взрослого Я имеются типы Тень, Разведчик, Фанатик и Эскапист; есть погружение взрослого Я в игру (ложь), по мнению других, у детского Я есть типы Разведчик, Фанатик, по самоощущению детского Я, есть тип Тень; у детского Я есть интерес к медитациям, мечтаниям, погружение в природные и/или жестко-социальные явления (политику).

Нет совсем, в отличие от «Повести о путешествии Иоанна Новгородского на бесе», у взрослого Я, по мнению других, типа Завершитель, а по самоощущению детского Я, типа Охранитель.

…Кого бы Вы взяли сотрудником в большую фирму (и, если б взяли, то на какую должность)? С кем бы пошли в разведку?

Наш вариант ответа: Михаила сотрудником в фирму можно взять на должность бухгалтера или аудитора; Иоанна допустимо определить в детскую игровую комнату или аниматором.

Но в разведку мы бы Михаила не взяли – потому, что у него сильнее, чем у Иоанна, ощущение абсурда мира, а взрослое Я не всегда удерживает объективную, нейтральную авторскую позицию (в разведке же это важно: не сваливаться в субъективное), да и типы Фанатик и Эскапист могут вылезти в самый неподходящий момент (а разведчик должен быть гибким и смелым).

И то, что в поиск погружается в основном только детское Я, а взрослое как-то не рвется, тут не нужно (для разведчика поиск – чуть ли не основной вид деятельности).

Лицемер (лицедей) тут кстати, а, вот, Моралист совсем не нужен (при том, что слишком часто мелькает герой-неофит, т. е. неопытный и наивный). Моралист-дурак и Лицемер в придачу, идейный «шизоид»…

«Эксперименты с жизнью: умаление-усиление», по мнению других, Михаилу свойственны не так редко. Эксперименты с чужой жизнью? Сильный Разведчик – охотник за «чужими пороками»? Скорее, такой из полиции нравов, или, что похуже, – стукач.

Не сдаст ли он вас заботливо (заботы там через край!) при первой возможности? Не врагам, нет – товарищам чекистам: решив, что вы недостаточно правоверны и вообще позволяете себе слишком много всякой-такой рефлексии.

А Иоанн – это (почему-то всплыло) профессор Плейшнер: героически погибнет, но задание не выполнит.

А теперь откроем карты. И сравним.

* * *

Две ярких средневековых фигуры – первый новгородский архиепископ Иоанн (XII век) и промосковский юродивый Михаил Клопский (XV век). Полярней личностей, пожалуй, не найти; для нас это будут знаки двух разных философий жизни, ценностных установок, привычек и типов взаимоотношений с людьми.

Начнем анализ опять с феномена Михаила Клопского.

Появился в монастыре, в чужой келье, непонятно, как (хозяин кельи, вероятно, не очень молод, и мог забыть закрыть дверь, нет?); отвечал незнакомец на все вопросы повторами вопросов (эхолалия бывает при «различных психических заболеваниях (кататонической шизофрении, аутизме, синдроме Ретта, синдроме Туретта, синдроме Аспергера, болезни Пика, фенилпировиноградной олигофрении (вместе с эхопраксией), поражении лобных долей мозга и других расстройствах» [Эхолалия]); упорно не называл своего имени, но его узнал вскоре князь Константин (а Михайла и тогда не признался, а повторял только: «Бог знает!»). Князь попросил монастырских оберегать старца, т. к. это его родственник.

И стали оберегать, а как иначе. Про сверх-естественные способности Михаила князь почему-то ничего не сообщил.

Однако же, производил Михаил чудеса: источник забил по его предначертанию на песке (неужели гидрографию так хорошо знал, или, скорее, народные приметы; и имел навыки в лозоходчестве, т. е. биоэнергетические способности и умения); разбирался в погоде (тут однозначно знание народных примет: даже перемену ветра можно предсказать, что он и сделал). Предсказал болезнь злого посадника (это возможно, если хорошо знать его характер и то, что сам внушаемый посадник, зная о пророчестве Михаила, что у него руки-ноги отнимутся, это и получит. А если Михаил Клопский был левшой, то он мог увидеть вещий сон (доказанный научный факт, что у некоторых левшей бывают предвидения во сне на ближайшее время [Брагина, Доброхотова 1994]), а тут всего лишь сутки прошли). Посадник год мыкался по монастырям, а излечиться не мог, но когда внесли его в монастырь, где жил Михаил, то всё – по механизму истерии – сразу восстановилось.

И опять Михаил напророчил (другому, спорщику) отнятие рук и ног, и еще и языка. И механизм истерического внушения опять сработал.

А когда из монастыря владыка забрал коня вместо денег, то Михаил повысил ставки: напророчил уже не болезнь, а близкую смерть. И тот умер.

Знал Михаил, где вор спрятал панагию: в печи (разобрали ее и нашли – ясновидение, возможно, опять через сон); а у вора после этого «ни ума, ни памяти» – ведь Клопский, перед которым теперь все грешники трепетали, внушил ему это.

За пятьдесят с половиной лет его пребывания в Клопском Свято-Троицком монастыре описано (или дошло до нас) всего четыре таких случая: не все же «плохие люди» были истериками.

Но слава пророка росла. Вот уже князья и эпископы перед новым назначением просят Михайлу узнать будущее; и он им пророчествует получить должность, либо отказывает в этом. Близкое будущее считывал, как ясновидящий левша? (Да и в местной политике неплохо разбирался.)

Предсказал смерть князя (тем же способом, либо мог по неявным признакам увидеть неизлечимую болезнь или печать близкой смерти).

Видели его сначала в одном месте, а потом сразу далеко оттуда, а потом он назад вернулся. Как мог так быстро передвигаться: может, это был его фантом? Настоящий Михайла сидит себе в своей келье, а выпущенный им образ пугает сначала одного насельника с богатым воображением, а затем – по механизму психического заражения – и других таких же. И говорил Клопский-фантом сакраментальное: «Бог знает!». (Ибо мем этот был известен всем.)

Вернулся с ручным оленем через три недели, аккурат к тому времени, как его покровителя надо было хоронить (то еще чудо: покойник лежал непогребенный уже три дня, и все в округе про это знали и могли сообщить гулявшему с оленем по окрестностям Михайле; но он же не дурак, это объяснять своим монастырским).

Корабль купца стал тонуть в шторм; тот стал молиться Михаилу (уже после его смерти), дух Михаила явился и попридержал корабль, буря тут же стихла. Клопский не причем: верующий купец с богатым воображением и в стрессовом состоянии окончание бури приписал духу Михаила, коему он пред тем долго, безнадежно и истово молился.

Предсказание о покорении Новгорода Москвой – позднейшая вставка, поэтому вины Клопского тут нет: политическая заказуха (надо оправдать, освятить славой именно новгородского пророка некрасивое, выражаясь политкорректно, поведение великого князя Московского Ивана III).

Михаил, по типу взаимодействия нарративов обоих Я, – шизо-истерик, и оба механизма блестяще использует. Многослоен как Лицемер (несовпадение внешнего и внутреннего): сначала угрюм и аутичен; потом защитник интересов пригревшего его монастыря; далее (третий слой личности), заработав авторитет и получив неформальную власть, становится избыточно жесток – калечит и убивает словом там, где достаточно пастырского увещевания, переговоров или сверх-естественных манипуляций.

Итак, сильный биоэнергет, наблюдательный и влиятельный шизо-истерик, мастер самопиара? Философ Г.П. Федотов не считал Клопского юродивым [Федотов] – и был прав: Михайла по снегу полуголый и в цепях не бегал (не было у него «морозного терпения святого» [там же]), народ высказываниями не мутил (позднейшие пропагандистские изыски Московии, точно нашедшие подходящего героя – промосковского [там же], нередко безжалостно сурового и угрюмого аскета, не могут идти в зачет). «Можно было бы сказать, – добавляет Г.П. Федотов, – что лишь общее уважение к юродству в Новгороде XV столетия сообщает нимб юродивого суровому аскету и прозорливцу» [там же].

Если скоморох увеселяет, то юродивый учит; скоморох смеется над собой; юрод – над другими (он резонер, консервативный моралист, неумолимый ригорист, который не признает смягчающих обстоятельств); юродство – серьезный вариант смехового мира [Панченко 1984]; доброта тут не обязательна. Перевернутая ситуация противопоставления идеального мира шизоида несовершенному, а потому ненавистному миру людей: «В акте спасения он жаждет приобщить людей к своему шизофреническому миру, к царству Божию, где господствует всеобщая любовь и бессубъектность» [Руднев 2011; с. 75]. Это 1) социальная утопия, и 2) шизофреник, как его понимает В. Руднев, действительно похожий на юродивого.

А юродивый похож на шизофреника? А.М. Панченко развивает мысль Г.П. Федотова о Клопском: «В агиографических памятниках его называют «уродивым Христа ради», но, как кажется, в нем преобладают черты юродивого в житейском смысле. Михаил Клопский не склонен к юродскому анархизму и индивидуализму, он строго и неукоснительно исполняет монашеские обязанности, вытекающие из иноческого устава. Дары пророчества и чудотворения, которые приписывают Михаилу Клопскому авторы житий, прямой связи с подвигом юродства не имеют и, таким образом, на него не указывают; такими дарами, с точки зрения церкви, мог быть наделен равно затворник и столпник, пустынножитель и юродивый. Склонность к обличению сильных мира («ты не князь, а грязь»), усиленная в тучковской редакции жития Михаила Клопского, разумеется, свойственна человеку, избравшему «юродственное житие». Обличительство есть следствие подвига юродства, но установление обратной причинной связи (обличитель – значит юродивый) – логическая ошибка. Самое главное заключается в том, что Михаил Клопский ведет жизнь благочестивого монаха, совсем не похожую на скитания «меж двор», которые столь характерны для юродивых. Смеховой момент в рассказах о Михаиле Клопском полностью отсутствует. Хотя оттенок юродства ощутим в его загадочных ответах при первой встрече с братией Клопского монастыря <…>, всетаки он не может быть признан каноническим типом юродивого.

Учитывая эту непоследовательность в агиографии (вообще говоря, уникальную), мы должны все же помнить о различении юродства врожденного и юродства добровольного, “Христа ради”» [Панченко 1984; сс. 73–74]. Юродивый – есть «тот, кто разрывает социальные связи и бытийствует в пространстве мистерии» [Ростова 2010; с. 125], ему свойственно «антиповедение» [Успенский].

Михайлу, «врожденного юрода», закрепившегося в монастыре благодаря княжеской протекции, уважали и боялись суровость и за прозорливость, но вряд ли сильно любили.

А кого точно любили новгородцы, так это своего первого архиепископа Иоанна.

Полная противоположность Клопскому: открытый и дерзновенный, а не осторожный и скрытный; ребячливый, жизнелюбивый, человечный и теплый, а не старообразный, холодный, аскетичный и суровый; меняющийся, вырастающий из прошлых грехов и личностных недоработок, искренне кающийся, становящийся на протяжении повести более зрелым психологически и духовно, с даром прощения тех, кто его гнал, приписывая несуществующие пороки, а не застывший в своей гордыне, судящий других мизантропичный пророк, скрытный «гуру».

Иоанн любит весь Божий мир (включая тех тварей, которыми пугают малых детей) – потому, что любви в нем безмерно много. Он мудр даже в своей ребячливости. Дерзость духа и наказуемая доброта души: полетел в Иерусалим на бесе (это чтобы, догадываемся, не только самому Святую землю посетить, но и этому чертенку показать, каков он – настоящий Свет). Иоанн прирожденный педагог, пестователь.

Повесть об Иоанне – светла, поэтична и искренна (она, в сущности, о том, что любви слишком много не бывает, и все, рано или поздно, получат воздаяние); повесть о Михаиле – сурова и фальшива.

И обе дидактичны, по правилам своего времени, но дидактичны по-разному: одна захватывает светом, светлым чудом, прощением и пониманием (как возможностью идеальной жизни), другая предупреждает о суровом наказании, о темном (как изнанке нынешней реальности).

Вектор в верх и вектор вниз. Ибо пророк Михаил, по воле позднейших переписчиков легенд, стал пропагандистом бесчеловечной и фальшивой идеи государства-поглотителя во главе с тираном.

Как пришел он в новгородский монастырь, неизвестно откуда, – воровато, исподтишка, безымянно, так и ушел фальшиво: с чужим, приписываемым ему, и чуждым здешнему миру интересом уничтожения республики святой Софии.

* * *

Посмотрим, подтвердят ли наши домыслы-догадки данные сравнения этих древнерусских повестей с нормой (с литературой, увы, не современного им XV века, но XVIII–XXI веков; что тоже, впрочем, интересно).

Субличность Тень, по мнению окружающих, видна не так редко, как у прочих, у Михаила, и ее нет или она еще реже, у Иоанна. И люди видят, по имиджу взрослого Я, что Иоанн (в отличие от Михаила) крайне редко бывает Моралистом и Психотерапевтом, ни разу не Разведчик, фиксирующий «чужие пороки», не Фанатик, не Эскапист, не Охранитель, не Внутренний эмигрант (последних двух, впрочем, у Михаила Клопского тоже нет).

Получается, что И. приличный человек, а М. еще неизвестно, таков ли?

Но «абсурд Гордыни», на бессознательном уровне, за собой не признают оба, а ведь он им присущ! В тексте же, в обеих повестях, по-другому: Иоанн кается, переживает, меняется, становится смиренным (повесть об Иоанне – история психологического взросления вечно-юной души), Михаил же нет.

Может быть, за прошедшие века поменялись нравственно-этические критерии у бессознательного: стали строже?

И нет у обоих нигде ни «внутренней эмиграции», ни «темных, непонятных чувств» – это тоже психологические новообразования ближайших к нам веков? (Подозреваем, что эпохи романтизма).

А кто они по самоощущению? Михаил – уставший, перегоревший взрослый Фанатик, Первопроходец, Скрытый паникер, Лицемер, Разведчик и Завершитель (там активно пока детское Я – не наигралось еще, а взрослое – всё, финита ля комедия).

Так, может, и не сдаст товарища по разведке «органам» – ему самому, похоже, уже всё равно: устал, перегорел вконец. Астенизированный циник?

Но, позвольте, это же тот самый синдром, выявленный по иным параметрам, но феноменологически идентичный, который мы будем описывать ниже, в параграфе про современных «полит-троллей»!

Архетип, однако…

Но не будем забегать вперед.

Что там у Иоанна: от чего он-то устал? От двух, всего, вещей (а, фактически, от одной): роли Психотерапевта и Завершителя.

Профессионально, как пастырь-психотерапевт (как лектор-наставник и как исповедник) он становится бессильным периодически, т. к. не может и не хочет выйти из самого процесса наставления / исповеди.

Не может завершить, даже когда сил уже нет: «Люди ж слушают и еще хотят! / Человеку же надо высказаться на исповеди!». Здесь не равнодушие юрода Михаила, но перегорание от усердия сверхчувствительной, избыточно эмпатичной личности (конкретнее, его детского Я: оно просто вопиет о завершении, но ответственное взрослое Я всё тянет и тянет с отдыхом). Сгорает на работе от избытка благородства и доброты, а не от несовершенств мира и мизантропии.

Всё остальное (кроме наличия Тени) у Иоанна, точнее, у его обоих Я, одинаково. Что это такое, знаем: пребывание в пространстве мифе.

Да где ж Иоанну еще не быть, не плавать, не летать (хоть и на чертенке), как не в Раю, не в вечности?

Онейроид-гратуал святого? Или почти-всегдашнее совмещение мира горнего и мира дольнего? Кажется, последнее. Иоанн же, как свидетельствует повесть, может вместе с плотом плыть против сильного течения, вопреки законам физического пространства – по воле Божьей, не как иначе. (Ровное, устойчивое, уверенное и тихое, благолепное плавание – не рывки в стиле баттерфляй.)

Рассеянность Иоанна, в облике «растерянности», окружающим видна, сам же он этого не чувствует.

(Не потому ли вспоминался профессор Плейшнер? Тоже рассеянный, основную часть жизни проводящий, как сказали бы эзотерик, в научном эгрегоре – ментальном мире, ареале своей любимой науки, а не в мире внешнем.)

* * *

«И отвеща ему Михаиле: «То у вас не князь – грязь! Пошлите послы к великому князю да добивайте челом. И не уймёте князя: будет с силами к Новугороду, и не будет вам божия пособия, и станет князь великый в Бурегах, и роспустит силу свою на Шолоне, и попленит ноугородцов многох, иных на Москву сведёт, а иных присечёт, а иных на окуп даст. А Михайло князь о вас не станет, вам помочи от него не будет. И послати вам преподобнаго отца владыку да посадники, да добивати челом. И ему челобитье приимать, да и куны изьемлет. Да по мало времени князь великий опять будет, да город возмёт, да всю свою волю учинит, да бог даст ему».

ОСС и СМ: 11111 – мечта сбылась: возьмет богатый Новгород. Код АУМ: 1,2–1+4,2 (позаботился о себе, прибрал к рукам чужие богатства, а Новгород как политическую единицу забраковал и отсеял из Истории, констатирует юрод). Код нарратива: 2,12 – 2,12 (№ 2 – эксперименты с жизнью: умаление-усиление, видят наблюдатели, № 12 – тип Психотерапевт – то ли Иван III, то ли сам юрод; но какая, в сущности, разница, одним миром мазаны).

Анаграмма этого отрывка несколько напоминает скрытое послание от составителя-переписчика. Тема «уда» (вряд ли в значении «душа» [Уд]) пронизывает этот текст: шесть раз повторяется слово. И в два раза больше слова «я». Поминаются и больные ноги.

Зато слов сакрального, высшего уровня почти нет: один раз мелькнуло слово «лики» (а в меньшем по объему отрывке об Иоанне подобных слов шесть). Вероятно, импотенция – проблема составителя текста, а не упоминаемых в отрывке людей. Но, возможно, это и бессознательная метафорическая оценка переписчиком (его совести как высшей, этической инстанции) самого факта и/или способа аннексии Великого Новгорода – внутренне слабый правитель вероломно ввел войска карателей на территорию соседа вместо взаимовыгодного сотрудничества, прикрываясь именем Бога?

Отрывок, где Клопского говорит о Михаиле другим насельникам монастыря: «И Феодосий млви старцам таково слово: «Не бойтеся, старци, Бог нам послал сего старца».

Взрослое Я: 22311 – ИСС, скрытая, средней силы, агрессия и сильное ощущение абсурда; детское Я: 23311 – тоже ИСС и сильные скрытая агрессия и абсурд. Умиротворяющий текст и прямо захлестывающая детское Я ярость в затексте?

Код АУМ: 3,3–3,3 – это может быть и шутка, и ложь, и самообман, и смех – как горький, так и радостный (хотя примеров с последним вариантом нам как-то в базе не встретилось).

Что чувствовали переписчики-составители повести (ведь это их эмоции, а не Феодосия или старцев)?

Код нарратива: 19,21–19,20 (№ 19 – Разведчик: чужие пороки, № 20 – служение / телесность). Кто тут разведчик, узнавший про чужие пороки: Феодосий? Кто и чему тут служит? Бог послал нового служителя – или у разведчика Феодосия некая тайная миссия? А, может, у переписчиков?

Семантика текста и затекста не совпадает и в этом кратком отрывке, предпоследнем в повести: «И сбысся тако». Тут по факту происшедшей с Новгородом трагедии всё верно – сбылось: покорил его Иван III, а ложь в том, что М. Клопский ничего подобного не пророчил.

Взрослое и детское Я: 21112 – ИСС и направленное воздействие на эмоции слушателей, к тому же СМ, что как бы естественно: сбылось же. Но только чьи мечты сбылись: Клопского, Ивана III? Или, наоборот, рухнули (если фразу прочитать в миноре)?

Код АУМ: 4,3–4,4 (детское Я находится прямо на поле боя, а взрослое нет, и оно горько смеется / врет / шутит / играет). Код нарратива: 1,1–1,1 (№ 1 – физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий). Ранили в самое сердце, и он умирает? А где победные крики, где радость от покорения Великого Новгорода?

Поищем еще это странный смех (или ложь).

«И урядися князь с мастеры: и даст им задатка тридцать рублёв, а после им взяти сто рублёв да по однорядки. И хлеб им ясти в трапезе оприщно наймитов». 11311 и 13311 – и скрытая агрессия, и чувство абсурда мира. Код АУМ: 3,2–3,3. Код нарратива: 19,19–19,19 (№ 19 – Разведчик: чужие пороки).

Тут какая-то мелкая местная тайна, точнее, секрет Полишинеля. То ли что-то не так было, то ли не всё описано, и есть еще какие-то факты.

И в этом (описывающим обед после долгожданного и наконец наступившего излечения грешника, которого в свое время наказал Михаил) странное 3 поле АУМ в авторской позиции: «И, отпев обеднюю, пошли в трапезу и поставя обед. И посадник рече: “Святаа братья, хлеб, осподо, да соль!” И Михайла против того: “Еже уготова Бог его любящим и заповеди его хранящим, а зачинающим рать Бог его погубит!”».

11111 и 21111 – СМ, в детском Я – ИСС. Михаил морали читает, а детскому Я рассказчика (переписчика) неймется: аж в измененное состояние сознания впал. Не верит?

Код АУМ: 4,2+3–4,3 (детское Я смеется / врет, взрослое – что-то химичит конструирует). Код нарратива: 5,27 – 4,18 (видят со стороны в детском Я скрытого паникера / растерянного (№ 4), а во взрослом Я – бушующие «страсти: мнения за и против» (№ 5) – внутренний конфликт? Детское Я погружено, захвачено переживанием поступка и его последствий (№ 18), а взрослое при этом уже чувствует «окончание передряги»: оно в статусе выздоравливающего (№ 27).

Выздоравливает-то не болевший ранее посадник, но сам повествователь! Прошел успешно внутренний конфликт? Но это лишь взрослое Я, а детское так до сих пор и паникует от осознания поступка и его последствий?

Чьего поступка: посадника – выздоровевшего грешника?

Да, «что ему Гекуба?»

Как сказал бы Михаил Клопский: «Бог знает!».

А тут детское Я авторов точно не верит: ведь Михаил пришел в Клопский монастырь уже старцем, да еще, якобы полвека там прожил: «Идо преставления его житья в монастыре пятьдесят лет да шесть месяц. А не требовал ни постели, ничего, а келъю топил наземом да коневым калом, а сам на писку лежал».

Или про песок не поверили – про аскетизм юрода? (Замахнулись переписчики на святое.)

11311 – 21311 – опять ИСС в детском Я, опять сильное ощущение абсурда. Код АУМ: 4,2–4,3 (про жизнь, телесность, насилие над собой аскета – и неверие детского Я авторов). Код нарратива: 10,21 – 1,10 (№ 1 – физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий; это про аскета Михайлу, № 10 – Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы). И самоощущение детского Я, и вид со стороны взрослого Я.

Вот и схватили за руку составителей-переписчиков! Ведь первопроходцем в аскетизме Михайла быть не может: древняя традиция; остается признать его сбившимся с пути и еще и безбожником – и что это все видят, да и сам святой человек за собой знает.

Михайла осознает за собой поворот прямиком в духовный тупик… или авторы? И еще № 21 – «вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик».

Это в какой-такой тупик окрыленный фанатик рвется, бьется головой об стену? Михайла-то уже помер и предстал пред Богом. (Как местно-чтимый святой, не иначе.)

«Приехал посадник Иван Васильевич Немир на манастырь, а Михайла по манастырю ходит. И Михайло спросил посадника: «Что ездеши?» И посадник отвеща ему: «Был есмь у пратёщи своей, у Ефросеньи, да приехал есмъ у тебя благословится». И Михаиле рече ему: «Что твоя, чядо, за дума, з жонками думаешь?» И посадник рече ему: «Будет у нас князь великий на лето, да хочет воевать землю, а у нас есть князь Михаиле литовской».

Клопский показал свою «мизогинийскую сущность», характерную для московитов, но не новгородцев. В это, как раз, веришь. А факту приезда новгородского посадника (т. е. главы) в монастырь ради совета и благословения у промосковского юрода-агента? Не притянуто ль за уши?

11111 – 11211 – у взрослого Я СМ, а у детского – средней силы ощущение абсурда мира. Код АУМ: 1,2–4,3 (про заботу и насилие; опять смех или ложь детского Я, взрослое же сохраняет серьезность и нейтралитет). Код нарратива: 6,9–1,4 (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий» – таким видят детское Я; № 4 – «скрытый паникер / растерянный»; таким оно само себя чувствует; № 6 – «хрупкость / удаленность родного» – ощущающим эту хрупкость/удаленность видят со стороны взрослое Я; само же оно (№ 9) прочно застряло в «аффекте».

Теперь и взрослое Я сдалось, сломалось. И это Я переписчиков?!

«Бог знает!», – ответил из угла сумрачный голос Михайлы Клопского.

Справка историка: «Иван Немир стал посадником в 1463 г., Михаил Олелькович был приглашен в 1471 г., летом того же 1471 г. произошла Шелонская битва. Все эти события произошли уже после смерти Михаила Клопского. Но Житие Михаила было написано уже после присоединения Новгорода к Москве. Это пророчество должно было показать великому князю лояльность Клопского монастыря. Известно, что Клопский монастырь получил в дар от Ивана III земли, видимо, за идеологическую поддержку. <…> Оказав великому князю идеологическую поддержку, Соловецкий, Клопский и Хутынский монастыри обезопасили свои владения от посягательств московских властей» [Кузьмина].

Вопросов больше нет. Всем спасибо! Переписчики истории оказались-то не московские, а местные.

И теперь не только Бог, но и мы знаем, что они смеялись (горько или даже истерически – вот откуда ИСС!), не верили нисколько, дурачились, много пили (опять ИСС), впадали в цинизм, перегорали, кричали: «Не могу больше, братцы! Бог накажет!», плакали, бились головой об стену, молились, опять пили, но писали то, что им было приказано начальством.

И, может, кто-то из них ушел из монастыря, не выдержав. Не смог коллективно ваять фейк-ньюс. (А не коллективно-то ваять с ума сойдешь – твоих братьев князь Даниил Холмский, знаменитый каратель, сподвижник Ивана III, запытал.)

С «врожденного юрода» Михайлы Клопского грехи какие снимем? Таким его увидели и создали составители-переписчики; и теперь, как литературный персонаж, он именно таков – угрюмый и суровый промосковский старец-пророк. А синдром «уставшего тролля» с ним делят монахи Клопского монастыря, московские клевреты поневоле. (И с их стороны синдром не просто уставшего раба, но замученного.)

Тайная миссия переписчиков, о которой они не подозревали: показать в затексте правду…

550 лет прошло с Шелонской битвы – и с изгнания Иваном III моих новгородских предков. Благодаря переписчикам-составителям (анаграмматическому анализу) я теперь знаю, что моих сослали не во вторую волну (в 1478 году), а именно в первую, в 1471 г.

Что ж, за это им спасибо.

(Переписчикам, а не гонителям.) Оба Я в этой фразе, выделенной курсивом: 21111 – ИСС (процесс творчества, драйв) и сбыча мечт генеалога – и психодиагноста. Код АУМ: 3,3–4,3 – видны ложь и творчество переписчиков (3) и насилие московитской власти (4); горький смех автора фразы (3).

Код нарратива: 7,7–4,7 (№ 4 – скрытый паникер / растерянный, № 7 – беда).

Что за беда-то: дела ж давно минувших дней?

Если б…

§ 3. Монологи о режиме, выстроенном «благородными донами»

…Все умертвия на свободе, все при исполнении.

А. Невзоров «Невзоровские среды»

Мы вообще в какой-то антиутопии.

В. Соловей «Особое мнение»

Недоуменные, сбивающиеся, ужасающиеся, в разнобой и в унисон, голоса либеральных политологов и публицистов – обличающих, по факту, «антиповедение» («обратное, перевернутое, опрокинутое поведение <….> поведение наоборот» [Успенский]), наследие древнерусской традиции: «У нынешнего политического террора нет рациональных объяснений, у него нет разумных границ – это террор, имеющий какой-то совершенно сакральный смысл и абсолютно иррациональное воплощение» [Рашкин]; «Все выглядит, как спутанное коллективное сознание. Ирония в том, что многое верно: мы живем в системе, которая демонстрирует взаимоисключающие импульсы. При этом, словно издеваясь, она стирает различия между противоположностями – между правдой и ложью, правом и беспределом, демократией и единовластием. Система научилась окутывать нас обманками. А мы готовы обманываться» [Шевцова]; «…скатываемся в паранормальный сюрреализм в восприятии и изображении окружающей нас действительности. <…> изображать ее как-то иначе практически невозможно. Рациональный формат полностью исчерпал себя» [Пастухов 15.11.20.]; «Тренированный рациональный мозг отказывается видеть отсутствие всяческой логики – но факт остается фактом. Они тупо просто все придумали. <…> это просто чистая геббельсовщина – "чем ужаснее ложь, тем легче в нее поверят". Уже хотя бы потому, что очень сложно логически отвечать на абсурд» ["Виноват в том, что не умер"]; «…Полемика сколь-нибудь добросовестная невозможна. Факт вытесняется сюжетом. <…> они ведь привыкли к решениям на уровне примитива, лжи, и страна тоже привыкла – вот в чем ужас. <…> Россия не место для дебатов. Огрубелое общество театрализует жестокость, а тут нельзя остановиться, – негде. Театрализует оскорбления, практикует все более примитивные объяснения, а дальше нельзя их взять назад» [Павловский 30.12.20.]; «Гаерство. <…> Это такое, когда нельзя, но ты можешь» [Ганапольский 08.11.20.]; «Это некое психологическое состояние, в котором отключаются все наши обычные и нормальные алгоритмы поведения и человек как бы на какое-то время и общество, столько, в целом, оно теряет ориентацию в пространстве и активно падает в каком-то режиме невесомости политической и социальной, пока не найдет новое равновесие. И это состояние, оно иррационально совершенно. <…> И сейчас очень трудно что-либо предугадать, потому что неприменимы никакие наши обычные представления о разумном или неразумном, о праведном и неправедном» [Пастухов. 24.08.20.]; «Но невинноубиенные не отпускают тебя. Как показывает тот же Эткинд, все происходит по Фрейду, если работу горя осуществить невозможно, если ты просто вытесняешь травму, она постоянно возвращается в извращенных формах. Только это не психологические комплексы, это политика и экономика» [Ревзин]; «…они создали невероятную путаницу сами себе. Смотрите, фактически они создали какую-то витрину неуправляемости, витрину неспособности принять решение» [Павловский 08.09.20.]; «самосбывающаяся паранойя» [Пастухов 25.12.20.].

Давайте попытаемся хоть чуть-чуть разобраться в механизме этой социальной паранойи.

«В основании этого сценария две базовые идеи: нам за это ничего не будет, и они должны об этом пожалеть. В точном соответствии с мемом – все, что нас не убивает, сильно об этом пожалеет» [Пастухов 15.11.20.]; «Культ силы» [Шаблинский]; «Что бы вы не сказали, мы скажем противоположное, потому что ваши слова ничего нам не доказывают. Чем абсурднее, тем лучше, – главное не вылететь с волшебного ковра в «правовое поле», где слова превращаются в доказательства, за которыми следует ответственность. В этой игре при повышении ставок правила не меняются. <…> Это замкнутая система, она практически непробиваема до тех пор, пока не случается Нюрнберг или Гаага» [Пастухов 25.12.20.].

«Ясно же, главная задача – просто нанести ущерб. Они же не надеются найти там что-то противозаконное, не правда ли. Они просто наносят ущерб. Они просто издеваются. Просто давят на психику. Они просто говорят: мы тут хозяева. Мы можем сделать с вами что угодно. <…> Это их первая и последняя стратегия фактически» [Шендерович 05.11.20.]; «Это хулиганство лишь маска, скрывающая степной оскал континентальной Империи. <…> Путинский режим хочет сломать Европу, заставить ее понять, что она ничего не может от него добиться силой, что ей надо с ним договариваться» [Пастухов15.11.20.].

«Истеричность диктатуры» – это необходимость постоянно расширять насилие, чтобы скрыть неэффективность примененного прежде насилия» [Рогов]. «Насилие из постыдного, вынужденного, применяемого по необходимости и исподтишка, стало универсальным, откровенным и демонстративным методом государственного управления» [Пастухов 03.01.21.]. «Перед нами – сплоченная банда, в которой царствует закон омерты. Независимого суда нет, следствия – нет. Что главврач, что прокурор, что феэсбешник <…> все подчиняются омерте. "Обет молчания". Это реальный заколдованный круг. И извне – через Запад – его не прорвать» [Рощин].

А вот и социально-психологические корни «сплоченной банды» и «истеричной диктатуры»:

1) воровская культура и этика: «цинический юмор <…> И про тягу к высокому <…> основной воровской сантимент – это «мать вора». У наших сейчас на месте матери героическая история отечества прежде всего, «родина-мать». <…> зрелище смерти живого существа – лучшее зрелище для блатаря». <…> у Шаламова и воры, и вохра – по сути один мир, ни в грош ни ставящий жизнь фраера, обманывающий и убивающий обычного человека ежечасно. Презрение к жизни то, что объединяет вора с вохровцем. Ну, и нынче они уж вовсе воедино слились» [Мучник];

2) психология гопников из подворотни: «Многие мои знакомы считали, что нужно научиться разговаривать по понятиям, и тогда можно избежать негативных последствий, если гопники приглашают тебя к диалогу. На самом деле это были пустые надежды: никакие навыки не спасали. Ведь если гопники втянули тебя в диалог, значит, они смогут тебе объяснить, почему ты должен отдать им деньги. У них нет цели разобраться по сути и выяснить истину. Конечная цель любого их диалога – это объяснить, почему ты должен отдать им деньги.

Ты проиграл уже тогда, когда решил начать диалог. <…> Гопникам невыгодны открытые конфликты. Они могут избить тебя один раз, чтобы запугать. Но если это не сработало, то, скорее всего, они от тебя отстанут и будут стричь тех, с кем не надо столько возиться.

Почему гопники не любят открытые конфликты? Есть две причины. Во-первых, после них может возникнуть неприятная для них суета. <…> Любое применение силы может выйти из-под контроля и привлечь нежелательное внимание третьих лиц. В случае добровольной отдачи денег подобные риски близки к нулю. Во-вторых, и это самое важное, каждое избиение не по делу рушит имидж «благородных донов». Весь их концепт отъема денег заключен в том, что они вежливые люди, тихо и спокойно со всеми разговаривают. Силу не применяют. Если они сумели путем своих интеллектуальных усилий объяснить тебе, что ты им должен денег – то, ты, конечно, неси. Не сумели, ну ладно, ступай с миром. Каждый отъем денег силой ставит их на одну доску с тупыми грабителями. А гопники заботились о своем имидже дворовых интеллектуалов. <…> Требования Кремля растут как головы гидры. Стоит выполнить одно условие, как появляются другие. Эта игра без конца и края, и Меркель в ней не может победить, если следовать правилам, навязанным Путиным <…> На каждый ответ Германии можно задать десяток своих вопросов (по делу и не по делу), на каждый факт – выдвинуть десяток альтернативных объяснений. На каждый вывод, выдвинуть десяток сомнений. Гопника невозможно в чем-то убедить или что-то ему доказать. Он одновременно является и прокурором, и судьей. Степень убедительности вашего довода будет оценивать именно гопник, а не вы, если даже вам самим ваш довод кажется очень убедительным. И его цель – не найти правду, он ее и так знает» [Миронов 11.09.20.];

3) опора авторитарной власти – так называемый «глубинный народ» (по выражению В. Суркова): «Потакать во всем предрассудкам массы и изолировать ее от влияния конкурентов – вот и вся «формула успеха». <…> Главным компонентом системы, обеспечивающим ее устойчивость, оказался «нерастворимый» обширный обывательский кластер. <…> Эта масса руководствуется не идеями, а предрассудками. Ее интересы не выходят за пределы ее местечкового мирка. Она обожает власть как источник всех ценимых ею благ и одновременно ненавидит ее за то, что эти блага текут мимо ее. Ее социальный идеал – выйти «из грязи в князи», ничего не меняя по существу. Она мечтает быть «сверху» и счастлива, когда видит бывших сильных мира сего распластанными «снизу». Она алчна, прожорлива, плохо образована и завистлива. <…> Она – истинный демиург режима, хотя и не стала его бенефициаром. <…> неолитическое (патриархальное) крестьянство, выгнанное со своих насиженных мест, провернутое через мясорубку коллективизации и индустриализации, спрессованное городом в пыльно-ледяную глыбу, но сохранившие в неприкосновенности свой ментальный архетип – прагматизм, ограниченность кругозора, предельно короткий «радиус доверия», правовой нигилизм и другие. <…>

У опоры режима не бывает промежуточных состояний. Либо все «за», либо «на вилы», причем переход из одного состояния в другое осуществляется практически мгновенно, без каких-либо промежуточных же стадий. <…> Модернизированное крепостничество – это дикое насилие без конструктива. Оно анти-институционально, ничего не укрепляет, но все, что можно, доламывает, оставляя, в конце концов, страх и обман как две единственные реальные социальные скрепы» [Пастухов 03.01.21.]; «понимание силы как права, силы как наглости, отсутствия рефлексии власти как отсутствия совести очень глубоко укоренилось, и то, что бесконечные ступени рабства, все более и более глубокие, воспринимаются как ступени восхождения ко все большему величию, – это такое немножечко извращенное понимание святости. <…> Здесь достоинством считают именно такую государственность; ту государственность, которая топчет. А если она не топчет, она воспринимается как бессильная. <…> У нас огромное количество людей, которые полагают силу власти в ее а) несменяемости; б) безнаказанности; в) наглости» [Быков 2020];

4) «цензура российской памяти» (А. Эткинд): «Мы не научились смотреть нашему прошлому в глаза и преодолевать травмы детства, гордость, имперскую ностальгию и постимпериалистическую обиду» [ «Путин одержим соперничеством»].

Некоторые из «гопнических» тактических приемов современной российской власти:

1) «имитировать видимость готовности к диалогу со своей стороны, чтобы увести разговор от главной темы в бесконечные дебри» [Миронов 16.09.20.]; «то, что вы считаете ляпом с точки зрения информации, является верхом искусства управления дезинформацией» [Пастухов 25.12.20.];

2) «говорить абсолютно правильные вещи, вырывая их из контекста <..> эти данные будут использованы только для создания более усложненной лжи» [Пастухов 12.02.21.]; «Не вздумайте с ними играть в слова – кто кого переговорит. Они вас переговорят» [Бабченко];

3) продуцировать «белый шум, чтобы эти главные вопросы потерялись в этом белом шуме» [Шевченко];

4) переходить «от тактики глухой обороны («полная несознанка») к агрессивной контратаке («нас подставили»). <…> Шаг первый – потянуть время. <…> Шаг второй – все отрицаем. <…> поможет выработать так называемую версию защиты, в которой вроде бы самым очевидным фактам дается самая причудливая и парадоксальная интерпретация. Шаг третий – представление парадоксальной версии, в которую можно сколько угодно не верить, но с которой придется считаться в той степени, в которой действует принцип презумпции невиновности» [Пастухов 12.09.20.];

5) «Выбрать сильнейшего, свернуть его в бараний рог и на его примере проучить других» [Пастухов 15.11.20.];

6) инициировать агрессию, социальную вражду: «В законе об иноагентах, заметьте, суть его в том, что ты признаешь себя ничтожным, слабым, вредным, замаранным <…> возникает возможность социальной игры. Потому что бедные люди в нашем обществе, у которых не было никого мельче их, [а тут] появляются те, кто хуже, несчастнее их. Они могут на них как-то тоже оттоптаться – появляется вот такой класс» [Павловский 30.12.20.].

Итак, «страх и обман» как социальные скрепы. Еще точнее: страх, обман и самообман. Психологическая защита в форме мифологического сознания, иллюзии, ухода в конструированный из обломков прошлых идеалов и верований удобный гратуал (из-за страха, что внезапно и нехорошо кончится богатая, преступная и безответственная жизнь); сам процесс пропагандистской лжи постепенно затянул, в нее стали верить или почти верить сами авторы мифа; чувство вины за свои преступления перекинули на «заместителя» – «глубинный народ» и оппозиционеров; последнее чаще (что-то вроде «учредительного коллективного насилия» Р. Жирара [Жирар].).

Попробуем это обосновать в следующем параграфе.

§ 4. Портрет уставшего тролля

Разберем еще один важный момент – прослеживание постепенного сползания власти (и ее присных) в созданный ею самой миф. Динамика деградации.

Как ни странно, но в нашем исследовании «политического бессознательного» с опорой на базу текстов 2018–2020 гг. эта тенденция обнаружилась еще до того, как была осознанна и озвучена ведущими политологами и публицистами. Бессознательное реагирование власти опережает ее сознательные жесты, доступные наблюдению?

Для вхождения в тему приведем два дополняющих друг друга высказывания об одном и том же лице – главе МИДа: «…К Лаврову я отношусь с огромным интересом. Я в некоторой степени, действительно, считаю, что ему стало тесно. Он был для меня долгие годы одним из интереснейших людей в современной элите. Я глубоко убежден в том, что это человек глубочайших и знаний и, скажем, сложно организованный.

Вопрос в другом, что: а) время нахождения на одном посту и б) условия, в которых он находится, приводят к тому, что люди становятся нервно раздражительными и стараются заниматься, с моей точки зрения, не тем делом, которым должен заниматься сегодня МИД. То есть он берет на себя отчасти функции отдела международной информации ЦК КПСС, скажем так, ну, или отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС. <…> Не функция МИДа – заниматься пропагандой, продвижением ценностей» [Пастухов 30.08.21].

«Как случилось, что я, интеллигентный человек попал на обслугу к убийцам. Так он думает, когда остается один или он втянулся и бодро выполняет свою работу и веселится внутренне от того, как он ее бодро выполняет. Вот, собственно, вопрос в этом» [Шендерович 12.11.20].

Есть и третий вариант: не просто втянулся в работу, а втянулся в сам государственный (пропагандистский) миф, незаметно начал верить в него.

И следующий по времени вариант, четвертый: уже и не верит, и не не верит (отрицание отрицания) – ему теперь всё равно, произошло необратимое (?) отстранение от предмета коммуникации: говорит требуемые пропагандой слова механически, не вдумываясь, не проживая их, не соотнося со своими ценностями. Привычная скороговорка ревностного служаки, уловившего желание начальства.

Вероятно, эти четыре стадии единого процесса. На каком из них находится конкретное лицо, нам, в данном случае, не так важно: интересен общий тренд.

Рассмотрим российских консерваторов 2020 года: укажем и проанализируем статистически значимые отличия консерваторов от «нормы» и, отдельно, от либералов, а также от консерваторов-2018. Курсивом отметим качества (как предпочитаемые, так и избегаемые, отвергаемые), которые за два года еще больше усилились / ослабели, а подчеркиванием – те, отношение к которым изменилось и стало более нейтральным.

Личность в целом отличается самолюбованием, морализаторством (догматизмом), открытой агрессией, в том числе уничижительной, временами нарушениями мышления и ощущением абсурда мира, редко используют горечь и иронию, реже имеют скрытую агрессию, эмоциональный дискомфорт, направленное воздействие на эмоции других, еще реже бывают «аутистами», но не так редко – «шизоидами».

Взрослое Я: еще реже интересует рефлексия (поиск), мечты, политика, «нечеловеческое» (высшие и низшие духовные силы, например), выбор; не так редко интересует игра (ложь), забота, конструктивные решения (технологии), экстремальные состояния (паника / блаженство).

Однако при таком повышенном интересе ни в игру (ложь, иллюзии), ни в конструктивные решения они сами НЕ погружены, только наблюдают и фиксируют у других. Сами не обманывают других, а верят? Зато, мало интересуясь (не любя), поиск и рефлексию, чаще прочих в них погружены – нелюбимая работа сего требует?

Полагает, что другие знают, что у него еще реже средне-статистической нормы (и либералов) имеются принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности и неопытность, наивность, неискушенность. И сам он с декларированием ценностей так же себя ощущает. Но это не самокритичность, а цинизм?

Еще реже там, по мнению других, тип Эскапист, зато не так редок Фанатик, а по самоощущению – Эскапист. Сам он еще реже ощущает себя Разведчиком, Психотерапевтом и Охранителем.

Детское Я: еще реже, чем у либерала, по мнению других, имеются принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности и неопытность, наивность; типы Разведчик и Эскапист, а не так редко Моралист, Психотерапевт, Внутренний эмигрант и Фанатик.

Сам же он чувствует себя и с искренне принятыми ценностями, и опытным, искушенным. Еще реже он сам чувствует себя Тенью, Моралистом, Эскапистом, Завершителем, Охранителем, Внутренним эмигрантом. И не так редко Лицемером, Психотерапевтом и Фанатиком. (У взрослого Я совпадает с этим только Фанатик.)

Важна динамика отношения к Моралисту (как активно-назойливого пропагандиста своего кредо): в 2020 году, по самоощущению взрослого Я, он не так редок, а по самоощущению детского бывает еще реже, чем в норме, хотя мнению наблюдателей он всегда вылезает и рулит не так редко); за два года, и по самоощущению, и по мнению других, у взрослого Я тип Моралист ослабел, а у детского Я он усилился. Налицо разнонаправленные векторы отношения к своей пропагандистской деятельности: взрослое Я пытается уменьшить охват аудитории пропагандой, а детское Я, наоборот, увеличить. Кризис профессии, внутренний конфликт?

Еще реже интерес к поиску (рефлексии), мечтам, а не так редко – к игре (лжи), политике и конструктивным решениям, но все это только в сравнению с либералом (и все это ниже нормы).

Сам же он погружен в поиск, рефлексию не так редко (опять нелюбимая работа заставляет!); а еще реже сам погружен в игру (ложь) – хотя интерес к этому как раз есть.

Субличность Тень как аварийный центр управления психологической травмой у консерваторов по самоощущению обоих Я бывает еще реже, чем в норме, а по мнению наблюдателей, у взрослого Я действительно еще реже, но у детского Я – как у всех (а по сравнению с либералами, у детского Я и по самоощущению, и по мнению наблюдателей, Тень бывает еще реже, но у взрослого Я она по самоощущению бывает еще реже, а по мнению других – не так редко). В целом можно констатировать, что вторая по значению субличность Тень ослабила свои позиции, особенно во взрослом Я (она рассыпается, дезинтегрируется, съеживается).

Можно говорить о феномене, усилившемся за два года (с 2018 по 2020), внутреннего принятия государственной лжи, которую они, начиная, по крайней мере с 2014 года, усиленно транслируют в силу своих профессиональных обязанностей. При этом они отдают себе отчет в том, что со стороны это выглядит не как искренняя вера, а как лицемерие, вынужденная (вынуждаемая спецификой работы) ложь. Состояния Внутреннего эмигранта, по самоощущению обоих Я, нет совсем, хотя наблюдатели считают, что он есть и проявляется не так редко.

Что касается настоящих наблюдателей, то они уловили эту тенденцию, нараставшую год от года, только к маю 2021 года (пошел дружный вал суждений политологов, политиков и публицистов либерального толка о погружении власти и ее присных в мифологическое сознание – слепой и отчаянной вере в «вечный Третий рейх», в основе которой лежит призрачная надежда как-то спастись и избежать суда истории [Гозман], [Давыдов], [Рубинштейн], [Венедиктов], [Шендерович 11.06.21.] и др.).

Вместо мнения о том, что «сами, конечно, знаете, что бред. Работа у вас такая, холодная негодяйская высокооплачиваемая работа – кричать «наших бьют» и скармливать россиянам ксенофобскую истерическую повестку вместо реальности» [Шендерович 08.08.21.], постепенно приходит понимание, что «вся эта пропагандистская свора, в течение многих лет выстраивавшая свою поведенческую стратегию и тактику в жанре и стиле блатной истерики, протекающей под негласным девизом «держите меня четверо» и в течение долгого времени эту истерику с разной степенью успешности симулировавшая, к настоящему времени, кажется, и сама (в лице своих наиболее одиозных представителей и особенно представительниц) всерьез заболела этой обременительной и небезопасной напастью» [Рубинштейн].

«Миф, который они сами создали и сами в него и поверили, глубоко функционален. Они же знают, что их не выбирали, их власть предельно архаична, это власть Отца, вождя племени (национального лидера). А значит, и мир вокруг должен быть столь же архаичным. Путин и говорит, как безальтернативная, единственно возможная и естественная на этом посту фигура» [Гозман].

Характерно, что по сравнению с 2018 годом, у консерваторов нарастают нарушения в мышлении – это следствие того отрыва от реальности и погружения в свой гратуал, который с удивлением отметила г-жа А. Меркель у г-на В. Путина задолго до внешнего проявления этого социально-психологического феномена (симптоматично, что не такое редкое пребывание консерваторов в ИСС, по сравнению с либералами, стало только усиливаться).

В пандан к этому впадению власти в грезы о счастливой судьбе России, находящейся под ее управлением, либеральное крыло в 2020 году испытывало все большее разочарование в текущей политической ситуации, теряло веру в позитивные изменения в стране, погружалось в апатию, уходило во внутреннюю эмиграцию: не так редки, по сравнению с консерваторами, у него проявлялись ирония и горечь, и все случаи проявления типа Внутренний эмигрант, по мнению других, относятся именно к либералам, хотя по самоощущению детского Я его нет, а по самоощущению взрослого Я – как у консерваторов. Но и не так редко, как консерваторы, они находятся в ОСС, а не ИСС (не прячут голову под крыло) и еще реже, чем консерваторы, бывают, по самоощущению в обоих Я, Лицемерами (хотя в отношении детского Я наблюдатели считают обратное).

* * *

А теперь перейдем непосредственно к «троллям», т. е. передовому отряду профессиональный политиков-пропагандистов (группы с официальными заявлениями высших политический институций РФ: МИД, пресс-секретарь Президента РФ и т. п.), а также профессиональные пригожинские «тролли» на зарплате. Первые стараются быть вежливыми, вторые – нет, но по всем вопросам политики выступают едиными фронтом, как принято говорить, по едиными методичкам («если человек с одним и тем же ником или люди с разными никами пускают одну и ту же заготовку, то я прекрасно понимаю… Их легко идентифицировать. Они же работать по методичкам. Упаси боже, они не будут изощряться. Изощряются другие – креаторы» [Соловей 06.09.21]).

По задачам и по характеру общения с «противниками» они напоминают гопников из подворотни, поэтому условно, ради краткости, будем их так ниже называть. Они действительно несколько отличаются от остальных собратьев-консерваторов (благодаря тому, что, согласно профессиональным требованиям, не могут уклониться, как, например, обычные публицисты, от обратной связи; и, соответственно, обязаны держать удар или удачно имитировать его).

«Гопники» как отдельная подгруппа: не так редко, как в норме, у них имеются нарушения мышления (а как иначе соврать-то, особенно в цейтноте), ирония, скрытая агрессия, уничижительная, садистическая агрессия, интерес взрослого Я к конструктивным решениям и обоих Я – к «нечеловеческому» и экстремальным состояниям; но при этом погруженность обоих Я – в медитации (мечты).

У обоих Я как в норме проявлен интерес к политике, а погруженность в нее отсутствует совсем: они же не полит-активисты, рискующие собой на митингах, не публичные политики, выступающие на праймериз от своего имени, ставящие на кон свою репутацию и отвечающие за свои слова и действия; они – безликие винтики пропагандистской машины, удаленные от принятия политических решений любого уровня. По большому счету, они не граждане, а подданные. Прислуга, обязанная ориентироваться на мнения хозяина – власти.

Еще реже, чем норма, интересуются и захвачены игрой (ложью): они честно и тупо, без размышлений и переживаний воспроизводят данную им методичку, набитую фейками и уже упоминаемыми нарушениями мышления (алогизмом), но пишут-то эти методички совсем другие люди, им и надо предъявлять индикатор лжи…

Труд троллей все более механизируется, из него вымывается творчество и идейность? А. Невзоров интересовался, идейно ли сейчас это направление [Невзоров]. Вот статистические данные: принятые, а не просто декларируемые ценности у обоих Я, и по самоощущению, и по мнению других, не отличаются от нормы. Наивны ли они, эти работяги пропаганды? Герой-неофит, неопытный, неискушенный, наивный и по самоощущению, и по мнению других, у обоих Я встречается еще реже, чем у нормы. Скорее циники? Но окрыленный Фанатик у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению, активизируется не так редко (у детского Я, по самоощущению, он также не так редок, но по мнению других, его нет вообще).

А может ли быть Фанатик (вдохновленный деятель) окрылен цинизмом? Ведь с уничижительной и садистической агрессией у этой специфической подгруппы всё, как положено в методичке: справляются, применяют грязный полит-буллинг не так редко, как нормальные люди.

Постмодернистский монстр – или давно известное извращение гопника, с азартом добивающего свою жертву?

Они не идейны, они демонстрируют свои застарелые комплексы.

Но может быть – кто знает? – и «разочарование от реформ, которые не состоялись и которые всегда сублимируются садо-мазо» [Быков 2020]. Разочарование тут не осознанное; которому стать осознанным и не суждено – ибо табу.

У одно человека так, у другого – по-другому, у третьего – третье (или вообще четвертое). «…Политика – дело секретное. Со стороны видны и слышны лишь бесконечные мотивационные заявления, уверения, что «все делается ради великой цели», оправдания и отмазки, интерпретации и паранойальный бред; внутри почти всегда переплетение мелких интересов, слабостей, эмоций, инстинктивных реакций, предубеждений и заблуждений, эго и страхов, дурацких ошибок и невежества» [Мовчан 2020].

Мотивация разная, но все вместе они выдают требуемый цинизм, унижающий жертв и разрушающий их самих. Своего рода антиповедение.

Субличность Тень, дополнительный регулятор работы с психической травмой у них не сильно развита: только по самоощущению детского Я она как у всех, а по остальным показателям – еще реже нормы.

Моралист не так редок у обоих Я, по мнению других, и совсем отсутствует, по самоощущению обоих Я; т. е. только со стороны кажется, что они идейные борцы за «истинные ценности» (пресловутые духовные скрепы) и, соответственно, разоблачители ценностей «ложных», но сами ребятки знают, что им это безразлично. Не кукиш в кармане, а отсутствие интереса к этой сфере жизни.

Уже род слепого пятна или еще нет?

Возможно, это не следствие некоей сложной психологической защиты, но действие известного физиологического механизма, изученного еще Иваном Петровичем Павловым на собаках: «сшибка». Интерес к политическому у них (пригожинских троллей и ответственных работников мидовских и около-мидовских структур) буквально выбит противоположными по значению сигналами (с одной стороны гос. мифология, с другой – нападки и аргументы всяких «ино-агентов»: демократов, либералов, равно, как и западных «партнеров», кои нельзя просто проигнорировать).

По академику И.П. Павлову, «сшибка» – это невроз. А вовсе не «здоровый пофигизм». Но, тем не менее, возрадуемся: это еще не социальная шизофрения. Они себя уберегли (точнее, уберегла от их большой психиатрии их нервная система).

Не так редок у них тип взаимодействия Я в нарративе «истерик», еще реже «аутист».

Лицемер как у всех (у обоих Я) по мнению других, и отсутствует по самоощущению обоих Я (а тут немного пахнет психологической защитой: ну, надо же себя за что-то уважать, хотя бы «по понятиям»! А «по понятиям», работа – это «ничего личного», а для своих – искренность и честность). Они, по большому счету, не лицемерные – просто отбывают привычный номер. В полит-цирке.

Невротиками старательные служаки становятся, придя домой?

И здесь отличие этой четвертой стадии от внешне похожей на нее второй, где была интеллектуальная постмодернистская игра в духе героя пелевинского романа «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»; здесь те игра и позиция «над» схваткой не приносят никакого удовольствия, здесь уже «чума на оба ваша дома!», перегорание и забота только о собственном выживании. (Конечно, наиболее проницательные и циничные не застревают на третьей фазе, а то и вовсе минуют ее, но четвертая-то – неизбежна.)

Удачный пример второй фазы: «Во всяком случае, так я пишу в своих обзорах, когда работаю на Цивилизацию. Когда я работаю на Вату, мои взгляды несколько запутанней» (В. Пелевин «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»). 11311 – 11313. В обоих Я сильное ощущение абсурда мира, а в детском Я еще и сильнейшее направленное воздействие на эмоции других («исповедь» шепотом). Код АУМ: 2,2 – 1–4,2 (а детское Я описываемое оценивает как панику – или как нирвану?). Это что, первый звоночек?

Код нарратива: 11,21–11,21 (№ 11 – Моралист: Я и другие; ложные и истинные ценности, № 21 – Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик). Сам себя иронически полагает то ли глупым фанатиком, то ли неумным вдохновленным летуном; со стороны же он виден как лениво ковыряющийся в ценностях той и другой стороны имморалист.

Да, Пелевин не без изящества и, во всяком случае, умело «переворачивает доску», меняет знак в обеих составных частях в обоих Я. И ловит от этого писательский кайф.

…Показывают ли «гопники» тренд будущего как передовая группа «профи»? Посмотрим в будущем. Пока они порой удачно мимикрируют под норму и под «либерала-2020» (точнее, ухватывают тенденцию развития) – в основном те, кто вынуждены подстраиваться под разумных оппонентов на сайтах либералов (вариант: для зарубежного читателя-зрителя).

И это не «перековка» и не постмодернистски легкая игра (импровизация), рассчитанная на ценителей-знатоков, но лишь привычное временное уподобление одной из групп невротизирующих сигналов. Перед начальством, при закрытых дверях, они точно так же автоматически и послушно имитируют противоположную точку зрения (альтернативную группу сигналов). Хорошо дрессированы собачки: некоторые еще публично поют и танцуют. (Qui enim intelligere.[41])

Эскапист у взрослого Я – как у всех в норме и по самоощущению, и по мнению других (а зачем выделяться-то, обращать на себя ненужное внимание?), а у детского Я он напоминает о себе, по самоощущению, еще реже (патриотично, идейно) и его совсем нет, по мнению других. Оттренированы ребятки: знают, что зарубежные счета и виллы нынче в Отечестве не очень приветствуются?

Не только и не столько: искренне живут здесь и теперь, на узком, и все более сужающемся, пятачке реальности. Они не позволяют себе мечтать даже на уровне бессознательного? Воистину дрессированные.

Поэтому тип Психотерапевт, по самоощущению обоих Я, им не нужен вообще («т. е. автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума») – зачем ворошить прошлое, будить то, что некогда называлось совестью, размышлять о социуме как рае (идеал) и/или аде (реальность)? Методичка этого не приветствует, самостоятельные размышления о жизни. По мнению же других, Психотерапевт у взрослого Я как у всех, у детского – не так редко (ну, значит, в душе еще что-то осталось – или только по видимости?).

Разведчика (открывателя и фиксатора чужих пороков) у обоих Я, по мнению других, нет, а по самоощущению взрослого Я он бывает не так редко; в то время, как по самоощущению детского Я он появляется еще реже. Вероятно, это не профессиональная задача этой группы (есть же спец-люди для идеологической работы – хотя В. Пастухов, как выше цитировалось, в этом не уверен [Пастухов 30.08.21])?

Но тут интереснее: Разведчик-то очень квалифицирован (вернее, так думает о себе): другим он никогда, нигде не бывает виден. Особенно удачно прячется детское Я: со стороны в нем никогда не видят ни Фанатика, ни Завершителя, ни Охранителя, ни Разведчика, ни Эскаписта (хотя все они активированы).

Что же за чужие пороки тайно и неустанно открывает Разведчик? Неужели просто тупо берет на себя задачу пропагандиста, как предполагает В. Пастухов? Но зачем бы тогда прятать от начальственных и прочих глаз такие «патриотические» роли?

Для кого и для чего нужна эта добываемая информация?

Для личного пользования? Для нового хозяина?

А так, на всякий случай…

Для мемуара. (Информация – это то, что можно монетизировать.)

* * *

Посмотрим и проанализируем отдельные примеры из общей группы политических текстов.

«Почему заявляется, что боевое нервно-паралитическое вещество группы «Новичок» разрабатывалось Советским Союзом, а затем Россией, и при этом игнорируется тот факт, что специалисты из западных стран и соответствующих центров НАТО на протяжении ряда лет занимались разработкой химических веществ, связанных с группой «Новичок»? К примеру, США выдали более ста пятидесяти патентов на боевое применение упомянутых химических веществ» (дипломатическая миссия РФ при ЕС).

К сожалению, эта группа находится только в той базе, где был неполный анализ затекста. Но и он впечатляющ.

Взрослое Я: 13312 – сильные скрытая агрессия и ощущение абсурда и лжи мира, направленное воздействие на эмоции других (и тип взаимодействия двух Я нарратива – «истерик»).

Код АУМ: 2+3,2 – 1–4,2 – автор отстраненно описывает панику (в детском Я) и конструктивное решение (во взрослом). Т. е. нет уверенности, что решение столько уж конструктивно? Но паниковать-то зачем?

Код нарратива: 14,27–15,27 (№ 14 – неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя, № 15 – Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть), № 27 – Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий). Наблюдатели увидели неблагополучие и суть: власти РФ лицемерят; оба Я мечтают, что передряга уже закончилась и можно не думать о Гааге.

Нет, они не выздоровеют; максимум, что «переобуются», когда придет время.

В анаграмме повторяется слово «навь» – нижний мир и словосочетание «ГРУ нави» – главное разведывательное управление нави.

И прекрасна фраза: «рати ада дал за ним, раз раб». И еще «раз раба ты».

Все рабы, кто служит аду. Рабы ада – и даже тот, кто дает своим рабам неисчислимые рати, адские. Он тоже раб бездны.

И авторов дипломатического текста это немного утешает?

«Мы провели выборы. Пока вы меня не убьёте, других выборов не будет». Это, конечно, сочная и лапидарная речь президента Беларуси Александра Григорьевича Лукашенко, обладателя диагноза мозаичной психопатии с середины 1970-х годов [Волчек].

Тип взаимодействия двух Я нарратива – «истерик». Взрослое Я: 13111 – все ожидаемо: сильная скрытая агрессия. Код АУМ: 3,2–4,2 – автор отстраненно описывает жестко-социальное явление (авторитарную политику) и игру (ложь, иллюзию, шутку – подходит тут всё).

Код нарратива: 19,21–10, 21 (№ 10 – Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы), № 19 – Разведчик: чужие пороки, № 21 – Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик).

Он, конечно, думает, что другие (как минимум, соратники) видят в нем Первопроходца и Наполеона, а не сбившегося с пути и бесперспективного, ну, на худой конец, Разведчика, вскрывающего пороки и слабые места врагов; а сам он видит себя вдохновленным и крылатым, а вовсе не Фанатиком.

Анаграмма: «Мы прав или вы бар ыпакавы мин йа ниубьйоти друг их вы бара фниб уд ит».

Важен не вопрос «бацьки» оппозиции («Кто прав: я или вы?»), но его ответ: «Я их (рабочих, т. е. настоящих патриотов) друг, вы же – баре». Консенсус невозможен.

Про А.Г. Лукашенко как классическом представителе шизо-истерика (паранойяльного типа) – и про востребованность таких психопатов в политике. А также про мифологизацию картины мира: «…он яркий актер. Он своим появлением на сцене сразу говорит: «Я сегодня герой-любовник». Или выходит и говорит: «Я сегодня романтический персонаж», или: «Я убитый горем…» и так далее. То есть он вышел на сцену играть роль» [Алексашенко]; «он, очевидно, находится в состоянии аффекта и страха, и он нагнетает поэтому военную истерию» [Пастухов 24.08.20.]; «Многие считают, что похожая картина была у Адольфа Гитлера, который тоже обладал харизмой, был прекрасным оратором, под его гипноз попали немцы. Психопатия – конкурентное преимущество в борьбе за власть. Если человека ничего не сдерживает, ему никого не жалко для того, чтобы идти наверх любыми средствами, если человек никому не верит и готов кого угодно подозревать – это ведь плюс, а не минус. Мне рассказывали люди из ближайшего окружения Лукашенко, что у него животное чутье на конкурентов. Зачастую даже до того, как у человека появляются мысли о том, чтобы побороться за какой-то более высокий пост, Лукашенко это чувствует. Для удержания власти это хорошо, потому что он отсекает всех конкурентов еще до того, как они стали конкурентами. <…> Я думаю, у него нет сверхъестественных способностей, просто обостренная подозрительность. Он реагирует на определенные изменения того, как человек держится, как интонирует речь, как двигается. Тот еще сам не осознал, что у него есть политические амбиции, но они уже есть внутри него, и это находит проявление во внешних признаках. Лукашенко, как человек наблюдательный и с прекрасной, просто феноменальной памятью, смотрит на всех и по мельчайшим признакам считывает, словно открытую книгу. <…>

Власть, ее атрибуты – это самое важное, что есть в жизни Лукашенко. Он готов бороться, у него параноидная картина мира. Он считает, что борется с агрессией: всякие непонятные телеграм-каналы, которые с помощью новейших технологий влияют на подсознание людей, программируют, делают их марионетками. Эти марионетки в интересах зарубежных сил борются с несчастной Беларусью, а он такой былинный герой, который должен ее защитить. Его окружение часто начинает разделять его картину мира, начинает в это верить, полностью попадает под его влияние. У нас часть страны живет в выдуманной реальности, где супер-подготовленные специалисты с помощью всевозможных методик, гипноза, нейролингвистического программирования промывают мозги белорусам через интернет и делают их пешками, которые используются в борьбе против страны, а страну защищает Лукашенко и его режим» [Волчек]; «у него просто нет органа, который может поверить, что он не нужен белорусам» [Сонин].

Поправки к знаменитой Конституции РФ 2020 года, принятой «всенародным голосованием» в течение недели на пеньках и в багажниках (это не мем, к сожалению, а российская реальность). «…Не заседали научные общества, советы по этике – нет, были эти преступники-идиоты, которых назначили в Конституционную комиссию во главе с писателем-убийцей» [Ганапольский 08.03.20.]. А строят они «такое квази-средневековое построение, авторитарное государство. Если раньше это все было закамуфлировано, по факту так это и было, но юридически было иначе, теперь практику Путин оформил уже в Конституции. <…> Все эти придуманные поправки про русский язык, про семью, про Бога – это все камуфляж главной цели, а главная цель всех поправок одна – это укрепление власти президента [Соколов].

Но «историки, культурологи и фольклористы знают, что институты и практики превращаются в «наследие» и «ценности» и все начинают носиться с ними как цыган с писаной торбой ровно в тот момент, когда их, в сущности, уже больше нет. То, что живо и составляет норму, не нуждается в отстаивании и прославлении. <…> Когда нечто идеализируют, призывают «сохранить» или «возродить» – значит, всё, поезд ушел – традиция утеряна» [Гаврилова].

Одна из самых спорных статей (первоначальный вариант, который потом, под давлением общественности, был изменен): «Дети являются важнейшим достоянием Российской Федерации. Государство создаёт условия, способствующие всестороннему духовному, нравственному, интеллектуальному и физическому развитию детей, воспитанию в них патриотизма, гражданственности и уважения к старшим. Государство, обеспечивая приоритет семейного воспитания, берёт на себя обязанности родителей в отношении детей, оставшихся без попечения».

Мнение психоаналитика (имеющего и юридическое образование): «…В этом «детском» пункте идеологической главы конституционально закрепляется базовый принцип патернализма, т. е. разделение регулируемого основным Законом сообщества на сословия Родителей и Детей, Опекунов и Опекаемых. Родительскую роль государство либо делегирует, формируя демократические иллюзии и иллюзии «семейной» самоорганизации, либо исполняет непосредственно (там, где качественное «попечение» отсутствует).

Вы скажете, что такое толкование не является юридическим, что данная статья сугубо предметна и в данном своем разделе обобщает реальный опыт государственной политики в отношении сферы защиты детства. Не спорю <…> Но мы говорим тут о психоанализе поправок к Конституции, т. е. обо всем том, что в их текст было заложено неосознаваемо, что неявно выразило глубинные желания и установки нынешней элиты, которая, как я уже сказал, обозначила свое стремление сформироваться наконец-то в правящее, т. е. родительское, сословие. И сформироваться в духе «памяти предков», в формате патриархальной архаики, без оглядок на инокультурные стандарты (оглядки на которые больше не приносят никаких дивидендов).

И обозначила российская элита это свое стремление как прагматически, так и символически… С первым будет иметь дело Конституционный суд. А вот второй аспект виден и понятен только психоаналитикам. Так что нам им и заниматься» [Медведев].

Вот и займемся – анализом:

Взрослое Я: 13211 – тут поблагополучней, чем у «бацьки»: скрытая агрессия (витальность) сильна, а ощущение абсурда послабее, на среднем уровне (вероятно, там комфорт и ощущается: щекочет нервы, а не пугает – постмодернизм). Код АУМ: 1–4,2 – 4,2. Опять автор отстранен и описывает панику (или блаженство?) и политику. Блаженство от приобщенности к политике (ниже анаграмма расскажет, почему), чем и поделились в официальном документе.

Это и есть «гопничество»: ничего не стесняться, отринув все приличия (никто ж не видит их внутреннего мира, т. е. затекста).

Код нарратива: 12,27–11,27 (№ 11 – Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности, № 12 – Психотерапевт: автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума, № 27 – Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий). Одни субличности! Наблюдатели видят моралиста, с важным и официальным видом утверждающего, что все дети – достояние (т. е. собственность) государства (что соответствует ценностям государств вполне определенного типа); одновременно это психологическая защита от социума (и, скорее всего, защита не личности, а именно государства – от социума, который может выйти с плакатом и потребовать отменить эту бесчеловечную статью). А сами приглашенные для написания поправок к Конституции «законодатели» мечтают побыстрее все закончить.

Анаграмма (крупным шрифтом выделены слова, которые неплохо раскрывают ценности людей, готовивших сей исторический документ):

Дети ив л йа йуцаваж ней ш ым даст а йа ни им рас сийс кайф иди рацыи (ига) с удар ст вас аз дай о ту с лов и йа с пас опствуйущиифси старо н ниму уду хов (духов) нам унрафст вин нам уинт ил ли ктуа льна муифизичиска мура з витий уд ит ей вас питанийувних патри атизмаг раж дан ст вин нас тииува жэни йа к ста ршым гас удар стваа бис печи в а йа при а Рите тс имей нава вас питанийа бирйот нас ибйа аб йа зан насти рад ити лей ватна шэ ни идите йа ста фш ых с йа бис папи че ни йа.

…Подобных анаграмм в группах политиков / политологов и полит-троллей много, и они как-то однотипно скучны: «Delicias habet omne suas et gaudia tempus. Dum vivimus vivamus».[42] Один известный журналист кремлевского пула жалуется и требует: «Мал дал пай, я яр!», поэтому он вынужден «дуть щи» и вообще «пал».

Полный цикл трансформы как этапов отхода от либеральной позиции пройден: 1) ценности, мировоззрение или, хотя бы, имидж либерала (демократа), когда это было государственным трендом; 2) сначала как бы понарошку, только для работы, примеривание другой тоги; затем игра захватывает и он уже полагает, что стоит над схваткой, ибо «шире», умней, креативней приверженцев той или другой, противоположной ей, позиции – когда государственная политика разворачивается в другую сторону; 3) иррациональное слияние, как психологическая защита, с государственным мифом, его фантомами – декаляж (проваливание на нижележащие, архаические уровни психики), при забрезжившей угрозе краха построенной «империи»; 4) циничное неприятие, до идеосинкразии, любых идеалов и высших ценностей, еще больший спуск по пирамиде Маслоу = личностная деградация – на стадии выгорания и людей, и системы.

Фальшивые декорации величия рано или поздно рухнут в красноватой пыли, и побежит со сцены женщина в черной шали с карликом-личинкой на руках.

…Крот истории, как говорил классик-революционер, роет медленно. Но-таки роет.

Потомки новгородцев дождутся («пепел Клааса»).

§ 5. Окрыленные халтурщики, или Имитация

На первый взгляд, никакой политики, узко-профессиональные проблемы. В небольшой выборке (n = 265) мы посмотрели две группы текстов в жанре рекомендательной библиографии для детей: 1) от сотрудников одного многолетнего, популярного, авторитетного, уникального и неоднократно награжденного на профессиональных конкурсах сайта на базе одной очень известной детской библиотеки и 2) от новых сотрудников этой библиотеки, сменивших участников первого сайта в новом проекте, с новым названием.

Первая группа за много лет своего успешного существования создала свою неповторимую школу, второй группе это еще только предстоит.

Вот это и проверим: насколько неповторима школа первой группы и удастся ли их новым коллегам создать что-то свое и ценное. Отрывки из рекомендательных статей отбирались, когда первая группа уже покинула библиотеку, была расформирована и распылена по другим учреждениям, а вторая группа была еще довольно молодой и необстрелянной (первая половина 2019 года); все выводы относятся к тому периоду.

Но выводы, имеющие отношение не только к рекомендательной библиографии, а к проблеме мотивации имитационной деятельности в целом. Мы уже отчасти встречались с ней в рассказе о графоманах и полит-троллях. Посмотрим, что нового откроется сейчас.

Может быть, для новичков имитация творений мастеров необходимый этап – и мы зря записали их в заведомые халтурщики?

Если бы имитация была искусной, вопросов бы не возникло. Но имитация-то грубая, поверхностная – эрзац жанра: все случаи оригинальности фантазии и мышления, философствования о категории времени, смешанного, сложного стиля, а также интереса детского Я к конструктивным решениям, погружения взрослого Я в эти конструктивные решения, а детского Я в игру (иллюзии, юмор, ложь, наконец, в художественное творчество) – замечены только у мастеров. Зато у «неофитов» – все случаи нарушений мышления и морализаторство (догматизм). А люди-то там – филологи с учеными степенями (правда, ранее к детям не имевшие профессионального отношения).

Ошибки в логике проскальзывают, когда люди не проверяют свою работу, спешат – и далее работа не проходит квалифицированного редактирования и вообще серьезного обсуждения в коллективе (что было нормой в предыдущей группе, у мастеров).

Но посмотрим дальше.

У мастеров больше витальности и ощущения абсурда мира, и не так редко ИСС (измененное состояние сознания) и не так часто отсутствие направленного воздействия на других (иными словами, их рекомендательная библиография больше похожа на художественные тексты, чем у новичков, выдающих «информационный продукт»).

Первое, что бросается в глаза в «спектральном анализе чувств» у новичков – серьезная обедненность нарративов: не хватает многих номеров: от 52 % в мнении других о взрослом Я до 81 % в самоощущении взрослого Я; в среднем, по всем четырем позициям, это 64 % отсутствия (для сравнения – в группе мастеров это 36 %). Не так редко, как мастера они, по типу взаимоотношению нарративов «инфантилы» (мастера же – «шизоиды»).

Какие же субличности и качества личности, состояния и обстоятельства совершенно (по всем позициям) выпали, заблокированы у новичков-имитаторов? Это «Скрытый паникер / растерянный», «Беда», «Не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся», «Непонятные и/или темные чувства», «Внутренний эмигрант», «Разведчик: чужие пороки», «Охранитель: консервация информации для снятия страха», «Потеря или трансформа родного» и «Путь; направление, вектор действия» (это последнее, и только оно, отсутствует и у мастеров).

Не доделанное? А кто это увидит, эти чужие пороки, эту потерю чего-то важного и родного? Что паниковать и теряться: никакой нет беды и страха, никаких непонятных чувств и внутренней эмиграции – отстранения!

Сомнения в качестве своей работы удачно заблокированы? Искреннее убеждение, что «и так сойдет»?

А почему бы и нет: 1) никто ж не требует тут больше отличного качества – ни начальство, ни потребители; 2) без содержательных, а не формальных обсуждений на редсоветах и хорошей редактуры критерии качества могут быть размыты и субъективны, 3) потребности в повышении компетентности в области детского чтения и детской психологии нет – достаточно имитировать чужие образцы, 4) сама деятельность рекомендательной библиографии кажется освоенной, не требующей постоянного совершенствования и личностного роста и потому не сильно интересной: не несет для пишущих личностного смысла (детям же «что попроще надо»).

У новичков целых семь номеров нарративов имеются по мнению посторонних наблюдателей, но в реальности отсутствуют (заблокированы) в самоощущении обоих Я (т. е. они лишь имитируются для других, но для самой личности не значимы – или опасны): «физически/психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий», «эксперименты с жизнью: умаление-усиление», «страсти: мнения за и против», «Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)», «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя», «служение / телесность», «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд».

Служение? Гордыня? Бог и Страшный суд? Мнения против? Эксперименты с жизнью и ослабление ее? #невидимнеслышим.

А что выпирает, выпрыгивает, бросается в глаза как сверх-присутствие по всем четырем позициям? А там везде не такой редкий, как у мастеров (и по трем позициям из четырех у нормы), «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик».

Инверсия, оксюморон. Вдохновленный халтурщик, окрыленный лабух, фанатичный фальсификатор – разве такое бывает?

А никакого риска: зарплата гарантированная в гос. учреждении, «непыльная», хотя и скучноватая работа дома, без «отсидки» в коллективе. И, главное, душу не надо вкладывать: легко зарабатывать на имитации. Такая «зряплатка» и вдохновляет? «Скучно, девушки!».

А где ж тут политика?

А это она и есть – госполитика вытеснения настоящей, живой, развивающейся и внутренне свободной Культуры ее эрзацем, фальсификатом, пластмассовой, неживой подделкой, не отличимой для «профанов», которую так легко и дешево продуцировать гигабайтами.

А дети ж по определению неофиты-профаны, значит, такого и заслуживают.

Циничная логика циничных империй.

Которые, несмотря на всё торжествующее самодовольство, как-то вдруг и резко заканчиваются: глиняные ноги у колоссов отваливаются.

Ибо эрзац-то ненадежен.

Послесловие

Мы сняли наши короны, и мечи, и золотое тряпье

и молча двинулись по дороге к Эльсинору.

Т. Стоппард «Розенкранц и Гильденстерн мертвы»

«Помнить, что следует пройти все этапы и только потом спрашивать о смысле. Помнить, что недозревший смысл – это всегда абсурд, но он станет смыслом, если додержать себя в ситуации до конца» [Буряк].

Додержали или не додержали? Нет, конечно.

Сделана еще одна попытка «понять некий жизненный механизм – приблизиться к раскрытию объективных законов поведения человека, постигнуть тайну формирования нравственной и творческой личности, во всей ее противоречивой и нелогичной сути» [Соколова, Цурикова].

В исследовании (и книге в первом издании) появилась, помимо сквозного героя, М.М. Хераскова, и сквозная тема: преодоление парохиализма в антропо- и культурогенезе. В том числе с помощью фольклора, пост-фольклора и художественной литературы. Во втором издании, несмотря на смену темы (изучение затекста у носителей психической патологии), эта сквозная линия не исчезла, но время от времени опять давала о себе знать.

Напомним, кратко, какими же способами воздействует искусство слова на нравственную эволюцию нашего вида: 1) развитие – через механизм идентификации – эмпатии, сопереживания Герою (которым может быть в произведении любое существо); 2) в «формуле Проппа», морфологии народной волшебной сказки, которая прорастает и в жанры художественной литературы, для Героя первоначально чужой и незнакомый Даритель становится источником помощи и силы, а также накопления необходимого опыта взаимодействий; взаимоотношения Герой – Даритель с структуре текста / затекста важнее, чем отношения Героя и Антагониста; 3) при вербальном способе активизации АУМ, выработанном в ходе антропо- и культурогенеза, происходит ослабление 4 поля («иерархия, власть, борьба») за счет относительного перераспределения сигнальных А и Р групп звукосочетаний в пользу других полей; 4) происходит трансформация реакции автора и слушателя на активизацию поля 3+4: вместо экзистенциального разрыва, вызванного ощущением потенциальной угрозы со стороны «чужого», «иного», – его принятие (за счет перехода на средний и высший регистры); разрыв же становится маркером более обобщенного чувства «потери опоры» – и уже в других полях; 5) ослабление ощущения подавляющей силы Других по сравнению с силой Я, Ты и Мы (сначала в поэзии, лирике, впоследствии и в прозе); 6) литературно-художественное творчество способно из сгустка душевной боли и тоски автора – через согласованное взаимодействие элементов и полей как архетипической универсальной матрицы, так и нарративных (хрональных) кодов, иногда представленных образами разнообразных субличностей, сотворить шедевр, помогающий людям жить; 7) даже в щелях и временных провалах «формулы Проппа» как универсальной системы выстраивания человеческой личности возможны прорывы духа героев (равно, как и антогонист пропповского нарратива – матрица эгоистичного и парехиолистского по духу «сбрасывания» своих негативных поступков на жертв, в исключительных случаях, способен пробудить в его носителе сопереживание как предпосылку совести); 8) оптимальной для психологически зрелой личности является синергичная, взаимообусловленная работа двух важнейших субличностей – детского и взрослого Я; вклад других субличностей, образуемых сочетаниями нарративного кода, тоже чрезвычайно важен. Динамичная, сложносоставная, разноуровневая, многоаспектная, разнонаправленная структура личности, конечно, не позволяет человеку не только осознать, но и, по выражению Г. Гамалея, «ощущать всю меру сложности самих себя» [Гамалея; с. 12] – однако стремиться к этому необходимо, а новый метод в этом может помочь; 9) историческая истина (добро и справедливость) воссияют в затексте и через пять с половиной веков, даже если ее носители пытались их спрятать: человеческая психика все-таки с трудом сосуществует со злом и фальшью долгое время.

Продвинулись ли мы в понимании природы и механизмов психических заболеваний / отклонений / дисфункций? Для того, чтобы это произошло, необходимо глубже осознать те статистические зависимости и системные закономерности, которые мы в безумном порыве понаоткрывали и попытаться не на бегу привести их в соответствие с имеющимися данными психиатров и патопсихологов (а параллельно – уточнить и дополнить, проведя специальные нейрофизиологические исследования с помощью МРТ).

Бесспорно, пока, одно: психодиагностический и психолингвистический метод АТИЗ («анализ текста и затекста») показал широкие возможности применения (в сущности, везде, где есть человеческая речь). Пожалуй, проверка этого и была истинной целью данной работы. Как ни удивительно, но именно метод АТИЗ – это и более-менее объективный метод феноменологических исследований, если следовать определению А.М. Улановского: «направленный на реконструкцию структуры некоторого переживания, смыслов и отношения человека к чему-либо» [Улановский 2012; с. 6]. (Так что подзаголовок к книге мог бы быть «Опыт объективной феноменологии».)

…А теперь мы молча двинулись – не в Эльсинор, а к новым этапам исследования.

Потому, что это интересно: как устроен человек.

Литература:

1. Агамбен Дж. Открытое / Пер. с итал. и нем. Б. М. Скуратова. – Москва: РГГУ, 2012. – 112 с.

2. Агрес Н. В чем суть жертвоприношений? [URL: https://toldot.ru/urava/ask/urava_8854.html

3. Александров А.Ф. Даты и судьбы. Нумерология вашей жизни. – Москва: РИПОЛ классик, 2010. – 704 с.: ил.

4. Александров М. М. Русские земли-княжества IX–XV веков: компаративистский анализ культурно-политических альтернатив / М. М. Александров. – Москва: Новый хронограф, 2009. – 232 с.

5. Алексашенко С. «Персонально ваш» // «Эхо Москвы» [URL https://echo.msk.ru/programs/personalnovash/2708945-echo/

6. Алексеев А. И. Заметки о религиозности Ивана III // Исследования по истории средневековой Руси. К 80-летию Юрия Георгиевича Алексеева. – Москва – Санкт-Петербург: Альянс-Архео, 2006. – С. 185–201.

7. АллатРа. Книга, изменяющая мир. – [URL: http://allatra.tv/allatra/online/167-391-395

8. Амлински И. 12 стульев Михаила Булгакова. – [URL: https://amlinski-irina.livejournal.com/1191.html

9. Андреев Д.А. Роза мира. Метафилософия истории. – Москва: Прометей, 1991. – 288 с.

10. Анненков Ю.П. Блок без глянца – [URL: https://biography.wikireading.ru/236349

11. Антанасиевич И. Прикладная балканология (В помощь начинающему балканологу-натуралисту). 05.08.11. – [URL: https://iraan.livejournal.com/474819.html

12. Антанасиевич И. Сербское Рождество. – 05.10.11. [URL: https://iraan.livejournal.com/447056.html?fbclid=IwAR31QXLHEjeCxm2EAgZDggDeM-xzHTT8vkqTAeizhxlzZ1YdgZ63esLJL9s

13. Арден Дж. Укрощение амигдалы и другие инструменты тренировки мозга – [URL: libcat.ru/knigi/religioznaya-literatura/samosovershenstvovanie/74537-dzhon-arden-ukroshhenie-amigdaly-i-drugie-instrumenty-trenirovki-mozga.html

14. Арройо С. Астрология, психология и четыре стихии. – [URL: https://librolife.ru/g5181849

15. Асим Дж. Власть приводит к повреждению мозга. Как лидеры теряют умственные способности – в первую очередь, возможность видеть людей насквозь – бывшие необходимыми для их прихода к власти. – [URL: https://m.geektimes.ru/post/291405/

16. Аура человека. – [URL: http://kapushka.ru/aura-cheloveka.html

17. Аффирмация. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Аффирмация

18. Бабченко А. Колыма в прямом эфире [URL https://echo.msk.ru/blog/ababchenko/2849114-echo/

19. Баевский В. С. Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы. – Mосква: Языки славянской культуры, 2001. – 336 с.

20. Базыма Б.А. Цвет и психика. – [URL: http://psyfactor.org/lib/colorpsy.htm

21. Балла О. Ольга Седакова: «Поэзия – противостояние хаосу» – [URL: http://www.chaskor.ru/article/olga_sedakova_poeziya_-_protivostoyanie_haosu_15904

22. Баранников А. Предисловие // Лэнгле А. Дотянуться до жизни… Экзистенциальный анализ депрессии / Пер. с нем. – Москва: Генезис, 2010. – 128 с.: ил.

23. Бахтин М.М. Проблема автора // Бахтин М.М. Автор и герой: К философским основам гуманитарных наук. – Санкт-Петербург: Азбука, 2000. – С. 206–226.

24. Бахтин М.М. Проблема текста // Бахтин М.М. Автор и герой: К философским основам гуманитарных наук. – Санкт-Петербург: Азбука, 2000. – С. 299–317.

25. Бахтин М. М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа. – [URL: http://www.infoliolib.info/philol/bahtin/probltext.html

26. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского – [URL: http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0420.shtml

27. Бегунов Ю. К. Золотые словеса вольного Новгорода // Сказания Новгорода Великого (IX–XIV вв.) / Сост., пер., коммент., вступ. ст. Ю. К. Бегунова. – Санкт-Петербург: Политехника, 2004. – С. 5–32.

28. Белановский С. Валентина Чеснокова: Русский «социальный характер» – эпилептоидный – [URL: https://www.rosbalt.ru/blogs/2016/12/15/1576144.html

29. Белый А. Из воспоминаний об Александре Александровиче Блоке // «Я лучшей доли не искал…» (Судьба А. Блока в письмах, дневниках, воспоминаниях) / Сост., очерки и комм. В.П. Енишерлова. – Москва: Правда, 1988. – 560 с.: ил.

30. Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». Исследование. – Москва: «Федерация», 1929. – 280 с.

31. Берг М. Российская политология и политологи. Владимир Пастухов и Кирилл Рогов [URL: https://cyprus-daily.news/rossijskaya-politologiya-i-politologi-vladimir-pastuhov-i-kirill-rogov/?fbclid=IwAR01jyKiu_-VdNsZSE1JM9z9vsAkRuPK6H_tDYpWTAS82Z89h9ldYrlMwoI

32. Биполярное аффективное расстройство. – [URL: https://wiki2.net/%D0%91%D0%B8%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8F%D1%80%D0%BD%D0%BE%D0%B5_%D0%B0%D1%84%D1%84%D0%B5%D0%BA%D1%82%D0%B8%D0%B2%D0%BD%D0%BE%D0%B5_%D1%80%D0%B0%D1%81%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B9%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE

33. Блок А. Возмездие. – [URL: https://profilib.org/chtenie/74511/aleksandr-blok-vozmezdie-2.php

34. Блок А.А. О назначении поэта. Речь, произнесенная в Доме литераторов на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти Пушкина. – [URL: http://dugward.ru/library/pushkin/blok_o_naznachenii.html

35. Бозиев С.Н. Математические образы литературных текстов. – Москва: Типография «Ваш формат», 2015. – 264 с.

36. Большой крест. – [URL: http://9mag.ru/514-bolshoy-krest-v-astrologii.html

37. Борисов Н. С. Возвышение Москвы / Н. С. Борисов. – Москва: Русскiй Мiръ, 2011. – 576 с.: ил.

38. Борисов Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света: Россия в 1492 году от Рождества Христова, или в 7000 году от Сотворения мира. – Москва: Мол. Гвардия, 2004. – 530 с.: ил.

39. Бохан, А. А. Жертвоприношение в первобытном обществе на примере жизнедеятельности племени нуэров (Южный Судан) / А. А. Бохан. // Молодой ученый. – 2017. – № 50 (184). – С. 333–337. – URL: https://moluch.ru/archive/184/43818/

40. Братина Б., Братина В. Гипертрофированное Я: ego cogito ‘a la serbe

[URL: http://rrhumanities.ru/journal/article/1539/?fbclid=IwAR2WIr-lujc_E6BzclVqDGbfTgbiVfXWwONiootKRmCByLTk5licdeX4hv0#s1

41. Бровин В. Ученые выяснили, что хэви-метал спасает от страха смерти и экзистенциальной тоски. – [URL: http://disgustingmen.com/blog/heavy-metal-health

42. Бродский И. Поклониться тени. – [URL: https://brodskiy.su/proza/poklonitsya-teni/

43. Бройнинг Л.Г. Гормоны счастья. Как приучить мозг вырабатывать серотонин, дофамин, эндорфин и окситоцин / Пер. с англ. М. Попова. – 2-е изд. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2017. – 320 с.

44. Буровский А. М. Отец городов русских. Настоящая столица Древней Руси. – Москва: Яуза, Эксмо, 2007. – 480 с.

45. Буряк А.А. Аналектика парных оппозиций. – [URL: http://samlib.ru/b/burjak_a_a/analektikaparnyhoppozicij.shtml

46. Быков Д. // «Эхо Москвы». 14.08.20. [URL https://echo.msk.ru/programs/odin/2691333-echo/?utm_source=dlvr.it amp;utm_medium=twitter

47. В августе сорок четвертого. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/В_августе_сорок_четвёртого_(роман)

48. В мозге человека найдена зона интуитивного альтруизма. – [URL: http://www.membrana.ru/particle/14524

49. В плаче новорождённых детей обнаружен акцент. – [URL: http://www.membrana.ru/particle/14350

50. Вааль де Ф. Последнее объятие Мамы – [URL:

https://gorky.media/fragments/myshi-kradutsya-k-stradayushhej-myshi-zachem-issleduyut-empatiyu-u-zhivotnyh/

51. Варламов А. Булгаков и Сталин: часть 1 [URL: https://academy.foma.ru/bulgakov-i-stalin-chast1.html Варламов А. Булгаков и Сталин: часть 2 [URL: https://academy.foma.ru/bulgakov-i-stalin-chast2.html

52. Варламов А.Н. Михаил Булгаков. – М.: Молодая гвардия, 2008. – 880 с. [URL: https://libking.ru/books/prose-/prose-history/129850-272-aleksey-varlamov-bulgakov.html#book

53. Венедиктов А. «Будем наблюдать» // «Эхо Москвы». 19.06.21. [URL

https://echo.msk.ru/programs/observation/2857064-echo/

54. Верещагин Гр. Человеческия жертвоприношения Вотяков // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. – 1911. – №№ 10, 12. [URL: http://annales.info/volga/small/votzhert.htm

55. "Виноват в том, что не умер". Блогеры об уголовном деле против Навального. [URL: https://www.svoboda.org/a/31026527.html

56. Виногородский Б. Искусство управления миром. – [URL: http://iknigi.net/avtor-bronislav-vinogrodskiy/65327-iskusstvo-upravleniya-mirom-bronislav-vinogrodskiy/read/page-4.html

57. Винокуров Н. Практика человеческих жертвоприношений в античное и средневековое время. (По материалам ритуальных захоронений Крымского Приазовья) [URL: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Article/Vinok_Gertva.php

58. Волков С. Читаю итоговые работы студентов. – [URL: https://web.facebook.com/sergej.lupus?__tn__=%2CdCH-R-R amp;eid=ARCkGvhBTuYzvSNErY4Rq7ogENS1ssPh0LzGpoLgcmvqKneBA54°3HcC8S2ivG0VofIQSfF22VyyA9eZ amp;hc_ref=ARSOZInB543j_xEV17D8ri-HFtQMgevQIJiyaq5eMtyiTmGL8E70KMwI9w-w-Q_5IBk amp;fref=nf

59. Волновая природа безмолвия. Ритмы мозга. – [URL: http://zengarden.in/blogi/volnovaya-priroda-bezmolviya-ritmy-mozga.html

60. Волчек Д. Мозаичная психопатия. Александр Лукашенко глазами психиатра [URL https://www.svoboda.org/a/30789452.html

61. Вот тест, который знает все о темной стороне вашей личности. – [URL: https://www.nastroy.net/post/vot-test-kotoryj-znaet-vse-o-temnoj-storone-vashej-lichnosti-ne-boites-projti

62. Выготский Л. С. Психология искусства. – [URL: http://goldbiblioteca.ru/online_psihologiya/online_psistr5/467.php

63. Выготский Л. С. Психология развития человека – Москва: Изд-во Смысл; Эксмо, 2005. – 1136 с.: ил.

64. Вышеславцев Б. П. Вольность Пушкина (Индивидуальная свобода) // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. – Москва: Наука, 1990. – С. 398–402.

65. Гаврилова М. Скрепы страха. Как борцы за традиционные ценности изобретают новое прошлое [URL https://knife.media/no-tradition/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

66. Гальперин П. Я. Введение в психологию: учеб. пособие. – 3-ье изд. – Москва: Кн. Дом «Университет»: Юрайт, 2000. – 329 с.

67. Гальперин П. Я. Лекции по психологии: Учебное пособие для студентов вузов. – Москва: Книжный дом «Университет»: Высшая школа, 2002. – 400 с.

68. Гальперин П.Я. Разумность действий и предмет науки // Психологические исследования. Тбилиси: Мецниереба, 1971. – С. 123–131.

69. Гамалея Г. Как хорошо лицо свое иметь [URL: https://gitr.ru/data/events/2018/gamaleya_8.pdf

70. Ганапольский М. «Ганапольское. Итоги без Евгения Киселева» // «Эхо Москвы». 08.03.20. [URL https://echo.msk.ru/programs/ganapolskoe_itogi/2601350-echo/

71. Ганапольский М. «Ганапольское. Итоги без Евгения Киселева» // «Эхо Москвы» 08.11.20 [URL: https://echo.msk.ru/programs/ganapolskoe_itogi/2738316-echo/

72. Герасимова А. Циклотимия. – [URL: https://unclinic.ru/ciklotimija/

73. Гете И.В. К учению о цвете. Хроматика. – [URL: http://psyfactor.org/lib/gete.htm

74. Глоба П. Полусферы в космограмме. – [URL: https://astropro.ru/verialina22051966/?p=blog amp;id=8660

75. Гозман. Л. В напряженном ожидании пустоты – к прямой линии Владимира Путина [URL https://echo.msk.ru/blog/leonid_gozman/2862994-echo/

76. Гольжак де В. История в наследство: семейный роман и социальная траектория / Пер. с франц. – Москва: Изд-во Института Психотерапии, 2003. – 233 с.

77. Гордиенко Э. А. Новгород в XVI веке и его духовная жизнь. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2001. – 468 с.: ил.

78. Гоулман Д., Дэвидсон Р. Измененные черты характера. Как медитация меняет ваш разум, мозг и тело https://www.rulit.me/books/izmenennye-cherty-haraktera-read-511288-1.html

79. Гранцева Н. А. Незабвенный Херасков. – [URL: http://magazines.russ.ru/neva/2013/11/13g.html

80. Гранцева Н. А. Неизвестный рыцарь России. – Санкт-Петербург: Журнал «Нева», 2015. – 240 с.: ил.

81. Гранцева Н. А. Сказанья русского Гомера. – Санкт-Петербург: Журнал «Нева», 2012. – 224 с.

82. Гранцева Н. А. Чудо о князе-крестителе. – Санкт-Петербург: Журнал «Нева», 2016. – 240 с.

83. Григорий Померанц: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело». – [URL: http://www.nsad.ru/articles/grigorij-pomeranc-dyavol-nachinaetsya-s-peny-na-gubah-angela-vstupivshego-v-boj-za-svyatoe-pravoe-delo

84. Гуковский Г. Русская XVIII литература века. [URL: texts.net/avtor-grigoriy-aleksandrovich-gukovskiy/216325-russkaya-literatura-xviii-veka-grigoriy-gukovskiy/read/page-21.html

85. Гуриев С. «Разбор полета» // «Эхо Москвы». 12.07.21. [URL https://echo.msk.ru/programs/razbor_poleta/2868472-echo/

86. Давыдов И. Еще одно «навсегда». МИД РФ и мифология перезрелого путинизма [URL: https://mbk-news.appspot.com/sences/eshhe-odno-navsegda/

87. Данилкин Л. Ленин: Пантократор солнечных пылинок. – [URL: http://iknigi.net/avtor-lev-danilkin/134228-lenin-pantokrator-solnechnyh-pylinok-lev-danilkin/read/page-1.html

88. Дар или проклятье? Женщина-Магирани [URL: https://zen.yandex.ru/media/shanti/dar-ili-prokliate-jenscina-magirani-60ab62d2ba6f837b047ebaaf

89. Два мира: неандертальцы и кроманьонцы. – [URL: https://pikabu.ru/story/dva_mira_neandertaltsyi_i_kromanontsyi_30_kratkikh_faktov_o_ikh_zhizni_4984299

90. Двуреченская С.С. Оптимизация психоэмоционального состояния взрослого в процессе образования. – [URL: http://biologo.ru/optimizaciya-psihoemocionalenogo-sostoyaniya-vzroslogo-v-proce/index2.html

91. Делез Ж. Критика и клиника. – Санкт-Петербург: Machina, 2002. – 240 с.

92. Диспенза Дж.: Материализация событий начинается на квантовом уровне. – [URL: http://fastsalttimes.com/sections/persona/1414.html

93. Доброхотова Т.А., Брагина Н.Н. Левши. – Москва: Книга, 1994. – 230,[1] с.: ил.

94. Добрюха А. Нейробиолог Ризолатти: Как мысль ставит больного на ноги. – [URL: https://econet.ru/articles/64395-neyrobiolog-rizolatti-kak-mysl-stavit-bolnogo-na-nogi

95. Драгайкина Т. А. Повествовательные стратегии «волшебной повести» М. М. Хераскова «Бахариана». – [URL: http://elar.urfu.ru/bitstream/10995/20392/1/dc2-2011-18.pdf

96. Дюрю М. Жан-Люк Марион: «Событие – это реализованная невозможность». От политики предвидения к политике события. Действенность реализации «невозможного»? – [URL: http://gefter.ru/archive/21855

97. Евглевский А. Шизофрения, описанная и нарисованная шизофрениками. – [URL: https://disgustingmen.com/zhizn/schizophrenia-in-art

98. Егоров О. Битва за Европу: неандерталец vs. Кроманьонец. – [URL: https://topwar.ru/93350-bitva-za-evropu-neandertalec-vs-kromanonec.html

99. Единство перед лицом смерти. Зачем древним обществам были нужны человеческие жертвоприношения. – [URL: https://knife.media/sacrifice/

100. Есть ли у животных чувство юмора? – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.lookatme.ru/mag/how-to/ask/208701-question-do-animals-have-a-sense-of-humor

101. Жадсон Б. Зависимый мозг. От курения до соцсетей: почему мы заводим вредные привычки и как от них избавиться – [URL: https://libcat.ru/knigi/nauka-i-obrazovanie/psihologiya/31178-zhadson-bryuer-zavisimyj-mozg.html

102. Жертвоприношение. – [URL: http://www.together-info.ru/ru/info-portal/statji/zhertvoprinoshenie/

103. Жизнь в Сербии – плюсы и минусы [URL: https://goraiderevo.com/zhizn-v-serbii-plyusy-i-minusy/

104. Жирар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2000. – 448 с. [URL: https://predanie.ru/book/200125-nasilie-i-svyaschennoe/

105. Жмуров В. А. Психопатология. Часть I. – [URL: http://www.ncpz.ru/lib/55/book/91/chapter/9

106. Заговор (обряд) – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Заговор_(обряд)

107. Загородняя Д. Тайна Самуила Маршака: как великий детский поэт учил советских детей каббале // Комсомол. правда. 2017. 2 февраля. № 44. [сайт]. – URL: https://www.kp.ru/daily/26752/3782212/

108. Загрутдинов А. Философ Оксана Тимофеева: «Голуби – радикальный субъект современных городов». – [URL: https://inde.io/article/13779-filosof-oksana-timofeeva-golubi-radikalnyy-sub-ekt-sovremennyh-gorodov

109. Западов А. В. О творчестве автора. – [URL: http://litresp.ru/chitat/ru/Х/heraskov-mihail-matveevich/sobranie-sochinenij/6

110. Зарубин К. Спасатели западной цивилизации. – [URL: https://snob.ru/entry/168726

111. Захаров К. Вечное возвращение // Октябрь. – 2017. – № 11. – С. 168–173.

112. Зейгарник Б.В. Патопсихология. – [URL: https://bookscafe.net/read/zeygarnik_blyuma-patopsihologiya-229732.html#p3

113. Зинченко В.П. От классической к органической психологии. – [URL: http://hr-portal.ru/article/ot-klassicheskoy-k-organicheskoy-psihologii

114. Золотое сечение: как это работает. – [URL: http://dostoyanieplaneti.ru/5412-zolotoe-sechenie-kak-ehto-rabotaet

115. Золотусский И. Булгаков и Сталин [URL: http://lit.1september.ru/article.php?ID=200103205

116. Зубцов Ю. Тоновые языки заставляют работать головой. Исследователи выяснили: изучение китайского языка заставляет включаться в работу оба полушария головного мозга. – [URL: http://www.psychologies.ru/

117. Иваницкий А. И. Исторические смыслы потустороннего у Пушкина: К проблеме онтологии петербургской цивилизации. – Москва: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1998. – 304 с.

118. Иванов В.В. Бессознательное, функциональная асимметрия, язык и творчество. // Бессознательное. Сборник. – Новочеркасск, 1994, с. 168–173.

119. Иванов В.И. Достоевский: трагедия – миф – мистика // Иванов В.И. Собр. Соч. в 4 тт. Т. 4. – Брюссель, 1987. – С. 483–588.

120. Илларионов А. Действия – однотипные, а последствия – разные – [URL: https://echo.msk.ru/blog/aillar/2340085-echo/?utm_source=grf-eng amp;utm_medium=partner amp;utm_campaign=giraff.io

121. Иличевский А. Чевенгур – [URL: https://www.facebook.com/alexander.ilichevsky?fref=st

122. Иллирия [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%BB%D0%BB%D0%B8%D1%80%D0%B8%D1%8F

123. Кабачек О. Л. Авторская и читательская позиции: анализ звукописи // Материалы семинара «Роль чтения в духовно-нравственном становлении личности». Доклады Научного совета по проблемам чтения. Вып. 2 / Сост. д-р пед. наук, проф. Ю. П. Мелентьева // Под ред. акад. РАН и РАО В. А. Лекторского. – Москва: РАО, 2011. – С. 69–77.

124. Кабачек О.Л. Восприятие художественной литературы, развитие его в онтогенезе и возможности планомерного формирования у школьников: Дипломная работа. – Москва, 1982.

125. Кабачек О.Л. Врата в бессознательное, или Набоков +. – Киев: Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2016. – [URL: https://libcat.ru/knigi/nauka-i-obrazovanie/sci-philology/57045-oksana-kabachek-vrata-v-bessoznatelnoe-nabokov-plyus.html

126. Кабачек О. Л. Психологические условия становления субъектности в совместной литературно-творческой деятельности дошкольников. – Дисс. …канд. психол. н. – Москва: Ин-т развития дошкольного образования РАО, 2006. – 209 с., табл.

127. Кабачек О. Л. Психологические условия становления субъектности в совместной литературно-творческой деятельности дошкольников // Вопросы психологии. – 2006. – № 6. – С. 31–39.

128. Кабачек О. Л. Сказка в век компьютера. – Москва: Либерея, 2001. – 208 с.: ил.

129. Кабачек О. Л. Субъектность и ее ипостаси: исследование по материалам конкурсных сочинений школьников // Генеалогический поиск: проблемы, методики, исследование феномена (пособие для библиотекарей, работающих с детьми) / Российская государственная детская библиотека; авт. – сост. О. Л. Кабачек – Москва, 2010. – С. 86–108.

130. Кабачек О. Л. Топос и хронос бессознательного (междисциплинарное исследование). – Киев: Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2019. – [Эл. книга] [URL: https://books.academic.ru/book.nsf/88397730/Топос+и+хронос+бессознательного.+Междисциплинарное+исследование

131. Калюжный Д. В., Кеслер Яр. А. Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола. – Москва: Вече, 2007. – 384 с.

132. Кампанелла. Город Солнца – [URL: http://lib.ru/INOOLD/KAMPANELLA/suntown.txt

133. Кандинский В.В. О духовном в искусстве. – [URL: http://eynsh.livejournal.com/3386.html

134. Каппелер А. Сильное государство и пассивное общество // Родина. – 2002. – № 7. – С. 55–56.

135. Качмарский О. Херасков и Пушкин. Два вида поэзии. – [URL: https://oleg-kaczmarski.livejournal.com

136. Кнабе Г. Служите народу, а не власти. Протоинтеллигенция, или Как зарождалось на Руси третье сословие // Родина. – 2001. – № 8. – С. 50–54.

137. Китайские философы о жизни: Перестаньте искать себя и начните притворяться! – [URL: https://nlo-mir.ru/jezoterika/49106-nachnite-pritvorjatsja.html

138. Князева Е.А. Анаграмма в прозе В. Пелевина // Русская литература XX века. Типологические аспекты изучения: Материалы X Шешуковских чтений. – Под ред. докт. филолог. наук, проф. Трубиной Л. А. – Москва: Интеллект-Центр, 2005. – С. 97–103.

139. Ковачич Л. Большой брат 2.0. Как Китай строит цифровую диктатуру. – [URL: http://carnegie.ru/commentary/71546

140. Код судьбы. В гостях "РГ" побывал Алексей Варламов – автор первой популярной биографии Михаила Булгакова в серии "ЖЗЛ" [URL: https://rg.ru/2008/02/27/varlamov.html

141. Кодзасов С.В., Кривнова О.Ф. Общая фонетика: Учебник. – Москва: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2001. – 592 с.

142. Козаровецкий В. Двенадцать стульев от Михаила Булгакова [URL: http://7iskusstv.com/2013/Nomer11/Kozarovecky1.php?fbclid=IwAR0yoW3fU82vLHjKkN_nSJot-tlpVIUhq8OqBVpKLzLsKq0f2sr-UBY6gao

143. Козловский Б. «Мозг – священная вещь, с ним нельзя играть». – [URL: http://www.colta.ru/articles/specials/14618

144. Кокорин В. Латеральное мышление – [URL: https://vkokorin.jimdo.com/2012/10/16/%D0%BB%D0%B0%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%BE%D0%B5-%D0%BC%D1%8B%D1%88%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5/

145. Коллман Н. Ш. Соединенные честью. Государство и общество в России раннего нового времени / Пер. с англ/ Пер. диненные ечстью. Государство и общество в России раннего нового времени. – Москва: «Древнехранилище», 2001. – 461 с.

146. Корб А. Восходящая спираль. Как нейрофизиология помогает справиться с негативом и депрессией – шаг за шагом. – [URL: https://www.libfox.ru/612727-aleks-korb-voshodyashchaya-spiral.html

147. Косилова Е.В. Психиатрия: опыт философского анализа. – Москва: Проспект, 2017. – 272 с.

148. Краткая история цвета. – [URL: https://openreporter.ru/news/longread/kratkaya-istoriya-tsveta/

149. Кривень Т. А. Лэнгле. Боль утраченного Я. Истерия: причины, понимание и экзистенциальный подход. – [URL: https://www.b17.ru/article/38064/

150. Кричалки болельщиков – [URL: http://dynamovec.ru/menu/futbolniyekuryozi/krichalki_bolelshchikov.php

151. Крюкова Е. Попытка воскрешения. – [URL: http://filling-form.ru/turizm/39482/index.html?page=47

152. Кудрявцев В.Т. Креативный потенциал ребенка. Опыт построения теоретико-экспериментальной модели. – [URL: http://vtk.interro.ru

153. Кузьмина О. В. Республика Святой Софии / Ольга Кузьмина. – М.: Вече, 2008. – 448 с.: ил.; [URL: https://litvek.com/br/237752?p=1

154. Кулакова Л. И. История русской литературы: В 10 т. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1947. – Т. IV, Ч. 2. – С. 320–341.

155. Лазарев В. Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. – М.: Искусство, 1994. – 538 с.: ил.

156. Леви-Стросс К. Неприрученная мысль…. – [URL: https://alienist-l.livejournal.com/44466.html

157. Леонтьев А.А. Бессознательное и архетипы как основа интертекстуальности // Текст. Структура и семантика. Т. 1. – Москва, 2001. – С. 92–100.

158. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. – Москва: Смысл, Академия, 2005. – 352 с.

159. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы – [URL: http://drevne-rus-lit.niv.ru/drevne-rus-lit/lihachev-poetika/index.htm

160. Лихачев Д.С. Смех как мировоззрение // Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. – Ленинград: Наука, 1984. – С. 7–71.

161. Лосев А.Ф. Диалектика мифа [URL: https://azbyka.ru/otechnik/6/dialektika-mifa/

162. Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя» как архетипические модели культуры // Лотман Ю.М. Чему учатся люди. Статьи и заметки / Ю.М. Лотман. – Москва: Центр книги ВГБИЛ им. М. И. Рудомино, 2010. – С. 376–396.

163. Лотман Ю.М. Структура художественного текста. – Москва: Искусство, 1970. – 383 с.

164. Лунев С. Булгаков – любимый писатель Сталина? Почему «Отец народов» покровительствовал самому «несоветскому» писателю URL: http://www.liveinternet.ru/users/2503040/post124165001/

165. Лычковский В. Формула, по которой составляют эффективные заговоры, такова… – URL: https://www.razumei.ru/blog/Belyj_Rus/5648/formula-po-kotoroi-sostavlyayut-effektivnye-zagovory-takova

166. Лэнг Р.Д. Расколотое «Я». – URL: https://royallib.com/read/leng_r/raskolotoe_ya.html#0

167. Мазур О. Визуальная музыка племени шипибо. – [URL: https://www.b17.ru/blog/art_shipibo/

168. Мазур О. Шипибо – мистики амазонской сельвы. – [URL: http://ezotera.ariom.ru/2015/09/12/shipibo.html

169. Мак-Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика. Понимание структуры личности в клиническом процессе. / Пер. с англ. – М.: Независимая фирма «Класс», 2001. – 480 с.

170. Макаревич Е. Бойкот зла. Как остаться живым в "царстве мертвых". – [URL: https://focus.ua/world/358515/?utm_campaign=web_push amp;utm_source=256

171. Максимов С.Г. Волхвы, скоморохи и офени. – Москва: Вече, 2011. – 320 с.: ил.

172. Маломожнова, Е. С. Творец и вождь: взаимоотношения М. А. Булгакова и И. В. Сталина // Молодой ученый. – 2016. – № 16 (120). – С. 503–505. – URL: https://moluch.ru/archive/120/33269/

173. Малейчук Г. Технология формирования ложного Я. – [URL: https://www.b17.ru/article/125947/

174. Мамардашвили М. Литературная критика как акт чтения // Вопросы философии. – 1984. – № 2. – С. 99–102.

175. Мамардашвили М. О жизни. – [URL: http://emosurf.com/post/6535

176. Марков А. Об идеях Б.Ф. Поршнева, развитии речи и "великом переломе" в эволюции человека, произошедшем в интервале 40–25 тыс. лет назад. – [URL: http://www.port-folio.org/2004/part955.htm

177. Марков А.В. Происхождение и эволюция человека. Обзор достижений палеоантропологии, сравнительной генетики и эволюционной психологии. Доклад, прочтенный в Институте Биологии Развития РАН 19 марта 2009 г. – [URL: http://www.evolbiol.ru/markov_anthropogenes.htm

178. Марков А.В. Эволюция кооперации и альтруизма: от бактерий до человека. – [URL: http://www.evolbiol.ru/altruism.htm

179. Марьясова Н. В. Профессиональное достоинство личности как главная составляющая психологии труда сотрудников библиотеки СПб ГУК МЦБС им. М.Ю. Лермонтова // Библиотечное дело. – 2012. – № 3. – С. 27–29.

180. Матвеев П. Хроника агонии [URL: https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/992-hronika-agonii.html

181. Медведев В. Психоанализ поправок к Конституции – ребенок как базовая проекция [URL https://arisot.livejournal.com/41959.html

182. Мелик-Пашаев А.А. Л.С. Выготский и М.М. Бахтин: Подготовительные материалы к несостоявшемуся диалогу. – [URL: https://lektsii.org/9-6414.html

183. Мелик-Пашаев А.А., Новлянская З.Н, Адаскина А.А., Кудина Г.Н., Чубук Н.Ф. Психологические основы художественного развития. – [URL: https://studfiles.net/preview/5535019/

184. Мерзляков А. Ф. «Россиада». (Письмо к другу. О слоге поэмы). – [URL: https://librolife.ru/g3140081

185. Метамодерн – новый способ смотреть на мир – [URL: https://newtonew.com/culture/wow-metamodern

186. Микиртумов И. Стабильное чрезвычайное положение – [URL: http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/02/28/679214-stabilnoe-polozhenie

187. Миллер А. Воспитание, насилие, покаяние. – [URL: http://bookap.info/book/miller_v_nachale_bylo_vospitanie/load/pdf.shtm

http://meslet.ru/vospitanie-nasilie-i-pokayanie-alis-miller/

188. Миндалевидное тело. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Миндалевидное_тело

189. Минковский Э. Шизофрения. Психопатология шизоидов и шизореников. – Москва: ИД «Городец», 2017. – 208 с.

190. Миронов М. Как Меркель научилась разговаривать с гопником.11.09.20. [URL Как Меркель научилась разговаривать с гопником – Maxim Mironov – LiveJournal

191. Миронов М. Ответы на вопросы постпредства России при ЕС касательно ситуации с Алексеем Навальным.16.09.20. [URL: https://echo.msk.ru/blog/mmironov/2710287-echo/

192. Мистика и Сталин: загадки судьбы Михаила Булгакова [URL: https://weekend.rambler.ru/people/41609401-mistika-i-stalin-zagadki-sudby-mihaila-bulgakova/

193. Михаил Афанасьевич Булгаков [URL: http://bulgakov.lit-info.ru/bulgakov/articles/bulgakov-po-materialam-torchinov.htm

194. Мишанкина Н.А. Метафорические модели звучания в русской языковой картине мира – [URL: http://huminf.tsu.ru/nir/attached/metmodzvuch.pdf

195. Мовчан А. Нынешней властной группе не требуется законодательство для сохранения власти // «Эхо Москвы» [URL https://echo.msk.ru/blog/movchan_a/2603730-echo/

196. Модуль – Википедия – [URL https://ru.wikipedia.org/wiki/Модуль

197. Морозова К. Как музыка делает людей умнее – объясняет Татьяна Черниговская. – [URL: http://www.sobaka.ru/city/science/81388

198. Мучник В. «Хотели бы убить – убили бы» [URL: https://echo.msk.ru/blog/v_muchnik/2760108-echo/?yrwinfo=1609171950721742-345414637125414035646662-production-app-host-vla-web-yp-66

199. Налимов В. В. Спонтанность сознания: Вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://modernlib.ru/books/nalimov_vv/spontannost_soznaniya/read

200. Намалюш К. Человеческое жертвоприношение [URL: http://www.oldones.org/forum/18-807-1

201. «Насилие над другой личностью стало частью нашего личного комфорта…» Монолог Юрия Арабова. – [URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/08/09/73428-maski-shou-vmesto-chernyh-voronkov?utm_source=push

202. Невероятно! Слова, которые вызывают мутагенный эффект чудовищной силы. – [URL: http://www.cluber.com.ua/lifestyle/krasota-i-zdorove/2017/01/neveroyatno-slova-kotoryie-vyizyivayut-mutagennyiy-effekt-chudovishhnoy-silyi/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

203. Невзоров «Невзоровские среды» // «Эхо Москвы». 16.09.20. [URL https://echo.msk.ru/programs/nevsredy/2709615-echo/

204. Никольская О.С. Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма. – [URL: https://docviewer.yandex.ru/?url=http%3A%2F%2Fwww.kidsunity.org%2Fbook%2F411413_76D8F_nikolskaya_o_s_affektivnaya_sfera_cheloveka_vzglyad_skvoz_pr.doc amp;name=411413_76D8F_nikolskaya_o_s_affektivnaya_sfera_cheloveka_vzglyad_skvoz_pr.doc amp;page=11 amp;lang=ru amp;c=57ebe8b449aa

205. Новиков В.В. Михаил Булгаков – художник. [URL: http://russofile.ru/articles/article_68.php

206. Носов Н.А. Виртуальная психология. – Москва: Аграф, 2000. – 430, [1] с.: ил.

207. Нуркова В. В. Свершенное продолжается: психология автобиографической памяти личности. – Москва: Изд-во УРАО, 2000. – 320 с.

208. Обряды жертвоприношения [URL: https://studme.org/130051/filosofiya/obryady_zhertvoprinosheniya

209. Октализ. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Октализ

210. Определён предсказывающий будущее регион мозга – [URL: http://www.membrana.ru/particle/16626

211. Оришев А.Б. Сербы: социокультурный портрет [URL: file:///C:/Users/Hp/Downloads/serby-sotsiokulturnyy-portret.pdf

212. Освобождение от вины и страха [URL: https://magic-audio.ru/product/osvobozhdenie-ot-viny-i-straha/

213. Открыта борьба полушарий мозга за нейроны – [URL: http://www.membrana.ru/particle/13458

214. Ошибки мозга: почему мы так легко верим в мифы и выдумки – [URL: http://emosurf.com/post/7359

215. Павловский Г. «Особое мнение» // «Эхо Москвы». 08.09.20. [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalno/2705375-echo/

216. Павловский Г. «Особое мнение» // «Эхо Москвы». 30.12.20. [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalno/2765900-echo/?utm_source=yxnews amp;utm_medium=desktop

217. Палей М. Синхронистичность. – [URL: https://www.facebook.com/marina.palei.3/posts/10154210833178837

218. Панченко А. М. Смех как зрелище // Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. – Ленинград: Наука, 1984. – С. 72–153.

219. Паперный В. Культура Два. – [URL: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/papern/intro.php

220. Партон Т. А., Черный Ю. Ю. Человек в потоке истории: введение в социологию культуры Альфреда Вебера / Т. А. Партон, Ю. Ю. Чёрный; ин-т науч. информ. по обществ. наукам РАН. – Москва: Наука, 2006. – 170 с.

221. Пархоменко С. «Суть событий» // «Эхо Москвы» [URL: https://echo.msk.ru/programs/sut/2707027-echo/

222. Пастухов В. Год модернизированного крепостничества: что дальше? 03.01.21. [URL: https://echo.msk.ru/blog/pastuhov_v/2768324-echo/

223. Пастухов В. «2020» // «Эхо Москвы» 25.12.20. [URL: https://echo.msk.ru/programs/year2020/2762278-echo/

224. Пастухов В. Кто консультирует Кремль по «делу Навального»: Пашаев или Добровинский? 12.09.20. [URL: https://echo.msk.ru/blog/pastuhov_v/2708039-echo/

225. Пастухов В. Навальный в «кроличьей норе» правосудия // «Эхо Москвы» 08.11.20. [URL: https://echo.msk.ru/blog/pastuhov_v/2738666-echo/

226. Пастухов В. «Особое мнение» // «Эхо Москвы» 12.02.21 [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalno/2789038-echo/

227. Пастухов В. «Особое мнение» // «Эхо Москвы». 30.08.21. [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalno/2895010-echo/

228. Пастухов В. «Персонально ваш» // «Эхо Москвы». 24.08.20. [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalnovash/2697357-echo/

229. Пастухов В. Сломать Европу, или Почему Кремль доводит ситуацию вокруг Навального до абсурда. 15.11.20. [URL: https://www.9tv.co.il/item/21372

230. Петренко С. Н. Жанровые традиции постфольклора в поэтике современной русской литературы // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. 2014. – № 2 (87). – С. 145–149.

231. Петроградский священник о Блоке – [URL: http://az.lib.ru/b/blok_a_a/text_1931_o_bloke.shtml

232. Пилявский Н. Сорвали покров – [URL: http://www.kasparov.ru/material.php?id=58030E235567A

233. Пирожок (поэзия). – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Пирожок_(поэзия)?veaction=edit amp;section=10#CITEREFПетренко2014

234. Платон. Государство: – [URL: http://lib.ru/POEEAST/PLATO/gosudarstvo.txt

235. Подосокорский Н. Британские ученые: художественные книги оказывают на мозг эффект реактивного ускорителя – [URL: http://philologist.livejournal.com/8406684.html

236. Полева Н. С. Горбов Федор Дмитриевич – [URL: http://wiki.myword.ru/index.php

237. Померанц Г. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. – [URL: https://www.litmir.me/br/?b=193521

238. Почему космонавтов по возвращении на Землю захлестывает сильное недовольство окружающим миром? – [URL: https://zen.yandex.ru/media/severnymayak/pochemu-kosmonavtov-po-vozvrascenii-na-zemliu-zahlestyvaet-silnoe-nedovolstvo-okrujaiuscim-mirom-610aca345105602b2ec53c94

239. Почему люди не видели синий цвет до недавнего времени – [URL: http://emosurf.com/post/7038

240. Почему футбольные фанаты на стадионах поют песню Максим? – [URL: http://www.aif.ru/sport/football/pochemu_futbolnye_fanaty_na_stadionah_poyut_pesnyu_maksim

241. Признаки фашизма по Умберто Эко – [URL: https://snob.ru/profile/10497/blog/92074?utm_source=push amp;utm_medium=push_notification amp;utm_campaign=breaking amp;utm_content=blog

242. Приятные моему сердцу особенности сербского менталитета [URL:

https://zen.yandex.ru/media/id/59edc6988139ba6e5c31b39e/priiatnye-moemu-serdcu-osobennosti-serbskogo-mentaliteta-607bfdf61b83785a823f90bd

243. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. – Ленинград: Изд-во ЛГУ, 1986. – 364 с.

244. Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. – [URL: http://filegiver.com/free-download/propp-morfologiya-volshebnoy-skazki.fb2

245. Прягаев М. Здравствуйте, товарищ Булгаков! Что – мы вам очень надоели? [URL: https://zen.yandex.ru/media/id/5f8700b5ebf28844726db605/zdravstvuite-tovarisc-bulgakov-chto-my-vam-ochen-nadoeli-60684dc745570e1e43ccdce8

246. Психическое здоровье Сталина. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Психическое_здоровье_Сталина

247. Пузырев А.В., Шадрина Е.У. Теория анаграмм Ф. де Соссюра в изложении Ж. Старобинского. – [URL: http://puzyrev-a-v.ru/?q=content/теория-анаграмм-ф-де-соссюра-в-изложении-жстаробинского

248. «Путин одержим соперничеством» [URL: https://echo.msk.ru/blog/statya/2709459-echo/?utm_source=grf-eng amp;utm_medium=partner amp;utm_campaign=giraff.io

249. Радзинский Э. Последние дни Сталина (интервью): [URL: https://echo.msk.ru/programs/beseda/2592884-echo/

250. Радзинский Э. Сталин. Жизнь и смерть [URL: https://e-libra.ru/read/425330-stalin-zhizn-i-smert.html

251. Размышления о России и русских. Штрихи к истории русского национального характера. Сост. и предисл. С. К. Иванова. – Москва: Прогресс, 1994. – 464 с.: ил.

252. Расшифровка показателей электроэнцефалограммы головного мозга. – [URL: http://saymigren.net/preparaty/diagnostic/eeg-golovnogo-mozga-rasshifrovka-pokazatelej.html

253. Рашкин В. Время опричника. // «Эхо Москвы». 16.02.21. [URL: https://echo.msk.ru/blog/v_rashkin/2791544-echo/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

254. Ревзин Г. Перспектива репрессий [URL: https://echo.msk.ru/blog/revzin/2757972-echo/

255. Ритмы головного мозга. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B8%D1%82%D0%BC%D1%8B_%D0%B3%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%BC%D0%BE%D0%B7%D0%B3%D0%B0

256. Рогов К. Новогоднее: как умирают диктатуры [URL: https://echo.msk.ru/blog/rogov_k/2766774-echo/

257. Российская утопия от идеального государства к совершенному обществу. – [URL: http://majkop.ofootbole.com/ekonomika/post-3979.htm

258. Ростова Н. Человек обратной перспективы (Опыт философского осмысления феномена юродства Христа ради). – Москва: МГИУ, 2010. – 140 с.

259. Ротенберг В. Психофизиология политической левизны. – [URL: http://rjews.net/v_rotenberg/1p.html#.WJBeXtLhDMz

260. Рощин А. Сказка про белого бычка [URL: https://www.kasparov.ru/material.php?id=5F64C622AD0A8

261. Рубинштейн Л. Будни вольера [URL https://echo.msk.ru/blog/rubinshteyn/2884034-echo/

262. Руднев В. П. Введение в шизореальность – Москва: Аграф, 2011. – 224 с.

263. Самохвалова Л. Что нужно знать о характере сербов [URL: https://veniamin-striga.livejournal.com/30895.html

264. Сарнов Б.М. Сталин и писатели. Книга четвертая. – [URL: https://fanread.ru/book/8556484/?page=57

265. Селина М. Альфрид Лэнгле: Истерия – боль утраченного «Я». – [URL: https://econet.ru/articles/182650-alfrid-lengle-isteriya-bol-utrachennogo-ya

266. Семченкова М. Лики пустоты в психопатологии и повседневности. (экзистенциальный подход) https://www.b17.ru/article/319850/

267. Сербский менталитет [URL: http://lifeinserbia.net/novosti/serbskij-mentalitet.html

268. Середа А. Смеющаяся крыса, хихикающий дельфин: есть ли у животных чувство юмора. – [URL: https://lifehacker.ru/animals-and-sense-of-humour/

269. Сканирование головы ловит врунов лучше детекторов лжи. – [URL: http://www.membrana.ru/particle/7913

270. Славина Л.С. Понимание устного рассказа детьми раннего возраста // Известия АПН РСФСР. – 1947. – Вып. 7. – С. 23–30.

271. Смех может изменить визуальное восприятие человека – [URL: http://www.membrana.ru/particle/8175

272. Смирнов А. Этнический и расовый факторы в истории Новгородской земли IX–XV вв. [URL: http://www.velesova-sloboda.org/antrop/smirnov01.html

273. Смирнов В. Г. История Великого Новгорода / Виктор Смирнов. – 2 изд., – Москва: Вече, 2007. – 480 с.: ил.

274. Смирнова Н. Сталин и Булгаков Отношения Вождя и Писателя [URL: https://zen.yandex.ru/media/id/5c19c284863c0600ac86ab7e/stalin-i-bulgakov-otnosheniia-vojdia-i-pisatelia-5d35ff55027a1500ad12ddce

275. Соколов М. Путин закончил с популизмом? [URL: https://www.svoboda.org/a/31022750.html

276. Соколова Л., Цурикова Г. Предисловие к книге А.А. Ухтомский «Заслуженный собеседник». – [URL: http://uhimik.ru/zaslujennij-sobesednik-etika-religiya-nauka/index.html

277. Соловей В. «Персонально ваш» // «Эхо Москвы». 02.08.21. [URL https://echo.msk.ru/programs/personalno/2880592-echo/

278. Соловей В. «Персонально ваш» // «Эхо Москвы». 06.09.21. [URL https://echo.msk.ru/programs/personalno/2898822-echo/

279. Сонин К. «Особое мнение» // «Эхо Москвы» [URL https://echo.msk.ru/programs/personalno/2694671-echo/

280. Стоякин В. «Вокруг Булгакова». Сталин как гений манипуляции [URL: https://ukraina.ru/exclusive/20200502/1027534110.html

281. Стрелкова Л.П. Уроки сказки. – М.: Педагогика, 1989. – 128 с.: ил.

282. Суть учения В.И. Вернадского о ноосфере. – [URL: https://spravochnick.ru/biologiya/sut_ucheniya_v_i_vernadskogo_o_noosfere/

283. Сытин, Георгий Николаевич – [URL: https://traditio.wiki/Сытин,_Георгий_Николаевич

284. Таянова Т. А. Стихотворение Бориса Пастернака «Метель» (1914): вопросы и ответы // Русская литература XX века. Типологические аспекты изучения: Материалы X Шешуковских чтений. – Под ред. докт. филолог. наук, проф. Трубиной Л. А. – Москва: Интеллект-Центр, 2005. – С. 406–411.

285. Терёшкин С.Н. Знак и символ в заговоре: – [URL: http://tereshkin.ru/library/articles/nauchnie/znak-i-simvol-v-zagovore-2010g/

286. Тимофеев С. Сталин и Булгаков: битва или игра? [URL: https://snob.ru/profile/18626/blog/42621

287. Толстая C. Феномен Зализняка. – [URL: http://elementy.ru/nauchno-populyarnaya_biblioteka/433935/Fenomen_Zaliznyaka

288. Толчинский А. Про семь основных эмоциональных систем Панксеппа. – [URL: https://alexey5351.livejournal.com/130323.html

289. Топчий Н. Жертвоприношения германского и скандинавского язычества: формы и смыслы [URL: https://pantheon.today/paganka/zhertvoprinosheniya-germanskogo-i-skandinavskogo-yazychestva-formy-i-smysly/

290. Тридцать три несчастья Михаила Булгакова. Что скрывалось за кулисами гениальности автора "Мастера и Маргариты" [URL: https://zen.yandex.ru/media/rosebud/33-neschastia-mihaila-bulgakova-chto-skryvalos-za-kulisami-genialnosti-avtora-mastera-i-margarity-613ee848270e217a78edb9c1

291. Тулупов В. Г. Русь Новгородская. – Москва: ЭКСМО. Яуза. – 2009. – 288 с.

292. У меня циклотимия? – [URL: https://unclinic.ru/ciklotimija/

293. У музыканта выявлена экстраординарная способность. – [URL: http://www.membrana.ru/particle/8296

294. Уд – [URL: https://ru.wiktionary.org/wiki/%D1%83%D0%B4

295. Уилбер К. Интегральная психология. Сознание, Дух, Психология, Терапия [URL: https://bookshake.net/b/integralnaya-psihologiya-soznanie-duh-psihologiya-terapiya-ken-uilber

296. Уоттс П. Коллективное сознание – [URL: http://fastsalttimes.com/sections/obzor/555.html

297. Успенский Б.А. Антиповедение в культуре Древней Руси. – [URL: http://ec-dejavu.ru/a/Antibehaviour.html

298. Учёные сделали первые шаги к чтению мыслей – [URL: http://www.membrana.ru/particle/8497

299. Фаэзех К. Ориентальные мотивы в восточной повести «Золотой прут» М.М. Хераскова. – [URL: https://cyberleninka.ru/article/v/orientalnye-motivy-v-vostochnoy-povesti-zolotoy-prut-m-m-heraskova

300. Федотов Г.П. Святые Древней Руси [URL: https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Fedotov/svjatye-drevnej-rusi/13

301. Финский язык [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%B8%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D1%8F%D0%B7%D1%8B%D0%BA

302. Флоренский П. А. Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. – Москва: Мысль, 2000. – 446 с.

303. Ханукаева Р. Булгаковская нечисть: кто есть кто в свите Воланда [URL: https://eksmo.ru/selections/bulgakovskaya-nechist-ID15569596/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

304. Хеллингер Б. Порядки любви. – Изд. 2-е, перераб. – Москва: Институт консультирования и системных решений. Психотерапия, 2007. – 348 с.

305. Химушин А. Принесенные в жертву [URL: https://moya-planeta.ru/travel/view/aleksandr_himushin_zhertvoprinoshenija_5520

306. Хлопин А. Д. Гражданское общество или социум клик: российская дилемма // Российская полития на рубеже веков (Избранные статьи). – Москва: "ПОЛИТИЯ". Вестник Фонда "Российский общественно-политический центр", 2001. – С. 211–251.

307. Хронос. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Хронос

308. Хтонические божества. – [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Хтонические_божества

309. Цветовой спектр. – [URL: http://king-dom.ru/web-design/cveta-spektra.html

310. Чайковская И. Неизвестный Херасков. Поэма как автобиография. – [URL: http://litbook.ru/article/9328/

311. Чакры – семь тел человека – [URL: http://www.ynataly.info/vse-stati-na-temu-mantry-trans/551-2014-11-05-14-57-07

312. Человеческие жертвоприношения у народов мира [URL: https://www.indiansworld.org/ritualzhertv.html

313. Чепель А. Как принести жертву богам. Ритуальные крики, ячменная крупа, позолоченные рога и другие важные детали одной церемонии жертвоприношения [URL: https://arzamas.academy/mag/416-zhertva

314. Черниговская Т. Язык и сознание: что делает нас людьми – [URL: https://www.liveinternet.ru/users/stewardess0202/post430854892

315. Чернов А. Ода рябому черту. Тайнопись в «покаянных» стихах Осипа Мандельштама. – [URL: https://nestoriana.wordpress.com/2016/03/18/oda-osipa/

316. Что значит цвет твоей ауры? – [URL: http://meditation-portal.com/chto-znachit-cvet-tvoejj-aury/

317. Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова [URL: https://booksonline.com.ua/view.php?book=94606 amp;page=58

318. Чуковский К.И. Александр Блок. – [URL: https://omiliya.org/article/aleksandr-blok-kornei-chukovskii

319. Шаблинский И. Братство диктатур [URL: https://echo.msk.ru/blog/shabil/2742474-echo/?utm_source=grf-eng amp;utm_medium=partner amp;utm_campaign=giraff.io

320. Шаргунов С. Катаев: погоня за вечной весной [URL: http://loveread.me/read_book.php?id=70594 amp;p=87

321. Шатерникова М. Почему Сталин любил спектакль «Дни Турбиных» [URL: https://www.chayka.org/node/1234

322. Шатова И. Н. История века в гротескном мире К. Вагинова (анаграмматический анализ повести «Звезда Вифлеева») // Писатель и время: формы диалога: Материалы XV Шешуковских чтений. / Под ред. Л. А. Трубиной. – Москва: Интеллект-Центр, 2010. – С. 157–164.

323. Шацкий Е. Утопия и традиция. / Пер. с пол. – Москва: Прогресс, 1990. – 454 с.

324. Шевцова Л. Власть нутром наружу [URL: https://echo.msk.ru/blog/shevtsova/2788672-echo/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

325. Шевченко М. «Особое мнение» // «Эхо Москвы». [URL::https://echo.msk.ru/programs/personalno/2713741-echo/

326. Шендерович В. Молчание – золото // «Эхо Москвы». 08.08.21. [URL: https://echo.msk.ru/blog/shenderovich/2883914-echo/

327. Шендерович В. «Особое мнение» // «Эхо Москвы». 11.06.21. [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalno/2855810-echo/

328. Шендерович В. «Особое мнение» // «Эхо Москвы». 05.11.20. [URL: https://echo.msk.ru/programs/personalno/2736484-echo/

329. Шибутани Т. Социальная психология / Пер с англ. Б. Ольшанского. – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2002. – 544 с.

330. Школа Полякова – [URL: http://www.psyworld.ru/students/lessons/lessons_text/patopsihologiya/shkola_polyacova.htm

331. Шлянцев Д. «В интернете людей можно превратить в настоящих сволочей». Почему в соцсетях много злости? – 06.04.18. – [URL: https://republic.ru/posts/90334

332. Шлянцев Д. «Дикие животные уже сейчас пытаются одомашнить сами себя». 01.10.18. – [URL: https://republic.ru/posts/92182

333. Шперх А. – [URL: https://www.facebook.com/shperk?hc_ref=NEWSFEED

334. Штельмах В. Знания о мозге, которые изменят ваше мировоззрение. – [URL: http://emosurf.com/post/7465/Znaniya_o_mozge,_kotorye_izmenyat_vashe_mirovozzrenie.html

335. Шувалов А. Кто Вы, Владимир Ленин? – [URL: https://www.psyh.ru/kto-vy-vladimir-lenin/

336. Шутценбергер А. А. Синдром предков: трансгенерационные связи, семейные тайны, синдром годовщины, передача травм и практическое использование геносоциограммы. – 3-е изд., – М.: Психотерапия, 2007. – 256.

337. Эйдлин В.И. К вопросу о самоценных знаниях и самоценных действиях // Психология и школа. – 2008. – № 4. – С. 90–101.

338. Эйдлин В. И. О восприятии времени учениками начальной школы // Вопросы психологии. – 2014. – № 5. – С. 45–56.

339. Экман П. Психология сострадания / Пер. с англ. – Санкт-Петербург: Питер, 2017. – 160 с.

340. Эксклюзивные КФС. – [URL: http://centregion.com/exclusive.php

341. Эмоциональные системы мозга по Яаку Панксеппу. – [URL: https://www.alfaritmi.ru/single-post/2016/11/11/Эмоциональные-системы-мозга-по-Яаку-Панксеппу

342. Эхолалия. [URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D1%85%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%8F

343. Юзефович Л.А. Самодержец пустыни. (Феномен судьбы барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга). – Москва: Эллис Лак, 1993. – 271 с.

344. Юзефович М.В. Памяти Пушкина. – [URL: http://pushkin-lit.ru/pushkin/vospominaniya/vospominaniya-78.htm

345. Юрганов А.Л. Убить беса. Путь от Средневековья к Новому времен. – Москва: РГГУ, 2006. – 433 с.

346. Язычество – Тодорова неделя. – [URL: http://www.equaelita.com/todorica.php

347. Яковенко И. Г. Политическая субъектность масс. Культурологический аспект политической жизни в России. – Москва: Новый хронограф, 2009. – 178 с.

348. Luders E, Kurth F, Mayer EA, et al. The unique brain anatomy of meditation practitioners: alterations in cortical gyrification. Frontiers in Human Neuroscience. 2012;6:1–9.

349. Panksepp J. (1998). Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. New York, NY: Oxford University Press.

350. Smith R. Lectures on the religion of the Semites [Electronic resource]/Robertson Smith//Electronic Tools and Ancient Near Eastern Archives «Etana». – URL.: http://www.etana.org/sites/default/files/coretexts/14467.pdf

Приложение

Таблица № 1

Ритмы головного мозга в разных регистрах [Волновая природа безмолвия], [Гоулман, Дэвидсон], [Расшифровка показателей электроэнцефалограммы головного мозга], [Ритмы головного мозга]

Ритм / Гц

нижний регистр

средний регистр

верхний регистр (сверхсознание)

Альфа α

Расслабленное состояние бодрствования, покоя.

Медитация. Уровень просветления и свободы, расширенное сознание, транс, вдохновение.

8-13

Бета β

Повышенное беспокойство, суета и стресс, нервозность, депрессия

высшие когнитивные процессы и фокусирование внимания, в обычном бодрствующем состоянии.

14-40

Чувственное восприятие внешнего мира

Гамма γ

при решении задач, которые требуют максимального сосредоточения внимания

возникают в моменты, когда различные области мозга активируются одновременно, например в моменты прозрения]

30-100

Дельта δ

наркотический сон, нарушение внимания, кома

восстановительные процессы, естественный сон, низкий уровень активации

уровень бессознательного, предполагающий слияние человека с природой

1-4

Тета θ

После 50–60 лет снижается частота и нарушается регулярность δ, вырастает количество θ.

У детей до 4–6 лет основной (в центральных отделах уже в возрасте 3 недель). Сонливость; изменение состояния сознания, сопровождаемое видением неожиданных, сноподобных образов. Поисковое поведение.

глубокая медитация (уровень проникновения в подсознание, при котором происходит освобождение от подавленных эмоций и психических блоков)

4-8

Эмоциональное напряжение, психотические нарушения, состояния спутанности сознания, сотрясение мозга.

Каппа к

при подавлении α в других областях в процессе умственной деятельности

8-13

Мю μ

с тактильным и проприоцептивными раздражениями и воображением движения. Активируется во время умственной нагрузки и психического напряжения

8-13

Тау τ

блокада на звуковые стимулы

8-13

Сонные

своеобразные вспышки активности

веретена

12-14

Таблица № 2

Характеристики полей АУМ по регистрам

(психологический фильтр, базовый в настоящее время)

Поля АУМ

Нижний регистр

Средний регистр

Верхний регистр

4

Выживание, борьба, агрессия, насилие; смерть

управление, власть, иерархия; жизнь, телесность, чувства

Бессмертие

4+3

Встреча с иным и чуждым, «неправильным» – нечеловеческим

Принятие «иного»: межкультурный диалог, межвидовое взаимодействие

Расширение Я до всего мироздания, сверх-Я, мировая душа

3

Иллюзии, ложь, абсурд

Игра, творчество, искусство, юмор

Высшее искусство, «музыка сфер»

2+3

Неправильное решение; догматическая ложь

Творческое решение

Прозрение

2

Догматические и формальное мышление

Исследование, поиск решений; коммуникация на равных, децентрация

Прозрение, инсайт, интуитивное сверх-знание

1+2

Цензура; идеологическое давление

Медитация, жизнь «в потоке»

Трансперсональное сознание

1

Утопия: авторитарность, мягкое насилие, «черная педагогика»

Забота, опека, защита, надзор

Водительство человека высшими силами

1+4

Зомбирование; выбраковка, отсев, люстрация

Внушение; перебор наличных вариантов

Откровение; избранничество, миссия

1-4

Хаос; растерянность, паника

Правильный порядок мироустройства

Высшая гармония космоса

Таблица № 3

Современные представления о функциях амигдалы и лимбической системы [Арден], [Гоулман, Дэвидсон], [Жадсон]

Зона мозга

Функции (при активации)

медиальный участок коры

Вызывает самонаправленные блуждающие мысли, независимые от внешних стимулов: нарратив о своем прошлом и будущем. Частое воспроизведение будущего необходимо для осуществления намерений

ЛС: кора задней части поясной извилины

связывает наше «я» с нашими переживаниями посредством обучения на основе вознаграждения; это «естественные механизмы обучения»

дорсолатеральная ПК

планирование, логическое рассуждение и самоконтроль снижает уровень тревоги и болевых ощущений

ЛС и ПК

их координации предотвращает депрессию

ЛС: миндалевидное тело

распознает опасные ситуации; преодолевает негативные эмоциональные состояния; реагирует на любые эмоциональные раздражители; эмоционально реагирует на физическую боль; формирует эмоциональную реакцию в целом; активирует общее внимание и мобилизует все системы организма

ЛС: поясная кора

контролирует внимание и способность к концентрации

ЛС: передняя поясная кора

снижает симптоматику депрессивных состояний, замечает ошибки и тогда связывается с префронтальной корой, определяет способность к концентрации; быстро передает разноплановую информацию, обеспечивает гибкость принятия быстрых, но взвешенных решений в сложных эмоциональных ситуациях

ЛС: миндалевидное тело и передняя поясная кора

контролируют внимание и эмоции; способствуют осознанию того, что все может быть хорошо

ЛС: вентральная зона поясной коры

отвечает за оптимистичные ощущения и помогает «осадить» излишнюю активность миндалевидного тела

Условные обозначения:

СПРРМ – сеть пассивного режима работы мозга

ЛС – лимбическая система

ПК – префронтальная кора

Таблица № 4

Мозговая асимметрия (современные данные)

Правое

Левое

обработка невербальной информации, пространственная ориентация

обработка линейной информации (например, языковой); нарратив

составление общей картины происходящего; глобальное мышление; контекст ситуации в целом и настрой

отвечает за детали

активнее, когда человек учится новому: ориентация на новизну

имеет дело с уже знакомой информацией; рутинное поведение

более тесная связь с подкорковыми структурами

Менее тесная связь с подкорковыми структурами

в большей степени связано с эмоциями

Больше связано с логикой

способность интерпретации событий, отнесение опыта к конкретной категории

ПК обеспечивает общее понимание ситуации

ПК отвечает за концентрацию на деталях конкретного события

ПК управляет процессом планирования, движения к поставленной цели

ПК помогает понимать метафоры

важная роль в субъективном восприятии и автобиографической памяти

Лобная доля снижает чрезмерную активность миндалевидного тела

Лобная доля ориентирована на пассивное поведение и отказ от участия

Лобная доля ориентирована на действия

Лобная доля поддерживает негативные эмоции

Лобная доля поддерживает позитивные эмоции

Миндалина сильнее реагирует на негативные стимулы

Миндалина слабее реагирует на негативные стимулы

Негативное настроение

жизнерадостное настроение, энергия и энтузиазм

Условное обозначение: ПК – префронтальная кора.

Таблица № 5.

Превалирование определенных семантических ареалов у жанров

(по 1 позиции кода затекста)

Жанр (со всеми элементами текста, кроме отмеченных «а») / ареалы

1

2

3

4

1. «Слово о полку Игореве»

+

+

-

-

2. Древнерусские былины

-

-

+

-

3. «Волшебное кольцо» русская народная волшебная сказка

-

0,5

+

-

3а. 30 русских народных волшебных сказок (только ключевые элементы)

-

-

-

-

4. «Повесть о Савве Грудцыне» XVII века

-

+

+

-

4а. 6 русских повестей XVI–XVII вв. (только ключевые элементы)

+

0,5

-

-

5. Поэмы М.М. Хераскова «Россиада», «Владимир возрожденный» (1779–1785)

0,5

-

-

-

6. Поэзия XVIII века от Кантемира до Державина

+

-

-

+

7. Повесть «Бахариана» М.М. Хераскова (1803)

-

-

-

+

8. Поэзия XIX века («золотой век») от Батюшкова до Фета

-

-

-

+

9. Настрои Сытина

+

+

-

-

Микроанализ эпических поэм «Россиада» и «Владимир возрожденный»:

Архаический стиль: классицистские конструкции фраз

+

+

-

-

Архаический стиль: аллегории

+

-

-

-

Современный стиль

-

-

-

-

Микроанализ волшебной повести «Бахариана» (фазы становления

1 позиции в коде затекста):

1. Архаический (народный) стиль: стилизация былин как эталона-идеала

+

-

-

+

2. Архаический (народный) стиль: экспериментальная (неустойчивая) модель

-

-

0,5

++

3. Современный стиль: опробывание

-

-

-

++

4. Современный стиль: окончательная (удачная) модель

-

-

-

+

Примечания: ++ означает стопроцентное присутствие качества в данном ареале; 0,5 – присутствие приблизительно в половине случаев, но чаще, чем в остальных полях, вне данного ареала.

Таблица № 6

Виды «разрывов» семантических полей в произведениях разных эпох

Разрыв

Ареала

4-ки

Разр

3

Разр.

3

И

4

Даны

вместо 4

4 вм.

др.

3

3

4

др.

3+4

Другие

др.

вм.

3 и 4

Эпохи

агрес.

спок.

спок.

вм.

вм.

вм.

вм.

3+4

вм.

3

др.

4

3

3 и 4

др.

катарт.

скр.-

«дикие»

трав.

До Хераскова

+

+

-

-

+

+

+

+

+

Херасков

+

+

-

-

-

+

+

+

+

XIX век

+

+

+

+

-

+

-

+

+

XX–XXI вв.

+

+

+

+

+

+

+

+

+

Таблица № 7а

Характеристики видов авторских воздействий

№№

Виды воздействий

Кол-во

Виды

Исключено

Степ.

Взаимо-

в этой группе

видов

зав-стей

из корреля-

инвер-

действие

в-вий,

ций

сии

сознан.

с котор.

и бессозн.

коррел.

Iа

ОТКРЫТАЯ АГРЕССИЯ

1

прямая и обратная

3 вида воздействия

++

только

сознание

Iб

ИРОНИЯ, ПАФОС,

2

прямая и обратная

2 вида воздействия

+

только

НЕЙТРАЛЬНЫЙ СТИЛЬ

сознание

IIа

скрытая агрессия,

3

Только

зависимость

+

только

эмоционал. дискомфорт,

прямая

и 1 вид воздействий

бессозн.

ощущение абсурда

IIб

разрыв, супер-баланс

3

прямая и обратная

1 вид воздействий

+

Созн. + бессозн.

III

расширение, удар, сдвиг

4

прямая и обратная

-

+

Созн. +

бессозн.

IVа

ЛОЖЬ

4

прямая и обратная

-

++

только

сознание

IVб

2 РЕГИСТРА

4

прямая и обратная

-

-

только

сознание

Таблица № 7б

Корреляций некоторых видов авторских воздействий между собой по большой (3209 текстов) и малой (1003 текста) выборкам

Виды:

с чем коррелируют:

ОТКРЫТАЯ АГРЕССИЯ

ЛОЖЬ, 2 РЕГИСТРА*

ИРОНИЯ

эмоц. дискомфорт, ощущение абсурда

ПАФОС

ЛОЖЬ

НЕЙТРАЛЬНЫЙ СТИЛЬ

ЛОЖЬ*

скрытая агрессия

разрыв, ОТКРЫТАЯ АГРЕССИЯ, ЛОЖЬ

эмоциональный дискомфорт

ИРОНИЯ, ОТКРЫТАЯ АГРЕССИЯ, ЛОЖЬ

ощущение абсурда

ИРОНИЯ

разрыв

скрытая агрессия, расширение*, удар*, сдвиг*

супер-баланс

расширение*, сдвиг*, 2 РЕГИСТРА*

расширение видения

удар*, сдвиг*, супер-баланс*, разрыв*, 2 РЕГИСТРА*

удар

сдвиг, абсолютный баланс, разрыв*, 2 РЕГИСТРА, ЛОЖЬ,

сдвиг видения

расширение*, разрыв*, супер-баланс*, 2 РЕГИСТРА*, ЛОЖЬ, ПАФОС

ЛОЖЬ

скрытая агрессия, эмоц. дискомфорт, ОТКРЫТАЯ АГРЕССИЯ, ПАФОС, НЕЙТРАЛЬНЫЙ СТИЛЬ*, удар, сдвиг, 2 РЕГИСТРА*

2 РЕГИСТРА

расширение*, удар, сдвиг*, супер-баланс*, ЛОЖЬ*, ОТКРЫТАЯ АГРЕССИЯ*

Примечание: малая выборка использовалась в тех случаях, когда в большой не было нужных параметров.

Условные обозначения:

значок * – обратная зависимость;

полужирный шрифт – виды эмоциональных воздействий;

курсив – виды перцептивных воздействий;

обычный шрифт – виды ценностных воздействий;

КАПСЛОК – сознательное воздействие в отличие от неосознаваемого.

Таблица № 8

Частота встречаемости различных авторский выразительных приемов (обогащений затекста) в разных видах литературы

Название /

+

-

Стихия

худ./ док.

токс/ норм

поэз/ проза

функции

Расширение

Аналектика

Диалектика

Огонь

]

]

[[[

границ мира

удар из-за угла

наталкивает

сбивает

Металл

[[[

]

[[[

сдвиг точки зрения

наводит на цель

уводит от цели

Земля

]

]

=

два регистра

обогащение ценностей

размывание

Дерево

]

[[[

]

(двойственность)

ценностей

абсолютный баланс

искреннее переживание

педалируемое переживание

Вода

[[[

=

]

(внушение эмоций)

супер-баланс

скрытое переживание

тяжелое, вытесняемое переживание

Вода

[[[

]

]

(исповедь)

инсайта

Разрыв

трансформа мировидения

потеря опоры

-

[[[

]

[[[

картины мира

Условные обозначения:

Обозначенное в 1 столбце редкое качество встречается в первой из категорий в сравнении со второй категорией (в 5–7 столбцах)

[[[ – еще реже;

] – не так редко, как у другой;

= – частота встречаемости статистически одинакова.

Таблица № 9

Сравнение советских и традиционных пословиц (русских народных и заимствованных) по частоте встречаемости разных регистров (в %)

пословицы

«Явь»

Негативная модель (насилие)

Инверсия

«Навь»

«Правь»

(вероятностная модель)

(ложь)

в целом

(идеал)

советские

14

26

32

58

28

народные

15

61

2

63

22

заимствованные

24

36

2

38

38

традиционные

19,5

48,5

2

50,5

30

пословицы

Таблица № 10а

Соответствия функций Проппа (ФП) и кодов нарратива

№

об

Название функции

Тр

Я

Д.

№№

сФП

Краткое название

в

в ФП

сФП

№№ в сФП

ФП

1

е

«Отлучка»

+

-

-

4

211

Растерянный

2

б

«Запрет»

+

-

-

4

211

Растерянный

3

ь

«Нарушение» запрета

-

+

-

10

121

Сбившийся с пути

4

в

«Выведывание» А.

(-)

-

-

7

311

Беда

5

w

«Выдача» тайн

-

(-)

-

19

131

Чужие пороки

6

г

«Подвох» А.

+

(-)

-

22

231

(Де)конструкция

7

д

«Пособничество» А.

-

-

-

1

111

Ослабленный, исчезающий

8

А

«Вредительство», беда

+

-

-

4

211

Растерянный

9

B

«Посредничество»

+

-

-

4

211

Растерянный

10

C

«Начинающееся противодействие»

+

+

-

13

221

Еще не свершившееся

11

«Отправка» героя

(-)

+

-

16

321

Путь, направление движения

12

Д

«Испытание»

(-)

+

+

17

322

Ценности и страсти

13

Г

«Реакция героя»

-

+

+

11

122

Я и другие; ложные и истинные ценности

14

Z

«Снабжение» героя помощником

-

(-)

+

20

132

Служение

15

R

«Путеводительство»

-

-

+

2

212

Умаление-усиление жизни

16

Б

«Борьба» героя с А.

+

+

+

14

222

Неблагополучие

17

К

«Клеймение» героя

(-)

-

+

8

312

Внутренний эмигрант

18

П

«Победа» героя

(-)

+

+

17

322

Ценности и страсти

19

Л

«Ликвидация беды» героем

(-)

(-)

+

26

332

Трансформа родного

20

«Возвращение» героя

(-)

(-)

(-)

27

333

Выздоравливающий

21

Пр

«Преследование» его

+

(-)

+

23

232

Страшный суд; абсурд гордыни

22

Сп

«Спасение»

(-)

-

(-)

9

313

Аффектированный

23

Х

«Неузнанное прибытие»

+

-

(-)

6

213

Хрупкость родного

24

Ф

«Необоснованные притязания» ЛГ

+

(-)

(-)

24

233

Нетипичная коммуникация

25

З

«Трудная задача»

+

-

+

5

212

Страсти

26

Р

«Решение» ее

(-)

+

(-)

18

323

Поступок и его последствия

27

У

«Узнавание» героя

+

+

(-)

15

223

Внутреннее / внешнее

28

О

«Обличение» ЛГ

-

(-)

(-)

21

133

Вдохновленный / фанатик

29

Т

«Трансфигурация» героя

(-)

(-)

(-)

27

333

Выздоравливающий

30

Н

«Наказание» ЛГ

-

-

(-)

3

113

Орудие Рока; Судьба

31

С

«Свадьба» героя

-

+

(-)

12

123

Ад и рай социума

Таблица № 10б

Кодов нарратива (окончательные развернутые названия)

сФП

№№ и названия нарративов

111

1. физически/психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий

112

2. эксперименты с жизнью: умаление-усиление

3 Тень: заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой

4 Скрытый паникер / растерянный

5. страсти: мнения за и против

6 хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»)

7. беда

8. Внутренний эмигрант

9. Аффектированный

10. Первопроходец / Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)

11 Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности

12 Психотерапевт: автобиограф. память как производное психол. защиты / ад и рай социума

13. не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся

14. неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя

15 Лицемер: несовпадение внутреннего и внешнего

16. путь; направление, вектор действия

17. непонятные и/или темные чувства

18. поступок и его последствия

19 Разведчик: чужие пороки

20. служение / прислуживание; телесность

21. Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик

22. конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение

23. абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд

24. Эскапист: нетипичная коммуникация

25. Охранитель: консервация информации ради снятия страха

26. потеря или трансформа родного

27. Завершитель: окончание передряги; выздоравливающий

Таблица № 11

Сопоставление особенностей детского и взрослого Я и способности видения ситуации и себя в ней как следствие сочетаний позиций кодов АУМ и нарративного

виды:

детское

Я

взрослое

Я

позиции:

1

2

1

2

коды АУМ:

вв

вс

вс

сс

нарративные коды:

вс

вв

сс

вс

психологическая характеристика:

эмоциональное, интуитивное, спонтанное, искреннее, ценит изменчивость, экспериментирующее, центрированное на себе, мечтательное, безотвественное.

рациональное, рефлексирующее, контролирующее, ответственное, с сильной волей, ценит стабильность, децентрированное: видит ситуацию со стороны.

Условные обозначения:

вв – только изнутри (позиция внутри ситуации);

вс – изнутри + со стороны;

сс – только со стороны.

Таблица № 12а

Взаимоотношения объективного и субъективного видения

обстоятельств и реакций Героя в детском и взрослом Я

А-1

А-1

тип

Г-1

Г-1

тип

больше

уста-

поля

АУМ

минора:

новки:

(аре

алы)

№№, авторы, названия, жанры

дет.

взр.

R

дет.

взр.

соц.

дет-взр

дет-взр

дет. Я

взр. Я

4 Платонов «Чевенгур»

+

+

2

-

-

4а

да

И

1

1=3

19 Шергин «Волшебное кольцо»

+

-

1а

-

-

4а

да

О

4

1=2

24 Михалков «Дядя Степа» 1 ч.

+

+

2

-

-

4а

нет

О

4

4

25 Михалков – “ – “ – 3–4 чч.

+

+

2

+

++

3

нет

О

4

4

26 Чуковский

+

+

2

+

+

2

да

О

4

4

27 обериуты

+

+

2

+

+

2

нет

О

4

4

28 стихи 1960-х (А)

+

+

2

++

+

1

нет

О

4

4

29 стихи 1960-х (Б)

++

+

1б

++

+

1

нет

=

4

4

30 стихи 1990-х

+

++

3

+

++

3

нет

=

4

4

31 стихи для детей ХХI в.

+

+

2

+

+

2

нет

О

4

4

33 садистские стихи

+

+

2

+

++

3

да

=

4

4

38 Парщиков, стихи

+

+

2

-

-

4б

да

О

2

2

43 Маршак «Если»

+

++

3

++

+

1

нет*

О

4

4

44 Лозинский «Если»

++

-

1а

+

++

3

нет*

О

3=4

2

53 Остер

+

+

2

+

+

2

нет*

О

4

4

54 Маршак «Рассказ о..»

+

+

2

++

+

1

да

О

4

4

55 Маршак «Рассказ о..» (э)

++

+

1б

+

++

3

да

О

4

3

Условные обозначения:

+ – А-1 (или Г-1) умеренно преобладает в объективном видении (1 позиция нарративного кода) по сравнению с субъективным видением (2 позиция нарративного кода);

++ – А-1 (или Г-1) сильно преобладает во 2 позиции по сравнению с 1;

– А-1 (или Г-1) не преобладает.

Тип реагирования на обстоятельства (А): тревожность/спокойствие:

1а – успокоение: субъективное восприятие обстоятельств как спокойных взрослым Я совпало с их объективным восприятием;

1б – субъективное восприятие обстоятельств как спокойных взрослым Я приблизилось к объективному, но не совпало с ним;

2 – постоянство восприятия: разница между внутренним и внешним видением обстоятельств не меняется;

3 – индивидуализация: во взрослом Я увеличивается разница при оценке обстоятельств изнутри и со стороны.

Типажи социализации (Г-1):

1 – социализируемый: во взрослом Я уменьшается разница при самооценке и оценке со стороны как слабого или неопытного;

2 – постоянный: разница между внутренним видением себя и внешним видением не меняется;

3 – независимый: во взрослом Я увеличивается разница при самооценке и оценке со стороны как слабого / неопытного;

4а – реалист: во взрослом Я уменьшается разница при самооценке и оценке со стороны как сильного, деятельного (и/или много испытавшего);

4б – индивидуалист: во взрослом Я увеличивается разница при самооценке и оценке со стороны как сильного, деятельного (и/или много испытавшего).

Минор:

да – при переходе от детского Я ко взрослому минор (плохое настроение, пессимизм и пр.) возрастает;

нет – при переходе от детского Я ко взрослому минор не меняется или убывает;

* – в тексте произведения позитив (хорошее настроение, оптимизм и пр.) условен.

Установки восприятия:

О – преобладание неотчетливости видения (зато объективно всех параметров) – обыденное, привычное восприятие;

О (полужирный курсив) – в детском Я резкость видения преобладает или количественно равна размытости восприятия;

И – преобладание резкости видения (но с выпадением некоторых моментов) – измененное состояние сознания (ИСС).

Преобладание ареалов семантических полей АУМ (описание матрицы по часовой стрелке):

1 – ареал 1 поля (забота, опека / мягкое насилие): поля 1+4, 1, 1+2;

2 – ареал 2 поля (исследование, поиск, инсайт / догматическое мышление): поля 1+2, 2, 2+3;

3 – ареал 3 поля (игра, творчество, шутка /ложь, иллюзия, абсурд): поля 2+3, 3, 3+4;

4 – ареал 4 поля (жизнь как природное явление, телесность; власть / насилие, смерть): поля 3+4, 4, 1+4;

= одинаковое количество полей разных ареалов.

Таблица № 12б

Поведение героя и автора: характеристики составных элементов архетипической универсальной матрицы (АУМ) и уровень динамической субъектности

№

событие – для героя

Изменен.

реакций

героя

уровень

преоблада-

степень

№

от дет.

Я к взр.

Я

субьект-

ние типа

привлеч.

ности

авторской

эмоций

героя в

позиции

автором

богатство

скрытая

ощущение

эмоцион.

значимой

от дет. к взр. Я

от дет. к взр. Я (ср. ар.)

его эмоц. реакций

агрессия

абсурда, лжи/игры

диском-

ситуации

(витальн.)

форт

4

3п

2

2

3

3

Р]

1,21 =

19

2в*

2

1

1

4

Э – Р

1,20 [

24

2п

2

2

1

4

Э =

1,34]

25

2п*

1

2

2

4

Э [

1,56]

26

3в

1

2

3

4

Э]

1,17]

27

2п

3

2

1

4

Э]

1,24 =

28

2п*

1

2

1

4

Э]

1,24 =

29

1в

1

2

1

4

Э =

1,44 [

30

2п

2

2

1

5

Э]

1,15]

31

3в*

1

2

1

4

Э]

1,20 =

33

3п

4

2

1

5

Э – Р

1,38 [

38

3п

3

1

2

3

Р]

1,26 [

43

3п

4

2

1

3

Р]

1,33 [

44

3п

3

2

1

4

Р]

1,40 =

53

3п

1

2

1

4

Э [

1,18 [

54

2п

3

2

1

3

Э =

1,20]

55

3п

2

1

3

3

Э – Р

1,39 [

Условные обозначения:

Событие – для героя (богатство и сложность эмоциональных реакций):

1 – задействовано одно семантическое поле АУМ (в том числе составное центральное);

2 – задействованы два поля АУМ (простой аккорд);

3 – задействовано более двух полей АУМ и/или ЭР;

п – преобладает над всеми остальными;

в – лидирует, но не преобладает над суммой остальных;

* – статус не поменялся из-за наличия составного поля.

Скрытая агрессия (витальность):

1 – гармонизация – усиление витальности: слабой агрессии / энергетики становится меньше (сначала она преобладала);

2 – брутализация: слабой агрессии становится еще меньше, а сильной еще больше;

3 – гармонизация: слабой агрессии становится больше (ранее преобладала средне-сильная агрессия);

4 – астенизация: слабой агрессии (пониженной витальности) становится еще больше.

Ощущение абсурда, лжи / игры:

1 – доминировавшее в детском Я средне-сильное ощущение абсурда / лжи, иллюзии, игры уменьшается;

2 – не меняется или численно увеличивается во взрослом Я ощущение ясности, простоты – отсутствия абсурда / лжи, игры.

Варианты 3 и 4 (креативизация и психотизация) в поэзии для детей не встретились.

Эмоциональный дискомфорт:

1 – его нет ни в детском, но во взрослом Я;

2 – есть только в детском Я;

3 – есть только во взрослом Я.

Преобладающий в группе уровень субъектности:

3 – ведомый взбунтовался, жаждет самостоятельности («кризис трех лет»);

4 – познающий наблюдатель («младший школьник»);

5 – экспериментирующий с ценностями микросоциума («подросток»).

Остальные уровни (1, 2, 6-11) не преобладали в данной выборке.

Преобладание типа авторской позиции (2 позиция АУМ):

Р – рациональная, нейтрально-повествовательная, со стороны;

Э – эмоциональная, включенная;

] – увеличивается во взрослом Я;

[– уменьшается во взрослом Я;

= – не меняется.

Степень изменения привлечения автором эмоций читателя (усиление фокуса внимания) от детского Я ко взрослому:

] – увеличивается во взрослом Я;

[– уменьшается во взрослом Я;

= – не меняется.

Среднее арифметическое = дет. Я + взр. Я / 2n, где n – количество отрывков в данной группе. Чем выше балл, тем сильнее привлечение внимания читателя автором к данному отрывку.

Таблица № 13

Виртуальный Даритель (Д-3) и экзистенциальный разрыв (ЭР)

(Степень преобладания Д-3 (по сравнению с Д-1 + Д-2) в субъективном видении по сравнению с объективным – в обыденности и в ситуации ЭР, в детском и взрослом Я)

№№, авторы, названия, жанры

дет.

Я

взр.

Я

типы

фил.

R

тип

разры-

раз-

изм.

об.

ЭР

об.

ЭР

вов

вит.

код

Гайдар «Судьба барабанщика»

++

++

++

++

134

2

К

Ц

Чуковский «Приключения Бибигона»

-

+

+

+

143*

1

Мп

Д

обериуты

-

-

-

+

143*

1

Мп

З

стихи для детей 1960-х (А)

-

-

-

-

143*

2

К

З

садистские стихи

++

+

-

+

142=3

3

Мч

Ц

Парщиков, стихи

++

+

++

+

142

2

Пп

Х

Маршак, перевод «Если»

++

+

+

+

413*

3

Пч

Ц

«Перышко Финиста Ясна-сокола»

++

+

++

+

13=4

2

Пп

Х

«Василиса Прекрасная»

+

+

++

-

123

3

Пч

Х

Гоголь «Вий»

++

+

+

-

142

3

Пп

Д

Маршак «Рассказ о неизвестном…»

-

+

-

+

14**

2

Мп

Ц

Маршак «Рассказ о неизвестном…» (э)

++

+

+

-

143

3

Пп

Ц

Условные обозначения:

Д-3 – присвоенные после прохождения нравственного испытания, этического выбора ценности, принципы, идеи;

+ – Д-3 умеренно преобладает во 2 позиции по сравнению с 1;

++ – Д-3 сильно преобладает во 2 позиции по сравнению с 1;

– Д-3 не преобладает (меньше или одинаково выражен в обеих позициях).

Типы разрывов – лидирующие в группе первые три варианта из возможных сочетаний:

1 – разрывов нет ни в детском, ни во взрослом Я;

2 – разрыв только в детском Я;

3 – разрыв только во взрослом Я;

4 – разрывы и в детском, и во взрослом Я.

Полужирный шрифт – в детском Я разрывов количественно больше, чем во взрослом;

* и ** – один или два типа сочетания разрывов отсутствуют.

Философия развития:

1 – взрослое Я мудрее, опытнее детского;

2 – мудрость не меняется с возрастом;

3 – детское Я мудрее, проницательнее взрослого.

Реакции в ситуации ЭР:

К – константные (неизменившиеся);

Мп – полная мобилизация;

Мч – частичная мобилизация;

Пп – полная перегрузка;

Пч – частичная перегрузка.

Типы изменения нарративных кодов:

Ц – доминирует полная стабильность, а также идентичность кодов детского и взрослого «Я», цельность героя;

Х – лидирует хамелеон: наблюдателю кажется, что герой меняется, но он постоянен;

З – закрытый: доминирует герой, внутренне меняющийся сильнее, чем это видно;

Д – первенствует динамист – меняющийся и для наблюдателя, и внутренне.

Таблица № 14

Соответствие поведения героев групп №№ 19, 33, 38, 43

условному нормативу в режимах 1 (ожидание ИСС) и 2 (ИСС)

№

Предполагаемые

условный норматив:

от дет. Я к взр. Я

№

функции режимов 1 и 2

в обыд. / в ЭР

обыд.

ЭР

№ 19

№ 33

№ 38

№ 43

дет. Я

взр. Я

дет. Я

взр. Я

1а

расслабление

-

+

-

-

1б

блокировка ИСС

-

+

-

-

1аб

1абв

1аб

1аб

1в

настройка на ИСС

+

-

-

-

] / =

= / =

] / =

]/]

2

ИСС

-

-

+

+

= / =

= / =

[/ =

[/ [

Таблица № 15

интегральные показатели (онтологические статусы):

соотношение СМ (сбывшейся мечты) и ЭР (экзистенциального разрыва)

№№

СМ

ЭР

СМ

ЭР

1

1

1

1

1

2

1

1

2

1

3

1

1

2

2

4

2

1

1

1

5

1

2

1

1

6

1

1

2

2

7

2

1

2

1

8

2

1

1

2

9

1

2

2

1

10

1

2

1

2

11

2

2

1

1

12

2

1

2

2

13

1

2

2

2

14

2

2

2

1

15

2

2

1

2

16

2

2

2

2

Примечание:

зоны 1–5 и 12–16 выделены курсивом, а зона 6-11 – полужирным шрифтом

Таблица № 16

Реакции нормы, явной и пограничной патологии

(сравнение параметров с остальными, кроме столбца 3, выделенного полужирным шрифтом)

Параметры

пато / ост.

пато / погр.

погр. /

норма /

ост.

ост.

нейтральный стиль

еР

еР

РанЧ

ЧанР

ирония

еР

еР

нтР

еР

горечь

еР

еР

еР

нтР

страх

нтР

нтР

еР

еР

скрытое самолюбование

еР

еР

нтР

еР

нарушения мышления

нтР

нтР

-

еР

открытая агрессия

нтР

нтР

еР

еР

уничижающая и садистическая агрессия

нтР

нтР

нтР

еР

морализаторство, догматизм

нтР

нтР

нтР

еР

смакование омерзительного

нтР

нтР

нтР

еР

скабрезность

нтР

нтР

нтР

еР

открытое хвастовство

еР

нтР

нтР

еР

бредовое (реальное или пародийное) сползание по «цепочке»

еР

еР

еР

еР

оригинальность фантазии и мышления

еР

еР

еР

-

синэстезия

нет

-

нет

все

симптомы РАС

еР

еР

еР

нтР

философствование

нтР

еР

нтР

еР

У взр. Я:

ОСС, а не ИСС

еЧ

нтЧ

-

еЧ

отсутствует** ощущение абсурда мира

еЧ

-

нтР

еЧ

отсутствует** скрытая агрессия (витальность)

нтР

нтР

-

еР

отсутствует** эмоциональный дискомфорт

-

нтЧ

еЧ

нтЧ

отсутствует** направленное воздействие на эмоции других

нтЧ

нтЧ

еЧ

еЧ

интерес взр. Я к:

игре (лжи)

-

нтР

еР

нтР

природным и/или жестко-социальным явлениям (политике)

нтР

еР

-

еР

медитациям

еР

еР

нтР

нтР

выбору

нтР

еР

нтР

нтР

конструктивным решениям

еР

-

-

нтР

панике/блаженству

еР

еР

-

нтР

поиску, рефлексии

еР

еР

еР

нтР

заботе (опеке)

нтР

еР

нтР

еР

«нечеловеческому»

-

нтР

-

-

погружение взр. Я в:

игру (ложь)

еР

еР

нтР

-

«нечеловеческое»

нтР

еР

еР

нтР

конструктивные решения

-

еР

-

-

поиск, рефлексию

нтЧ

нтЧ

еЧ

еЧ

природные и/или жестко-социальные явления (политику)

-

нтР

еР

нтР

медитации

нтР

еР

нтР

еР

выбор

еР

нтР

еР

нтР

заботу (опеку)

-

еР

нтР

еР

панику /блаженство

-

-

нтР

еР

по мнению других, у взр… Я:

слабый Герой-неофит

нтР

нтР

нтР

еР

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

-

-

-

нтР

тип Тень

нтР

нтР

еР

-

по самоощущению, у взр… Я:

слабый Герой-неофит

нтР

нтР

еР

еР

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

еЧ

нтЧ

еЧ

еЧ

тип Тень

нтР

нтР

нтР

еР

У дет. Я:

ОСС, а не ИСС Q

нтР

нтР

-

-

отсутствует** ощущение абсурда мира

еР

-

-

-

отсутствует** скрытая агрессия (витальность) S

нтР

нтР

-

-

отсутствует** эмоциональный дискомфорт

еЧ

еЧ

нтЧ

еЧ

отсутствует** направленное воздействие на эмоции других

-

нтР

-

еЧ

интерес дет. Я к:

игре (лжи)

еР

еР

-

нтР

природным и/или жестко-социальным явлениям (политике)

нтР

нтР

еР

-

медитациям

-

-

еР

-

выбору

еР

еР

еР

-

конструктивным решениям

еР

-

еР

нтР

панике / блаженству

еР

еР

еР

нтР

поиску, рефлексии

нтР

нтР

-

нтР

заботе (опеке)

еР

еР

-

-

«нечеловеческому»

еР

еР

еР

нтР

погружение дет. Я в:

игру (ложь)

нтР

нтР

-

-

«нечеловеческое»

нтР

нтР

еР

-

конструктивные решения

нтР

нтР

-

-

поиск, рефлексию

еР

еР

-

-

природные и/или жестко-социальные явления (политику)

еР

еР

-

-

медитации

нтР

нтР

еР

-

выбор

нет

нет

нтР

еР

заботу (опеку)

еР

еР

-

-

панику /блаженство

нтР

нтР

еР

-

по мнению других, у дет… Я: N

слабый Герой-неофит

нтР

нтР

-

-

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

нтР

-

нтР

-

тип Тень

нтР

еР

нтР

еР

по самоощущению, у дет… Я: O

слабый Герой-неофит

нтР

нтР

нтР

еР

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

еР

нтР

еЧ

еЧ

тип Тень

еР

еР

нтР

-

у взр. Я:

низкий уровень развития субъектности

еЧ

еЧ

нтЧ

нтЧ

высший, а не средне-низкий уровень субъектности

еР

еР

еР

нтР

в целом:

однозначность настроения (позитивное или негативное)

нтЧ

нтЧ

нтЧ

нтЧ

минорное настроение

-

-

ЧанР

РанЧ

слабое или отсутствующее обогащение полей АУМ

еР

еР

еР

еР

отсутствует разрыв картины мира

еЧ

еЧ

нтЧ

нтЧ

Тип «аутист»

-

нтР

еР

еР

Тип «инфантил»

еР

нтР

-

еР

Тип «истерик»

нтР

-

-

еР

Тип «шизоид»

-

еР

нтР

еР

Всего отличительных признаков (абсолютные значения):

37

-

30

45

Всего отличительных признаков (в процентах):

33%

-

26,8%

40,2%

Условные обозначения:

еР – еще реже, нтР – не так редко, еЧ – еще чаще, нтЧ – не так часто, РанЧ – реже, а не чаще, ЧанР – чаще, а не реже, “-“ одинаково.

Таблица № 17

корреляций различных параметров относительно нормы

или по отношению к остальным

Параметры

аут /

ист / норм

шиз / норм

ш-и / норм

арх / ост.

норм

нейтральный стиль

еЧ

РанЧ

РанЧ

РанЧ

РанЧ

ирония

еР

нтР

еР

еР

нтР

горечь

еР

-

еР

еР

-

страх

нтР

нтР

еР

нтР

еР

скрытое самолюбование

нет

нтР

нтР

нтР

нтР

нарушения мышления

еР

нтР

нтР

нтР

еР

открытая агрессия

нтР

нтР

нтР

нтР

еР

уничижающая и садистическая агрессия

нет

нет

нтР

нтР

нтР

морализаторство

нет

нтР

нтР

нтР

-

смакование омерзительного

нет

нтР

нтР

нтР

нтР

скабрезность

нет

нет

нтР

нтР

нтР

открытое хвастовство

нет

еР

еР

нтР

нтР

бредовое (реальное / пародийное) сползание

нет

нет

-

нет

еР

оригинальность фантазии и мышления

нет

еР

нтР

еР

нтР

синэстезия

нет

нет

нет

нет

нет

симптомы РАС

нтР

нет

нет

еР

еР

философствование

нет

еР

нтР

нтР

нтР

У взр. Я:

ОСС, а не ИСС

еЧ

нтЧ

нтЧ

нтЧ

нтЧ

отсутствует** ощущение абсурда мира

РанЧ

нтЧ

-

-

еЧ

отсутствует** скрытая агрессия (витальность)

нтР

нтР

нтР

нтР

нтР

отсутствует** эмоциональный дискомфорт

нтЧ

нтЧ

нтЧ

нтЧ

еЧ

отсутствует** направленное воздействие на эмоц. других

еЧ

нтЧ

еЧ

нтЧ

нтЧ

интерес взр. Я к:

игре (лжи)

еР

нтР

еР

еР

еР

природным и/или жестко-социальным явлениям

еР

еР

нтР

еР

нтР

медитациям, мечтам

нтР

еР

еР

нтР

еР

выбору

еР

еР

нтР

нтР

нтР

конструктивным решениям

еР

нтР

еР

еР

еР

панике / блаженству

еР

нтР

еР

нтР

еР

поиску, рефлексии

нтР

еР

еР

еР

еР

заботе (опеке)

нтР

нтР

еР

еР

еР

«нечеловеческому»

еР

еР

еР

нтР

нтР

погружение взр. Я в:

игру (ложь)

нет

нтР

нтР

еР

нтР

«нечеловеческое»

нет

еР

нтР

еР

нтР

конструктивные решения

нет

еР

нтР

нтР

нтР

поиск, рефлексию

нтР

еР

еР

еР

еР

природные и/или жестко-социальные явления (политику)

нет

нет

нтР

еР

нтР

медитации, мечты

нет

еР

нтР

нтР

нтР

выбор

нет

нет

еР

нет

нтР

заботу (опеку)

нтР

нтР

нтР

нет

нтР

панику /блаженство

нет

нет

нтР

еР

нтР

по мнению других, у взр… Я:

аут

ист

шиз

ш-и

арх

слабый Герой-неофит

нтР

еР

нтР

нтР

нтР

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

ЧанР

-

еР

-

еР

тип Тень

нтР

еР

-

-

нтР

хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»)

нтР

еР

еР

нтР

еР

Тип Эскапист

еР

еР

еР

еР

еР

Тип Охранитель

нет

еР

нет

еР

еР

Тип Завершитель

нет

нтР

нтР

нет

нет

Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть)

нтР

еР

еР

нтР

еР

Непонятные и/или темные чувства

нет

нтР

еР

нтР

нет

Тип окрыленный Фанатик

нтР

-

еР

нтР

еР

Тип Психотерапевт

нтР

нтР

еР

еР

еР

Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд

еР

нтР

еР

еР

еР

по самоощущению, у взр… Я:

слабый Герой-неофит

еР

еР

нтР

еР

нтР

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

еЧ

еЧ

нтЧ

еЧ

нтЧ

тип Тень

-

нтР

нтР

еР

нтР

хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»)

нтР

еР

еР

еР

нтР

Тип Эскапист

нтР

-

еР

нтР

еР

Тип Охранитель

еР

еР

еР

еР

нтР

Тип Завершитель

нтР

-

-

-

еР

Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть)

еР

нтР

еР

еР

нтР

Непонятные и/или темные чувства

нет

нтР

нтР

нтР

еР

Тип окрыленный Фанатик

-

нтР

нтР

еР

-

Тип Психотерапевт

еР

еР

нтР

-

нтР

Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд

нет

нтР

нтР

еР

нтР

у дет. Я:

ОСС, а не ИСС

еЧ

еР

еЧ

еЧ

нтЧ

отсутствует** ощущение абсурда мира

РанЧ

-

-

-

еЧ

отсутствует** скрытая агрессия (витальность)

ЧанР

еР

-

нтР

нтЧ

отсутствует** эмоциональный дискомфорт

еЧ

нтЧ

еЧ

еЧ

нтЧ

отсутствует** направленное воздействие на эмоц. других

еЧ

еЧ

еЧ

еЧ

нтЧ

интерес дет. Я к:

игре (лжи)

еР

еР

еР

еР

еР

природным и/или жестко-социальным явлениям

еР

нтР

нтР

еР

нтР

медитациям

нтР

еР

еР

еР

еР

выбору

еР

нтР

еР

нтР

еР

конструктивные решения

нтР

нтР

еР

еР

еР

панике/блаженству

нтР

еР

еР

еР

еР

поиску, рефлексии

нтР

еР

еР

еР

еР

заботе (опеке)

нтР

нтР

еР

еР

еР

«нечеловеческому»

еР

нтР

еР

еР

еР

погружение дет. Я в:

игру (ложь)

еР

нтР

нтР

еР

нтР

«нечеловеческое»

нет

еР

нтР

еР

нтР

конструктивные решения

еР

нтР

еР

нтР

еР

поиск, рефлексию

нтР

-

еР

еР

еР

природные и/или жестко-социальные явления (политику)

нет

еР

нтР

еР

нтР

медитации, мечты

нет

еР

еР

нтР

нтР

выбор

нет

нет

нтР

нет

нтР

заботу (опеку)

нтР

еР

-

нет

нтР

панику /блаженство

нет

нет

нтР

нет

нтР

по мнению других, у дет… Я:

слабый Герой-неофит

еЧ

-

-

еР

еЧ

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

ЧанР

-

еР

нтР

еР

тип Тень

нтР

нтР

еР

нтР

-

хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»)

нтР

еР

еР

нтР

еР

Тип Эскапист

нет

нтР

нтР

нтР

еР

Тип Охранитель

нет

нет

нет

нет

еР

Тип Завершитель

нет

нтР

нтР

нет

нет

Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть)

нтР

еР

еР

еР

еР

Непонятные и/или темные чувства

нет

еР

еР

еР

еР

Тип окрыленный Фанатик

-

еР

нтР

еР

-

Тип Психотерапевт

нтР

нтР

-

нтР

еР

Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд

нет

еР

еР

еР

еР

по самоощущению, у дет… Я:

слабый Герой-неофит

-

еР

нтР

-

нтР

принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности

еЧ

еЧ

нтЧ

нтЧ

нтЧ

тип Тень

нтР

нтР

нтР

-

нтР

хрупкость / удаленность родного («эффект обзора»)

нтР

еР

нтР

еР

еР

Тип Эскапист

еР

нтР

еР

-

еР

Тип Охранитель

нет

нтР

-

еР

нтР

Тип Завершитель

-

еР

еР

еР

еР

Тип Лицемер: внутреннее и внешнее (увидеть суть)

нтР

еР

еР

еР

еР

Непонятные и/или темные чувства

нет

еР

еР

нтР

нтР

Тип окрыленный Фанатик

еР

нтР

-

нтР

нтР

Тип Психотерапевт

нтР

нтР

нтР

нтР

нтР

Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд

нет

еР

нтР

нтР

нтР

у взр. Я:

низкий уровень субъектности

еЧ

еЧ

еЧ

еЧ

нтЧ

слабое или отсутствующее обогащение полей АУМ

еР

нтР

нтР

нтР

нтР

отсутствует разрыв картины, контакт с иномирным

нтЧ

еЧ

еЧ

еЧ

еЧ

в целом:

однозначность настроения (позитивное или негативное)

-

нтЧ

нтЧ

нтЧ

нтЧ

минорное настроение

-

еЧ

-

еЧ

-

Тип «аутист»

еР

еР

нтР

еР

нтР

Тип «инфантил»

еР

еР

нтР

еР

нтР

Тип «истерик»

еР

нтР

еР

нтР

еР

Тип «шизоид»

нтР

нтР

еР

еР

еР

Всего отличительных признаков (абсолютные значения):

49

27

28

20

-

Всего отличительных признаков (в процентах):

39,5

21,8

22,6

16,1

-

Таблица № 18

Сравнительные характеристики нарративных типов

в случае присутствия нарратива № 3 (Тени)

нарр.

мораль

уровни

субъектн.

Условное

Главные функции по

“-“ и др.

“+” и др

выс. и др.

низк. и др.

название

отношению к Тени

№ 11

+

+

-

=

моралист

борется/обслуживает

№ 12

=

+

+

+

психотерапевт

трансформирует

№ 15

-

=

=

=

лицемер

обслуживает

№ 21

=

+

-

=

фанатик

обслуживает

№ 24

-

+

+

=

эскапист

обслуживает

№ 27

=

+

+

+

завершитель

борется/трансформирует

Примечание: “+” означает более высокий (лучший) результат данного типа по сравнению с другими, а не частоту встречаемости! Соответственно, “-“ означает худший результат, а “=“ – равенство, отсутствие отличий в сравнении с остальными типами.

Таблица № 19

Описание корреляций между тремя группами текстов: повести М. Булгакова «Собачье сердце» (1925 г.), документального романа И. Ильфа и Е. Петрова «Одноэтажная Америка» (1936 г.), их же рассказа «Бронированное место» (1932 г.) и оспариваемой дилогии «Двенадцать стульев» (1928 г.) и «Золотой теленок» (1931 г.)

I

Сходство текстов М. Булгакова и И. Ильфа и Е. Петрова

в отличие от оспариваемой дилогии

S=26

Не так часто: у субличности «взрослое Я» встречаются низкий уровень развития субъектности, а также слабое направленное воздействие на эмоции других (или оно вообще отсутствует) у Б. и И-П, а в дилогии еще чаще, чем в норме, уровень субъектности низкий и направленное воздействие слабо или отсутствует. Зато в субличности «детское Я», наоборот, у Б. и И-П слабое направленное воздействие или его отсутствие встречается еще чаще, чем в норме, а в дилогии – не так часто.

Еще чаще: у взрослого Я у Б. и И-П встречается низко-средний, а не высокий, уровень развития субъектности, а в дилогии – не так часто, как у нормы в целом.

Еще реже: у взрослого Я у Б. и И-П встречаются простые, не нагруженные дополнительными эмоциями и смыслами, значимые ситуации, а в дилогии они не так редки, как у нормы в целом; и по мнению посторонних наблюдателей, и по самоощущению, и у взрослого Я, и у детского Я у Б. и И-П, встречается неопытный герой (неофит), а в дилогии он не так редок; также и интерес к жестко-социальным и природным явлениям, а в дилогии встречается не так редко, как у нормы в целом; у детского Я у Б. и И-П интерес к теме заботы, в отличие от дилогии, где этот интерес не так редок; у Б. и И-П встречается тип «инфантил», тогда как в дилогии он не так редок.

Нет: погружения в заботу, в жестко-социальные и природные явления, в медитации, в иные, не человеческие, формы существования, у Б. и И-П (у взрослого Я), но оно не так редко в дилогии; у детского Я тоже нет погружения в заботу, в жестко-социальные и природные явления, в медитации, в иные, не человеческие, формы существования, а в дилогии все это не так редко.

Не так редки: интерес детского Я у Б. и И-П к поиску (рефлексии), тогда как в дилогии его нет; у взрослого Я у Б. и И-П погружение в поиск (рефлексию), и это еще реже в дилогии, чем у нормы; тип «шизоид» у Б. и И-П, а в дилогии он еще реже, чем у нормы в целом. Интерес к «нечеловеческому» (иным формам существования) не так редок у взрослого Я Б. и И-П, но встречается еще реже в дилогии, по сравнению с нормой.

Чаще, а не реже в текстах Б. и И-П минорное настроение, а в дилогии – еще реже, чем в норме.

Всегда у детского Я и у Б., и у И-П отсутствует или слабый эмоциональный дискомфорт, а в дилогии он отсутствует не так часто, как в норме.

II

Сходство текста Булгакова и оспариваемой дилогии

S=28

Отсутствие страха, скрытого самолюбования, омерзительного или двусмысленного смакования (у И-П это всё встречается не так редко, как у нормы в целом); внушения у взрослого Я в дилогии и у Булгакова, а у И-П оно есть не так редко, как в норме.

Еще реже, чем у нормы в целом, интерес к медитациям (мечтаниям) у Б. (у взрослого Я) и в дилогии, а у И-П он не так редок.

Не так редки погружение автора в игру (юмор, иллюзии) у Б. и в дилогии, и еще реже нормы у И-П (у взрослого Я); по мнению наблюдателей, у детского Я у Б. и в дилогии одинаковое предпочтение экзистенциально-психологического статуса (состояния) – «Физически / психически ослабленный» (у Б. дополненный еще и «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой»), тогда как у И-П в лидерах «Эксперименты с жизнью: умаление-усиление» и «Сбившийся с пути: астения и апатия (без Бога / перспективы)»; интерес детского Я к технологиям решения практических задач, а у И-П он еще реже, чем в норме.

Еще чаще, чем в норме, у детского Я у Б. и в дилогии слабое или отсутствующее ощущение абсурда (лжи) мира, а у И-П оно, наоборот, реже, а не чаще отсутствует или слабое.

Не так часто, как в норме, у взрослого Я у Б. и в дилогии отсутствие или слабое ощущение абсурда (лжи) мира, а у И-П еще чаще, либо не отличается от нормы в целом.

Не отличается от нормы преобладание однозначного настроения у Б. и в дилогии, и оно встречается еще чаще, чем в норме, у И-П.

III

Сходство текстов Ильфа и Петрова и оспариваемой дилогии

S=11

Отсутствие или слабая скрытая агрессия (витальность) у Б. еще реже, а у И-П и в дилогии не так редко, как у нормы в целом.

Интерес к исследованиям (поиску) и рефлексии, а также к игре (лжи, юмору) еще реже у И-П. и в дилогии, по сравнению с нормой, и не так редок у Б.

Не так редки, по самоощущению, у взрослого Я у И-П и в дилогии предпочтение экзистенциально-психологического статуса – «Вдохновленный деятель / фанатик», тогда как у Б. – «Усталый завершитель»; у детского Я интерес к жестко-социальным и природным явлениям и к другим формам существования, у Б. же интерес к первому у детского Я еще реже, чем в норме, а ко второму вообще отсутствует; погружение детского Я автора у И-П и в дилогии в игру (юмор, иллюзии), а у Б. это еще реже; погружение детского Я у Б. в поиск (рефлексию), а у И-П и в дилогии это еще реже, чем в норме; погружение детского Я у Б. в технологию практических решений, а у И-П и в дилогии это еще реже, чем в норме.

Еще реже чем в норме, по самоощущению детского Я, у И-П и в дилогии есть предпочтение экзистенциально-психологического статуса «Усталый завершитель», у Б. же он не так редок, как в норме; по мнению наблюдателей, у детского Я в дилогии и у И-П встречаются усвоенные от авторитетов, а не просто декларируемые, идеи и ценности, тогда как у Б. не так редко.

Не так часто у И-П и в дилогии отсутствует разрыв обыденного восприятия – контакт с иномирным (чудо), у Б. же отсутствует, по сравнению с нормой, еще чаще.

IV

Сходство трех групп текстов: Булгакова, Ильфа и Петрова и дилогии

S=12

Не так редко: ирония; у взрослого Я – интерес к теме заботы (опеки), а также к экстремальным состояниям (панике / блаженству);

Еще реже: нейтральный стиль; как интерес, так и погружение (у взрослого Я) в технологии (способы решения конкретных задач); и по мнению посторонних наблюдателей, и по самоощущению, у взрослого Я есть усвоенные от авторитетов, а не просто декларируемые, идеи, идеалы и ценности; интерес детского Я к медитациям, к отбору; встречаются типы «истерик», «аутист»; по самоощущению, встречаются усвоенные от авторитетов идеи и ценности.

Отсутствие: открытого хвастовства (автора), нарушения мышления, открытой агрессии, в том числе унижающей и садистической агрессии, философствования о категории времени, скабрезности, синестезии, сползание по «цепочке» в бред (как художественный прием или как реальное нарушение), симптомов РАС (расстройства аутистического спектра), погружения и взрослого Я, и детского в отбор (выбраковку), а также в экстремальные состояния (панику / блаженство).

V

Несходство всех трех групп текстов между собой

S=10

Частота встречаемости горечи у Б. не отличается от нормы, у И-П встречается еще реже, чем у нормы, в отрывках же дилогии ее нет.

Морализаторство не так редко у Б., чаще, а не реже (по сравнению с нормой) у И-П., отсутствует в дилогии.

Пребывание взрослого Я в ОСС (обычном состоянии сознания) у Б. не отличается от нормы, у И-П не так часто, в дилогии – еще чаще, чем в норме.

Эмоциональный дискомфорт у взрослого Я отсутствует или слабый в дилогии всегда, у Б. еще чаще, а у И-П не так часто, как у нормы в целом.

Интерес к отбору (отбраковке) у Б. еще реже, у И-П – не так редок, как в норме, а в дилогии он отсутствует.

Еще чаще пребывание детского Я в ОСС у Б., не отличается от нормы в целом у И-П, не так часто в дилогии.

По мнению наблюдателей, у взрослого Я всех трех групп предпочтения разных экзистенциально-психологических статусов (состояний) не совпадают.

Интерес детского Я к экстремальным состояниям (панике / блаженству): у Б. – не так редок, у И-П – еще реже, чем в норме, в дилогии же этого интереса нет вообще.

Еще реже у детского Я у Б. отсутствующая или слабая скрытая агрессия, у И-П она чаще, а не реже, а в дилогии не отличается от нормы.

Примечания

1

«За текстом» оказался целый ансамбль героев: и бессмертная душа из мира горнего, и вервольф из адской реальности, и умирающий в нашем мире боец [Кабачек 2011].

2

Как результат ориентировки в неосознаваемых слоях произведения (об ориентировочной деятельности см. труды психолога П. Я. Гальперина [Гальперин 2000], [Гальперин 2002], [Гальперин 1971] и др.).

3

Тогда люди были способны воспринимать анаграммы – распыленные в виде отдельных фонем и слогов табуированные имена богов и героев [Баевский 2001].

4

В статье автор, разумеется, пишет о сознательной, а не бессознательной «первичной дифференциации объектов мира и его структурировании»: восприятии «определенных типов объектов как опасных (рычание, шипение) или неопасных (писк), принадлежащих той или иной сфере действительности, в зависимости от типа звучания».

5

См. труды психолога А. Н. Леонтьева: [Леонтьев 2005] и др.

6

О «Я – втором Я» писал психолог Ф. Д. Горбов [Полева].

7

Критики современных неоязычников, придумавших это название, считают, что у славян эта часть реальности называлась по-другому. Мы, однако, ради краткости, будем иногда использовать это и другие названия частей мироздания (Явь и Навь).

8

Интересно, что в этой роли может выступать и автор художественного произведения: «позиция высшего, творческого Я, вненаходимого по отношению к собственному эмпирическому Я и всей совокупности его житейских отношений <…> к которому применимы уже категории сверхсознательности и постпроизвольности» [Мелик-Пашаев].

9

Считается, что организует круг с полями АУМ «последовательность чисел Фибоначчи» [Эксклюзивные КФС].

10

«Модуль (от лат. modulus – «маленькая мера»): Модуль – функционально завершённый узел радиоэлектронной аппаратуры, оформленный конструктивно как самостоятельный продукт» [Модуль].

11

– «Основой первого варианта тоже был определенный социальный заказ. Но стимулом для создания второго варианта был уже не социальный заказ, а – социальный приказ» [Сарнов].

12

Отметим, что это не единственная современная психотехническая система, основанная на восьми секторах; популярен и октализ Ю-Кай Чоу [Октализ].

13

«Предпочтение красного параноидными больными сигнализирует о том, что их «психическая энергия» вышла из-под контроля. Они становятся зависимыми от своих «красных состояний», определяющих как их поведение, так и отношение к окружающему. Это означает установку на непримиримую борьбу, поиск врагов, признание лишь крайних мер и отрицание компромиссов. «Красное состояние» ищет борьбу и сопротивление и, если не находит этого в реальном мире, то обращается к иллюзорному» [Базыма].

14

На сайтах http://japanpoetry.ru и https://akitahaiku.com/about-japanese/

15

– И. Бабель, К. Вагинов, Е. Замятин, М. Зощенко, И. Ильф и Е. Петров, В. Инбер, В. Катаев, Ю. Олеша, Ю. Тынянов.

16

– «крупный русский учёный, практик, врач, разработавший метод СОЭВУС, основанный на словесно-образном самовнушении, оказывающем воздействие как на психику, так и на физическое тело» [Сытин, Георгий Николаевич]. Усилием воли Г.Н. Сытин (1921–2016) поставил себя на ноги после тяжелого военного ранения, и организатор он был бесподобный… Но в описании его биографии есть придуманный факт (возможно, не один): якобы в 1983 году председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин (1904–1980) дал «зеленую улицу» его методу.

17

– «На уничтожение организмом всех инфекций и абсолютное оздоровление», «Юная фигура. Усиление гипофиза», «Краткий общий настрой на исцеление», «Божественное оздоровление головного мозга».

18

Которая-таки всплыла через 9 месяцев: 20 декабря 2018 г. была публично признана ответственность РФ за попытку отравления Скрипалей [Илларионов].

19

это был единственный случай тройного абсолютного баланса во всей выборке: автор поставил себя и читателя как на острие иглы, в самую середину «купола» затекста.

20

(лат.) – От яйца (т. е. с самого начала, истока).

21

Функция "А" (вредительство) соотносима с п.1 СГ – Обстоятельствами (объективное изменение исходной ситуации, вызывающее отсутствие того, что необходимо индивиду); функция "В" (посредничество) – с п.2 СГ – Чувствами (психическое отражение ситуации в виде осознания /переживания/ "недостачи"); "С" (начинающееся противодействие) – намерение действовать с целью выхода из создавшегося положения; "Д" (испытание) – наличие альтернатив выбора – Добра и Зла; "Г" (реакция героя) – ориентировочная часть действия морального выбора – принятие решения; "Z" (снабжение) – обретение средств, с помощью которых выполняется действие: "Б" (борьба) – исполнительная часть действия выбора; функция "Пр" (преследование) – контроль за выполнением действия (функции В.Я. Проппа начиная с "С" и кончая "СП" соответствуют п.3 СГ – Поступку); "Т" (трансформация) – п.4 СГ – Последствиям (осознание, выявление переживаний субъектом последствий своего действия).

22

– Культ порядка – немецкая и скандинавская традиция, как выражение экзистенциального страха перед концом света, явлением под названием Рагнерек. Кажется, литературоведы не обратили внимание на вольную или невольную подсказку автора: «немой – немецкий».

23

(нем.) – Порядок, наведение порядка.

24

«Судьба или, говоря словами Пушкина, «истина страстей в предлагаемых обстоятельствах» – в цепи порожденных этими страстями поступков и их неизбежных последствий – составляют вечную тему произведений искусства <…> И хотя в течение событий, образующих судьбу героев, нет механической необходимости и у героев всегда есть выбор – иначе все это было бы не поучительно, – но выбор закономерен, его последствия непреложны и характер их смыслового завершения предрешен. Располагая возможностью по-разному закончить повествование, настоящий художник основной смысл такого «приговора судьбы» не изменит и суровую правду исхода не нарушит.

Перед раскрытой картиной судьбы героя никто не может остаться равнодушным – «в предлагаемых обстоятельствах истина страстей» для всех одинакова и неотвратима» [Гальперин 1971; с. 128].

25

– ноосфера В.И. Вернадского [Суть учения В.И. Вернадского о ноосфере], запакованный универсум В.В. Налимова [Налимов].

26

На Каштанку и Тётку собачка больше не отзывается и ими никогда уже не будет: выросла, добралась до баскервилльских болот.

27

в письмах видит себя со стороны как героя?

28

Но может быть и другое объяснение этого факта: в ИСС не так страшно?

29

(лат.) – И вот результат!

30

в этой выборке А.С. Пушкин представлен только этим произведением, но в будущем предполагается заняться им основательно (большинство исследователей считает, что у него было БАР).

31

важно в дальнейшем, на более представительной выборке, выяснить, каков уровень динамической субъектности на этой фазе БАР.

32

(лат.) – Из глубины, из бездны.

33

– последняя фраза – из письма М.А. Булгакова В.В. Вересаеву.

34

– «рассказывали, <…> с какого возвышения Арминий держал речь к своему народу, сколько было устроено виселиц и вырыто могил для пленных, и как он высокомерно издевался над римскими знаками отличия и орлами» [Топчий].

35

Напомним: взрослое Я при этом статусе – это не функционирующая инстанция для самого носителя этого состояния, но оно, в силу имеющейся системной организации психики, конструируется наблюдателями.

36

сербс. – Как дети.

37

– (лат.) Чудо.

38

эта группа была дополнительный (№ 205) и не вошла в базу со всеми показателями.

39

поставленный в Богородске под Нижним Новгородом в XV веке ссыльными новгородцами кожевенный заводик, перестраиваясь и модернизируясь, ни разу за всю русскую историю не останавливал своей работы, подобно чудо-меленке.

40

Можно, ради «научности», назвать эту – еще одну – детерминанту модным термином «космоэнергетика».

41

лат. – Для понимающих.

42

– латинские пословицы и поговорки: «Всякое время имеет свои удовольствия и радости. Давайте жить, пока живется».

Content

Оксана Кабачек
Топос и хронос бессознательного: новые открытия

Предисловие. Необходимость крамолы: проблема метода исследования

Часть I. Архетипическая универсальная матрица: пространственный способ организации бессознательного

Глава 1. Слои затекста

§ 1. Что такое затекст

§ 2. Анаграмматический слой затекста

§ 3. Фабульный слой затекста

§ 4. «Архетипический» (интегральный) слой затекста

Глава 2. Основные характеристики интегрального слоя затекста

§ 1. Ареалы и полусферы

§ 2. Трехмерность модели бессознательного и фильтры

§ 3. Характеристики полей АУМ

Глава 3. Биологический субстрат АУМ

§ 1. Открытие Я. Панксеппа

§ 2. Амигдала: за и против

§ 3. Другие вопросы к амигдале

Глава 4. Новаторство М.М. Хераскова и других

§ 1. Абсолютный баланс

§ 2. Супер-баланс

§ 3. Тайна Михаила Хераскова

§ 4. Экзистенциальный разрыв

Глава 5. Виды авторских воздействий (обогащений смыслов)

§ 1. Расширение

§ 2. О себе / не о себе и немного о манипуляции

§ 3. Удар

§ 4. Сдвиг

§ 5. Двойной регистр

Глава 6. Позиция автора

§ 1. Послание и автор: виды ловушек

§ 2. Революция Михаила Хераскова

§ 3. Примеры авторской позиции

Глава 7. Сравнение разных культур, жанров, авторов, произведений

§ 1. Особенности аутентичных и переводных текстов

§ 2. Анализ затекста: Тургенев-сатирик и Бунин-трагик

§ 3. Манипуляции: змей Уроборос

Глава 8. Магия слова

§ 1. ЗаговОры и аффирмации

§ 2. Обогащение кода крестом как ритуальное действо

Часть II. Временной (нарративный) способ организации бессознательного

Глава 1. Комплексный анализ текста и интегрального слоя затекста: роль коммуникации Герой – Даритель

§ 1. Изначально Чужой, или Зачем нужен Даритель

§ 2. Использование выразительных средств автором: сравнительный анализ больших групп

§ 3. Индивидуалисты против коллективистов

§ 4. Политический театр: победители и побежденные

Глава 2. Траектория в хронотопе

Глава 3. Хрональный код

§ 1. Шесть шагов за горизонт

10 – 121. Первопроходец / сбившийся с пути: астения и апатия

15 – 223. Лицемер: несовпадение внутреннего и внешнего

18 – 323. Поступок и его последствия

§ 2. Отличия 1-ой и 2-ой позиций хронального кода

§ 3. Хрональный (нарративный) код и концепт произведения

Глава 4. Необходимые пары: Герои и Даритель, детское и взрослое Я и пр

§ 1. Коммуникация Героя и Дарителя как проявление феномена двухголосия М.М. Бахтина

§ 2. Одесса против Питера: невольное принятие и вольное непринятие

§ 3. Таланты и другие

§ 4. Топос плюс хронос: новая классификация литературных и пост-фольклорных произведений

§ 5. Абсурд как инструмент в поисках смысла

§ 6. Маршак и другие: взаимоотношения детского и взрослого Я при избывании психической травмы

Часть III. Игры бессознательного: статусы, состояния, личностные конструкты

Глава 1. Скрытые послания затекста

§ 1. Экзистенциальный разрыв как показатель иномирного: анализ примеров

§ 2. Оформление автором измененного состояние сознания героя как его сужения вследствие аффекта

§ 3. «Сбыча Мечт»: градации вариантов

§ 4. Про Тень

Глава 2. Онтологические статусы

§ 1. Гармонизатор

§ 2. Фантазер, или Тайны «куколки»

§ 3. Маг или Игрок?

§ 4. Виртуалист – аддикт, крейзи, сновидец?

Глава 3. Скрытый Пропп: герои и не-герои

§ 1. «Не-герои», или Теория малых дел, которые сначала оказываются большими, а потом придуманными

§ 2. Герои просыпающиеся и проснувшиеся

§ 3. Искренность, или Герои во всей красе

§ 4. Тень выходит на арену

§ 5. Пленник, или Птица Феникс

Глава 4. Деконструкция текста: абракадабра как стрессор

§ 1. Нарастание и убывание паники

§ 2. Скрытый сюжет внутри настроев Сытина

§ 3. ЗаговОры как хранилища альтернативных матриц

Часть IV. Пато

Глава 1. Патологические состояния: симптомы и их корреляции

§ 1. Работа с чувством страха

§ 2. Нарушения мышления, или Панегирик Тени

§ 3. Открытая, скрытая и уничижающая (садистическая) агрессия

§ 4. Расстройства аутистического спектра (РАС) и синестезия, или Звездный мальчик с истерией

§ 5. Биполярное аффективное расстройство: преодоление гипертимии и депрессии

Глава 2. Норма и не-норма

§ 1. Камертон душевного и духовного здоровья, или Особенности нормы в сравнении с явной и пограничной патологией

§ 2. Отличия явной психопатологии от пограничной

Глава 3. Варианты личности с особенностями развития и патологией на фоне нормы

§ 1. Аутист

§ 2. Истерик

§ 3. Шизоид, или Среди объектов

§ 4. Шизо-истерик, или Милый притворщик

§ 5. Состояние «шизо-аутист»: черный ящик, белая ворона

Глава 4. Булгаков

§ 1. Исповедь одного мистификатора

§ 2. Сходство и несходство: удалось ли М. Булгакову смоделировать советскую литературу от лица И. Ильфа и Е. Петрова

§ 3. Вопросы с ответами и без

§ 4. Отличия и общее «Мастера и Маргариты» с «Собачьим сердцем» и с дилогией

§ 5. Дуэль с самим собой?

§ 6. Прототип Воланда и Пилата: что покажет затекст

§ 7. Противостояние?

Часть V. Историческая и политическая психология сквозь призму затекста

Глава 1. Анти-Пропп, или Архаическое сознание

§ 1. «Архаик», который хочет гулять сам по себе

§ 2. Страх, вина и жертва: экскурс в историю жертвоприношений

§ 3. Система ценностей «Архаика»

Глава 2. Идентичный «инфантил»

§ 1. Загадочный и неоднородный

§ 2. Као деца, или Споры о сербском менталитете

§ 3. Киборги: вообще без взрослого и детского Я

Глава 3. Политическая патопсихология

§ 1. Новгородец и московит: сравнительный анализ развития субъектности

§ 2. Юрод, который не юрод, или Тайная миссия переписчиков

§ 3. Монологи о режиме, выстроенном «благородными донами»

§ 4. Портрет уставшего тролля

§ 5. Окрыленные халтурщики, или Имитация

Послесловие

Литература:

Приложение

Примечания