Людмила Гордеева

«Бесы» вчера и сегодня

К 150-летию публикации романа Ф. М. Достоевского «Бесы»

Протесты, перевороты, революции… Чего на самом деле хотят их организаторы? Улучшения жизни своего народа или своей собственной? А может быть власти, славы? Об этом ещё полтораста лет назад размышлял писатель Ф. М. Достоевский в своей книге «Бесы». Что изменилось с тех пор? Какого идеала мечтают достичь наши старинные и нынешние революционеры и их покровители? Ответ на этот вопрос пытается найти автор книги «Бесы вчера и сегодня».

Предисловие

«Мы будем отрубать сучьи головы столько, сколько понадобится!»

«Эмигрировать не собираюсь; да, по-прежнему планирую всех расстрелять, когда приду к власти…»

«Люстрации — не репрессии. Люстрации — это запрет на занятие определенных должностей. Вот совершенно ясно, что люди, которые за войну (речь о борьбе Донбасса за право оставаться русскими), не могут быть подпущены к каким бы то ни было государственным должностям на пушечный выстрел. И совершенно неважно, что их 84 %».

Это лишь несколько цитат из выступлений и переписки на сайтах и в блогах лидеров российской «несистемной» оппозиции, «революционеров» начала XXI века. Нетрудно догадаться, что упомянутые выше 84 процента — это подавляющее большинство россиян, которых эти лидеры считают людьми низшего сорта.

Подобных угроз, исходящих от наших современных «борцов за свободу» — убить, повесить, посадить, «люстрировать», — множество.

А вот ещё одна недавняя угроза лидера «революционного движения» на суде — во время решения его же судьбы. Эту угрозу изгнать судью с должности могла слышать и прочитать в новостях вся страна:

«Всё сидишь такая в кителе? Придем к власти — сидеть не будешь!»

Эти высказывания, «твиты» и посты в Интернете «радетелей за народное счастье» и их сторонников, составление списков на репрессии, напомнили мне дела русских революционеров «нечаевцев», описанных ровно сто пятьдесят лет назад Фёдором Михайловичем Достоевским в его романе «Бесы». Та оппозиционная деятельность длилась недолго и завершилась плачевно — убийством нечаевцами своего же соратника по борьбе студента И. И. Иванова и судом над главным «борцом с существующим строем» — Сергеем Геннадиевичем Нечаевым. А также публикацией знаменитой книги, ставшей предостережением не только для современников, но и для многих будущих поколений.

Достоевский Фёдор Михайлович

(1821–1881) — писатель, публицист, автор романа «Бесы» (1871–1872 г.) и др. произведений, ставших русской классикой. Гравюра на стали неизв. автора. 1877 г.

Чтобы убедиться в сходстве целей и идей давних и нынешних «борцов за свободу народа» достаточно заглянуть в главный программный документ — устав организации «Народная расправа», сочинённый её организатором и главой Нечаевым в 1869 году — «Катехизис революционера»{1}. Во всём этом документе мы видим руку человека, обиженного на людей, чувствующего себя недооценённым, жаждущего мщения. Полностью «Катехизис» представлен в приложении, а здесь приведу лишь несколько цитат одного из четырёх разделов этого устава — «Отношение революционера к обществу», то есть, к большинству граждан страны:

«§ 13. Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру, в котором — всё и все должны быть ему равно ненавистны.

Тем хуже для него, если у него есть в нем родственные, дружеские или любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку.

§ 14. С целью беспощадного разрушения революционер может, и даже часто должен, жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть. Революционеры должны проникнуть всюду, во все высшия и средние (сословия), в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократский, военный, в литературу, в Третье отделение и даже в Зимний дворец.

§ 15. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.

§ 16. При составлении такого списка и для установления вышереченаго порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе».

Нынешние «бунтовщики» пока что подобного «Катехизиса» обществу не представили, хотя и нечаевский устав поначалу был тайным, не предназначенным для широкой публики. О нём стало известно лишь во время суда над членами общества и его лидером. Однако известно, что и в наше время подобные «люстрационные» списки давно уже составляются и доносятся «куда надо». В самом деле, разве жалобы и депеши наших «несистемных оппозиционеров-либералов» в разные европейские и американские инстанции, к их «начальству» со списками неугодных российских граждан и просьбами ввести против них санкции, — это не те же списки, предназначенные для наказания людей, для репрессий? Пока, слава Богу, эти списки «не смертные».

Ещё в прошлом веке незабвенная правозащитница Валерия Новодворская, идеал многих современных либералов, говорила, подражая одному из героев «Бесов» Шигалеву:

«Я всегда знала, что приличные люди должны иметь права, а неприличные — не должны. Право — понятие элитарное».

Элитарность самой Новодворской выражалась, видимо, в том, что она «никогда не работала на эту страну» и гордилась этим. Однако, достигнув положенных лет, вовсе не отказалась от пенсии, поликлиник и прочих благ, которые ей зарабатывали «неприличные» люди.

Что касается одного из героев романа Достоевского — «беса» Шигалева, то он, как и госпожа Новодворская считал, что люди неравны, что они смогут стать счастливыми, только когда поймут это и разделятся на две неравные части:

«Одна десятая получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми, которые превращаются в стадо безличных, послушных, но сытых и по-своему счастливых животных».

Интересно, к какой части будут отнесены поклонники современных «несистемщиков», бурно реагирующих в «сети» на каждый «чих» своих вождей?

Какого же счастья народного хотели и хотят наши старинные и нынешние революционеры? Ответ на этот вопрос дал, по крайней мере, попытался дать в своём романе «Бесы» писатель Фёдор Михайлович Достоевский. А мне пришлось когда-то давным-давно изучать и анализировать эти ответы в своей дипломной работе перед окончанием факультета журналистики МГУ. Конечно же, в то относительно спокойное советское время мне и в голову не приходило, что мой анализ этого произведения когда-нибудь мне, а может, и ещё кому-нибудь пригодится. В то время я взялась за тему лишь потому, что Достоевский всё ещё считался противником революции, ретроградом, а его «Бесы» — своеобразным манифестом, протестом против борцов за счастье человечества. Мне хотелось доказать, что это вовсе не так. Слушать мою защиту пришло довольно много преподавателей, для которых «Бесы» в ту пору всё ещё оставались карикатурой на революционное движение. Некоторым из них мне удалось донести своё видение романа. Но не всем.

Ныне я решила вернуться к теме и использовать ту дипломную работу, чтобы напомнить о предупреждении Ф. М. Достоевского, что далеко не всегда «борцы за народное счастье» преследуют именно те цели, о которых говорят. Хочу донести мысли великого писателя о том, что нам, его потомкам, надо быть осторожнее по отношению к разным болтунам, к их обещаниям светлого будущего, ради которого им придётся уничтожить часть того народа, который почему-то против этого будущего. Думаю, мы, россияне, семьдесят лет строившие коммунизм, жертвуя ради этой цели жизнями, здоровьем, благополучием, как никто другой, должны понимать, что не все провозглашённые борцами «с режимом» цели реалистичны, не все ставятся ради их достижения. Чаще всего это лишь сказка, ложь, которая позволяет небольшой группе людей манипулировать и управлять остальными. «Взамен совести выросло у них во рту по два языка, и оба лгут», — говорил когда-то о таких людях писатель М. Е. Салтыков-Щедрин.

Первая страница диплома

Диплом назывался «Роман Достоевского „Бесы“ в историко-литературной традиции». Конечно, теперь мне пришлось кое-что поправить, ведь прошло много лет после написания этой работы, и некоторые детали, казавшиеся тогда совсем неважными, оказались актуальными. Было дописано и это предисловие, смысл которого заключается в пояснении причин, по которым мне захотелось представить этот труд, где пришлось сравнить прошлое с настоящим. Захотелось также рассказать подробнее о главном деятеле «Народной расправы» Сергее Нечаеве, об отношении общественности к его организации и к роману «Бесы» до и после революции 1917 года и при советской власти. Да и ныне к роману, и к его прототипам обращается всё более пристальное внимание. Мне показалось важным представить подробнее единомышленников Сергея Нечаева — Петра Ткачёва и Михаила Бакунина, которых «один из основоположников научного коммунизма, друг и соратник К. Маркса, вождь и учитель народного пролетариата»{2} Ф. Энгельс считал не революционерами, а анархистами.

До 1969 года творчество писателя Ф. М. Достоевского советские школьники вообще не изучали. Писатель слыл реакционером и противником революции. Хотя запрещённым автором он, всё-таки, не был, никто за хранение его книг не карал, они имелись во многих библиотеках. Однако собрания сочинений Достоевского при советской власти до 1957 года, — до начала так называемой «оттепели», не издавались ни разу. Ещё дважды публиковались уже в поздние советские времена — в 1974–75 годах и 1982-м. И то, скорее всего, по причине высокой популярности писателя в европейских и других странах.

Но роман «Бесы» отдельной книгой в годы советской власти вообще не печатался, в представлении советских властей он оставался идеологически враждебным, по-прежнему считался карикатурой на революцию и на революционеров. В мои школьные годы учащиеся роман «Бесы» не изучали, для нас его как бы и не было.

Интерес к творчеству Ф. М. Достоевского, к «Дневникам писателя», к «Бесам» в то «запретное» время у меня пробудил наш преподаватель литературы в МГУ Игорь Леонидович Волгин. Сначала посоветовал сделать курсовую работу по «Дневникам писателя», потом дело дошло и до «Бесов». Этот роман стал темой моей дипломной работы.

Признаться, когда-то, в юности, при первом прочтении, книга мне не понравилась. Сюжет казался расплывчатым, смысл романа — зыбким, неопределённым, герои не впечатляли, спустя некоторое время содержание книги и вообще забылось. Однако, выбирая тему для диплома, я стала читать внимательнее, пытаясь понять подлинное отношение писателя к протестному движению его времени и вообще к борьбе за улучшение жизни простого народа. Хотелось уяснить, почему же советские власти так ополчились на «Бесов», есть ли там, на самом деле, протест против революции, карикатура на борцов за народное счастье. Честно сказать, никаких «борцов за счастье» я в этой книге не обнаружила. Зато чувствовалась заинтересованность автора в теме, желание высказаться. Многие реплики героев романа, их размышления о судьбах народа, о революционном движении явно принадлежат самому писателю, отражают его личную точку зрения на события. В некоторых сюжетах, репликах он прямо указывает на своих «героев», будто предупреждает: «Смотрите на них, это лгуны, лицемеры, а не революционеры, не верьте им, не следуйте за ними, они могут привести вас не к счастью, а к настоящей беде. Будьте осторожны!».

В общем, клеветы на революцию я там не увидела. Как не нашла и разъяснения, что же такое революция в представлении героев книги и самого автора, каковы должны быть её цели и последствия. Если построение социального государства с реальным и хотя бы относительным равенством, с одинаковыми правами граждан — это одно. Если же просто переворот и захват власти с истреблением непокорных граждан, с подчинением какому-то диктатору — это совсем иное.

О модной ныне «демократии» не упоминаю вообще. В моём представлении демократия — это какая-то странная словесная структура, которая не имеет никакого отношения к реальности. Демократия зародилась в рабовладельческом обществе, где относительно равные права для голосования имели далеко не все граждане. Не имели прав и не голосовали женщины, а это половина населения. По-видимому, не голосовали и бедняки, по крайней мере, доказательств их присутствия «в демократии» я не нашла. Естественно, не участвовали ни в каком голосовании и многочисленные рабы. Таким образом, эта структура под названием «демократия» существовала лишь для избранных, на которых работало большинство населения — бедных граждан и совершенно бесправных рабов. Думаю, что в таком виде эта демократия сохраняется до нынешних времён. Роль рабов в современных демократиях играли и бесправные народы многочисленных колоний (фактически до середины прошлого века!), а позже, и доныне, почти дармовые рабочие из отсталых или развивающихся стран. Поддерживали эту демократию с их демократами и прямые грабежи тех народов, которым «посчастливилось» жить в нефтегазоносных районах или в регионах с ценными ископаемыми.

Да что далеко ходить: трижды почти подчистую в прошлом веке была ограблена Россия, — сначала после революции, потом во время Великой Отечественной войны, когда фашистские захватчики полностью разграбили и разрушили европейскую часть СССР. Потом Западу удалось неплохо нажиться на перевороте 90-х годов в нашей стране. С удивительной скоростью его представители выполнили главную задачу нынешних западных «демократизаторов»: в их руки «по дешёвке» перешли многочисленные российские предприятия, производящие самые востребованные народом товары: пиво, косметику, газировку, кондитерские изделия с известными на весь мир брендами, многие спиртные напитки. Всё долго перечислять. И, конечно, западные «демократизаторы» поспешили побыстрее прибрать к рукам российские сырьевые компании, которые до сих пор приносят им существенную прибыль. Собственно, для этого они и радеют за «демократию» в России, чтобы продолжать подпитывать свою.

Но времена меняются, страны, бывшие источники дармовой силы для «демократий», такие как Китай, постепенно богатеют, их «силы» начинают дорожать. Другие, как Россия, постепенно наводят порядок в налогообложении, не дают прятать доходы на том же Западе. Таким образом, число «рабов» убывает, а потому проблемы Запада нарастают. И тамошняя демократия затрещала.

Между тем, во многих так называемых развитых, передовых странах её, этой демократии, по сути, и не было. Ведь что такое демократия, кроме призывов и слов «свобода», «равенство» и «братство»? В первую очередь — одинаковые возможности и равные избирательные права для всех граждан. Ни в США, ни в Германии, ни в Великобритании, ни в большинстве других «передовых» странах мира их никогда и не было. Потому что там нет прямого избирательного права. Нет и никакого равенства. Если ты родился в бедной семье, у тебя есть лишь один шанс из ста, что ты попадёшь в хороший вуз, получишь престижную профессию, станешь счастливым и богатым. Но этот шанс был и есть в любой стране. Многие богатейшие купцы и промышленники царской России происходили из крестьян, а порой и из крепостных. В простых бедных семьях родились и в прошлых веках, и в советские времена, многие известные русские художники, литераторы, предприниматели. Так что вовсе не демократия даёт человеку возможность добиться успеха, а талант и трудолюбие.

Про свободу и вообще лучше помолчать. Напомню лишь, что самое большое количество заключённых, в том числе и политических, давно уже и теперь находится в «самой демократической стране мира» — в США. Да и знаменитая свобода слова на Западе, ещё со времён инквизиции, находится под тотальным самоконтролем большинства граждан.

Так что современная «борьба за демократию» на Западе — это, скорее всего, попытка удержать прежний порядок, такой, как в Древнем Риме, когда равными являются лишь «избранные», то есть элита. По большому счёту нынешняя западная демократия — это фальшь, прикрытие истинных намерений.

Русские революционеры позапрошлого века, в том числе и нечаевцы, хоть и затуманивали свои подлинные цели, главными из которых были захват власти и грабёж, но всё-таки были честнее: слова «демократия» даже в качестве идеала в их лексиконе не было. Поэтому, рассказывая о нечаевцах, я тоже этого слова избегаю.

Нечаев Сергей Геннадиевич

(1847–1882) — лидер организации «Народная расправа». Прототип Петра Верховенского — главного героя романа Ф. М. Достоевского «Бесы». Умер в заключении в Петропавловской крепости

Но вернусь к роману «Бесы». Вникая в замысел автора, начинаешь понимать: он хочет показать читателю, что его герои, представляющие себя борцами за народное, или всеобщее счастье, на самом деле таковыми не являются. Это бесы, которые хотят достичь власти любыми средствами. Своей основной задачей прототип Верховенского, главного героя романа, — Сергей Нечаев видел полное и тотальное разрушение государства, о чём он много раз повторяет в своём «Катехизисе революционера»:

«Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России. <…> Наше дело — страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение».

А что потом? Что делать народу на развалинах? Ответа нет. Ни в работах самого С. Нечаева, ни в трудах его сотоварищей по борьбе — П. Ткачёва, М. Бакунина и др. Кстати, нет ответа и у современных борцов за счастье народное. Кроме, разве, предложения пойти на поклон к Западу, отдаться в его полное распоряжение.

Сам Нечаев так и отвечает в «Катехизисе» о перспективах: «Будущая организация без сомнения вырабатывается из народного движения и жизни. Но это — дело будущих поколений».

То есть они, борцы, всё разрушат, «возглавят» и отберут, а народ, оказавшись на развалинах, начнёт что-то «вырабатывать», создавать какое-то новое общество. В этом житие в разрухе, видимо, и предлагалось стать всем счастливыми.

Думая о смысле протестов, о целях и способах их достижения «нечаевско-бакунинскими» бесами, я вспомнила строки «Интернационала» — международного пролетарского гимна, воспевавшего их идеалы, который когда-то сама с воодушевлением горланила в хоре:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был ничем, тот станет всем!

Выходит, и борцы за счастье народное в ходе революции 1917-го года тоже планировали начать всё с разрушения! Да и наши современные «несистемщики» могли бы подписаться под этим четверостишием, по крайней мере, уж точно под его второй частью. Помните строки из фраз лидера современной «несистемной» оппозиции, который тоже мечтает стать «всем»: «когда приду к власти…», «придем к власти — сидеть не будешь!».

Что касается наших революционеров-большевиков после 17-го года, видимо, совсем не случайно они и их ближайшие последователи так не любили роман «Бесы». Многие там узнавали себя. Разрушить-то у них получилось, только вот счастье народное где-то заблудилось на несколько поколений. И выпало в результате далеко не всем.

Современные потомки борцов против государства призывают бороться за свободу. Свободу от чего или от кого? Что такое «свобода» в их представлении? Разве у нас сохранилось крепостное право? Разве им запрещено уезжать из страны на все четыре стороны? Разве они не имеют права голоса на выборах? Ф. М. Достоевский писал: «Свобода не в том, чтобы не сдерживать себя, а в том, чтобы владеть собой». Свобода — в душе человека, в его личности. Если это состояние у него есть, — он и в тюрьме будет внутренне, духовно свободен. Если нет — его всё тяготит: и семейные обязанности, и необходимость работать, и начальство, товарищи, нехватка денег и многое другое. Бороться за свободу в наше время, когда есть все возможности для развития, для выбора, для обмена мнениями, надо в первую очередь в своей душе с собой и в себе, а не криками на площадях. В конце концов, никто ещё у нас не отобрал право выбирать себе руководителей и контролировать этот процесс. И пенять на себя, если выбрали «не тех». Многовековой опыт подсказывает, что там, на площадях, можно «выкричать» для себя лишь разруху.

И ещё. Все русские революции и перевороты состоялись лишь при активном участии либо одобрении высших слоев русского общества, его элиты, предварялись их недовольством существующими порядками, претензиями на более высокие, «сытные» роли в государственных делах. В смутное время начала XVI века поляки захватили Москву лишь при попустительстве русских бояр и князей; императрицы Елизавета и Екатерина I пришли к власти с помощью офицеров Русской армии. Декабрьское восстание 1825 года, известно, возглавлялось аристократами, которые «радели» за народ, но, к слову, практически никто из них не освободил собственных крепостных крестьян.

Сергей Нечаев широко развернул свою деятельность, лишь, получив в Европе деньги от российских эмигрантов А. И. Герцена и его друга Н. П. Огарёва. Великая русская революция 1917-го года началась с февральского переворота, который организовали дворяне. Они же добились отречения царя от престола. А причины того переворота были те же: недовольство порядками и претензии на руководство страной. Вместо того чтобы преобразовывать страну реформами, личным примером, они начали борьбу за власть, устроили в стране хаос. И уступили власть большевикам.

Что наши «переворотчики» февраля 17-го года и их сторонники получили в итоге, как изменилась их жизнь после революции? А так, что бывшие русские аристократы, дворяне, претендовавшие на власть, вынуждены были в Европе работать таксистами, швейцарами, рабочими, прислугой. Некоторые погибли.

Меня поразило в связи с вышесказанным, что характер русской революции 1917 года предвидел ещё в середине 1870-х годов, то есть за сорок два года до событий, знаменитый немецкий философ-марксист Фридрих Энгельс. Полемизируя с русскими анархистами Бакуниным и Ткачёвым, которые считали и доказывали, что революцию в России они могут устроить в любое время, Энгельс, соглашаясь, что революция в России всё-таки возможна, писал в своей статье «Эмигрантская литература»:

«При этом, среди концентрирующихся в столице более просвещённых слоёв нации укрепляется сознание, что такое положение невыносимо, что близок переворот, <…>. Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут ее дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса; эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы хотя бы потому, что она одним ударом уничтожит последний, все еще нетронутый резерв всей европейской реакции. Революция эта несомненно приближается»{3}.

Удивительное предвидение немецкого «марксиста»! Задолго до событий он фактически предсказал русскую Февральскую революцию, которая вылилась в рабоче-крестьянскую — Октябрьскую.

Чтобы быть объективным, этот талантливый автор ознакомился с программными статьями русских анархистов, в том числе и с нечаевским «Катехизисом революционера», который он считал бакунинским и полностью разместил в своей работе «Эмигрантская литература». А главное, он внимательно изучал положение дел в России, её историю. Так вот Ф. Энгельс уже тогда, совершенно не отрицая возможность революции в России, пришёл к выводу, что в нашей стране она начнётся именно «с верхов». Что и случилось в феврале 1917 года.

У нынешних претендентов на русский «престол» тоже есть высокие покровители. И доморощенные, и заморские. Которые, в свою очередь, тоже претендуют на русскую «корону», на недра, на заводы, на власть. Чем сильнее укрепляется, богатеет русское народное хозяйство, тем больше появится на него претендентов. Только представьте, что будет, если они действительно осуществят свои замыслы? «Баре дерутся, у холопов чубы трещат!». Об этом Достоевский тоже писал в своих трудах. О том, что поклонение Западу, подражательство, либерализм, ни к чему хорошему страну не приведут. В черновиках он неоднократно повторяет: «Западничество есть лакейство. Лакейство мысли»{4}. <…> «Наш либерал прежде всего лакей и только смотрит, как бы кому сапоги вычистить»{5}.

Достоевский не дожил до Великой Октябрьской революции. А она, несомненно, великая, ведь более значительной революции, повлиявшей на судьбы многих миллионов людей, в мире не было. Она многому научила и мир, и российский народ. И, тем не менее, нужно ли нам очередное разрушение существующего порядка? Что мечтают сделать для нас новые бесы?

Итак, был ли Достоевский «за» революцию, или против, почему он взялся за этот роман, отчего его героями стали люди, представляющие себя революционерами, и почему автор сравнил их с бесами? Как современники и потомки оценивали его роман и почему так по-разному?

И главное. Как мы должны относиться к нашим современным борцам с государством, с обществом? Чем заканчиваются, к чему ведут протесты бунтарей всех времён? На все эти вопросы довольно внятно ответил в своём «пророческом» романе Ф. М. Достоевский. Нам надо лишь вникнуть.

Апрель 2021 г.

Введение

Достоевский и «Бесы»

Многие современные исследователи творчества Ф. М. Достоевского признают его «боль за человека, за всех униженных и оскорблённых»{1}, соглашаются с мнением Д. С. Мережковского, что «Достоевский действительно пророк русской революции»{2}. Тем не менее, большинство тех критиков и литературоведов, кто жил и во времена этого выдающегося писателя, и много позже, — в годы советской власти, убеждены, что Достоевский был противником революции.

К такому парадоксальному выводу специалисты приходят не без влияния романа «Бесы», где Достоевский изобразил современное ему революционное движение. Цель моей работы — проанализировать и попытаться понять резкое, на первый взгляд, противоречие гениального писателя: демонстрацию в своих произведениях несостоятельности современного общественного устройства, необходимость его преобразования, боль и сострадание к униженному и обездоленному человеку. И в то же время, — протест против «преобразователей» этого общества — против современного ему протестного движения, которое обещало всем гражданам социальное переустройство и всенародное счастье.

Напомню, Фёдор Михайлович Достоевский родился в 1821 году в небогатой семье в Мариинской больнице для бедных, где его отец работал штаб-лекарем. Позже за хорошую службу глава семейства Михаил Достоевский получил дворянское звание, и смог купить для семьи село. Несмотря на трудную жизнь, отец постарался дать двум своим сыновьям хорошее образование, позволившее им по требованию родителя поступить в Петербургское Главное инженерное училище. Так что будущий писатель хорошо знал жизнь бедняков, и эта жизнь не могла не вызывать у него сострадания. Учиться на инженера он не захотел, рано почувствовав тягу к творчеству, начал писать рассказы, повести, вскоре стал популярным.

Весной 1846 года Ф. М. Достоевского познакомили с М. В. Петрашевским, который увлёк писателя своими идеями построения в России утопического социализма, демократии. На устраиваемых Петрашевским «пятницах» обсуждали также проблемы свободы книгопечатания, освобождения крестьян с земельными наделами. В одном из радикальных кружков петрашевцев, куда входил и писатель, ставилась цель создания нелегальной типографии и даже подготовка переворота в России.

Эта деятельность революционеров-теоретиков не осталась незамеченной правительством. 23 апреля 1849 года многие петрашевцы были арестованы, среди них оказался и Достоевский. Восемь месяцев он провёл в Петропавловской крепости, был признан одним из активистов организации и 13 ноября осужден к смертной казни. Но вскоре, 19 ноября, этот приговор, по заключению генерал-аудиториата «ввиду несоответствия его вине осужденного», был заменён на восьмилетнюю каторгу. Однако петрашевцам об этом не сообщили. 22 декабря того же года им объявили первоначальный приговор и устроили показательную казнь с подлинным эшафотом и надеванием мешков на голову… Лишь в последний момент зачитали указ о помиловании. Осужденные, ожидавшие неминуемой смерти, пережили такой стресс, что один из них, Николай Григорьев, сошёл с ума.

Инсценировка казни петрашевцев на Семёновском плацу. 1849 г. Рисунок Б. Покровского.

Император Николай I, подписывая указ, заменил Достоевскому присуждённый ему восьмилетний срок каторги на четыре года с последующей службой рядовым солдатом. И он отбыл на каторге все четыре года без права переписки, после чего отправился на солдатскую службу. Но судьбе было угодно сократить срок его «солдатчины», так как после коронации новый император Александр II в 1856 году издал указ о прощении бывших петрашевцев. А год спустя он же высшим указом объявил помилование и петрашевцам, и декабристам, то есть вернул им все права дворянства. Это значило, что Ф. М. Достоевский мог не только жить там, где ему хочется, но и публиковаться.

Таким образом, будущий великий писатель, как говорится, на собственной шкуре познал все «прелести» судьбы и бедняка, и революционера — борца за социальные преобразования, и смертника, и каторжника, и рядового солдата. А вскоре, после публикации и успеха у читающей публики его «Записок из подполья», он смог отправиться за границу, увидеть там и наших российских, и заграничных борцов за перемены в обществе. Надо полагать, что с таким огромным кругозором талантливый писатель-философ имел все возможности получить объективное представление о состоянии общества, как российского, так и европейского.

Так был ли автор «Бесов» сторонником кардинальных преобразований в своей стране, революции? Или он был её противником? А может быть, даже реакционером и мракобесом, в чём упрекали его некоторые сторонники резких и даже кровавых перемен?

Для того чтобы понять такое противоречие в жизни и творчестве знаменитого писателя, необходимо, в первую очередь, ясно представлять себе, каким же было то революционное движение, против которого он протестовал, кем были его представители, их цели и задачи; что предлагали они обществу, в том числе и самому Достоевскому взамен существующего порядка.

Краткий обзор этой темы изложен в первой главе данной работы. К сожалению, во время подготовки диплома я не нашла специальных научных трудов по этому вопросу. Поэтому материалы для работы пришлось искать в подшивках газет времён публикации романа Ф. М. Достоевского «Бесы», а также периодов обострения политической ситуации в стране, когда критики вспоминали об этом романе и бросались в полемику.

При создании первой главы мною были использованы первоисточники — газетные материалы, где публиковались процессы над нечаевцами и Нечаевым: «Правительственный вестник» с 1 июля 1871 года, «Новое время» с № 13 от 13 января 1873 года. Для работы привлекались также труды Маркса и Энгельса «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих», и «Эмигрантская литература» (Сочинения, т. 18), письма и статьи А. И. Герцена (Собр. соч., т. 9, 20). Была использована также научная литература: сборник «Революционное движение 60-х годов» (М.,1932 г.), книги Н. М. Пирумовой «М. Бакунин» (М., 1970 г.), Р. М. Кантора «В погоне за Нечаевым» (М., 1931 г.), сборник материалов «Нечаев и нечаевцы» (М., 1931 г.). Привлекались также труды литераторов А. И. Володина, Ю. Ф. Карякина, Е. Г. Плимака «Чернышевский или Нечаев?» (М.,1976 г.) и ряд других работ.

Современные литературоведы, рассматривая роман Достоевского «Бесы», нередко приходят к выводу, что «Достоевский, не видя в русском освободительном движении других течений, кроме нечаевщины, тем самым ничего не противопоставил ей. Поэтому объективно его отрицание нечаевщины распространилось на всё революционно-демократическое движение. Поэтому „Бесы“ и считались пасквилем на него»{3}.

Делая подобные заключения, никто из авторов, между тем, не сообщает читателю: а что мог бы противопоставить в то время «каракозовщине» или «нечаевщине» Ф. М. Достоевский? Ведь, по сути, и представить в российском протестном движении тогда было нечего. Однако писатель ищет и находит для своего романа другие, отличные от предложенных «бесами», идеи для более справедливого преобразования народной жизни. Возможно, они в чём-то совпадали с его собственными идеалами. Проповедники этих идей в его книге Шатов и Кириллов. Их размышления на эту тему представлены во второй главе диплома. Здесь приводится также анализ того, насколько памфлетно изобразил писатель в романе нечаевщину и особенно его главного героя — Петра Верховенского. И кто из них на самом деле больше карикатурен — образ, придуманный писателем, или его прототип Сергей Нечаев. Ответ на этот вопрос поможет объяснить отношение автора романа к главному «герою».

В своей работе, я не ставлю задачей исследование поэтики романа, его художественной специфики, системы образов и т. п. Об этом написано много и, наверное, исчерпывающе. Меня интересует историко-идеологический генезис «Бесов», соотношение романа с реальными прототипами, место, которое занимала изображённая в нём нечаевщина в русском освободительном движении и та оценка, которую дал ей в своём произведении Ф. М. Достоевский.

Источники, которые использовались во второй главе — сам роман Ф. М. Достоевского, дневники к роману (Ф. М. Достоевский, ПСС в 30-ти томах, Л.,1975 г., тома 10, 11,), материалы следствия над нечаевцами, русские газеты 1871–1873 годов. А также научные работы, в том числе «Комментарии к роману „Бесы“» (Ф. М. Достоевский, ПСС, т. 12).

На протяжении всей работы уделяется много внимания мировоззрению Достоевского, его поискам эффективного пути развития России. Темам, которые актуальны для России и ныне. Мне хотелось показать здесь, что отрицание Достоевским «революционного движения» второй половины 60-х годов было оправдано временем и положением дел в стране.

Писатель Алексей Николаевич Толстой в своих «Записных книжках» отметил:

«Достоевский искал опоры и питающей среды для своей творческой личности. Она подавляла его. Буржуазный Запад, индивидуализм буржуазии был ему отвратителен. Социализм (Чернышевского и Белинского), социализм без революции, без огня и мускулов, казался ему беспочвенным, он возненавидел его, как возненавидел Запад, куда тянули социалисты (Ч. и Б.){4}; либералы и нигилисты, сдобренные русским хулиганством, приводили его в бешенство именно — поплёвыванием. Оставался один путь для его творческой личности — русская самобытность»{5}.

Что понимал Достоевский под русской самобытностью — вопрос сложный. Отчасти он изложен в его романе «Бесы» в идеях Шатова и Кириллова.

В советском{6} литературоведении, на мой взгляд, сложилось не совсем верное представление о том, как современники писателя воспринимали его роман «Бесы». Этой теме посвящена третья глава дипломной работы. Здесь я цитирую письма и высказывания крупнейших представителей общественности во время и после публикации романа. По этим отзывам можно сделать вывод, что часть современников не воспринимала роман «Бесы» как памфлет на всё русское революционное движение, а видела в нём лишь отражение определенных сторон жизни общества.

Тем не менее, современная писателю критика действительно отнеслась к его роману в основном отрицательно. Анализируя это явление, необходимо учитывать две важные детали. Во-первых, в те годы, как я поняла, читая газетные рецензии, было модно бранить всё подряд. Не было такой крупной литературной новинки, которую не обругали бы газеты по любому поводу, называя известных писателей «литературными малярами», цепляя им другие нелестные «титулы». Во-вторых, что примечательно, Достоевского за роман больше бранила либерально-буржуазная и реакционная критика, чем демократическая. Ни редактор журнала «Отечественные записки» — писатель-сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин, ни издатель «Современника» Н. А. Некрасов, никто из других крупнейших представителей демократической журналистики не выступил с осуждением автора «Бесов» и его героев. Литературный критик, народник Н. К. Михайловский писал о романе довольно сдержанно и отметил наряду с недостатками немало достоинств.

В резко отрицательном тоне, доходящем до грубости, выступил против «Бесов» лишь единомышленник Сергея Нечаева Пётр Ткачёв. Анализу причин такого выступления будет также посвящена часть третьей главы.

Что касается либерально-буржуазной и реакционной публики, то её отрицательное отношение к роману объясняется тем, что она увидела в нём критику писателем всего общества, виновного, по его мнению, своим несовершенством в появлении нечаевщины. Она увидела, в первую очередь, сатиру на себя, на свой строй и обвинила Достоевского в клевете, — нет, не на отдельных доморощенных бунтарей, — а на всё общество. Больше всего от реакционных оценщиков литературы досталось героям романа Шатову и Кириллову. Непонимание, а скорее нежелание понимать их идеи, — привело к тому, что не столько нечаевцев, сколько именно их отнесли к разряду помешанных, а их идеи — к бредовым.

В этой третьей главе затронуты темы, которые почти не рассматривались в советском литературоведении. Тут я подробно анализирую статьи популярных литераторов и критиков того времени, которые формировали отношение к роману читающей публики: В. П. Буренина, В. Г. Авсеенко, С. Т. Герцо-Виноградского. Их отзывам о романе отведено даже более места, чем высказываниям Ткачёва и Михайловского, так как труды последних подробно изучались многими советскими литераторами, они также проанализированы в комментариях к «Бесам» (Ф. М. Достоевский, ПСС, т. 12). В то же время мы рассмотрим идеологическую позицию всех упомянутых критиков, чтобы лучше понять, с каких позиций они подходили к роману.

Особое внимание в главе уделено популярному литературному критику, поэту, драматургу последней трети XIX и первой трети следующего — XX столетия В. П. Буренину, который посвятил много работ творчеству Ф. М. Достоевского. Его уважал и ценил и сам писатель. На мой взгляд статьи Буренина наиболее полно и объективно отражают отношение к роману в литературных и общественных кругах того времени. На примере этого автора мы имеем возможность также проследить, как изменилось отношение самого рецензента к великому писателю и его роману в период первой русской революции и после неё.

В процессе работы над третьей главой были использованы газетные и журнальные материалы 1871–1873 годов, работы К. Маркса и Ф. Энгельса о П. Ткачёве и М. Бакунине и В. Ленина о Н. Михайловском («Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?», «Народники о Михайловском» и др.).

Кульбиты, которые проделывала критика романа «Бесы» на протяжении полутораста лет с момента его публикации — поражают. От восхваления и восхищения — к резкому порицанию, критике, которая порой перекидывалась на отрицание всего творчества Достоевского. И это происходило не раз. Пожалуй, в мире нет более ни одного литературного произведения, которое за сто пятьдесят лет пережило столь же бурные перемены в отношении к себе — от любви до ненависти — в зависимости от государственного устройства, обстоятельств, состояния общества. И самое любопытное, такие перемены в своём мировоззрении и творчестве переживали порой одни и те же литераторы-критики, которым довелось дожить до перемен в обществе. В четвёртой главе будут представлены эти переменчивые мнения литераторов о романе в XX веке.

Объём работы не позволил мне подробно рассмотреть эволюцию отношения к роману «Бесы» советских авторов. Уделю внимание лишь нескольким периодам, когда вокруг этого произведения вспыхивали своеобразные «бури». Это время постановки «Бесов» на сцене МХТа после революционного подъёма 1907 и 1913 годов. А также попытки реабилитации нечаевщины в советские времена, и в связи с этим появление резких отрицательных отзывов о романе. Приведу также несколько отзывов о «Бесах», сделанных литературоведами во времена от так называемой «оттепели» — до периода создания моего труда в 1978 году.

В процессе работы над главой были использованы газетные рецензии 1907–1913 годов, а также научные труды выдающихся исследователей творчества Ф. М. Достоевского — И. Л. Волгина, Б. Л. Сучкова, Г. Н. Поспелова и др.

Глава I

Нечаевщина и её место в русском освободительном движении

Чтобы глубже понять чувства и переживания Ф. М. Достоевского, его недовольство и выпады против современного ему протестного движения, называемого то народным, то русским, а в советские времена — непременно революционным, необходимо, прежде всего, хорошо представлять себе это движение, его ведущих представителей, их цели и задачи.

С середины 60-х годов XIX века в России наступила полоса глухой реакции. Выдающийся революционер и теоретик утопического социализма Николай Григорьевич Чернышевский был сослан на каторгу, большинство учителей революционно настроенной молодёжи томились в застенках или погибли, герценский «Колокол» уже не имел прежнего влияния на молодёжь, а в 1867 году и вообще перестал издаваться на русском языке. «В центре политической борьбы оказались фигуры типа Николая Ишутина, Дмитрия Каракозова или даже Нечаева»{1}, которые без тени сомнения именовали себя революционерами. Фигуры, которые в той или иной мере обнаруживают явное отклонение в сторону анархизма, террора, полного разрушения всего сущего.

Ишутин Николай Андреевич

(1840–1879) — революционер, сторонник террора, основатель общества «Организация» и его тайного ядра «Ад». После покушения 4 апреля 1866 г. на императора Александра II членом «Организации» Д. Каракозовым, был арестован и сошёл с ума в Шлиссельбургской крепости

Достоевского часто упрекают в том, что он «изображал идеологию передовой революционной демократии в искажённом виде»{2}, что, якобы, сближал «теорию» героев своих романов Раскольникова или Верховенского с теорией Чернышевского, Герцена. Это не совсем справедливо. Не Достоевский «сближал» эти теории, а прототипы его героев для увеличения своего авторитета приписывали к своим собственным идеям известные имена. Так часто поступал Сергей Нечаев. Например, при публикации своей статьи «Главные основы будущего общественного строя», где им была создана примитивная схема казарменного коммунизма, он сделал фантастическое примечание: «Подробное теоретическое развитие наших главных положений желающие найдут в изданной нами статье „Манифест Коммунистической партии“»{3}. Так же поступали ишутинцы, видевшие свой идеал в Рахметове Чернышевского и бравшие из идей теоретика только те мысли, которые импонировали им. Достоевский, как говорится, лишь констатировал факты.

Кто такие ишутинцы? В 60-х годах XIX века в антигосударственном движении России широко известным стало тайное общество «Организация», созданное в 1863 году в Москве Николаем Ишутиным (1840–1879 гг.). Его членов стали называть ишутинцы.

Внутри общества с 1866 года должна была действовать строго законспирированная группа «Ад», неизвестная остальной части «Организации». Чтобы не вызвать подозрений, члены «Ада» должны были сделаться пьяницами, развратниками, им нужно было находиться во всех городах и губерниях, знать о настроении народа. Лиц, которыми крестьяне были недовольны, члены «Ада» могли убивать или отравлять, а затем в прокламациях рассказывать о причинах убийства. В обязанности членов «Ада» входила также слежка за деятельностью всех членов общества и, в случае отклонения кого-то из «товарищей» от пути, который центр считал правильным, допускалась возможность наказания непослушного смертью.

Главной своей целью «Ад» считал систематическое убийство царей, эти теракты, по их мнению, должны были пробудить народ, вызвать его недовольство и привести к «социальной революции».

Руководителем филиала «Организации» в Санкт- Петербурге был Иван Худяков (1842–1876 гг.). А его основными задачами — те же, что и у московского «Ада»: терроризм и убийство царя, а в итоге — смена общественного строя. Удивляет судьба этого революционера. Широко образованный этнограф, фольклорист, автор сборников народных песен (1860 г.), загадок (1861 г.), сказок (1860–62 гг.), И. А. Худяков в 1865 году возглавляет союз разрушителей. Возможно, он действительно оказался среди тех немногих людей, кто, столкнувшись с действительностью народной жизни во время своей творческой работы, захотел изменить эту жизнь. И верил, что террором можно чего-то добиться. По заявлениям этих революционеров — И. Худякова и самого Н. Ишутина, — ими руководил мифический «Европейский революционный комитет», «цель которого есть убиение царей»{4}.

Книга Худякова Ивана Александровича от 1930 г.

Одним из ишутинцев был 25-тилетний Дмитрий Каракозов, который 4 апреля 1866 года совершил первый в истории России революционно-террористический акт — покушение на императора Александра II, пытался его застрелить. На этом деятельность «Организации» завершилась. Под следствием оказались свыше двух тысяч человек. Каракозов был повешен, активисты сосланы на каторгу или в сибирскую ссылку. Её глава Николай Ишутин сошёл с ума в Шлиссельбургской крепости. А Иван Худяков сослан на вечное поселение в Верхоянск.

Это преступление не было понято народом, который вплоть до 1905 года верил в царя, как «в олицетворение правды и справедливости»{5}.

«Счастье их, что Каракозову не удалось убить государя, а то бы мы напрудили Фонтанку дворянской кровью», — так поговаривали в Петербурге представители «низших» классов; в Каракозове многие из них видели агента дворянской партии, подосланного отомстить императору Александру II за отмену крепостного права. И пусть версия о том, что крестьянин Комиссаров помешал Каракозову попасть в царя, является всего-навсего одним из мифов, совсем не мифичны проникнутые горьким чувством разочарования слова Каракозова, обращённые к схватившим его обычным людям из толпы: «Дурачьё! Ведь я для вас же, а вы не понимаете!»{6}

Каракозов Дмитрий Владимирович

(1840–1866) — член революционного общества «Организация». 4 апреля 1866 г. совершил первый революционно-террористический акт в истории России — покушение на императора Александра II. Повешен

Отрицательно отозвался о покушении известный к тому времени революционер-эмигрант, писатель и философ Александр Иванович Герцен в своей газете «Колокол» от 1 мая 1866 года:

«Выстрел 4 апреля был нам не по душе. Мы ждали от него много бедствий, нас возмущала ответственность, которую на себя брал какой-то фанатик. Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами».

Поступком Каракозова были возмущены многие передовые общественные деятели. После этого преступления «бешенство реакции удвоилось. В несколько месяцев было уничтожено всё, что носило на себе печать либерализма первых лет царствования. Это была истинная вакханалия реакции»{7}, — сетовал революционер-народник, писатель Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский в «Подпольной России». То есть, каковы бы ни были намерения Каракозова, покушение его на жизнь царя сыграло отрицательную роль в так называемом народно-освободительном движении.

Выстрел этот с болью отозвался в сердце Достоевского. Он видел в этом событии недоброе предзнаменование, начало нового этапа борьбы с царизмом, борьбы, которая не принесёт пользы народу и всему обществу.

Около четырёх лет — до лета 1871 года Ф. М. Достоевский с семьёй проживал за границей. В 1867–68 годах он находился в Женеве, где наблюдал за деятельностью русских революционеров-эмигрантов. Он был близко знаком с поэтом и публицистом Н. П. Огарёвым, встречался с его другом и соратником А. И. Герценом, по черновикам работ писателя видно, что он был знаком со статьями и выступлениями Александра Герцена, Михаила Бакунина, французского социалиста Шарля Виктора Жаклара и других русских и европейских революционеров.

Бакунин Михаил Александрович

(1814–1876) — мыслитель и революционер, один из теоретиков анархизма, народничества

С тревогой следил в это время Достоевский за усилением влияния теоретика анархизма М. А. Бакунина и его идей на русских революционеров-эмигрантов{8}. Писатель чувствовал бесперспективность бакунинских призывов к бунту. Хорошо зная русский народ, он видел слабость и невозможность претворения анархистских идей в жизнь. Как факт, свидетельствующий не то о наивности, не то о самоуверенности, воспринял он надежды Петра Нечаева, которые разделял и Михаил Бакунин, на непременное восстание в России весной 1870 года с тем, чтобы осенью всё кончилось победой (из их «Программы революционных действий»).

Нечаевщина стала в представлении Ф. М. Достоевского своеобразным итогом, венцом анархистской бакунинской деятельности, направленной на разрушение и ничего не дающей взамен. В набросках к роману Достоевский недоуменно пишет:

«Только странно всё это: он ведь серьёзно думал, что в мае начнётся, а в октябре кончится.

Как это назвать? Отвлечённым умом? Умом без почвы и без связей — без нации и без необходимого дела?»{9}

Нечаевское дело после покушения Каракозова стало вторым заметным событием в истории борьбы с царизмом в 60-х годах XIX столетия. Учитывая, что никаких других серьёзных революционных организаций в то время не существовало, нечаевщина стала наиболее характерным и показательным явлением протестного движения в России, мимо которого, не могли пройти современники. Суд над Нечаевым стал для Достоевского важнейшим источником материалов, на основании и при использовании которых и был написан его замечательный и спорный роман «Бесы». А сам подсудимый стал прототипом главного героя романа Петра Верховенского.

Напомню, что теоретик и организатор тайного общества «Народная расправа», движения, ставшего, по сути, исторической пародией на революцию, Сергей Геннадиевич Нечаев был также автором (или одним из авторов) радикального устава для членов общества — «Катехизиса революционера», в котором им позволялось для достижения целей использовать провокации, методы мистификации и прочие незаконные действия.

Сергей Нечаев родился 20 октября 1847 года в Иваново-Вознесенске. Возможно, именно история жизни семьи будущего революционера так сильно повлияла на его характер, что зародила большие амбиции, стремление чего-то достичь, доказать, отомстить. Его отец Геннадий Павлович Нечаев был незаконнорожденным сыном помещика и крепостной, по рождению считался крепостным. Фамилию получил по своему «нечаянному» происхождению, отчество — по имени крёстного. В десятилетнем возрасте был вместе с матерью продан отцом другому помещику. После отмены крепостного права эта семья, то есть бабушка Сергея и его отец, получили вольную и перешли в мещанское сословие.

Родители со стороны матери Нечаева Прасковьи Петровны Литвиновой тоже происходили из семьи крепостных, которые сумели выкупиться и тоже стать мещанами. В восемь лет Сергей осиротел, потерял мать. С девяти ему уже приходилось подрабатывать, сначала «на побегушках», потом — помогать отцу, — прислуживать за парадными обедами, которые устраивали ивановские фабриканты. С детства он видел разительные контрасты нищеты жизни фабричных рабочих и роскоши их хозяев. Возможно, напоминали о себе гены деда-помещика, о котором он наверняка знал, и всё это подогревало его претензии на лучшую жизнь, влияло на формирование характера, на стремление во что бы то ни стало добиться определённых благ, и не столько для народа, сколько для себя лично.

Надо отметить, что, несмотря на трудную жизнь, дед по матери и отец стремились дать Сергею хорошее образование, платили педагогам, которые обучали его не только истории, математике и риторике, но и латыни, другим иностранным языкам.

В 1865 году Нечаев переехал в Москву, а в 1866 году — в С.-Петербург, где смог сдать экзамены на звание уездного учителя и получил право преподавать в церковно-приходской школе в Андреевском приходском училище, где и проживал.

С осени 1868 года С. Нечаев начал слушать лекции в С.-Петербургском университете в качестве вольнослушателя. Это означало, что в университет он поступить не смог, зачислен туда не был, но получил право присутствовать на лекциях. Здесь он имел возможность изучать антиправительственную литературу о декабристах, труды петрашевцев и анархиста Бакунина.

Тогда же он начал принимать участие в студенческих волнениях. В это время в Москве и в Петербурге, независимо от Нечаева, действовали несколько кружков революционно настроенной студенческой молодёжи. Правда, чаще всего их требования не шли дальше желания иметь свою студенческую кассу для оказания помощи нуждающимся студентам и права собирать сходки для обсуждения действий этой кассы. Что касается участия в антиправительственных движениях, то многие студенты жили в провинции и видели, что народ в настоящее время не думает ни о какой революции, верит в справедливость и законность царской власти.

Появившийся среди студентов университета Нечаев, после нескольких горячих выступлений и призывов, имевших влияние на часть молодёжи, начал претендовать на руководящую роль среди недовольных учащихся. Именно тогда уже, зимой 1868–69 годов, им, совместно с Петром Ткачёвым, сторонником заговорщических методов борьбы, была составлена радикальная «Программа революционных действий». В ней ставилась цель создания революционной организации для проведения подрывной деятельности, где конечной целью рассматривалась социальная революция, причем на весну 1870 года намечалось непременно организовать восстание, которое закончилось бы в октябре.

Однако большинство студентов относилось к этой «революционной программе» открыто враждебно. Среди противников Нечаева в 1869 году были Лазарь Гольденберг, студент технологического института, в будущем известный эмигрант-революционер, и Марк Натансон — студент Петербургской медико-хирургической академии, один из основателей общества «чайковцев», игравший руководящую роль в создании в 1876 году известной народнической организации «Земля и воля». Недругами Нечаева оказались также Герман Лопатин, первый переводчик «Капитала» Карла Маркса и его союзник в борьбе с Михаилом Бакуниным. А ещё — «страшный враг» Нечаева Михаил Негрескул, пользовавшийся значительной популярностью среди студентов. Он происходил из дворянской семьи, одним из первых уже в то время обратил свой взгляд на труды Карла Маркса, вместе с друзьями занимался переводом его работы «Zur Kritik», которая не была закончена в связи с провокацией Нечаева.

Марк Натансон пытался убедить на сходках Нечаева в том, что русский народ не жаждет никакой революции и, чтобы доказать ему это, предлагал провести во время каникул в деревнях анкетирование на эту тему. Анализ анкет показал, что народ действительно не готов к революции. Но для Нечаева это не было аргументом. Для него тогда стало ясно лишь одно: Натансон и его команда — угроза его авторитету.

В 1869 году, когда в России начинаются аресты студентов, участвовавших в студенческих волнениях, Нечаев бежит за границу. Но, прежде чем скрыться в Европе, он прибегает к явному жульничеству: инсценирует свой «арест» и «побег». Из-за границы он оповещает соратников в прокламации о невиданном до сих пор происшествии — своём «бегстве из промёрзлых стен Петропавловской крепости»{10}.

Приехав за границу, Нечаев не забывает о своих противниках-студентах. Чтобы отомстить им, он организует подлую провокацию: посылает через границу свою связную Александровскую, в подол платья которой грубо зашиваются компрометирующие письма с прокламациями и полными адресами М. Натансона и его товарищей. Естественно, полиция их арестовала. Для многих из них с тех пор началась полоса арестов и ссылок. А Михаил Негрескул после ареста скончался, не дожив до суда.

Между тем Нечаев развивает среди русских эмигрантов бурную деятельность, сопровождаемую ложью и подтасовками. Он добивается поддержки от известного революционера-эмигранта, поэта, публициста Николая Платоновича Огарёва (1813–1877 гг.).

Огарёв Николай Платонович

(1813–1877) — поэт, публицист, революционер, друг и соратник А. И. Герцена

С известием о своём бегстве из Петропавловской крепости он является к уже известному в то время революционеру-эмигранту, теоретику русского анархизма Михаилу Александровичу Бакунину (1814–1876 гг.). Кроме того, Нечаев отрекомендовался Бакунину как представитель несуществующего комитета революционной российской организации.

Несмотря на то, что русские эмигранты хорошо знали об отсутствии в России какого-либо серьёзного революционного движения, а также о невозможности побега из Петропавловской крепости, Бакунин верит Нечаеву, потому что, скорее всего, хочет верить в возможность осуществления своих анархистских идей. Он видит в госте своего единомышленника.

«Я был уверен, — говорил М. Бакунин впоследствии своим друзьям, — что мне удастся провести через Нечаева и его товарищей наши идеи и наш взгляд на вещи в России, а также думал серьёзно, что Нечаев способен будет встать во главе русской ветви революционного союза моего»{11}.

12 мая 1869 года Михаил Бакунин выдаёт Нечаеву мандат со своей подписью и печатью за № 2771, в котором говорится, что «Податель сего есть один из доверенных представителей русского отдела Всемирного революционного союза». Кроме этого документа Нечаев затребовал для «практической работы» Бахметевский фонд — деньги, которые передал Герцену на нужды русской революционной пропаганды молодой помещик Павел Александрович Бахметев (1828–? гг.). Герцен не верил Нечаеву и был против выдачи денег самозванцу, но Огарёв, сам находившийся в тяжёлом материальном положении, потребовал раздела этой суммы и передал свою половину Нечаеву. Снабжённый документами, деньгами, прокламациями и воззваниями Бакунина, Огарёва и своими, Нечаев возвращается в Россию и продолжает свою честолюбивую деятельность.

В прокламациях, которые вёз с собой Нечаев, излагался бакунинский план всеобщего разрушения страны, проповедовался культ невежества. Вот лишь несколько цитат из этих воззваний и поучений, из «Манифеста»:

«<…> кто учится революционному делу по книгам, будет всегда революционным бездельником», «считаем бесплодной всякую теоретическую работу ума», ставилось в пример «Дело Каракозова». К «миру русской революции» причислялись «разбойники в лесах, городах, в деревнях, разбросанные по целой России и разбойники, заключённые в бесчисленных острогах империи». «Яд, нож, петля и т. п., — революция всё равно освещает в этой борьбе»{12}, — провозглашали авторы «Манифеста».

Вернувшись в Россию в сентябре 1869 года, Нечаев организует общество «Народная расправа», имевшее отделения не только в Петербурге, но и в Москве и других городах. Он назначил себя членом центрального комитета и потребовал полного подчинения себе остальных участников общества. Возможность использовать «бахметевские» деньги и авторитетный для молодёжи «бакунинский» мандат, позволила ему диктовать всем свою волю.

На суде в 1871 году открылось, какими способами добивался Нечаев влияния среди членов организации: это провокация, шпионаж, воровство у приятелей компрометирующих их документов и личных вещей для последующего шантажа. Это и прямые угрозы, обман, интриги и все тому подобные средства.

Единственным практическим «делом», которое успел совершить Нечаев, явилось убийство 21 ноября 1869 года своего товарища по учёбе 23-хлетнего студента Петровской сельскохозяйственной академии Ивана Иванова, имевшего большой авторитет среди учащихся, организатора студенческой кассы и столовой. Причиной убийства явилось несогласие Иванова с нечаевскими методами борьбы, а также то, что он засомневался в существовании выдуманного «товарищем» таинственного «Комитета», который «всегда решает точь-в-точь так, как вы желаете»{13}.

Поводом к совершению этого преступления стал отказ Иванова организовать у себя в вузе расклейку листовок с призывом поддержать студенческие волнения в Московском университете. Он справедливо опасался, что такие действия могут стать поводом для закрытия их учебного заведения, либо для отчисления студентов. Неповиновение «товарища» показалось Нечаеву угрозой его единовластию, и он решил отомстить строптивцу, а заодно преподать урок остальным членам общества, сплотить их. Он соврал им, что Иванов сотрудничает с властями, стало быть, предаёт их. Поэтому надо его наказать. Пригласил ещё трёх членов организации, причём двое из них даже не знали, куда и зачем он их ведёт, обманом заманил Иванова в старинный грот в пустынном парке рядом с заболоченным прудом и там попытался задушить студента шарфом. Когда из-за сопротивления несчастного этого не получилось, Нечаев застрелил его, упрекая растерянных товарищей в том, что они ему не помогают. Труп утопили в пруду, где он через несколько дней был найден.

Этим преступлением Нечаев хотел «укрепить свой авторитет диктатора, не допустить ни малейшего отступления от проповедуемых им истин, а также устрашить других членов организации и „связать их кровью“. <…> Здесь проявился второй лик нечаевщины»{14}.

О первом «лике» мы уже знаем — это всепроникающая, всеопутывающая ложь. Но когда ложь находится под угрозой разоблачения, остаётся единственный способ помешать этому — насилие. Нечаев объявил Иванова предателем, которого надо убрать — для безопасности общества и дела.

Террор был применён не к аракчеевым, не к «„извергам в блестящих мундирах, обрызганных народной кровью“, как обещали Бакунин и Нечаев, а к члену организации, честному, революционно настроенному студенту»{15}.

При знакомстве с деятельностью Нечаева возникает вопрос: чего он добивался? Действительно ли хотел свободы народу, в чём сумел убедить многих своих соратников, в том числе и Бакунина? Как выяснилось впоследствии, лгать и убеждать он умел артистически, причём обладал огромной внутренней силой и талантом внушения. Или же мечтал о власти, о всеобщем повиновении ему, — этому также есть много свидетельств, в том числе основной документ его организации — «Катехизис революционера», сочинённый Нечаевым в предполагаемом соавторстве с П. Н. Ткачёвым либо с М. А. Бакуниным или же под влиянием их идей. После раскрытия преступления он был опубликован в № 162 «Правительственного вестника» за 1869 год.

Ткачёв Пётр Никитич

(1844–1886) — литературный критик и публицист, революционер, сторонник анархизма, один из прототипов героев романа Достоевского «Бесы»

В разделе первом под названием «Отношение революционера к самому себе» «Катехизис» требовал полного отречения от всех форм личной и общественной жизни, презрения к общественному мнению, ненависти к общественной нравственности. «Нравственно для него всё, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно всё, что мешает ему».

Раздел второй — «Отношение революционера к товарищам по революции» гласил: «Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к <…> товарищу определяется единственной степенью полезности в деле всеразрушающей практической революции». Товарищи не все равны. У каждого посвящённого должно быть под рукой несколько революционеров 2-го и 3-го разрядов, т. е. «не совсем посвящённых», на которых он должен смотреть, как на часть революционного капитала, отданного в его распоряжение.

Третий раздел, о котором уже упоминалось, был посвящён отношению революционера к обществу. Здесь объяснялось, что революционер живёт в обществе, имея целью лишь его беспощадное разрушение. Имея в виду эту конечную цель, он должен притворяться для того, чтобы проникать всюду, во все слои «высшие и средние, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократический, военный, в литературу, в Третье отделение и даже в Зимний дворец».

Всё «поганое общество» — это, видимо, не революционеры, — должно быть разделено на несколько категорий.

«Первая категория — неотлагательно осуждённых на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осуждённых по порядку их относительной зло вредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие нумера убрались прежде последующих…

Вторая категория должна состоять именно из тех людей, которым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта…

К третьей категории принадлежит множество высокопоставленных скотов и личностей, не отличающихся ни особенным умом, ни энергией, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием и силой. Надо их эксплуатировать всевозможными манерами и путями, опутать, сбить с толку и, овладев по возможности их грязными тайнами, сделать своими рабами.

Четвёртая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С ними можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибирать их в руки, овладеть всеми их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так чтобы возврат их был для них невозможен, и их руками мутить государство.

Пятая категория — доктринёры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперёд, в практичные головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих…

Шестая и важная категория — женщины, которых должно разделить на три главных разряда…»

Вслед за тем шёл последний, четвёртый раздел — «Отношение товарищества к народу». Провозглашая конечную цель: «Полнейшее освобождение и счастье народа», «Катехизис» призывал соединиться с теми «элементами народной жизни», которые всегда прямо или косвенно выражали свой протест против государства и общества. «Соединимся лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России».

Принципиальный и полный антидемократизм «Катехизиса» прикрывался фразами о необходимости «доверия к личности». Доверие это сводилось к тому, что члены организации должны были полностью доверять руководителю, а он имел право обманывать их для возбуждения их энергии. Ряд параграфов формулировал принципы поведения и морали революционера. Все «нежные, изнеживающие» чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже чести должны быть задавлены в нём. «Революционер должен разорвать всякую связь с гражданским порядком, образованным миром, его законами, приличиями и нравственностью.

Он знает только одну науку — науку разрушения»{16}.

Император Александр II Николаевич Освободитель

(1818–1881) — Император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский. Инициатор выдающихся реформ и отмены крепостного права в России (1861 г.), инициатор борьбы с Турцией за независимость Болгарии. Погиб в результате террористического акта

Как видно из «Катехизиса», направлен он не только против правительства, но и против всего общества. Стимулом для его создания служила не забота о человеке, о народе, а безграничное честолюбие, презрение к этому народу, стремление любыми путями добиться власти над обществом.

Характеризует цели, которых добивался Нечаев, и ещё один документ, выпущенный им за границей совместно с Михаилом Бакуниным. С помощью Н. П. Огарёва летом 1869 года они издали в Женеве первый номер журнала, носящий имя нечаевского общества «Народная расправа». Здесь они вполне откровенно рассказали о своих революционных планах. Среди них — страшный террор: «придётся истребить целую орду грабителей казны, подлых царских льстецов, народных тиранов. <…> избавиться от лжеучителей, доносчиков, предателей, грязнящих знамя истины».

Вернувшись в Россию, Нечаев занялся распространением своего журнала и укреплением организации, которое, как известно, завершилось убийством И. Иванова и новым бегством за границу.

В начале 1870 года, уже после убийства студента И. Иванова и разгрома в России его организации, Нечаев вновь скрылся за границей и уже единолично издал второй и последний номер журнала «Народная расправа». Здесь, в программной статье «Главные основы будущего общественного строя», он изложил свои представления о социализме и будущем социалистическом обществе, которое даже многие его сторонники называли «образчиком казарменного коммунизма». Несомненно, считая себя в будущем главой некоего управленческого «комитета», Нечаев предлагает «после свержения существующих основ» сосредоточить все «средства для существования общественного в руках нашего комитета»{17}.

Если учесть, что в «Катехизисе» и других манифестах и призывах Нечаева был выражен его полный антидемократизм, где «устраняются всякие вопросы от членов к организатору, не имеющие целью дело кружков подчинённых… Полная откровенность от членов к организатору», возможность организатору для возбуждения энергии подчинённых «объяснять сущность дела в превратном виде», т. е. обманывать их, — то суть всей деятельности Нечаева, выраженная в его программных документах и подкреплённая началом его деятельности, сводилась к его личной диктатуре, к деспотизму над всей страной. Хотя это не помешало ему кричать на суде: «Долой деспотизм! Да здравствует Земский собор!»{18}, о котором на протяжении всей его предыдущей «революционной» деятельности не было и упоминания.

Кстати, Михаил Бакунин, сам обвинённый Ф. Энгельсом в авторстве этого или похожего «Катехизиса» и «благословивший» Нечаева на революционную деятельность в России, назвал эту работу «катехизисом абреков», а его автора — «абреком». «Вы по образу мыслей подходите больше <…> к иезуитам, чем к нам»{19}.

Немало характеризует Нечаева ещё один эпизод — сцена убийства Иванова, описанная свидетелями. Вот показание соучастника преступления — Николаева:

«Нечаев сел на грудь Иванова и стал душить Иванова. Иванов кричал сначала: „за что вы меня бьёте, что я вам сделал?“, затем только стонал. Нечаев, ругаясь, что ему никто не помогает, потребовал револьвер и когда его Николаев подал, выстрелил Иванову в голову».

«Прыжов побудительную причину убийства объясняет так: Нечаев, которого Прыжов знал под фамилией Павлова, чувствовал к Иванову личную ненависть. Иванов не желал подчиниться железному характеру Нечаева и ему постоянно противоречил. Нечаев сам говорил Прыжову о том, и Прыжов уговаривал Иванова подчиниться Нечаеву. Затем обвиняемые Кузнецов, Прыжов и Николаев объясняют своё участие в этом преступлении тем, что их отказ неминуемо бы повлёк за собой месть со стороны Нечаева, и они боялись сами быть убитыми»{20}.

Прыжов Иван Гаврилович

(1827–1885) — революционер, историк, этнограф. Был членом нечаевской революционной организации «Народная расправа», присутствовал при убийстве студента И. Иванова

После убийства, как уже упоминалось, Нечаев снова бежал за границу. Хотя на словах он всегда готов жертвовать жизнью «ради дел», на самом деле он ничуть не желает рисковать и так же, как в первый раз, едва почувствовав опасность ареста, немедленно скрывается. Благополучно прибыв в Швейцарию и совершенно не испытывая угрызений совести за совершённое убийство, он продолжает твёрдо держаться избранной тактики.

Во втором номере «Народной расправы» Нечаев объясняет своё появление за границей. Он снова лжёт, что был пойман царём, но, как и прежде, бежал. Продолжает клеветать на Иванова, утверждая, что убийство — результат «суровой логики истинных работников дела». Бакунину он также доказывает, что Иванов — предатель и убийство было совершено по политическим мотивам, хотя в процессе следствия и на суде было доказано обратное, а швейцарская полиция, лишь убедившись, что преступление было уголовным, выдало Нечаева русскому правительству.

В искажённом свете представляет Нечаев и остальную свою деятельность. Оказавшись за границей, он продолжает претендовать на ведущую роль среди русских эмигрантов, требует вторую часть «Бахметевского фонда» и с помощью Огарёва и Бакунина получает её, так как Герцена в то время уже не было в живых.

Кроме денег и власти объектом атаки Нечаева становится также дочь Александра Ивановича Герцена Наталья, имевшая большой авторитет среди эмигрантов. Нечаев, который отрицал в «Катехизисе» все «нежные, изнеживающие» чувства, проповедовал отказ от личной жизни, теперь «забывает» о своих правилах. Он признаётся Наталье в этих самых нежных чувствах и требует взаимности, судя по их письмам, даже с применением грубости. Впрочем, не исключено что с его стороны все эти признания были очередной ложью для усиления своего авторитета с помощью Н. А. Герцен. Наталья, которая не верила Нечаеву и не уважала его, отвергла в довольно резкой форме все его чувства и притязания.

На средства из «Бахметевского фонда» с участием Огарёва и Бакунина Нечаев издаёт «сумасбродные прокламации, обращённые к дворянству, купечеству, мещанству, сельскому духовенству, студенчеству, пытается возобновить издание „Колокола“, ратуя уже не за революцию, а за сплочение всех „честных“ людей, как средство… избежать народной революции, ведёт бесконечные интриги против своих же соратников»{21}.

Объектом шантажа становится, наконец, и сам Бакунин, у которого адептом Нечаева Вл. Серебренниковым были выкрадены компрометирующие документы и письма. В ответ на упрёки Нечаев пишет Бакунину:

«Ну, да! — это наша система, мы считаем как бы врагами и мы ставим себе в обязанность обманывать, компрометировать всех, кто не идёт с нами вполне. Мы очень благодарны за всё, что вы для нас сделали, но так как вы никогда не хотели отдаться нам совсем, говоря, что у вас есть интернациональные обязательства, мы хотели заручиться против вас на всякий случай. Для этого я считал себя вправе красть ваши письма и считал себя обязанным сеять раздор между вами, потому что для нас невыгодно, что помимо нас, кроме нас, существовала такая крепкая связь»{22}.

В результате такой «деятельности» Нечаева Бакунин и Огарёв вынуждены были окончательно порвать с ним. Беглый революционер ещё несколько времени скитается по Европе. В 1872 году швейцарская полиция выясняет его местонахождение и передаёт российским властям.

Таково лицо исторического Нечаева. И если сравнить его с литературным героем, то личность героя «Бесов» Петра Верховенского при всей его карикатурности гораздо глубже, интереснее и целенаправленнее своего прототипа. Даже авторство нелепой и бессмысленной теории грядущих преобразований Достоевский не решается приписать своему «коноводу всего революционного в России». Автором этой полубуржуазной, полудеспотической теории он делает Шигалева.

Современники гневно осудили деятельность Сергея Нечаева и его нечаевщину:

«В лице Натансона, Волховского, Лопатина, Негрескула и их политических единомышленников против Нечаева выступил весь цвет народнической интеллигенции того времени. Все противники Нечаева (кроме рано умершего Негрескула) позднее играли выдающуюся роль в народническом движении 70-х и последующих годов»{23}.

Сама революционная молодёжь чётко отделила революцию от нечаевщины. В. Засулич, О. Аптекман, И. Джабадари, Н. Чарушин, П. Лавров, С. Степняк- Кравчинский, С. Маркович, Л. Дейч и многие другие революционеры в своих мемуарах и воспоминаниях оставили отрицательные отклики о нечаевщине, критиковали методы, которыми их лидер пытался достичь своих целей, гневно осудили его.

В статье «Нечаевское дело» Вера Засулич писала, что Нечаев был среди интеллигентной молодёжи чужим, он ненавидел не только правительство, но и эту молодёжь, всё общество: «Даже к завлечённой им молодёжи он, если и не питал чувства ненависти, то во всяком случае не питал к ней ни малейшей симпатии, ни тени жалости и много презрения»{24}.

Возможно, эту ненависть питала зависть к товарищам, стоящим на более высокой ступени социального положения, более грамотным, культурным и обеспеченным, чем он сам.

Отрицательные отзывы о некоторых молодых русских эмигрантах, имея в виду в первую очередь С. Нечаева, оставил А. И. Герцен. В статье «Молодая эмиграция» он описывает историю получения «Бахметевского фонда» и то, как эти молодые эмигранты требовали у него бахметевские деньги на различные мероприятия.

«Заносчивые юноши, о которых идёт речь… выражают временный тип, очень определённо вышедший, очень часто повторяющийся, переходную форму болезни нашего развития из прежнего застоя»{25}.

Герцен Александр Иванович

(1812–1870) — русский публицист, писатель, революционер, издатель совместно с другом Н. П. Огарёвым знаменитой газеты «Колокол» (1857–1867 гг.), где призывал к социальным преобразованиям в России

Герцен считал нигилизм, каракозовщину и зарождающуюся нечаевщину болезнью времени. Он упрекает молодёжь в невоспитанности, в неграмотности.

Против нечаевщины и М. Бакунина, создателя «Альянса социалистической демократии» в Европе, выступили и К. Маркс с Ф. Энгельсом. Анархисты, которыми руководил Бакунин, злоупотребляли именем Интернационала, который стремился «сплотить воедино разрозненные силы мирового пролетариата и стать, таким образом, живым выразителем общности интересов, объединяющих рабочих», что позволило «деклассированным элементам проникнуть в него и создать внутри него тайные организации, усилия которых будут направляться не против буржуазии и существующих правительств, а против самого Интернационала. Так и произошло с Альянсом социалистической демократии»{26}.

Российские «деклассированные элементы», под которыми авторы понимали нечаевцев и бакунинцев, умышленно создавали путаницу между «Международным товариществом рабочих» и своим пресловутым «Альянсом социалистической демократии». Именно это дало право реакционным кругам свалить ответственность за авантюристические действия и просто за уголовные преступления, совершённые анархистами, на Интернационал.

После специального расследования на заседании Конгресса от 7 сентября был сделан доклад, на котором «Конгресс постановил: 1. Исключить из Интернационала Михаила Бакунина как основателя Альянса, а также и за личный проступок…»{27}.

Таким образом, в сентябре 1870 года Бакунин и его соратники были исключены из центральной Женевской секции I Интернационала.

На лондонской конференции в сентябре 1871 года особо стоял вопрос о Нечаеве и нечаевщине. На ней было принято написанное К. Марксом «Заявление Генерального Совета по поводу злоупотребления Нечаевым именем Интернационала».

Это заявление было опубликовано в газетах «Der Volksstaat» № 88, 1 ноября 1871 г., «Gazzettino Rosa» № 306, 3 ноября 1871 г., «L’Egalite» № 21, 5 ноября 1871 г.

В нём говорится:

«Конференция делегатов Международного Товарищества Рабочих, состоявшаяся в Лондоне с 17 по 23 сентября 1871 г., поручила Генеральному Совету заявить публично: что Нечаев никогда не был ни членом, ни представителем Международного Товарищества Рабочих; что его утверждение{28}, будто он основал секцию Интернационала в Брюсселе и был направлен брюссельской секцией с поручением в Женеву, является ложью; что упомянутый Нечаев злоупотреблял присвоенным им именем Международного Товарищества Рабочих для того, чтобы обманывать людей в России и приносить их в жертву»{29}.

Подробный анализ и критика анархизма и нечаевщины были сделаны Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом в работе «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих»{30}, опубликованной в виде брошюры в Лондоне и Гамбурге в августе 1873 года. Здесь была дана всесторонняя критика нечаевщины, глубоко и точно очерчена суть этого явления, подмечены её преступная сущность, стремление лидера к диктатуре и самоуправству:

«Перед нами общество, под маской самого крайнего анархизма направляющее свои удары не против существующих правительств, а против тех революционеров, которые не приемлют его догм и руководства. Основанное меньшинством некоего буржуазного конгресса, оно втирается в ряды международной организации рабочего класса и пытается сначала захватить руководство ею, а когда этот план не удаётся, стремится её дезорганизовать. <…> Для достижения своих целей это общество не отступает ни перед какими средствами, ни перед каким вероломством; ложь, клевета, запугивание, нападение из-за угла — всё это свойственно ему в равной мере. Наконец, в России это общество полностью подменяет собой Интернационал и, прикрываясь его именем, совершает уголовные преступления, мошенничества, убийство, ответственность за которые правительственная и буржуазная пресса возлагает на наше Товарищество»{31}.

Немало отрицательных отзывов оставили К. Маркс и Ф. Энгельс о самом Нечаеве. «Нечаев оказался простым прохвостом»{32}, — пишет Энгельс Марксу 6 июля 1870 года. И называет Нечаева «негодяем»{33}. «Всё, что этот Нечаев распространяет в европейской печати о своих подвигах и страданиях в России, — беззастенчивая ложь. Доказательства у меня в руках. Даже имя этой личности не заслуживает упоминания»{34}, — пишет Маркс Наталии Либкнехт 13 января 1871 года.

Как видно из романа, Достоевский «не ошибался в своей отрицательной оценке ультраанархистской сущности самой нечаевщины. Его оценка отчасти совпадала в этом отношении даже и хронологически, с той оценкой, которую дали этой организации Маркс и Энгельс, но, конечно, он даже не подозревал об этом»{35}.

Интересно сопоставить приведённые выше высказывания Маркса и Энгельса о Нечаеве с мнением одного из главных героев романа «Бесы» — Николая Ставрогина о прототипе Нечаева Петре Верховенском:

«Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас, и слушаю с изумлением, — промолвил Николай Всеволодович, — вы, стало быть и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический… честолюбец?»{36}

Таково же мнение о Верховенском другого героя романа Ивана Шатова: «Кого же я бросил? Врагов живой жизни; устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы…» И говорит об организации Верховенского: «А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы!»{37} Да и сам Пётр Верховенский признаётся Ставрогину и позже подтверждает в порыве откровенности: «Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! <…> Мошенник, мошенник <…> Мы провозгласим разрушение… Мы пустим пожары… Мы пустим легенды…»{38}

Энгельс писал Т. Куно 24 января 1872 года: «Нечаев <…> либо русский агент-провокатор, либо, во всяком случае, действовал как таковой»{39}. Николай Ставрогин в романе и некоторые другие герои также предполагают, что Верховенский на самом деле агент-провокатор: «А слушайте, Верховенский, вы не из высшей полиции, а?»{40} — спрашивает Верховенского Ставрогин.

В письмах 1870–1873 годов Достоевский неоднократно разъясняет и комментирует идейно-философскую концепцию романа. Вот что он пишет в письме наследнику престола А. А. Романову (будущему императору Александру III) в феврале 1873 года, посылая ему экземпляр своей книги «Бесы»:

«Это почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность и не единичны <…>. Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности <…>. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развивающуюся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моём»{41}.

Цесаревич Александр Александрович

— будущий император Александр III Миротворец (1881–1894) в мундире лейб-гвардии Атаманского полка, шефом которого он был. 1867 г.

Таким образом, Достоевский обращает внимание наследника, что в своём романе, как и во многих других своих работах, он говорит о вредоносности западнического пути развития для России, и что Нечаев и его соратники всего лишь ученики тех, кто призывает подделываться под европейские идеи и тенденции и отвергает самобытный путь развития России.

Нечаевщина, как и современные ей ультралевацкие организации, выступающие под социалистическими и даже коммунистическими лозунгами, сыграла на руку правым силам, — самым ярым противникам рабочего движения. Впервые в русской истории по указанию царя в газетах публиковались все судебные документы, связанные с деятельностью «Народной расправы» и её членов. Это было сделано с целью компрометации русского революционного движения. Отчасти цель была достигнута. Нечаевщина вызвала отвращение в русском обществе. Цель и методы, которыми её активисты добивались выполнения своих «революционных» планов, были неприемлемыми для большинства граждан.

В ходе судебного процесса выяснилось, что большинство из членов нечаевской организации не знали о «Катехизисе», не были знакомы с настоящей «революционной» программой Нечаева, и руководили ими действительно благородные цели народного освобождения. Он и тут обманывал своих товарищей.

Дело нечаевцев, как уже отмечалось, стало для Достоевского толчком к идее создания романа «Бесы». Впервые о революционно настроенной организации студентов писатель узнал задолго до известного убийства студента Иванова — из рассказов Ивана Сниткина, брата его жены Анны Григорьевны, который приехал к ним в Дрезден, куда семья перебралась из Женевы. Гость учился в Петровской академии, лично знал активиста студенческого протеста Ивана Иванова и увлечённо рассказывал о молодёжном движении, о спорах, которые возникали между товарищами по борьбе, об их целях и задачах. Сопоставляя эти рассказы с теми идеями переустройства общественной жизни, которые витали в Европе, писатель стал опасаться, что «эти» европейцы с их социализмом, атеизмом, то есть с отрицанием Христа и традиций, окажут негативное влияние на Россию, на её молодёжь, станут ей дурным примером. Достоевский видел опасность такого подражания. Ему хотелось разобраться, предостеречь. Так появилась идея создания романа о российском молодёжном движении. Он стал интересоваться студенческими делами в России, а узнав об убийстве Иванова, попросил присылать ему материалы судебного дела и безотлагательно принялся за работу над романом.

Писатель принимал близко к сердцу все детали этого происшествия, отыскивая какое-то рациональное зерно, какой-то важный или даже великий смысл в деятельности современных ему революционеров. После завершения суда над нечаевцами летом 1871 года и публикации их показаний, Ф. М. Достоевский писал, что судебный процесс совершенно разочаровал его. Он искал и не находил того, что искал.

Роман «Бесы» к этому времени был уже написан и даже напечатан, но Достоевский продолжал следить за судьбой прототипов своих героев. Известно, что сам Сергей Нечаев по требованию России был арестован в Швейцарии 2 августа 1872 года и через два месяца выдан на родину. Суд над ним состоялся 8 января 1873 года. Последнее слово подсудимого и вовсе обескуражило писателя. Он не увидел в нём личности, которая соответствовала бы его идеям и поступкам:

«Можно прожить подле факта тридцать лет, считать его за самую обыкновенную вещь, за решённую вещь, знать его (действительно), рассуждать, писать о нём и вдруг после тридцати лет посмотреть на него как на неожиданное явление. Так последнее время удивил меня процесс Нечаева. Вот уж, кажется, следил за делом, ведь даже писал о нём и вдруг — удивился. Никогда не мог я представить себе, чтобы это было так несложно, так однолинейно глупо. Нет, признаюсь, я до самого последнего момента думал, что всё-таки есть что-нибудь между строчками, и вдруг — какая казёнщина! Какая гимназия. Ничего не мог я себе представить неожиданнее. Какие восклицания, какой маленький-маленький гимназистик. Да здравствует Земский собор, долой деспотизм! Да неужели же он ничего не мог умнее придумать в своём положении?»{42}

Достоевский, сам когда-то участвовавший в протестных движениях, испивший за это все тяготы каторжника, никогда не оставался равнодушным к бесправному положению крестьян, к непосильному труду рабочих. Он прекрасно понимал жажду справедливости и чаяния о лучшей жизни революционно настроенной молодёжи. Но он также хорошо знал, что условий для социальных преобразований в России конца 60-х годов XIX столетия не существовало. Реальных сил, способных противостоять царской власти, здесь не было. А неправый путь, на который ступил Нечаев, мог привести лишь к напрасной гибели самых лучших, талантливых, готовых к борьбе людей, а возможно и к большому кровопролитию и разрушению государства. Потому писатель не смог остаться безучастным к нечаевскому делу, считая необходимым открыть глаза всему обществу, и в первую очередь молодёжи на то, что не все, кто выдаёт себя за революционеров, хлопочут о счастье народном, что среди них есть и такие, как Нечаев, которым нельзя верить.

Роман «Бесы» — художественный анализ одного из путей, по которому может направиться революционно настроенная молодёжь, идущая на поводу у честолюбца и шарлатана. Бесспорно, что роман имеет памфлетную окраску, — этим автор выразил своё собственное отношение, но не к революции, а к шарлатанству, и не к научному социализму и коммунизму в марксистском понимании этого слова, а к изложенному в документах русских «революционеров» будущему послереволюционному устройству общества, которое Маркс и Энгельс назвали образцом казарменного коммунизма.

Глава II

Герои и прототипы

Полтора столетия вокруг романа Ф. М. Достоевского «Бесы» не стихают критико-философские бури. Роман называли и карикатурой на молодёжь, и тенденциозным, и памфлетом против русского революционного движения. Это мнение сохраняли и некоторые учёные позднего советского периода. Например, крупный исследователь творчества Достоевского В. А. Туниманов так и писал, что «Бесы» — это роман, «задуманный как памфлет против русского революционного движения»{1}.

Туниманов Владимир Артёмович

(1937–2006) — главный научный сотрудник ИРЛИ, доктор филологических наук, президент Российского общества Достоевского. Участник издания полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского

Этот вывод можно считать справедливым лишь в том случае, если под революционным движением понимать нечаевщину с её идеей тотального разрушения государства и неясными целями. Впрочем, все советские энциклопедии и большинство учёных советского времени в своих трудах также без колебаний называли Нечаева революционером. Насколько можно отождествлять его деятельность с подлинной борьбой за справедливость и улучшение жизни народа, мы рассмотрели в первой главе данной работы. И хотя в последнее время отношение литературоведов и историков к нечаевщине в очередной раз меняется, это явление всё чаще называют анархизмом и экстремизмом, по-прежнему остаётся немало тех, кто до сих пор считает Нечаева борцом за свободу и счастье народа.

При чтении романа, черновиков к нему и других документов, мы видим, что Достоевский, протестуя против нечаевщины, не видел в ней настоящего революционного движения, а нечаевцев не считал социалистами и борцами за справедливость. Об этом Достоевский неоднократно высказывался в своих письмах и статьях.

«На вещь, которую я теперь пишу в „Русский вестник“ я сильно надеюсь, но не с художественной, а с тенденциозной стороны; хочется высказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и в сердце; пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь… Надеюсь на успех», — пишет Ф. М. Достоевский публицисту и литературному критику Н. Н. Страхову в конце марта 1870 года. И здесь же добавляет: «Нигилисты и западники требуют окончательной плети»{2}.

Страхов Николай Николаевич

(1828–1896) — философ, публицист, литературный критик. Отстаивал идеи русской самобытности и монархии, критиковал либерализм, критически относился к Западу

«То, что я пишу, вещь тенденциозная, — сообщает он сотруднику журнала „Новое слово“, поэту А. Н. Майкову 25 марта 1870 года, — хочется высказаться погорячее (Вот завопят-то нигилисты и западники, что ретроград!). Да чёрт с ними, а я до последнего слова выскажусь».

В этих и других письмах, Достоевский подчёркивает, что роман его направлен против нигилистов и западников, против нечаевщины и анархизма, т. е. против движения, которое не только он, но и основатели настоящей революционной теории — марксизма, — считали ошибочным.

Писатель нигде не упоминает, что его роман направлен против всего русского революционного движения. Уже в черновиках и подготовительных материалах он отделяет своего «героя» от социалистических идеалов:

«Принцип же Нечаева, новое слово его в том, чтобы возбудить, наконец, бунт, но чтоб был действительный, и чем более смуты и беспорядка, крови и провала, огня и разрушения преданий — тем лучше». «Мне нет дела, что потом выйдет: главное, чтоб существующее было потрясено, расшатано и лопнуло».

«Нечаев не социалист, но бунтовщик, в идеале его бунт и разрушение, а там „чтоб бы ни было“ <…> Нечаев сам по себе всё-таки случайное и единоличное существо»{3}.

Автор «Бесов», напротив, противопоставляет циничную программу своего героя «политического честолюбца и мошенника» Петра Верховенского проектам революционных демократов. Обратим внимание, что в черновиках, в набросках к роману Достоевский называет своего будущего главного героя «Бесов» именно Нечаевым, то есть именем реального деятеля российской псевдореволюции. Так что у нас не может быть никаких сомнений, что подлинным прототипом главного героя «Бесов» был действительно Сергей Нечаев. И вот этот Нечаев-Верховенский в набросках к роману писателя следующим образом выражает свои подлинные задачи:

«В сущности мне наплевать; меня решительно не интересует: свободны или несвободны крестьяне, хорошо или испорчено дело. Пусть об этом Серно-Соловьевичи хлопочут да ретрограды Чернышевские! — у нас другое — вы знаете, что чем хуже, тем лучше [по-моему, всё с корнем вон]» {4}.

В работах Достоевского нет никаких доказательств тому, что он считает преступным, нигилистическим всё революционное движение.

«Автор хотел показать закономерность появления „нечаевщины“, но в то же время счёл необходимым отделить её от социалистических идей Чернышевского и Белинского. Вместо сплошного бичевания либеральных, социалистических, нигилистических идей в романе налицо классификация и разграничение разных тенденций и течений. Достоевский отделяет великую идею от её „уличных“ интерпретаций, разграничивает „чистых социалистов“ и честолюбивых мошенников»{5}.

О самом понятии «социализм» Достоевский пишет с глубоким уважением. Даже его недалёкая и тщеславная «героиня» Юлия Михайловна Лембке после насмешки Петра Верховенского считает нужным отделить его «социализм» от идеалов его отца Степана Трофимовича:

«— Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того, — с энергией заступилась Юлия Михайловна.

— Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны <…>, — заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну…»{6}

То есть оба они — и Юлия Михайловна, и Степан Трофимович, не говоря уже о самом Достоевском, — не относят Петра Верховенского к социалистам. На протяжении всего романа автор неоднократно подчёркивает это. Не считает себя социалистом и сам Пётр Верховенский. И раскрывает перед Ставрогиным свои планы, которые построены на обмане, преступлении и мошенничестве, а осуществление этих планов он хочет основать на сказке, в которой роль Ивана-царевича отводилась бы Николаю Ставрогину.

«Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю Вас и слушаю с изумлением, — промолвил Николай Всеволодович. — Вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический… честолюбец?

— Мошенник, мошенник, — подтверждает Верховенский. — Но надо, чтобы и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только „машут дубиной и бьют по своим“»{7}.

Под «теми» Верховенский, видимо, подразумевает настоящих революционеров-социалистов.

Ненормальность происходящего, преступность той организации, в которой он оказался, чувствует и один из её членов, Шигалев, который перед самым убийством Ивана Шатова протестует против преступления. Он говорит:

«…обдумав дело, я решил, что замышляемое убийство есть не только потеря драгоценного времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собой то пагубное отклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его, подчиняясь влиянию людей легкомысленных и по преимуществу политических, вместо чистых социалистов».{8}

На этом основании Шигалев категорически отказывается участвовать в убийстве и уходит из парка от места готовящегося преступления. Обоснование им этого поступка повторяет мысли, которые писатель неоднократно высказывал в своих письмах. Одни только эти строки подтверждают, что Достоевский высмеивает на своих страницах вовсе не социально-революционное движение, а самозванцев и лицемеров, которые лишь пускают пыль в глаза, а на деле имеют мелкие, грязные и честолюбивые цели.

Главные герои романа, узнав ближе Петра Верховенского, также склонны больше признать в нём авантюриста, чем революционера. Ставрогин называет членов его кружка «угрюмыми тупицами», Степан Трофимович Верховенский считает сына «вольнодумцем от подлости», а его деятелей «подлецами и подмётчиками».

Шатов говорит своей жене, которая упрекает его в измене общему делу:

«Кого же я бросил? Врагов живой жизни; устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины. <…> А главное, везде мерзавцы и мерзавцы»{9}.

Так характеризует своих бывших соратников Иван Павлович Шатов — один из немногочисленных положительных героев романа, к которому автор относится с явной симпатией. Напомню, что прототипом образа Шатова был убитый Нечаевым студент Иван Иванов. Характерно, что о революционности Петра Верховенского и его группы Достоевский говорит только в ироническом тоне.

Как показывают подготовительные материалы к роману, — переписка писателя, его мысли по этому поводу, — он старался быть максимально объективным в описании Нечаева. В процессе суда над нечаевцами его участники разошлись в оценке подсудимого как личности и как революционера. Если защитник В. Д. Соколовский доказывал, что Нечаев «ничтожная на самом деле личность», и что он видит в нём «человека с болезненным самолюбием»{10}, то адвокат В. Д. Спасович сравнивал его со сказочным героем, который задумал создать о себе легенду, «сделаться мучеником и прослыть таковым на всю землю русскую…»

«Средством для достижения этой цели, — говорил Владимир Данилович Спасович, — стала ложь, к которой он стал относиться почти как к искусству. <…> Этот страшный, роковой человек всюду, где он ни останавливался, приносил заразу, смерть, аресты, уничтожение»{11}.

Подсудимый и участник преступления Алексей Кузнецов показывал, что Нечаев «о положении народа говорил со страшным энтузиазмом и видно было, что во всяком его слове была искренняя любовь»{12}. Другой свидетель убийства Пётр Успенский тоже находился под воздействием чар Нечаева и считал, что тот «обладал страшной энергией и производил сильное впечатление на лиц, знавших его. <…> Он был верен своей цели, очень предан своему делу и личной вражды ни к кому не имел»{13}.

Напротив, третий подсудимый Иван Прыжов, находившийся в гроте вместе с остальными преступниками, в своих показаниях не восхвалял Нечаева, которого он знал под фамилией Павлов, а отмечал, что тот чувствовал к убитому личную ненависть. Иванов не желал подчиниться железному характеру Нечаева и ему постоянно противоречил. Нечаев сам говорил об этом, и Прыжов «уговаривал Иванова подчиниться Нечаеву»{14}. «Кузнецов, Прыжов и Николаев объяснили своё участие в убийстве Иванова тем, что их отказ неминуемо повлёк бы за собой месть со стороны Нечаева и они боялись сами быть убитыми»{15}.

Кузнецов Алексей Кириллович

(1845–1928) — революционер, краевед. За участие в убийстве студента И. Иванова был отправлен на каторгу на 10 лет. В годы ссылки в Сибири много занимался краеведением, открыл десятки археологических памятников в окрестностях Читы

Ещё один из подсудимых, член нечаевского кружка Георгий Енишерлов также признавался: «Я находил всегда Нечаева в озлобленном и скептическом настроении человека, которому не удалось предпринятое дело, который не услышал сочувственного отклика. По его выражению русское общество состоит из холопов, в которых не вспыхнет революционная искра, как бы её не раздували»{16}.

Создавая в романе образ Петра Верховенского, Достоевский старается избежать этих крайне противоречивых оценок Нечаева. Если писатель нередко и использует те факты, в существовании которых он не уверен, то говорит о них предположительно, либо только намёками от лица Хроникёра или других персонажей романа. Такая недосказанность остаётся, например, в объяснении причин убийства Шатова: то ли из-за личного оскорбления, нанесённого когда-то Шатовым Верховенскому, то ли из-за ожидаемого предательства. Так, Кириллов упрекает Верховенского, что тот убил Шатова из мести: «Это ты его за то, что он тебе в Женеве плюнул в лицо!». — «И за то, и ещё за другое. За многое другое»{17}, — неопределённо признаётся Верховенский.

Также неопределённо и с сомнением говорится о связях Верховенского с Интернационалом. О связях же Нечаева с Бакуниным Достоевский знает определённо и также определённо пишет в записных тетрадях от лица Хроникёра: «Я там их дело не знаю в Швейцарии, но сущность направления, философии, смысл действий определены у меня верно: за это ручаюсь»{18}.

На суде Г. Енишерлов показал, что Нечаев скомпрометировал многих студентов, «втолкнув вполне умышленно в казематы сотни людей, если в чём-либо виноватых, то единственно своею доверчивостью и благодушием»{19}.

Ещё во время первого визита за границу Нечаев посылал в Россию лицам «четвёртой категории» сотни компрометирующих посланий с целью втянуть их в революционную борьбу, причём знал, что эти послания попадают в руки Третьего отделения. Адвокат В. Д. Спасович подчёркивал на суде, что «если бы сыщик с известной целью задался планом как можно более изловить людей, готовых к революции, то он действительно не мог бы искуснее взяться за это дело, нежели Нечаев»{20}. Даже Баку1нин, и тот на мгновение заподозрил Нечаева в провокаторстве.

Спасович Владимир Данилович

(1829–1906) — русский юрист-правовед, адвокат. «Король русской адвокатуры». Участвовал в судебных процессах над революционерами

Достоевский также использует эти факты в романе. «Шпионом» называет Петра Верховенского Шатов. В шпионстве подозревает его и Ставрогин, напрямую спрашивая об этом.

В своей брошюре «Начало революции» Сергей Нечаев пишет: «Данное поколение… должно разрушить всё существующее сплеча, без разбора, с единым соображением „Скорее и больше“. Первое, с чего надо начинать, считает он, это террор и разрушение. Формы для этого могут быть различными. „Яд, нож, петля и т. п.!.. Революция всё равно освящает в этой борьбе… Это назовут терроризмом! Этому дадут громкую кличку! Пусть! Нам всё равно!“»{21}

Разве не напоминает эта цитата планов Петра Верховенского из «Бесов»: «Мы провозгласим разрушение… Мы пустим пожары… мы пустим легенды. Тут каждая шелудивая „кучка“ пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да ещё за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнётся смута!»{22}

Именно так, на основании наблюдений над общественной жизнью России, из реально существующих фактов и судебных показаний, переосмысленных и проанализированных писателем, окрашенных его горькой иронией, гневом и даже презрением, появилось большинство сцен и эпизодов романа.

Почти каждому из героев Достоевского в настоящее время исследователями найдены реально существующие прототипы, некоторые из них жили и позднее написания романа, — это только лишний раз доказывает жизненность героев Достоевского. Об этом написано подробно в комментариях к роману «Бесы». В нём также изображено немало событий, связанных с «революционными» действиями Верховенского и его «пятёрки» — это пожары, убийства, скандалы и т. п., которых не совершили в действительности или не успели совершить нечаевцы. Но если проанализировать все эти действия в романе, — то станет ясно, что они лишь иллюстрируют «Катехизис», демонстрируют на практике «идеи» Нечаева. Но не только идеи русских «теоретиков протеста» того времени:

«В „Бесах“ гневно и зло пародируются и многие широко бытовавшие в Западной Европе и России конца 1860-х годов бланкистские и анархические лозунги уравнения умов, отмены права наследства („старый сен-симонистский хлам“, по выражению Маркса), уничтожения религий, государства, брака, семьи, характерное для крайне левых революционных течений вульгарно-казарменное представление о будущем обществе. <…> В речах Шигалева он создаёт пародию на мелкобуржуазные революционные теории».{23}

В романе Достоевский не ограничивается критикой нечаевщины, либерализма, слабохарактерности и даже трусости отдельных лидеров нечаевского движения. Объектом не менее жестокой сатиры становятся также и «охранители устоев» — немец-губернатор Лембке, его помощники и жена Юлия Михайловна, другие представители дворянского губернского общества. «Писатель, пользуясь в романе в качестве прикрытия фигурой рассказчика, бьёт оружием своей иронии в самую цитадель высшей царской администрации и высшего света»{24}.

Сатира его на весь социально-политический строй царской России по глубине, тонкости и точности изображения не уступает подобным выступлениям крупнейших русских сатириков-демократов. В образах героев романа Достоевского мы видим сатиру на правление страной взбалмошной женщины; плохо знающих страну иностранцев (супруги Лембке), мошенников, управляющих на фабрике и самоуправство хозяев, которым безразлична судьба рабочих; полицию, соблюдающую лишь интересы «хозяев» и безразличную к нуждам народа. В связи с этим можно сделать вывод, что роман Достоевского — это трагико-сатирическое изображение всей общественной жизни в России 60-х годов, тяжёлого, переломного периода её истории. И несомненно, что эпиграф о бесах и слова Степана Трофимовича о язвах и миазмах относятся не к одному только изображённому здесь псевдореволюционному движению, но и ко всему неопределённому и болезненному в стране, чуждому народу и оторванному от народных начал.

Как было уже отмечено, писатель использует в романе не только уже знакомые современникам теории либералов, нечаевцев и другие, но и те идеи, которые либо только зарождались, либо были замечены писателем по каким-то одному ему заметным признакам.

Одна из таких теорий — у Кириллова, который готов даже пожертвовать своей жизнью, чтобы открыть дорогу для спасения будущего человечества, чтобы принести людям новый идеал и освободить их от нынешнего идеала — Бога, без которого пока ещё человеку не обойтись. Смертью своей Кириллов хочет доказать себе и всем, что в выдуманного, по его мнению, людьми Бога верить не надо.

«Я обязан неверие заявить, — шагал по комнате Кириллов. — Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога. <…> Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога»{25}.

Смысл странных, на первый взгляд, идей Кириллова в том, что он хочет доказать: человек должен стать нравственно равен Богу, то есть сам быть Богом. Но если он перестанет верить в Него сейчас, когда он не поднялся до Его уровня, то он убьёт себя (т. е. Кириллов, скорее всего, подразумевает здесь убийство нравственное, а не физическое).

«Если сознаешь (что Бога нет, но ты сам как Бог — нравственно идеальный человек, — Л. Г.) — ты царь, и уже не убьёшь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе, кто же начнёт и докажет?»

Но Кириллов, хотя и готов пожертвовать собой, чтобы показать путь нравственного обновления человечества, всё же, боится смерти. «Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верю. Я начну и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасёт всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак».{26}

В этой теории Кириллова Достоевский показывает готовность молодого поколения пожертвовать собой для будущего счастья. Здесь мы видим также зародыши индивидуализма «сверхчеловека», нашедшего позднее отражение в книгах немецкого философа Фридриха Ницше, в теориях русских символистов А. Л. Волынского, Д. С. Мережковского, В. И. Иванова и др., которые в идеях и мыслях Кириллова, Ставрогина и Шатова нашли источники для своей жизненной философии.

Ещё одну теорию в романе проповедует Иван Павлович Шатов, которого Достоевский описывает без иронии, с уважением. В его уста Достоевский вложил немало собственных идей и представлений о судьбах народа, о путях достижения для него лучшей жизни.

Михайловский Николай Константинович

(1842–1904) — публицист, критик, теоретик народничества. В качестве рецензента журнала «Отечественные записки» участвовал в обсуждении романа Достоевского «Бесы»

Шатов говорит о цели народной, о его стремление к лучшему, как о поиске Боге, но в данном случае надо учитывать, что Богом и верой называли свои идеалы и другие авторы, в том числе и теоретик народничества Н. К. Михайловский в работе о Достоевском «Жестокий талант». И сам Достоевский в «Дневнике писателя» 1873 года говорит о цели, как о Боге, например, о Герцене: «Отдаляясь от народа, он, естественно, потерял и Бога». Так же понимал Бога Достоевского — как положительный идеал — публицист и будущий нарком просвещения большевистской России А. В. Луначарский. В своей речи, произнесенной в 1921 году на торжестве в честь столетия со дня рождения писателя, он сказал:

«У Достоевского был этот Бог, <…>. У него было огромное, мучительное, постепенно вырабатывающееся credo. У него была своя, совсем особенная манера преломлять свои переживания сквозь призму своего сознания. Он был до такой степени исполнен своим Богом, он был в такой мере одержим мыслеобразами, что является для нас столько же художником, сколько пророком и публицистом. То и другое у него неразрывно сливается»{27}.

Именно в этом смысле рассуждает о Боге, как об идеале, о цели бытия народного Иван Шатов:

«Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного. И вера в него, как единого истинного. <…> Никогда не было ещё народа без религии, то есть без понятия о добре и зле. У всякого народа есть своё собственное понятие о зле и добре, своё собственное зло и добро…»

Шатов говорит, что он превозносит народ до Бога, подтверждая свою мысль о Боге, как о цели, к которой должен стремиться народ:

«Народ — это тело божие. Да и было ли когда-нибудь иначе? Всякий народ до тех пор и народ, пока имеет своего Бога особого, а всех остальных на свете богов исключает без всякого примирения; <…> Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру свою религию, т. е. философию и искусство. Рим боготворил народ в государстве и завещал народам государство. Франция в продолжение всей своей длинной истории была одним лишь воплощением идеи римского бога и ударилась в атеизм…»{28}

Таким образом, Достоевский устами Шатова говорит, что всякий народ, если он хочет быть великим, должен иметь свою цель и стремиться к каким-то идеалам. Народ, не имеющий Бога — цели, не умеющий ради этой цели трудиться, обречён на исчезновение. И обращаясь к Ставрогину, как к представителю русской революционной организации, Шатов предсказывает:

«Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что свой народ перестали узнавать. Идёт новое поколение, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе ни вы, ни Верховенские, сын и отец, ни я, потому что я тоже барич, сын вашего крепостного лакея Пашки… Слушайте, добудьте Бога трудом; вся суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте».{29}

Вот где видит Шатов (и сам Достоевский) силы, которые смогут «добыть Бога» — то есть светлое будущее, идеалы, счастье для всех. Эти силы идут с новым поколением, «прямо из сердца народного», от трудового человека.

А Верховенский и вся его организация — баричи, которым не суждено ни достичь этой цели, ни увидеть её.

Доказательством того, что эти мысли принадлежат самому Достоевскому, служат его неоднократные высказывания в «Дневнике писателя». И именно так воспринимают его выступления современные критики. Вот отрывок из рецензии автора, подписавшегося ZZZ. Она была опубликована в газете «Русский мир» в № 26 от 28 января 1873 года, под заголовком «Наблюдения и заметки»:

«Что нужно русскому народу по мнению г. Достоевского? Толки о спасении России посредством Власов и нужно ли нам вообще спасение?».

Автор приводит цитату Достоевского из «Дневника писателя»:

«Я всё того мнения, что ведь последнее слово скажут они же, вот эти самые разные „Власы“, кающиеся и не кающиеся; они скажут и укажут нам новую дорогу и новый исход из всех, казалось бы, безвыходных затруднений наших. Не Петербург же разрешит окончательную судьбу русскую».

Рецензент правильно понимает это предсказание Достоевского. Он так комментирует его:

«Перспектива же разрешения русских судеб посредством нынешних Власов подвергает меня в такой трепет и смущение, что я для поддержания своего духа решаюсь, на этот раз не поверить предсказанию Достоевского, хотя он и подкрепляет его соображениями и указаниями, имеющими для меня вполне трагический смысл. „Современный Влас, — говорит, например, Достоевский, — быстро изменяется. Там, внизу, у него такое же брожение, как и наверху у нас, начиная с 19 февраля. Богатырь проснулся и расправляет члены; может, захочет кутнуть, махнуть через край. Говорят, уже закутил… Очнётся Влас и возьмётся за дело Божие. Во всяком случае, спасёт себя сам, если бы и впрямь дошло до беды. Себя и нас спасёт, ибо всё-таки свет и спасение воссияет снизу (в совершенно, может быть, неожиданном виде для наших либералов, и в этом будет много комического). Есть даже намёки на эту неожиданность, наклёвываются и теперь даже факты… Во всяком случае наша несостоятельность, как `птенцов гнезда Петрова`, в настоящий момент несомненна“. <…> Все эти соображения, — заключает рецензент, — имеют для меня весьма зловещий смысл…

Полноте, неужели и вправду мы нуждаемся в спасении?» — трагикомически завершает автор свою статью, не видя смысла в предсказании Достоевского.

Но если этот рецензент дожил до 1905 года, то убедился, что предсказаниям писателя приходится верить.

Луначарский Анатолий Васильевич

(1875–1933) — революционер, государственный деятель, писатель. С октября 1917 года по сентябрь 1929 года — первый нарком просвещения РСФСР. Понимал творчество Достоевского и хорошо отзывался о его романе «Бесы»

Как предвидение грядущих изменений воспринимали эти мысли Достоевского не только современники. Великим пророком революции назвал Достоевского в 1921 году в юбилейной речи в честь столетия со дня его рождения нарком просвещения РСФСР А. В. Луначарский, который, очевидно, правильно понимал смысл романа «Бесы» и предвидения писателя:

«Россия идёт вперёд мучительным, но славным путём, и позади её, благословляя её на этот путь, стоят фигуры великих пророков и среди них, может быть самая обаятельная и прекрасная фигура Фёдора Достоевского»{30}.

По отдельным фразам и мыслям Достоевского в романе «Бесы» видно, что он был знаком с идеей пролетарской революции на Западе, с той ролью, которую западноевропейские идеологи отводили пролетариату в предстоящем преобразовании. Но писатель, вполне обоснованно, не видел в 60-х годах XIX века в пролетариате России той силы, которая могла бы что-то изменить. «Я удивляюсь, например, и тому, — говорит Петру Верховенскому член его организации Липутин, — что нам предлагают действовать так, чтобы всё провалилось. Это в Европе натурально желать, чтобы всё провалилось, потому что там пролетариат, а мы здесь только любители и, по-моему, только пылим-с»{31}.

Несмотря на это, Достоевский всё же ждёт «спасения» именно от народа.

Рядом с героями «Бесов» на протяжении всего романа внятно слышится голос автора, который гневно осуждает происходящее, он словно говорит читателю, вновь и вновь повторяя: смотрите, это не те, кто может принести счастье и справедливость народу, это не революционеры, а мошенники.

Какие же должны быть настоящие цели и идеалы — автор не показывает. Он не может отступить от действительности, потому что не видит их. А воспевать «воздушные замки для народа», которых он в ближайшей перспективе не просматривал, писатель не хотел.

Позже Достоевский ещё несколько раз объясняет главную идею и цель написания романа «Бесы». В «Дневнике писателя» за 1873 год в статье «Одна из современных фальшей» Достоевский прокомментировал публикацию в «Русском мире», где безымянный автор, заигрывая с молодёжью накануне очередной подписки, утверждает, что учащаяся молодёжь в «подобных безумствах», как нечаевское дело, замешана не бывает. Он уверен: «Идиотический фанатик, вроде Нечаева, мог найти себе прозелитов только среди праздной, недоразвитой и вовсе не учащейся молодёжи».

Достоевский отвергает это заявление:

«С другой стороны, вдруг, случится, что в каком-нибудь деле оказались бы замешанными вовсе не недоразвитики, вовсе не буяны, болтающие ногами под столом, вовсе не одни ленивцы, а, напротив, молодёжь прилежная, горячая, именно учащаяся, и даже с хорошим сердцем, а только лишь дурно направленная (поймите это слово — направленная. Где, в какой Европе найдёте вы теперь больше шатости во всевозможных направлениях, как у нас в наше время!) <…>.

И почему вы полагаете, что Нечаевы непременно должны быть фанатиками? Весьма часто это просто мошенники. „Я мошенник, а не социалист“, — говорит один Нечаев, положим, у меня в романе „Бесы!“, но уверяю вас, он мог бы сказать это и наяву. Это мошенники очень хитрые и изучившие именно великодушную сторону души человеческой, всего чаще юной души, чтоб уметь играть на ней, как на музыкальном инструменте. Да неужели вы и вправду думаете, что прозелиты, которых мог бы набрать у нас какой-нибудь Нечаев, должны быть непременно одни лишь шалопаи? Не верю, не все; я сам старый „нечаевец“, я тоже стоял на эшафоте, приговорённый к смертной казни, и уверяю вас, что стоял в компании людей образованных»{32}.

Следом Достоевский рассуждает: «Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может и мог бы… во дни моей юности».

Далее писатель говорит о себе, о своих мечтах в молодости, когда он сам был участником политического кружка, о времени, когда стоял на эшафоте и не испытывал раскаяния за то, в чём его обвинили. Достоевский проводит параллель от своих ощущений к современной молодёжи 70-х годов и объясняет, почему пылкому и благородному молодому человеку, недовольному настоящим и устремлённому к высоким идеалам, легко сделаться нечаевцем.

Из всех оставленных Достоевским записей об идее и смысле романа видно, что он, этот роман, бесспорно, тенденциозный, полемический, содержащий много ядовитой иронии и даже насмешки в адрес описываемых в нём «революционеров». Но читая эти строки, надо помнить, что автор говорит не о борцах, мечтающих о социальном преобразовании общества, а о мошенниках. И неоднократно подчёркивает это. Тем не менее, многие критики до сих пор утверждают, что Достоевский, якобы, видел в «нечаевщине» сущность всего русского народничества.

Да, в конце 1860-х годов в России действительно не существовало серьёзных организаций, ставящих целью облегчение участи народа, не считая нескольких студенческих кружков. Лишь к концу 70-х и к началу 80-х годов из членов этих кружков выросло немало выдающихся и искренних народников и социалистов. Но в 60-х годах говорить о студенческих кружках, как о серьёзных революционных организациях, было бы безосновательно. Тем не менее, Достоевский предчувствовал, что среди молодёжи, неравнодушной к судьбам страны и народа, есть не только честолюбцы нечаевы. Возможно, писатель сам встречался с ними. И, видимо, не случайно на страницах его романа появляются такие герои, как Шатов и Кириллов с их идеями, не совпадающими с идеями Верховенского.

Судя по теории Шатова и по другим высказываниям Достоевского, писатель одним из первых в России определил, откуда надо ждать спасения — от народа. Какого спасения — пока он точно не знал. Не знал этого и никто другой в России, потому что здесь практически не существовало ни значительного слоя пролетариата, ни даже определённой теории дальнейшего справедливого общественного устройства.

Известный академик и литературовед Б. Л. Сучков, в связи с этим писал:

«Достоевский и Толстой, Герцен и Чернышевский, Некрасов и Щедрин, теоретики и практики народничества при серьёзных различиях во взглядах все исходили из критики и отрицания существовавшего уклада жизни.

Но как и какими средствами его изменить, какой порядок предложить взамен, было совсем неясно… развитие общественной мысли было исключительно драматичным: гениальные прозрения основоположников так называемого „русского социализма“ сочетались с утопизмом, трезвость взгляда на жизнь и историю — с идеализацией крестьянской общины как залога переустройства общества. Признание необходимости революции соседствовало с ложными надеждами на просветительный способ преобразования жизни „критически мыслящими личностями“. Не была изжита иллюзия о возможности использовать самодержавие как активную политическую силу для осуществления демократических реформ. Как известно, народовольцы после убийства Александра II обратились не к народу, а к царю с программой общественных преобразований.

Истовая вера в то, что народ есть прирождённый социалист, сменялась разочарованием в его революционности, порождавшем анархическое бунтарство, исполненный внутреннего отчаяния зловещий заговорщицкий волюнтаризм нечаевского толка»{33}.

С марксизмом русские народники в ту пору вели активную борьбу, доказывая неприемлемость этой теории отсутствием в России развитого капиталистического уклада. Да и сам Карл Маркс, спустя несколько лет после создания «Бесов», — в ноябре 1877 года в «Письме в редакцию „Отечественных записок“» соглашался с мнением русского писателя, революционера- демократа Н. Г. Чернышевского: «Россия может избежать построения капиталистического строя». Хотя Маркс оговаривается, что «если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 года, то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу и испытает все роковые злоключения капиталистического строя».

Маркс Карл Генрих

(нем. Karl Heinrich Marx) (1818–1883) — немецкий философ, писатель, идеолог научного коммунизма, автор «Манифеста Коммунистической партии» (совм. с Ф. Энгельсом) (1848 г.) и всемирно известного труда «Капитал» (1867 г.)

Во второй части письма Маркс предсказывает:

«Если Россия имеет тенденцию стать капиталистической нацией по образцу наций западной Европы, — а за последние годы она немало потрудилась в этом направлении, — она не достигнет этого, не превратив предварительно значительной части своих крестьян в пролетариев…».

То есть даже в 1877 году Маркс допускал возможность самобытного развития России, хотя и видел в ней черты зарождающихся буржуазных отношений, подчёркивая в то же время малочисленность пролетариата. Можно ли обвинять Достоевского в том, что в 60-х годах XIX века он не видел в России революционных сил, способных изменить существующий порядок общественных отношений «снизу» или «слева». Он ищет другие пути, более реальные и приемлемые. Вплоть до того, что ожидает каких-то кардинальных решений от правительства. И снова, можно ли упрекать за это автора «Бесов», если даже такой революционный мыслитель, как Энгельс, признававший, что Россия по своему экономическому и нравственному положению находится накануне революции, писал, что эту революцию надо ждать не от народа, а от правительства, от «высших классов столицы».

Энгельс Фридрих

(нем. Friedrich Engels) (1820–1895) — немецкий философ, историк и предприниматель, политический деятель. Один из основоположников научного коммунизма. Друг и единомышленник Карла Маркса и соавтор многих его трудов, в том числе посвящённых русскому революционному движению

Мы можем, конечно, упрекать Достоевского в том, что среди нечаевцев в его «пятёрке» он не изобразил ни одного настоящего мужественного революционера, стойкого и честного борца. Но были ли в ней такие люди? Как можно отнестись к «революционерам», которые на суде оправдывают своё участие в убийстве товарища только своей трусостью перед Нечаевым?{34} Один только этот факт во многом оправдывает писателя.

Как написал позже сам Достоевский, он стремился объяснить возможность появления в обществе нечаевцев, он хочет в романе поставить героев в такие условия, которые хоть в какой-то мере могли бы оправдать их поступки, наделяет их соответствующими их злодейству характерами. При этом автор не лишает своих героев многих положительных черт — человеколюбия, доброго отношения к родным и близким и даже мужества. Шигалев, например, не испугался отказаться от участия в убийстве и выказать своё отношение к этому преступлению, хотя при этом и рисковал своей жизнью.

Анализируя идеи и поступки героев и прототипов романа, мы приходим к выводу, что Достоевский прекрасно понимал, что нечаевщина «представляет собой то пагубное отклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его»{35}.

Писатель протестовал против этого отклонения. Это не значит, что он призывал сидеть, сложа руки и ждать, когда придёт время для деятельности «чистых социалистов» и «настоящих революционеров». Каждое время, каждая новая ситуация выдвигает свои задачи. Главнейшей задачей на рубеже 60–70 годов XIX века Достоевский считал воспитание масс, нравственное совершенствование и просвещение человека. Для этого он приступает к изданию «Дневника писателя», временно отказавшись от работы над художественными произведениями.

И какой неожиданной не казалась бы проводимая мною параллель, но ведь именно эту же задачу поставила перед собой неравнодушная молодёжь, сменившая идеи террора на новый этап революционного движения народников — «хождение в народ», где главной идеей стало просвещение.

Хотя, безусловно, великий писатель не ставил себе цели изобразить в романе фотографический снимок с нечаевщины. Он так объясняет свою цель в статье «Одна из современных фальшей»:

«Некоторые из наших критиков заметили, что <…> собственно портретов или буквального воспроизведения Нечаевской истории у меня нет; что взято явление и что я попытался лишь объяснить возможность его появления в нашем обществе, и уже в смысле общественного явления. <…> Всё это, скажу от себя, совершенно справедливо. До известного Нечаева и жертвы его Иванова я лично не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, непохоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел поставить вопрос, и сколько возможно яснее, в форме романа, дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны — не Нечаев, а Нечаевы, и каким образом может случится, что эти Нечаевы набирают себе наконец нечаевцев?»{36}

Как видим, писатель не рисует подлинных портретов своих прототипов. Он ставит себе более сложную задачу: показать сущность такого явления, как нечаевщина, его истоки, причины. Нельзя найти в романе прямых отражений реальных типов, — но психологическая суть была схвачена писателем точно и развита с такой силой, которая имеет огромное художественное и нравственное значение и в наше время. Несколько поколений сменилось на Земле после появления романа и каждое из них имело в своей истории собственную нечаевщину, нравственную суть которой увековечил в романе великий писатель.

Глава III

Роман «Бесы» в оценке современников

«Бесы» начали печататься в январской книжке «Русского вестника» за 1871 год. В январе-феврале были напечатаны I–IV главы, в апреле — V глава. К ноябрю 1871 года было опубликовано более половины романа — две части из трёх. В это же время появляются и первые рецензии на роман.

Содержание «Русского вестника» М. Н. Каткова с извещением о начале публикации романа «Бесы», 1871 г. Университетская тип.

Начало публикации книги было воспринято довольно сдержанно. «Биржевые ведомости» от 19 февраля отмечают, что, судя по двум первым главам, роман «обещает быть весьма интересным». Анонимный автор статьи даёт короткий пересказ глав и характеристику Варвары Петровны Ставрогиной, её отношений со Степаном Трофимовичем.

Газета «Голос» в № 40 за 1871 год полагает, что судить об этом произведении ещё рано, отмечает общие достоинства и недостатки романа.

Главное, что бросается в глаза при знакомстве с мнением современной Достоевскому критики появившегося в печати романа «Бесы», — это то, что книгой недовольны практически все: и демократическая критика, и либерально-буржуазная, и консервативная. Причём основные пункты, по которым упрекают Достоевского, сходятся у большинства рецензентов. Первый и, пожалуй, главный из них заключается в том, что писатель изобразил явление ничтожное, на которое не стоило бы обращать внимание.

Во-вторых, писателя бранят за то, что он изобразил психически ненормальных людей, каких на самом деле не бывает. Кое-кто, конечно, вспоминает о нечаевцах, но, тут же, оговаривается: зачем же уродовать урода? И зачем вообще о них писать? Высказывание Шатова о роли народа в спасении России и рассуждения Кириллова о необходимости нравственного перерождения человека для светлого будущего воспринимаются как бред. Ни один из критиков не видит в народе той силы, которую сумел и захотел увидеть Достоевский. Шатова и Кириллова все называют маньяками, несомненно, повреждёнными, помешанными и т. п., а их идеи — бредовыми, галлюцинацией.

Критики категорически отрицают наличие в России язв и миазмов в таких размерах, как это показывает Достоевский. По высказываниям рецензентов видно, что ими была хорошо замечена и понята критика писателем не только нечаевского дела, но и современного общественного устройства.

В связи с этим реакционная и либеральная критика старается различными методами доказать, что Достоевский принял частное за целое, из-за ничтожной болячки обвинил в болезни всё общество. В статьях, нередко даже в одной, появляются странные противоречия — Достоевского упрекают в стенографичности изображения действительности и тут же удивляются, где он увидел и разглядел такую молодёжь и те язвы, которые изобразил в романе?

Наиболее подробно и полно анализирует в этом, 1871-м году, роман Достоевского критик «С.-Петербургских ведомостей» В. П. Буренин (под псевдонимом Z). В первой статье от 6 марта (№ 65) «Журналистика. Новые романы…» автор пытается защитить … не совсем понятно кого от нападок Достоевского, но, видимо, не только русских революционеров, но и всё общество: «рассказ тонет в массе причитаний, исполненных нервической злости на многое, что вовсе не должно бы вызвать злости и т. п. Нервическая злость мешает много роману и побуждает автора на выходки, без которых, право, можно было бы обойтись».

Буренин Виктор Петрович

(1841–1926) — театральный и литературный критик, публицист, автор популярных рецензий на роман «Бесы», а также пьесы по этой книге (совместно с издателем М. А. Сувориным), которая была поставлена в 1907 году в С.-Петербурге

Буренин отмечает образ «либерала» Степана Трофимовича Верховенского как удачный, но недоволен другими героями: «вместе с живыми лицами в роде упомянутого либерала, выходят куклы и надуманные фигурки».

В следующей, более подробной и обстоятельной статье В. Буренина, опубликованной в № 250 «С.-Петербургских ведомостей» от 11 сентября 1871 года «Журналистика». Нечто о «новых» типах в романе Достоевского «Бесы», появляются те общие обвинения в адрес Достоевского, которые впоследствии будут выдвигать все остальные рецензенты. Буренин отмечает, что писатель во второй части «Бесов» «выставляет на сцену» тайную организацию, изображая которую он воспользовался «внешними фактами нечаевского общества», говорит о связи романа с реальными событиями. «Во всём остальном, — пишет он далее, — Достоевский придержался своей нервической фантазии и, сообразно с её указаниями, создаёт личности героев общества».

Критик и здесь не указывает, кого он имеет в виду под «всем остальным», но, несомненно, что он в числе других типов недоволен и тем, как автор изображает дворянско-аристократические круги России. Буренин считает похвальным его стремление показать «в художественном представлении… картину брожения общественных элементов», но отмечает, что, если писатель поставил себе задачу изобразить «известные явления действительности как жизненную правду, а не как пустую фантасмагорию… (он) не должен увлекаться субъективными ощущениями. Напротив, он всеми силами должен стремиться к возможно более трезвому, так сказать фактическому изображению помянутых явлений. К сожалению, г. Достоевский отнюдь не принимает в расчёт этого резонного требования критики и подчиняется в своём творчестве по преимуществу нервам. От этого печального подчинения выходит то, что болезненное настроение собственной фантазии он олицетворяет в таких диких и странных фигурах, которые не могли быть продуктами не только нашего, реального по своему основному строю времени, но едва ли существовали и в дни… господства болезни индивидуализма».

К этим странным, «несомненно повреждённым» фигурам, Буренин относит Шатова и Кириллова. Неизвестно на каком основании, критик делает вывод, что писатель «почитает» эти лица «за характерные черты молодого поколения, ибо занимается изложением их невероятных рассуждений с особым усердием…»

Критик чувствует, что Достоевский вкладывает в речи этих своих героев какой-то необыкновенный глубокий смысл. Но он совершенно не понимает этого смысла и считает его мистическим. Поэтому бросается защищать молодое поколение от воображаемых им нападок Достоевского. «Молодое поколение, — убеждён Буренин, — чуждо мистицизма… В направлении мыслей юношей наших дней замечается по преимуществу отсутствие синтеза и пристрастие к анализу, отвращение от абсолютных построений отвлечённого характера и пристрастие к разработке ближайших фактических частностей… Навязывать современным юношам склонность к теориям с мистической подкладкой — значит не разуметь времени. Вопреки шатовской теории современный юноша только про реальную науку и твердит, только её и признаёт первенствующей силой в развитии наций».

В этой статье, наряду с недостатками, критик отмечает и существенные, на его взгляд, достоинства романа. «Насколько фальшивы, смутны, бледны, ложно поставлены фигуры „новых“ героев, настолько исполнены жизненной правды, рельефны и художественны лица героев старых. Тип Верховенского-отца — либерала-идеалиста 40-х годов — воспроизведён мастерски… хороша фигура капитана Лебядкина».

В. П. Буренин внимательно следит за всеми публикациями глав романа и после каждой из них делится своими впечатлениями о книге. В № 15 от 15 января 1872 г. «С.-Петербургских ведомостей» он полемизирует с критиками, упрекавшими Достоевского в бездарности, в том, что он сделался реакционером — «окатковился» (Д. И. Минаев, журнал «Дело», 1871 г., № 11). Буренин, напротив, утверждает: «г-н Достоевский — крупный литературный талант… и, что бы он ни писал, пишет вследствие искреннего и глубокого убеждения… Повторяю, между г. Достоевским и авторами в роде г. Стебницкого лежит целая бездна. Это несомненно».

В связи с термином «окатковился» хотелось бы сделать небольшое отступление. М. Н. Катков — талантливый публицист, успешный редактор и издатель журнала «Русский вестник» (с 1856 г.), где публиковались ведущие писатели страны: Л. Н. Толстой (романы «Война и мир» и «Анна Каренина»), М. Е. Салтыков-Щедрин, С. Т. Аксаков, Н. А. Гончаров, И. С. Тургенев, Н. С. Лесков и другие. Тут же, в «Русском вестнике», впервые увидели свет большинство произведений Ф. М. Достоевского, в том числе 1871–72 годах роман «Бесы».

Катков Михаил Никифорович

(1818–1887) — публицист, философ, литературный критик, редактор и издатель журнала «Русский вестник», где были опубликованы выдающиеся произведения, ставшие русской и мировой классикой, а также почти все основные романы Ф. М. Достоевского

В 50-х годах Катков считался умеренным либералом, но со временем сменил свои взгляды, стал государственником, сторонником консервативно-охранительных устоев, оттого господа с либерально — демократическими взглядами, коих придерживался литературно-публицистический журнал «Дело», относились к М. Н. Каткову и его соратникам критически. «Окатковился», стало быть, означало у них, что писатель сделался консерватором, как и его издатель.

В № 345 от 16 декабря 1872 года «С.-Петербургских ведомостей» тот же внимательный критик Буренин отмечает:

«…несмотря на всю фантасмагоричность этого романа, несмотря на всю болезненность творчества даровитого автора, всё-таки приходится сказать, что „Бесы“ — едва ли не лучший роман за настоящий год. Среди множества эпизодов, наполненных странным сочинительством, среди хаоса внешнего содержания романа, в „Бесах“ встречаются страницы, исполненные живой правды, встречаются лица, созданные почти художественно.

Таковы, например, фигуры Степана Петровича (Sic!) Верховенского, идеалиста 40-х годов и губернатора Лембке. Разные современные гении буржуазной беллетристики — все эти г.г. Стебницкие, Маркевичи, Авсеенки, Боборыкины, Ахшарумовы — никогда не создадут таких типов, при всём их усердии и при всей их ловкости».

Из всех современных оценок критика Буренина наиболее объективна, сдержанна и дальновидна. Нет в ней характерных для большинства других рецензентов намёков на отсутствие таланта и бездарность писателя, на искажение действительности.

Рецензент «Биржевых ведомостей» (1872 г., № 83 от 24 марта) некий М. Н. пишет, например, что «Г. Достоевский, человек несомненного литературного таланта, и находящийся при том в полной памяти хочет уверить нас в действительности существования типов, подобных тем, которые он рисует нам в своём романе „Бесы“». Автор, скрывшийся за инициалами М. Н., пишет свою статью так, словно и не слышал никогда и ничего о нечаевцах, об их программных документах, об убийстве студента И. Иванова. Хотя это невозможно, так как результаты расследования их преступления начали публиковаться уже с 1870 года, а сам процесс над нечаевцами с 1 июля 1871 года открыто печатался и комментировался по распоряжению царя во всех российских газетах и журналах.

Авсеенко Василий Григорьевич

(1842–1913) — беллетрист, критик, автор рецензий на произведения Ф. М. Достоевского, в том числе на роман «Бесы»

Положительно отозвался о романе в газете «Русский мир» (№ 315 от 2 декабря 1872 года) критик и публицист В. Г. Авсеенко (под псевдонимом А. О.). Он называет произведение Достоевского «прекрасным и широко задуманным романом», отмечает «свежесть и характерность изображения», восхищается «бесподобнейшим Степаном Трофимовичем… в котором автор так едко осмеял слабые стороны людей 40-х годов… ему, конечно, суждено стать рядом с самыми яркими типами, созданными русской художественной литературой».

Интересны письма современников автора «Бесов» с размышлениями о его романе.

В послании Достоевскому от 17 февраля 1871 года единомышленник писателя и его сотрудник по журналу «Эпоха» Н. И. Соловьёв называет роман «превосходным» (Ф. М. Достоевский, Письма, стр. 501).

Отзывам о романе было посвящено немало строк в письмах философа и публициста Николая Николаевича Страхова, который сообщает об успехе романа в публике, восхищается, как и большинство других авторов, Степаном Трофимовичем, несколько сцен книги называет «самыми верхами художественности». Отмечает и недостатки — загромождение произведения многими лицами и эпизодами, которые усложняют его восприятие («Русский современник», 1924 г., № 1, стр. 199–200). Критик и поэт Аполлон Николаевич Майков в письме к Страхову от 14 января 1873 года восхищается многими страницами романа: «Смерть Кириллова поразительна, и то место, которое мне читал в Петербурге Фёдор Михайлович, не потеряло своей страшной силы и при чтении. Как хороша смерть Лизы! Степан Трофимович с книгоношею и весь его конец — очарование. Я удивляюсь теперь учительности этого романа».

«Какая сильная по реальности вещь, что же ты мне раньше не сказал, что она так хороша»{1}, — пишет живописец и график Елена Дмитриевна Поленова в письме от 12 июля 1872 года брату — художнику-передвижнику Василию Поленову.

«Не могу не написать вам своей горячей благодарности за то удовольствие, которое вы дали мне вкусить при чтении вашего нового романа „Бесы“, — пишет Достоевскому 6 марта 1871 года из Петербурга историк литературы, профессор П. А. Висковатов. — Я сказал удовольствие — этого мало, потому что чтение это натолкнуло меня на много серьёзных дум. История развития нашего общества за последние десятилетия вами ясно рисуется, и к счастливому выражению А. Н. Майкова, что вы представили конец героев, я прибавлю свою надежду, что вы похороните и ещё некоторых героев, обессмертив в то же время их тип. Один в своей комнате я страшно хохотал, читая о Степане Трофимовиче и людях, с которыми он проводит время и встречается. Публика наша очень капризна. Не знаю, как она примет ваше превосходное произведение, но все мыслящие и искренние люди с интересом и нетерпением будут следить за дальнейшим развитием романа…»{2}.

В ноябре-декабре 1872 года в «Русском вестнике» были представлены последние главы романа «Бесы». В начале 1873 года Достоевский опубликовал это произведение отдельным изданием. В то же время во многих газетах и журналах снова появляются обширные рецензии на новый роман Достоевского. В большинстве из них, как и прежде, писателя упрекают в клевете на русское общество, его роман — в отсутствии художественности, а героев — чуть ли не в идиотизме.

Обложка первого отдельного издания романа Ф. Достоевского «Бесы» в 1873 г. С.-Петербург, тип. К. Замысловского

«Не отрицая в этом романе несколько вполне удачных типов и много истинно художественных страниц, — рассуждает Л. К. Панютин в либеральной газете „Голос“ № 18 за 1873 год, — я, однако, считаю его больше „курьёзом“, чем романом в настоящем смысле этого слова. Не говорю об основной идее романа — осмеяние и без того смешных наших доморощенных революционеров — недостойно художественного произведения; не говорю также о том, что истинный художник не возьмёт для своего „капитального произведения“ целиком из стенографических отчётов готовых героев и готовых речей. Этого мало: г. Достоевский берёт готовых живых людей, превращает их в идиотов и маньяков и заставляет их бредить наяву».

М. Г. Вильде в том же «Голосе» № 253 от 25 сентября 1873 года в рецензии «Литература и жизнь» пишет: «Я думаю, однако ж, — что это (роман Достоевского) не чепуха, а сплошная галлюцинация, которая в жизни производит самое тяжёлое впечатление. Не ищите в нём ни живых людей, ни свежих картин; там всё язвы, всё миазмы, вся нечистота…»

Автор, как и большинство других рецензентов, в качестве доказательств «бреда» приводит речи Шатова и Кириллова.

В трагедийных тонах, извещая о закате таланта писателя, пишет о романе в газете «Новое время» № 16 от 16 января 1873 года известный издатель и писатель Алексей Сергеевич Суворин. «Ну что может быть, например, грустнее и горче сознания, — пишет он в самом начале своей рецензии, — что приходится указывать на падение и на какое падение одного из членов многочисленной плеяды талантливых русских писателей… Мы говорим о „Бесах“, этой дикой, болезненной фантасмагории высокого и когда-то светлого ума».

Суворин Алексей Сергеевич

(1834–1912) — сотрудник и владелец (с 1876 года) популярной петербургской газеты «Новое время», писатель, журналист. Публиковал труды Ф. М. Достоевского

Суворин пишет, что Достоевский, сопоставляя два поколения, старое и молодое, «с какой-то желчной ненавистью, с намерением исказить», изображает молодое поколение, хотя старое и не лишено симпатии и получилось много выше и человечнее молодого. На этом основании автор обвиняет Достоевского в «слепой неумолимой зависти к молодому поколению». «Да, да читатель, зависть, как ни грустно нам указывать на это, зависть ко всему молодому, живому, свежему, сильному!» «Общее впечатление, оставляемое романом „Бесы“, — подытоживает Суворин, — увы! самое печальное и тяжёлое, так как является невольное сознание в почти окончательной утрате таланта Ф. Достоевского, приобретшего себе такую заслуженную известность среди нашей русской читающей публики. После „Бесов“ нам остаётся только поставить крест на этом писателе и считать его деятельность законченной…»

В данном случае, как говорится, комментарии о «прозорливости» и «критическом чутье» замечательного издателя XIX века А. С. Суворина излишни.

Анонимный рецензент журнала «Сын Отечества» в № 40 от 16 февраля 1873 года также обвиняет Достоевского в клевете на русское общество.

«Не сфальшивил ли он (Достоевский), представив Россию какой-то надужной и одержимой „бесами“? Есть у неё свои язвы, свои болезни, являются среди русского общества Каракозовы, Нечаевы и им подобные… Мы спрашиваем только одно: дают ли право эти Каракозовы и Нечаевы заподозрить всё общество в серьёзной язве и заразе? Не суть ли они проявления лишь местной болезни, болезни только некоторых членов?»

То есть рецензент повторяет ставший традиционным упрёк писателю в том, что он из-за ничтожного явления обвинил в болезни всё общество. Этот же анонимный автор, обвинив Достоевского в клевете, замечает:

«…весь роман „Бесы“ есть не что иное, как рассказ о деле Нечаева с описанием всего того, что произошло в парке Петровской академии. Но и тут мы не понимаем, из-за чего хлопотал автор. Пока он писал роман, всё дело успело уже выясниться на суде с такими подробностями, о которых автор не имел и понятия, так что стенографический отчёт тут лучше всякого романа.

И выходит, что роман „Бесы“, явившийся неизвестно для чего, является вещью просто бесцельной. Автор ответит, что он хотел осмеять всех этих нигилистов и заговорщиков, которые беспокоят общество. Да, это дело полезное, но осмеять более того, как на суде осмеял сам себя Нечаев, едва ли уже возможно».

Тут мы видим одно из часто повторяющихся противоречий, которое поражает не только при сравнении разных рецензий на роман, но порой даже и одной и той же. Писателя упрекают в клевете, искажении действительности, — и здесь же утверждают, что он написал стенографический отчёт с судебного процесса. Похоже, эти критики видят в романе клевету не на конкретное явление, а именно на общественное устройство современного им государства. Они недовольны, прежде всего, тем, как писатель изобразил официальную дворянско- самодержавную Россию.

Нередко мы видим в рецензиях явное непонимание «продвинутым» обществом процессов, которые происходят в России, их авторы не хотят видеть слишком тяжёлое положение низших, да и средних классов, которые уже не хотят мириться с несправедливостью, со слишком явным неравенством и угнетением. Журналисты, критики, находящиеся, как говорится, на переднем фронте информационной и политической жизни, не замечают, что в стране постепенно зреют силы, готовые вступить в борьбу против этой несправедливости, за улучшение положения народа. Не видят, не понимают, что Достоевский, хорошо знающий о ситуации в самых разных слоях населения, пытается в художественной форме, исподволь, показать происходящие в России революционные процессы, и не только среди молодёжи. И в то же время своим романом он хочет предупредить, что надо быть осторожными, чтобы не принять неких бесов за честных борцов против угнетения трудового народа.

А критики продолжают делать вид или действительно не видят протестных настроений в обществе. Встречаются и такие публикации, где авторы, совершенно «забыв» о нечаевцах и о судебном процессе, недоумённо восклицают: «где и когда видел своих героев г. Достоевский, когда познакомился с ними?»{3}

Литературный и театральный критик С. Т. Герцо-Виноградский в «Одесском вестнике» № 19 от 25 января 1873 года в «Очерках современной журналистики» пишет: «Романист по фамилии Достоевский родил литературного урода, которому при крещении дано было имя „Бесы“». «Допустим даже, — „вспоминает“ автор о нечаевцах, — что роман Достоевского есть фотографический снимок с некоторых исключительных личностей, фигурировавших в процессе. Но скажите, кому и на что нужны эти фотографические снимки романиста с лиц, известных всей читающей публике?»

Как мы уже знаем, писатель в своей статье «Одна из современных фальшей» ответил на этот вопрос.

Сдержанно, стараясь быть объективным в отношении крупного талантливого романиста, публикует заметную рецензию в популярном журнале «Русский мир» № 5 от 6 января 1873 года беллетрист и критик В. Г. Авсеенко. Он приводит эпиграф к роману о бесах, вышедших из человека, и разъяснение этой идеи в конце романа Степаном Трофимовичем:

«Эти бесы, вышедшие из больного и входящие в свиней — это всё язвы, всё миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!». <…> «Идея романа, высказанная таким определённым и смелым образом, заставляет отнестись к этому произведению серьёзно и оценить не одни только литературные достоинства и недостатки его, но и проверить, в какой мере удачно выразилась упомянутая идея в форме и в типах романа».

И в этой серьёзной работе мы сталкиваемся с противоречием: сначала Авсеенко признаёт, «что современная Россия полна накопившихся из века в века „язв и миазм и нечистот“, — к этому сознанию пришли люди всех партий и оттенков». Но критик почему-то не видит, не хочет видеть описания этих язв в романе. Он замечает только бесенят, закрыв глаза на всё остальное, что смог всесторонне изобразить в своей книге великий писатель: «но… насколько язвы и нечистоты, накопившиеся в России, обязаны своим происхождением деятельности бесенят — это вопрос, на который едва ли можно ответить простым утверждением…», — рассуждает Авсеенко.

Но ведь Достоевский и не утверждает, что во всех бедах страны виноваты бесенята! Напротив, он представляет читателю немалый ряд личностей, упоминает множество явлений, влияющих на состояние общества. Тут и отцы бесенят, и усилившие их либералы, и неумение управлять государством властей, и различные другие причины недовольства народа…

Но В. Авсеенко видит в романе лишь то, что ему хочется, и критикует Достоевского за своё видение:

«Т. о. из тех уже строк, которыми автор формулирует свою идею, видно, что идея эта понята им самим довольно односторонне, что он принял часть за целое, категорию подпольных деятелей — за целое общество. Оттого и происходит, что в течение целого романа, на каждой странице, читателю даётся почувствовать что-то чрезвычайно общее и широкое, как бы долженствующее обнять целую Россию, со всеми её „язвами и миазмами“, а между тем, в самом деле, действие романа до крайности микроскопично и вращается в таком подпольном мирке, с которым сотни тысяч людей даже никогда в свой век не столкнутся».

В общем-то, В. Авсеенко верно понимает замысел Достоевского, который намеренно показывает немногочисленность сторонников перемен в России — «революционеров», не концентрирует внимание читателя на недостатках (язвах) в обществе. Но объяснив верно идею романа и показав, что эта идея изложена и понята именно так, как хотел этого писатель, рецензент вдруг делает странный вывод о том, что Достоевскому «кажется, что он изображает всю Россию, со всеми её язвами и недугами, тогда как он расковыривает только одну из её болячек».

Что же иметь в виду под остальными болячками, которыми «полна современная Россия» и которые признают «люди всех партий и оттенков», — остаётся неизвестным.

Чтобы показать несостоятельность идей Шатова и Кириллова, Авсеенко готов даже обвинить современного молодого человека в заурядности и обыденности: «Общественные инстинкты нашего времени именно и главным образом враждебны всему оригинальному, даже просто всему умному и талантливому. Современный человек именно страдает отсутствием того стремления к самостоятельной умственной деятельности, которое, как мы видим, отличает героев г. Достоевского.

Не додуматься до своего, а поскорее усвоить себе ходячие идеи, ходячий облик, устроить свою жизнь как можно зауряднее, т. е. как можно менее отличаться от других людей…

В этот печальный век посредственности, среди общества, занятого исключительно интересами материального комфорта, кучка людей, блуждающая в мрачных потёмках за поисками убегающей от них идеи, представляет только ничтожную болячку, созревшую на организме, заражённом совершенно другим недугом».

В заключение статьи Авсеенко замечает: «Насколько чужды таланту г. Достоевского широкие общие картины, настолько этот талант силён в изображении частностей». Это доказывается «обилием в его последнем романе отдельных эпизодических подробностей, поражающих чрезвычайной силою художественного дарования». В качестве примера рецензент приводит эпизод возвращения к Шатову его жены. «Кто не скажет, задумавшись над этой превосходной сценой, что такая развязка драматических столкновений возможна только у русских людей?» — вопрошает Авсеенко в конце своей рецензии.

После завершения публикации романа ещё две обширных рецензии публикует один из самых значительных критиков Достоевского поэт-сатирик, драматург Виктор Петрович Буренин. Его статьи во многом перекликаются с рецензиями В. Г. Авсеенко. Авторы имеют одинаковую точку зрения на многие детали в романе.

«Разнообразная, пёстрая и крайне хаотическая картина „Бесов“, — отмечает Буренин в „С.-Петербургских ведомостях“ № 6 от 6 января 1873 года, — не что иное, как только фон для некоторых „идей“ г. Достоевского и для некоторых образов, художественно взятых им из действительности.

По своему духу „Бесы“ принадлежат к довольно многочисленной категории российских романов, в которой изобличаются язвы разных зловредных лжеучений, как известно, слившиеся (в изображении наших беллетристов) в одну общую страшную язву нигилизма.

Основная задача г. Достоевского по внешнему содержанию сводится к изображению одного из последних, так называемых, подпольных движений… Цель, которую поставил себе автор в „Бесах“, могла бы быть достигнута им тогда только, когда бы он представил помянутое движение известным частным явлением, порождённым общими причинами, и указал в художественном рассказе эти причины. Но в том-то и дело, что явление, производимое автором, представляется в романе исключительным, аномальным».

Упрекая писателя в аномальном изображении нечаевщины, Буренин, отчасти, прав. Но это только лишний раз доказывает, что, несмотря на хорошее знание произведений Достоевского, Буренин, как и большинство других критиков, не понимает художественного метода Достоевского. Главная задача писателя — не фотографическое воспроизведение действительности, а стремление показать «генетический код» воспроизводимых явлений, психологически верно раскрыть и передать в художественной форме их суть. Для этого он использует «исключение», «аномалию» — как самое глубокое зерно действительности.

Он концентрирует события, показывая своих героев в критические минуты их жизни, когда наиболее полно и ярко раскрываются их характеры. В «Бесах», например, все события совершаются за несколько дней, несмотря на большой объём изложенного в романе материала. Достоевский открывает в романе моральные истоки «бесовства», даёт нравственную (этическую) схему его возникновения. И главное — он предостерегает своего читателя, особенно молодого, от ошибок в выборе жизненного пути, призывает быть внимательнее к своему окружению.

Критика обвиняет писателя в том, что он изобразил психоз, что так, как в его романе, в жизни не бывает. С этим можно отчасти согласиться, если иметь в виду, что герои «Бесов» — не фотографии с прототипов. Но если помнить, что сам Достоевский говорил о себе: «Я реалист в высшем смысле», если вникнуть в изображённую им панораму жизни, можно сделать вывод, что для писателя важно передать не копию с тех или иных событий, а суть явления, его нравственный потенциал.

Именно этот художественный метод Достоевского — умение концентрированно и психологически верно передать суть явления, его генетику — дало тот изумительный результат, когда на протяжении более ста лет после создания романа «Бесы» потомки находят здесь нравственные истоки происходящих на земле событий (черносотенцы — фашизм — маоизм — левацкий экстремизм и т. д.).

Буренин, один из немногих современных Достоевскому критиков, кто верно понял замысел писателя, но не разделил его опасений за судьбу молодёжи, да и всей страны. Возможно, ему пришлось не по душе предположение писателя, что, кроме описанных в романе революционных, или псевдореволюционных путей переустройства государства, есть и другие, которые ищет и должна найти молодёжь (Шатов, Кириллов). Автор, как и многие другие его коллеги, не допускает и мысли о возможности каких-то серьёзных изменений в стране в сторону насильственного преобразования русской жизни, подчёркивая ненормальность и ничтожность описанного в «Бесах» явления:

«Фактические подробности историй и некоторые рассуждения отчасти заимствованы из одного недавнего процесса, отчасти созданы собственной фантазией Достоевского. Весьма вероятно, на святой Руси существуют, как случайные аномалии, негодяи, полунегодяи и полуидиоты, в роде выставляемых автором; но их существование отнюдь не может и не должно иметь никакого важного значения, отнюдь не может быть причиною движения, даже самого подпольного из подпольных, самого мизерного из мизерных».

Такова реакция либерально-буржуазной критики. Буренин соглашается, что движение было, и суд над нечаевцами был, и роман стенографически воспроизводит всё это, но тут же заявляет, что всё это «не должно иметь никакого важного значения». То есть хоть всё это и было, но этого не должно быть, значит надо считать, что и не было. А Достоевский, видите ли, увековечил событие, дерзнул все эти миазмы сохранить в памяти народа.

Кроме того, В. Буренин подозревает Достоевского в том, что тот хотел нечаевцев изобразить в качестве героев. Критик стремится доказать, что этого у писателя не получилось: «Если г. Достоевский, выставляя эти безобразные и нелепые личности, полагал в них нарисовать героев, носящих в себе так называемое „Знамение времени“, если он желал им придать некоторое обобщённое значение в глазах читателей, то он не достиг этого: в романе нигде и никем не доказано и не уяснено подобное значение».

Буренин признаёт, таким образом, что герои Достоевского не лишены черт, по которым их можно заподозрить в истинном героизме. А это уж совершенно не нравится критику. И он, так же как Авсеенко, стремится защитить молодежь от влияния «идейных» героев Достоевского: «песни новейших птенцов отзываются скорее практическим, чем идеалистическим характером». Этим он старается подкрепить свои выводы о нереальности положительных типов Достоевского — Шатова и Кириллова.

В. П. Буренин — единственный из популярных критиков, которому пришлось пересмотреть свою точку зрения на роман Достоевского, на его идеи и героев через 33 года — в 1906-м, после первой русской революции. Это единственный рецензент романа «Бесы», на чьем примере мы имеем возможность увидеть, как реакционная пресса изменила свои же позиции, чтобы приспособить произведения великого писателя для компрометации нарастающей революции. Если в 1873 году он упрекал Достоевского в том, что тот описал ничтожное событие, которое не может быть «причиною движения» для перемен в стране, а Шатова и Кириллова называл «несомненно повреждёнными», то теперь, после революции 1905 года, В. П. Буренин пишет, что роман «Бесы» принадлежит к наиболее ярким и сильным, к наиболее выстраданным творениям Достоевского. А его самого без колебаний называет великим писателем:

«Я думаю, не будет ошибки, если поставить этот роман по глубине и широте художественного замысла наряду с двумя его крупнейшими работами „Преступление и наказание“ и „Братья Карамазовы“. Роман „Бесы“ занимает как бы среднюю часть удивительной художественной трилогии, в которой великий писатель разработал с необычайной выразительностью основные мотивы той умственной и нравственной смуты русской жизни, которая мучила и разъедала наше общество, начавшись более полувека назад, мучает и разъедает и теперь, быть может с большим ещё напряжением, чем прежде. Выход из этой смуты ещё скрыт во мраке будущего и невозможно отгадать его с точностью. Закончится ли эта продолжительная, страшная и мучительная смута полным и светлым возрождением, или же в болезненных судорогах её истощится весь общественный организм… — кто может предсказать это теперь без колебаний в непреложности своего пророчества?

„Бесы“ появились в 1871 году вслед за известным уголовным делом Нечаева. Это дело, в котором, если не ошибаюсь, у нас впервые прозвучал кровавый мотив политического убийства, взято Достоевским за один из основных эпизодов романа. Вокруг безумного и гнусного эпизода политического убийства Достоевский сгруппировал ряд удивительных типов и картин, если так можно выразиться, начального похода анархизма на наше отечество, первых судорог того „красного дебоша“, который в настоящее время неправильно окрещивается освободительным движением…»

Те же типы, которые Буренин называл мистическими, теперь он называет «удивительными», уголовное убийство называет политическим, а от «зловредного учения, страшной язвы нигилизма» проводит связную нить к освободительному революционному движению начала XX века.

Думаю, Буренин прекрасно понимал, что нечаевщина — не есть рабоче-крестьянское движение, но как представитель реакционной прессы, отрицающей реальную революцию, он стремится использовать роман для компрометации этого движения. И поэтому бросается в противоположную крайность. Вспомним, что после публикации романа «Бесы» в начале 1870-х годов он в своих рецензиях убеждал, что явление нечаевщины ничтожно и «не может быть причиною движения, даже самого подпольного из подпольных, самого мизерного из мизерных». Теперь же он возводит нечаевщину едва ли не до сути революции, считает её главной движущей силой народных волнений.

В. П. Буренин, не упоминая о себе, честно пишет, что «Бесы» при появлении книги были «обруганы, а затем злостно „замолчаны“ тогдашней мнимо-передовой критикой. Но, несмотря на ругательства этой критики, несмотря на её пристрастное замалчивание, роман всё-таки произвёл огромное впечатление среди образованных читателей и глубиной идей, и нервным подъёмом художественного вдохновения, и силой анализа духовных настроений времени, и яркостью, и жизненностью, если не всех, то очень многих фигур…»

Далее Буренин связывает нечаевщину с современным революционным движением, называя его «хамо-кратическим».

Эта статья — яркий образчик того, как умело использовала либерально-буржуазная пресса в своих целях всё, что считала выгодным для себя, не стесняясь для этого приспосабливаться к событиям и искажать факты.

Естественно, не отнеслись равнодушно к появлению романа представители демократической печати. В журнале «Искра» за 1 апреля 1873 года анонимный автор опубликовал сатирический фельетон, названный явно в подражание «Дневнику писателя» «Дневником прохожего», в котором надворный советник Девушкин недоумённо жалуется, что, прочитав роман «Бесы», ничего не понял:

«Ведь простой роман, кажется, из одних разговоров больше состоит; слова все понимаю в отдельности, а к чему вот все сочинение клонится, хоть гром меня разрази — не постигаю».

Наиболее обстоятельными и значительными были выступления публициста, народника, одного из редакторов журналов «Отечественные записки» и «Русское богатство» Николая Константиновича Михайловского и главного идеолога насильственных методов борьбы Петра Никитича Ткачёва. Для нас эти работы тем интереснее, что они оказали большое влияние на восприятие «Бесов» революционно-настроенной молодёжью, — как современной им, так и в последующие годы. Эти же работы влияли на формирование взглядов на роман позднейших исследователей творчества Достоевского — наших современников.

Статья Ткачёва «Больные люди», посвящённая роману, была опубликована в № 3 и № 4 журнала «Дело» за 1873 год.

Кто такой Пётр Никитич Ткачёв?

Советские справочники и энциклопедии представляли его как революционного деятеля, идеолога бланкистского направления в народничестве, публициста и литературного критика. Однако основатели марксизма были о нём невысокого мнения, Ф. Энгельс открыто писал, что революционером его не считает, что литератор он бездарный.

Происходил П. Ткачёв из небогатых дворян Псковской губернии. В 1861 году за участие в студенческих волнениях был исключён из Петербургского университета и на два месяца заключён в Кронштадтскую крепость. Ткачёв был близок со многими сторонниками террористической деятельности — каракозовцами, хорошо знал всех главных деятелей их петербургской организации, позднее в своих работах высказывался о «деле Каракозова» с большим уважением.

«С 1868 года мы видим Ткачёва вместе с Нечаевым во главе левого крыла революционного подполья, поставившего непосредственной ближайшей целью свержение самодержавия, подготовку народного восстания».{4}

Литературный дебют Петра Ткачёва состоялся ещё в 1862 году. Примечательно, что со своей первой статьёй он выступил в журнале братьев Достоевских «Время» и был лично знаком с Ф. М. Достоевским. Ко времени знакомства с Нечаевым Ткачёв был уже довольно известным, революционно настроенным публицистом. Неудивительно, что ему «суждено было сыграть заметную роль в оформлении программы нечаевского кружка в первые годы его существования».{5}

Он был автором (или соавтором) основного документа нечаевцев «Программы революционных действий» в России. После того, как Сергей Нечаев бежал в Европу в 1869 году, Ткачёв продолжил следовать выработанной «программе». В его квартире собирались почти ежедневные сходки, он пишет воззвание «К обществу» в защиту арестованных студентов.

Арест Ткачёва в этом же 1869 году и заключение в Петропавловскую крепость оградили его от участия в действиях общества «Народная расправа». Однако по свидетельству современников и родственников, Ткачёв в своей революционной деятельности придерживался тех же принципов, что и Нечаев: «цель оправдывает средства», а это является ещё одним доказательством того, что он был бы в этом обществе одним из активных деятелей.

В настоящее время всё настойчивее высказываются предположения, что «Катехизис революционера» был составлен Нечаевым совместно не только с М. Бакуниным, но и с П. Ткачёвым. Существует немало доказательств этому в статьях самого Ткачёва, например, в журнале «Дело» № 4 за 1868 год, где автор рисует ряд черт людей будущего, схожих с требованиями, изложенными в «Катехизисе», особенно в отношении нравственности. Есть немало других работ, где он отстаивает «идеи» Нечаева, оправдывает его действия.

История сохранила нам чрезвычайно интересную характеристику русских бунтарей Бакунина, Ткачёва и Нечаева, как «революционеров» и как теоретиков, данную им всемирно известными философами Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом в работах «Эмигрантская литература» и «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих»{6}. Тут мы сталкиваемся с любопытным совпадением. В «Бесах» в художественной форме критикует русских «борцов за справедливость» Ф. М. Достоевский. В своих трудах в ещё более резкой форме, подкреплённой многочисленными фактами, критикуют их же Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Эти работы, а также многочисленные письма основоположников научного коммунизма свидетельствуют, что их авторы хорошо знали о многих процессах, происходящих в России. Особенно внимательно они следили за событиями, связанными с антиправительственными движениями, с судебными делами против нечаевцев, изучали разнообразные документы.

В «Бесах» Достоевский выставляет в истинном свете и характеризует как болтуна и обманщика Нечаева и ему подобных (надо полагать, что и Ткачёва). В «Эмигрантской литературе» и в «Альянсе…» в таком же виде представлены Бакунин, Нечаев и их соратник Ткачёв.

И как бы это ни казалось невероятным, но Достоевский развенчивает нечаевщину в романе художественно с не меньшей силой, чем Маркс и Энгельс делают это документально. Надо заметить, что в своих работах они во многом уравнивают взгляды, идеи и поступки своих российских «товарищей» Бакунина, Ткачёва и Нечаева. Например, в работе «Эмигрантская литература» Ф. Энгельс пишет, несомненно, о них:

«Страна, выдвинувшая двух писателей масштаба Добролюбова и Чернышевского, двух социалистических Лессингов, не погибнет из-за того, что однажды породила шарлатана вроде Бакунина и нескольких незрелых студентиков, которые, произнося громкие фразы, пыжатся, как лягушки, и, в конце концов, пожирают друг друга»{7}.

А в романе Достоевского «Бесы» мы также встречаем много фраз и мыслей, созвучных с идеями и высказываниями не только Сергея Нечаева, но и Михаила Бакунина, и Петра Ткачёва.

Видимо, ознакомившись, со статьёй Петра Ткачёва «Больные люди», Ф. Энгельс пишет о нём:

«По форме и по содержанию его бессмертного творения я характеризовал автора как „зелёного, на редкость незрелого гимназиста, как своего рода Карлушу Мисника русской революционной молодёжи“».

Этот «Карлуша» (недоучка и маменькин сынок, образ которого создан немецким юмористом Давидом Калишем), явившись из России без всякого приглашения, предъявил претензии русскому учёному, одному из идеологов революционного народничества Петру Лавровичу Лаврову, с трудом основавшему за границей на свои средства политический журнал «Вперёд», «более чем ребячески выставляя условия, чтобы во всех литературных и денежных вопросах ему был предоставлен такой же решающий голос, как и основателю журнала. В Германии его бы просто высмеяли. Но русские не так грубы».{8}

Лавров Пётр Лаврович

(1823–1900) — философ, публицист и революционер, историк. Один из идеологов народничества. Издавал в Европе собственный журнал либерально- демократического направления

Далее Энгельс характеризует взгляды Петра Ткачёва и его соратников на положение дел в России и на возможность революции, которые столь же блестяще, но только в художественной форме высмеял Достоевский в романе «Бесы». Энгельс подчёркивает то же пустословие, ту же недальновидность в брошюре Ткачёва «Задачи революционной пропаганды в России», которые характерны и для его же работы «Больные люди», и для теории героя романа «Бесы» Петра Верховенского (Нечаева).

Энгельс пишет о брошюре Ткачёва:

«Докучливо нагромождая бесконечно повторяемые бакунинские фразы о сущности истиной революции, он обличает друга Петра (П. Лаврова — Л. Г.) в том преступлении, что последний желает подготовить народ к революции, привести его к „ясному пониманию и осознанию своих потребностей“. Но кто желает этого, тот вовсе не революционер, а сторонник мирного прогресса, то есть реакционер, друг „бескровных революций в немецком вкусе“. Истинный революционер „признаёт народ всегда готовым к революции“, — кто в это не верит, тот не верит в народ, а вера в народ „составляет нашу силу“. Для тех, кто в этом не убеждён, автор цитирует изречение Нечаева, этого „типического представителя нашей современной молодёжи“. Друг Пётр говорит, что мы должны ждать, пока народ будет готов к революции, — „но мы не можем и не хотим ждать“, истинный революционер тем и отличается от философа-филистера, что он „считает себя вправе в любое время призвать народ к революции“. И так далее.

У нас, на европейском Западе, всем этим ребячествам положили бы конец простым ответом: если ваш народ в любое время готов к революции, если вы считаете себя вправе в любое время призвать его к революции и если уж вы совершенно не можете ждать, чего же ради вы ещё надоедаете нам своей болтовнёй, почему же, чёрт возьми, вы не приступаете к делу?»{9}

К слову. Ссылаясь на многие нелицеприятные высказывания Маркса и Энгельса по поводу упомянутого выше «зелёного, на редкость незрелого гимназиста» и его товарищей, наши российские «исследователи» нередко приходят к выводу, что эти «марксисты» не любили русских. Замечу, что рассуждения о любви — тема отдельная. Но я встретила немало высказываний, в частности, Фридриха Энгельса, которые говорят о его глубоком уважении, например, к русскому языку, или к русской молодёжи, которую он ставит даже «выше» своей немецкой:

«Среди русской революционной молодежи, естественно, встречаются, как и повсюду, люди самого различного нравственного и умственного калибра. Но в среднем, — если даже принять во внимание все различие эпох и существенную разницу в окружающей среде, — она все же стоит, несомненно, гораздо выше, чем стояла когда-либо наша немецкая учащаяся молодежь, даже в лучшую ее пору, в начале тридцатых годов. Никто, кроме его самого, не дал г-ну Ткачеву права говорить от имени всех этих молодых людей в целом»{10}.

Энгельс объективно, со знанием многих процессов и деталей, характеризует деятельность нечаевцев и бакунинских организаций в России, ярко и очень похоже описанную в «Бесах». Он обвиняет Бакунина в организации «тайного общества с единственной целью подчинить европейское рабочее движение скрытой диктатуре нескольких авантюристов, подлости, совершённые с этой целью, особенно Нечаевым в России. <…>

Конечно, для некоторых русских могло оказаться роковым, когда так внезапно была вскрыта без прикрас перед Западной Европой грязная — и без сомнения очень грязная сторона русского движения. Но кто виноват в этом? Если бы Бакунин и иже с ним ограничили свои подвиги пределами России, вряд ли кто-нибудь в Западной Европе счёл нужным специально брать их под обстрел. Об этом позаботились бы сами русские. Но коль скоро эти господа, ни аза не смыслящие в условиях и в ходе развития западноевропейского рабочего движения, вздумали разыгрывать у нас роль диктаторов — тут уж не до шуток: им просто дают по рукам».

Тут Энгельс возвращается к фактам, подробно изложенным им в совместной работе с Марксом «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих», где подробно описано, как прибывшие из России Бакунин с Ткачёвым пытались захватить власть в марксистском «Товариществе». Да ещё и навязать ему свои идеи и цели, которые автор характеризует, как «странные». Он объясняет, почему им долгое время удавалось манипулировать некоторыми европейскими революционными организациями и их активистами, выставляя себя лидерами всего русского революционного движения.

«Множество странных явлений, — продолжает Энгельс, — происходивших в русском движении, объясняется тем, что долгое время всякое русское сочинение было для Запада книгою за семью печатями и что поэтому Бакунину и иже с ним легко было скрыть от Запада свои проделки, давно уже известные среди русских. Они усердно распространяли мнение, будто даже грязные стороны русского движения следует — в интересах самого движения — утаивать от Запада; кто сообщает Европе о русских делах, — поскольку они неприятного свойства, — тот предатель. Теперь этому наступил конец. Знание русского языка… теперь уже не такая редкость… Никому не пришлось так тяжело поплатиться за прежнюю замкнутость, как им самим (русским). Если бы не эта замкнутость, их нельзя было бы годами так позорно дурачить, как делали это Бакунин и иже с ним»{11}.

О мировоззрении же самого Ткачёва, который в своих статьях много рассуждает о революции и о том, как легко организовать её в России, то Энгельс высказался вполне определённо: «Мне никогда и в голову не приходило видеть в нем представителя русских революционеров»{12}. И тут мнение марксиста Энгельса вполне совпало с представ1лениями автора «Бесов».

Пётр Ткачёв не стерпел этакую «дерзость» знаменитого мыслителя. Он разразился работой «Открытое письмо П. Ткачёва Ф. Энгельсу, автору статей „Эмигрантская литература“», которая была опубликована в №№ 117 и 118 газеты «Volkstaat» за 1884 год. Тут автор сравнивает Фридриха Энгельса, широко известного в то время философа и талантливого публициста, с китайцем, который учил бы немецких революционеров, и заявляет ему: «Я считаю своей обязанностью притти на помощь вашему невежеству, чтобы несколько обуздать вашу дерзость». Затем Ткачёв излагает в письме свой наивный план восстания, во многом совпадающий с планом Верховенского в «Бесах», говорит о своеобразии развития России, об отсутствии в России рабочего класса, буржуазии и т. д. «Русский народ, — пишет Ткачёв, — коммунист по инстинкту и по традиции». В этом письме автор говорит, что русское государство «висит в воздухе». «Я, например, и мои единомышленники убеждены, что осуществление социальной революции не представляет никаких затруднений».

А «невежа» Энгельс на цифрах и фактах российской действительности доказывает, что ошибается не он, а Ткачёв. Что граждане России нуждаются в существовании государства, а русский народ далеко не коммунист, что крестьянская община уже разлагается и деревня вступает в буржуазные отношения. И что не русское государство, а сам Ткачёв с его идеями разрушения «висит в воздухе»:

«И когда после этого г-н Ткачёв уверяет нас, что русское государство „не имеет никаких корней в экономической жизни народа, не воплощает в себе интересов какого-либо сословия“, что оно „висит в воздухе“, то нам начинает казаться, что не русское государство, а скорее сам г-н Ткачёв висит в воздухе»{13}.

И как ни парадоксально, вот этот, по определению Энгельса «зелёный, на редкость незрелый гимназист» и «невежда» в вопросах теории, вдруг оказался в России в советский период одним из самых авторитетных критиков Достоевского! Хотя именно таким «зелёным гимназистом» и самонадеянным «невежей», каким является Ткачёв в работе «Эмигрантская литература», выглядит он и как автор статьи «Больные люди».

Отсюда становится понятной реакция Ткачёва, как сторонника и предполагаемого теоретика нечаевского движения, на появление романа «Бесы». В этом романе он увидел тенденциозно изображённые плоды своей деятельности, портреты своих соратников, а возможно, и свой. Кстати, может быть и не случайно имена революционера Петра Ткачёва и героя романа «Бесы» Петра Верховенского совпадают?

Понятна обида Ткачёва, если допустить, что он действительно верил в возможность в любое время в России устроить революцию и улучшить жизнь народа (хотя почему-то не устроил ни революции, ни улучшения). Однако всё это ещё не даёт права молодому человеку сплетничать, клеветать и просто обзывать публично известного писателя, автора «Бесов», психически больным. Именно это и делает Ткачёв в своей статье «Больные люди».

Уже в начале работы Ткачёв заявляет, что Достоевский якобы «с летами осознал свои (юношеские) заблуждения, раскаялся, отрёкся от прошлого и строго осудил их». Вероятно, автор был плохо знаком с популярными трудами человека, которого взялся критиковать. Из статьи Фёдора Михайловича «Одна из современных фальшей», опубликованной в главе XVI его «Дневника писателя» за 1873 год, становится очевидным, что он не только не осуждал свои юношеские «заблуждения», но и навряд ли отрёкся от них:

«Не годы ссылки, не страдания сломили нас, — пишет автор. — Напротив, ничто не сломило нас, и наши убеждения поддерживали наш дух сознанием исполненного долга, — говорит он от имени петрашевцев. — Нет, нечто другое изменило взгляд наш, наши убеждения и сердца наши. <…> Это нечто другое было непосредственное соприкосновение с народом, братское соединение с ним в общем несчастии, понятие, что сам стал таким же, как он, с ним сравнен и даже приравнен к самой низшей ступени его.

Повторяю, это не так скоро произошло, а постепенно, и после очень-очень долгого времени»{14}.

Не отрёкся, не осудил, а изменил взгляд. То есть «перерождение» Достоевского произошло только лишь потому, что он сблизился с народом и узнал, насколько не подготовлен тот к перемене и далёк от мыслей о революции. Не зря же писатель изобразил в «Бесах» покорных рабочих шпигулинской фабрики, пришедших на поклон к губернатору, и бесполезность пропаганды верховенцев среди них. Достоевский словно предвосхитил события 1905 года, когда народ, идеализирующий царскую власть даже после многих лет агитации народников и марксистов, пошёл с поклоном к царю, с просьбой улучшить жизнь. В пассивности народных масс убедилась и молодёжь, предпринявшая «хождение в народ».

Есть немало фактов, подтверждающих, что Достоевский не отрёкся от юношеских идеалов. Например, дружба Достоевского с поэтом, петрашевцем Александром Николаевичем Плещеевым. Советский литературовед и критик А. С. Долинин в статье «Плещеев и Достоевский» удивлялся, как это Плещеев, который «навсегда остался верен своим юношеским убеждениям», честный и искренний Плещеев, до конца своей жизни любил и дорожил дружбой Достоевского. Долинин объясняет это тем, что Плещеев «несомненно воспринимал Достоевского теперь только таким, каким он его помнил с тех пор — до разразившейся с ним катастрофы». Это мнение, по меньшей мере, наивно. Чтобы Плещеев, поэт, репортёр и публицист, друживший с Достоевским, не читал его статей и книг, не знал его взглядов?! Несомненно, знал и не считал их реакционными, если в сентябре 1876 года писал Достоевскому: «Любви и человечности в одном мизинце твоём больше, нежели у двадцати Салтыковых и Елисеевых».

Если понимать создание «Бесов» и сотрудничество Достоевского в газете-журнале консервативно-монархического направления «Гражданин», как реакционные действия, то появляется много противоречий. Почему тогда Достоевский поддерживал дружбу с Анной Павловной Философовой, общественной деятельницей, участницей женского движения? Почему к Достоевскому тянется молодёжь, и, несмотря на его тяжёлый и раздражительный характер, пишет о нём в письмах и воспоминаниях с уважением и любовью, как о человеке добром, искреннем и очень честном?

Почему знаменитый издатель и владелец популярной петербургской газеты «Новое время» А. С. Суворин, заявивший в 1873 году в своей рецензии, что после выхода «Бесов» остаётся только «поставить крест на этом писателе», кардинально меняет своё мнение, становится другом Достоевского. В статье «О покойном» он пишет: «Политические идеалы Достоевского были широки, и он не изменил им со дней своей юности. До этих идеалов далеко г.г. либералам, которые так безжалостно, а иногда и мерзко его преследовали, называя даже врагом общественного развития»{15}.

В этой же статье-некрологе о Достоевском А. С. Суворин вспоминает:

О своих литературных врагах он говорил мне не раз: «Они думали, что я погиб, написав „Бесов“, что репутация моя навек похоронена, что я создал нечто ретроградное. Z (он назвал известного писателя), встретив меня за границей, чуть не отвернулся. А на деле вышло не то. „Бесами“ — то я и нашёл наиболее друзей среди публики и молодёжи. Молодёжь поняла меня лучше этих критиков и у меня есть масса писем, и я знаю массу признаний. <…>»

В революционные пути он не верил, как не верил и в пути канцелярские; у него был свой путь, спокойный, быть может, медленный, но зато в прочность его он глубоко верил, как глубоко верил в бессмертную душу, как глубоко был проникнут учением Христа в его настоящей, первобытной чистоте{16}.

В статье «Больные люди» Пётр Ткачёв принялся рассуждать «о художественном таланте г. Достоевского». Рецензент на все лады обмусоливает одну и ту же мысль о том, что и автор романа, и его герои — люди, имеющие «болезненное настроение ума» или просто «больные люди». И тут же, как и некоторые другие критики романа «Бесы», констатирует, что писатель «всегда строго и буквально придерживается документов, без их помощи он не в состоянии сочинить ни одной „ужасти“, даже ни одной сплетни, ни одного скандала». «Автор „Бесов“, — сообщает Ткачёв, — написал карикатуру на больных людей».

Как видим, в своей статье Ткачёв сам же себя обличает, свидетельствуя, что со «стенографической» точностью нарисованные нечаевцы — его соратники, и есть «больные люди». Он неоднократно вступает в противоречие не только с фактами, но и сам с собой. Так, героев «Бесов» Ткачёв называет манекенами, которые ничем особенным друг от друга не отличаются. Заявляет, что представленное писателем старшее поколение — это лишь, подражание уже «изъезженным» типам, скомпилированным «по известным образцам, данным Писемским, Гончаровым, Тургеневым и др.». Но переходя к подробному анализу образа Степана Трофимовича, критик подчёркивает те свойства личности человека 1840-х годов, которые удалось подметить именно Достоевскому. Во-первых, Ткачёв подчёркивает трусость и нерешительность Степана Трофимовича: «Мне кажется, что до сих пор недостаточно было обращено внимания на ту, так сказать хроническую робость, запуганность, которая составляла едва ли не самую существенную черту характера этих „либералов-идеалистов“, „стоявших перед отчизной воплощённой укоризной“. А между тем это душевное состояние, это постоянное дрожание перед действительными или воображаемыми опасностями может служить ключом к объяснению всей их жизни, всей их деятельности, которая, впрочем, всегда ограничивалась „лежанием на боку“, да комическим „позированием“. Во-вторых, эгоизм либерала 40-х годов, как неизбежное следствие трусости».{17}

Или ещё пример. Ткачёв пишет, что идеи Кириллова и Шатова — «бредни плоть от плоти, кровь от крови самого автора». Но как это у него часто случается, выдвинув оскорбительный тезис, рецензент приступает к критическому анализу и делает выводы, противоположные своему обвинению. Он даёт объективный психологический разбор этих идей, из чего следует, что Ткачёв не воспринимает их как бред. «Кириллов не убил бы себя, если бы он не был уверен, что его самоубийство послужит самым лучшим и неопровержимым доказательством истинности его идеи. <…>. Вырождение идеи разумной и плодотворной в идею безумную и нелепую вызывалось роковою необходимостью, всею совокупностью тех внутренних и внешних условий, под влиянием которых развивалась и сформировалась его умственная жизнь»{18}.

В статье немало и других противоречий, среди которых и ставшее традиционным в критике того времени — упрёк в стенографичности романа, в том, что автор «всегда строго и буквально придерживается документов, без них он не в состоянии сочинить ни одной „ужасти“, а Верховенский — олицетворение стенографического отчёта и ничего больше». И тут же следует квалификация романа как клеветы, фантастического измышления писателя. «Достоевский, — пишет Ткачёв, — как и большинство наших беллетристов, совершенно неспособен к объективному наблюдению…»

Однако именно эти «необъективные» образы навеяли Ткачёву (и не только ему) мысли о несовершенстве общественного устройства, которое не позволяет молодёжи нормально жить и развиваться. Ткачёв сетует на судьбу поколения, не имеющего возможностей для преобразования общества, сожалеет, что в современном мире, где так «мало шансов для здорового развития человеческого организма», непросто выбрать верный путь. На это способны лишь «натуры энергические, только деятельные и мужественные характеры», а не потомство людей сороковых годов, у которых «и наследственное предрасположение, и внешняя обстановка, и характер воспитания были в высокой степени благоприятны для развития психических аномалий, весьма близко приближающихся к пограничной области, отделяющей болезнь от здоровья»{19}.

Этой мыслью Ткачёв признаёт, что он всё-таки понял то обвинение, которое сделал в своём романе обществу Достоевский, обвинение в несовершенстве и в болезни.

Не более чем через два года этот деятель революции меняет свою точку зрения о «микроскопичности» таланта Достоевского. В статье «Литературные попурри»{20} (1875 год), анализируя роман «Подросток», он более мягко отзывается о «Бесах» и более уважительно о таланте Достоевского.

Почему же, несмотря на явную клевету и несправедливость выступления Ткачёва, демократическая критика всё же прислушивалась к нему? Чтобы объяснить этот факт, необходимо ещё раз обратиться к политической атмосфере того времени — к началу 70-х годов. Реальной силы, способной в то время изменить существующий порядок, которым многие были недовольны, — не было. И поэтому в сердцах людей отзывчивых и недовольных существующей жизнью, деятельность даже таких революционеров, как Нечаев или Ткачёв, находила отклик.

Об этом в статье «Литературные и журнальные заметки» пишет литературный критик, публицист, теоретик народничества Николай Константинович Михайловский. Он говорит о должниках, которых мучает совесть за свой долг перед народом:

«Если б вы знали, — обращается он с упрёком к автору „Бесов“, — как мучительно напрягается иной раз их мысль, взвешивая способы погашения долга. Я не говорю всегда, но бывают у этих людей минуты страшного страдания, и они не прячутся от него. Лучше бы вам их не трогать, особенно в такую минуту, когда кругом кишат и дают тон времени citoyen’ы{21} с совестью хрустальной чистоты и твёрдости…»

Михайловский не упрекает Достоевского в клевете на общество, на революционное движение, а обвиняет его в том, что «не за тех бесов ухватился». В своей оценке романа этот популярный автор старается быть сдержанным и объективным. Он справедливо считает, что «Г-н Достоевский имеет полное право требовать, чтобы к его мыслям и предложениям относились со всевозможным вниманием и осторожностью». Как и большинство других критиков утверждает, что «…нечаевское дело есть до такой степени во всех отношениях монстр, что не может служить темой для романа с более или менее широким захватом. Оно могло бы доставить материал для романа уголовного, узкого и мелкого, могло бы, пожалуй, занять место и в критике современной жизни, но не иначе, как в качестве третьестепенного эпизода»{22}.

Михайловский относится к Нечаеву и нечаевцам резко отрицательно, он считает, что это движение не характерно для современности, что оно составляет «печальное, ошибочное и преступное исключение». То есть он разделяет точку зрения Достоевского на нечаевщину, но недооценивает её возможного вредного влияния на молодёжь. Критик хоть и причисляет себя в статье мысленно к людям, сознающим свой долг перед народом, никак не может понять мысль Достоевского о возможности только народным трудом добыть своего Бога. Поэтому он искажает идеи Шатова и самого писателя, изложенные в его «Дневнике»:

«…я отказываюсь следить за теорией г. Достоевского-Шатова во всей её полноте. Это просто невозможно. В теории этой заключается, между прочим, такой пункт: каждый народ должен иметь своего бога, и когда боги становятся общими для разных народов, то это признак падения и богов, и народов. И это вяжется как-то с христианством, а я до сих пор думал, что для христианского бога несть эллин, ни иудей…»

Автор статьи, как и многие другие, отрицает болезнь общества и предлагает вниманию писателя в качестве темы для творчества не печальные исключения, а «характер, достойный его кисти по своим глубоко трагическим моментам». Рассуждая о науке, прогрессе, о социальных реформах, которые он предпочитает политическим, Михайловский полемизирует с теорией «народной правды», изложенной Достоевским в «Бесах» и «Власе», и противоположной, с точки зрения писателя, социалистическим идеям:

«Если бы вы не играли словом „бог“ и ближе познакомились с позоримым вами социализмом, вы убедились бы, что он совпадает с некоторыми по крайней мере элементами народной русской правды»{23}.

О том, что под словом «социализм» понимал сам автор этой статьи, мы узнаём из работы В. И. Ленина: «Народники о Михайловском»:

«Но, будучи прямым сторонником свободы и угнетённых крестьянских масс, Михайловский разделял все слабости буржуазно — демократического движения. Ему казалось, что передача всей земли крестьянам, — в особенности без выкупа, — есть нечто „социалистическое“, — он считал себя поэтому „социалистом“. Разумеется, это — глубокая ошибка, разоблачённая и Марксом, и опытом всех цивилизованных стран»{24}.

Ленин Владимир Ильич

(Ульянов, Ульянов-Ленин) (1870–1924) — вождь российского пролетариата, организатор и руководитель Октябрьской революции 1917 года в России

Таким «социалистом» является Н. К. Михайловский и как критик. Достоевский же предвидел, что подобный «социализм» приведёт лишь к быстрейшему развитию ненавистного ему капитализма по западному образцу и, по сути, ничего не изменит для народа. Понятно, что писатель и критик не могли иметь общей точки зрения на дальнейший путь развития России, на роль в этом народа.

В заключение статьи Михайловский предлагает вниманию писателя другие, актуальные на его взгляд темы для творчества, повторяя за предыдущими литераторами, что великий писатель ошибся в выборе объекта для своей работы:

«В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространённого и менее всякого другого знающего границы добра и зла. Свиньи, одолеваемые этим бесом, не бросятся, конечно, со скалы в море, нет, они будут похитрее ваших любимых героев. Если бы вы их заметили, они составили бы украшение вашего романа. Вы не за тех бесов ухватились. Бес служения народу — пусть он будет действительно бес, изгнанный из больного тела России, — жаждет в той или иной форме искупления, в этом именно его суть. Обойдите лучше его совсем, если вам бросаются в глаза только патологические его формы. Рисуйте действительно нераскаянных грешников, рисуйте фанатиков собственной персоны, фанатиков мысли для мысли, свободы для свободы, богатства для богатства».{25}

В какой-то степени пророческим стало выступление в «С.-Петербургских ведомостях» за 1875 год № 32 от 1 февраля критика и романиста Вс. С. Соловьёва (брата знаменитого философа и хорошего знакомого Достоевского Владимира Сергеевича Соловьёва) за подписью «Sineira» (Без гнева). В рецензии «Наши журналы», анализируя творчество Достоевского, он рассуждает о творчестве выдающегося писателя, демонстрируя тонкое понимание его идей и приёмов, делает нестандартные, но серьёзно продуманные и обоснованные выводы. Вс. Соловьёв считает, что современники не способны постичь подлинное значение романа «Бесы», что это возможно только в будущем:

«Г-н Достоевский, несмотря на бесспорный и выходящий из ряду талант, признаваемый за ним даже его литературными врагами, не может назваться любимцем русской читающей публики, <…>. Читатель, принимаясь за роман, в большинстве случаев ищет в нём лёгкого, занимательного чтения…

Достоевский не может удовлетворить этим требованиям.

С первых же страниц схватывает он читателя и увлекает против воли в своё мрачное царство, <…>. Он вскрывает такую глубину человеческого я и освещает в ней такие явления, что иногда, действительно, мороз подирает по коже, он находит выражение самым неуловимейшим ощущениям и мыслям. В этом удивительном схватывании и выражении неуловимейших, но тем не менее, бесспорно существующих явлений внутреннего мира человека и заключается вся мощь таланта Достоевского…»

Далее, рассуждая конкретно о романе «Бесы», Вс. Соловьёв даёт удивительную по глубине и дальновидности характеристику этому произведению:

«История нашей литературы доказывает, что сочувствием или несочувствием читателей не всегда ещё можно измерять значение и достоинство литературного просвещения (Sic!) и нам кажется, что „Бесы“, действительно встреченные весьма многими с каким-то недоумением, несмотря на всё это, всё же представляют одно из крупнейших и замечательнейших явлений современной литературы.

В романе много неясного и беспорядочного и он напоминает… впечатление тяжёлого сна; но все эти недостатки порождаются сущностью той задачи, которую взял на себя автор. Человек, окружённый атмосферой, в которую медленно проникают миазмы, не замечает существования этих миазмов, <…>. Автор „Бесов“ живёт в нашей атмосфере, и только необычайная чуткость его таланта позволяет ему замечать окружающие нас миазмы. <…>. Только спокойный взор человека, находящегося вне нашей атмосферы, в известном отдалении от нашей эпохи, увидит итог современных явлений, их результаты, и найдёт в творениях Достоевского богатый материал для уразумения этих явлений. Поэтому нам кажется, что вполне верная и беспристрастная оценка „Бесов“ возможна только в будущем»{26}.

Этой рецензией Всеволода Соловьёва в основном завершается критическая буря вокруг романа Достоевского при жизни писателя.

Сохранилось несколько отзывов о романе «Бесы» крупных художников и общественных деятелей дореволюционного времени (до 1917 г.). Правда, большинство хвалебных и даже восторженных отзывов были сделаны уже после первой русской революции 1905 г., когда стало понятно, что «Бесы» отображали не какое-то мелкое ничтожное явление, как утверждали первые критики романа, а возможность грозных потрясений в обществе, о которых предупреждал великий писатель.

Друг писателя Льва Николаевича Толстого, его корреспондент и адресат Г. А. Русанов пишет в воспоминаниях, что «Толстой стал говорить о Достоевском и хвалить роман „Бесы“»{27}.

Лев Николаевич Толстой и Максим Горький

— выдающиеся русские писатели, понимавшие глубину и огромное влияние на умы читателей романа Ф. М. Достоевского «Бесы»

Композитор А. Б. Гольденвейзер, автор книги «Вблизи Л. Н. Толстого», так вспоминает об отзывах этого же великого писателя о «Бесах»: «Вот некоторые его фигуры, если хотите, они декадентские, но как всё значительно!.. Достоевский искал веры и, когда описывал глубоко неверующих, своё неверие описывал»{28}.

Французский писатель, лауреат Нобелевской премии Андре Поль Гийом Жид 29 января 1912 года записал в своём дневнике:

«…кончил перечитывать „Бесов“. Потрясающее воздействие. Я проник ещё глубже в скрытый смысл этой книги, потрясённый моими впечатлениями от других. Я в восторге от деталей и общей их массы и поражён характером диалогов, которые столь уверенно и эмпирически наглядно ведут нас от действия к идее. Весь день ничего не способен писать».

Жид Андре Поль Гийом

(1869–1951) — французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, оказавший значительное влияние не только на французскую литературу XX века, но и на умонастроения нескольких поколений французов. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1947 г.)

В 1922 году А. Жид повторяет: «Необыкновенная книга, которую я считаю самым мощным, самым замечательным созданием великого романиста»{29}.

В. И. Ленин, «вождь пролетариата», по свидетельству его соратника, «участника трёх революций» В. Д. Бонч- Бруевича, «говорил, что при чтении этого романа надо не забывать, что здесь отражены события, связанные не только с деятельностью С. Нечаева, но и М. Бакунина. Как раз в то время, когда писались „Бесы“, К. Маркс и Ф. Энгельс вели ожесточённую борьбу против Бакунина. Дело критиков — разобраться, что в романе относится к Нечаеву и что к Бакунину»{30}.

Анализируя отзывы современников Достоевского на его роман «Бесы», мы видим, что многие из них правильно поняли главную задачу автора, определённую эпиграфом из Евангелия и объяснённую в конце книги Степаном Трофимовичем Верховенским:

«Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это всё язвы, всё миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!»

То есть Россия — это, по мнению героя романа, а возможно и самого автора, в данный момент — больной, накопивший за века много язв, это больной, породивший бесенят, виновный в их появлении именно своим несовершенством. И даже Пётр Ткачёв, один из возможных прототипов, изображённых в романе в качестве бесов, вынужден был в «Больных людях» признать эту мысль писателя, изложенную в его книге.

Итак, мы видим, что, вопреки утверждениям советских литературоведов, современники не восприняли роман Достоевского как клевету на всё революционное движение, в том числе и на нечаевщину. В изображении Верховенского они видели лишь «стенографический отчёт» с прошедшего накануне нечаевского процесса. Клевету на молодёжь литературные критики увидели в образах Шатова и Кириллова с их представлениями о несовершенстве общества и поисками идей по изменению ситуации. Большинство современников Достоевского видели в своей молодёжи «отсутствие того стремления к самостоятельной умственной деятельности, которое отличает героев Достоевского»{31}.

А самое главное, за что ругали писателя — это за клевету на современное общественное устройство, за преувеличение его недостатков.

Глава IV

Роман «Бесы» в двадцатом столетии

В период революционного подъёма — между двумя русскими революциями 1905–1917 годов интерес к роману «Бесы» Ф. М. Достоевского вспыхивает с новой силой. Теперь уже никто не вспоминает, что всего тридцать лет назад возможность бунта в России считали идеей «монстр», которая не стоит даже того, чтобы обращать на неё внимание. И если прежде писателя критиковали в основном за нелицеприятное изображение всего общества, то теперь внимание литераторов сосредоточивается на революционерах.

Обострение бури вокруг романа в этот период дважды связано с попытками его инсценировки. Первая такая острая полемика возникла в связи с осуществлением в 1907 году постановки романа Достоевского «Бесы» в Петербурге, в театре «Литературно-художественного общества». Авторами пьесы были уже знакомый нам критик В. П. Буренин и М. А. Суворин — сын знаменитого издателя и друга Достоевского. Инсценировка носила резко антинигилистический характер. Большого успеха спектакль не имел, хотя мнение критики в этом вопросе не совпадало.

Рецензент «Нового времени» (1907 г., от 29 сентября) пишет: «„Бесы“ Достоевского, поставленные сегодня в Малом театре, имели большой успех. Сцены романа, переделанные В. Бурениным и М. Сувориным, с заботливым сохранением подлинного текста, произвели сильное впечатление… Театр был полон. Г-же Рощиной-Инсаровой поднесли корзину цветов».

В следующем номере той же газеты от 1 октября рецензент за подписью «В. Ш.» сообщает о спектакле более подробно. Здесь он, в частности, замечает, что «из всех переделок произведений великих писателей на сцене… „Бесы“ бесспорно, лучшая… Театр был полон, но всем было не до аплодисментов под впечатлением „жестокого таланта“ Достоевского. Жутко…»

Другой характер имеют рецензии «Биржевых ведомостей» от 21 сентября того же года. Их автор Смоленский пишет, что «„Бесы“ не произвели значительного впечатления. После первых картин аплодировали, потом устали и оравнодушели». Рецензент сообщает, что спектакль очень затянулся — до часу ночи, и был очень отрывочен и не понятен для тех, кто не читал роман.

Рецензент «Слова» (№ 262, 1907 г.) Ал. Вудищев постановкой недоволен. Он считает, что многое искажено, неверно, растянуто. Лучших глав, как, например, Иван-Царевич, нет. Хвалит актёров, которые своей игрой и гримом спасли спектакль от провала.

Неодобрительный характер носит рецензия некоего Шмеля в газете «Русь» (№ 262 от 2 октября 1907 г.). В этой работе автор предвосхищает мотивы позднейшего (в 1913 году) протеста против постановки «Бесов» писателя Максима Горького (А. М. Пешкова). Шмель пишет:

«Несмотря на всю односторонность своего озлобленного пристрастия к политическому движению 70-х годов великий художник всё же не мог не дать своим мрачным типам весьма оправдывающего их патологического обоснования… И читая роман, несмотря на всю склонность автора к шаржу, мы понимаем всё это и в значительной мере оправдываем.

Не в средствах сцены дать эту подробную психологию…

Не знакомый с романом не понял ничего абсолютно. Тот же, кто знает роман, должен констатировать, что в этот вечер, среди кошмарных конвульсий и криков подвизающихся на сцене, между прочими другими тяжко искалечено великое произведение, сам же несравненный художник посмертно завербован в кадр мелких инсинуаторов и клеветников на русское общество».

В августе 1913 года за инсценировку «Бесов» взялся выдающийся режиссёр Владимир Иванович Немирович-Данченко. К этому времени в обществе вновь начинает нарастать революционное брожение. А вместе с этим усиливается и внимание к роману «Бесы». Мы помним, что при его публикации критика осуждала Достоевского в основном за клевету на общество, потому что представители почти всех его слоёв были затронуты едкой сатирой писателя. Критики, как правило, не видели в романе клеветы на нечаевщину («осмеять более того, как на суде осмеял себя сам Нечаев, едва ли уж возможно»){1}. Теперь же мнения о произведении Достоевского резко расходятся. Старое поколение уже начало забывать о нечаевщине, молодое и вообще о ней не знало. А без сравнения с реальными событиями и без внимательного анализа при чтении, роман действительно можно было принять за карикатуру на революцию. Этим и воспользовалась реакционная критика. «Возьмите роман, перечитайте его, — и вы увидите, что представляет собой современная революция!» — так можно кратко сформулировать основную идею многих выступлений.

Обвинять всегда легче, чем опровергать. Сравнить нарастающий революционный подъём народных масс с нечаевщиной и уравнять их, как это ни парадоксально, оказалось легче, чем доказывать, что современные революционные силы, — это совсем не то, что было в конце 60-х годов XIX века.

В борьбе с этим обвинением революционеров в бесовщине было два пути. Первый — пытаться доказать, что роман «Бесы» направлен против нечаевщины, против анархизма и террора, против движения, которым руководил честолюбец и негодяй, а не против искренних борцов за справедливость, за народное счастье. Второй путь — зачислить роман в реакционные, в памфлет, в кляузу на всё революционное движение, тем самым обвинив писателя в реакционности и нивелировать возможность сравнения современных борцов за лучшую жизнь народа с нечаевцами.

В условиях 1913 года, когда сами участники различных антиправительственных течений не могли разобраться, кто из их лидеров действительно отстаивает интересы народа, а кто, как Нечаев, лишь прикрывается лозунгами гуманизма, может, действительно не было смысла бороться за роман? Одними словами непросто доказать, кто ты на самом деле и каковы твои цели.

В этой обстановке с протестом против постановки «Бесов» на сцене МХАТа выступил уже знаменитый к тому времени писатель Максим Горький. Его статья «О карамазовщине» была опубликована 22 сентября 1913 года в газете «Русское слово».

Горький Максим

(Алексей Максимович Пешков)

(1868–1936) — выдающийся «пролетарский» писатель и общественный деятель, инициатор создания Союза писателей СССР и первый председатель правления этого союза

М. Горький не идёт по давно проторенному «лёгкому пути», не классифицирует роман «Бесы» как памфлет на русское революционное движение. По его статье трудно судить, как именно он воспринимает это произведение, хотя, конечно, видит в нём тенденциозность. Горький выбирает «средний» путь. Он старается доказать несвоевременность постановки романа на сцене, вредность его инсценировки. Писатель размышляет в своей статье:

«После „Братьев Карамазовых“ Художественный театр инсценирует „Бесов“ — произведение еще более садическое и болезненное. <…>

Меня интересует вопрос: думает ли русское общество, что изображение на сцене событий и лиц, описанных в романе „Бесы“, нужно и полезно в интересах социальной педагогики?

Неоспоримо и несомненно: Достоевский — гений, но это злой гений наш»{2}.

М. Горький, как никто другой, хорошо понимает силу творчества «злого гения» Ф. М. Достоевского. Помня о постановке 1907 года, Горький предвидел, что как и тогда, «правая» и «либеральная» критика будет трактовать постановку МХАТа как протест против перемен, уравнивая революцию с нечаевщиной.

В этот период реакционная критика начинает настоящую борьбу «за Достоевского». Особенность поэтики писателя допускала такую возможность. В своих произведениях он нигде не навязывает своей точки зрения, представляя события как бы на суд внимательного читателя, даёт ему возможность самому делать выводы и трактовать изложенные в романе события — так или иначе.

Эта множественность толкования поэтики Достоевского дала невиданный в истории литературы и философии результат: в разное время истоки своих мировоззрений находили и находят до сих пор в трудах Достоевского представители самых различных идеологических партий — от крайне «левых» до крайне «правых». Поэтому иной раз не только опущенная фраза, но и слово и даже изменение интонации при чтении романа, могут изменить вложенный писателем в ту или иную фразу смысл. Неограниченные возможности имели в этом отношении мхатовцы. И Горький справедливо опасался реакционной трактовки романа. В то же время он считал, что русский народ теперь нуждается не в проповеди зла и недовольства, а в пропаганде душевного здоровья, оптимизма.

Эти мысли и советы выдающегося писателя в сложные для страны времена, мне кажется, полезны и важны для любого общества, находящегося в состоянии недовольства и раздражения.

«Почему же внимание общества пытаются остановить именно на этих болезненных явлениях нашей национальной психики, на этих ее уродствах? Их необходимо побороть, от них нужно лечиться, необходимо создать здоровую атмосферу, в которой эти болезни не могли бы иметь места.

А у нас показывают гнойные язвы, омертвевшие тела, заставляя думать, что мы живем среди мертвых душ и живых трупов.

Никто не станет отрицать, что на Русь снова надвигаются тучи, обещая великие бури и грозы, снова наступают тяжелые дни, требуя дружного единения умов и воль, крайнего напряжения всех здоровых сил нашей страны, — время ли теперь любоваться ее уродствами? Ведь они заражают, внушая отвращение к жизни, к человеку»{3}.

Писатель не считает роман памфлетом, он видит в нечаевщине «уродство» нашей страны, которым «не время любоваться»: «Нам более, чем кому-либо необходимо духовное здоровье, бодрость, вера в творческие силы разума и воли».

Горький приводит примеры нездоровья духовной атмосферы в обществе, примеры пьянства, хулиганства. «Это представление, — убеждён автор, — затея сомнительная эстетически и безусловно вредная социально». В целом, он считает несвоевременными театральные постановки не только «Бесов», но и других произведений Достоевского:

«Не надо забывать, что на сцене театра не так ясны мысли автора, как жесты, и что роман Достоевского, оголённый купюрами, примет характер сплошной нервной судороги.

Я предлагаю всем духовно здоровым людям, всем, кому ясна необходимость оздоровления русской жизни, — протестовать против постановки произведений Достоевского на подмостках театров».

То есть, автор статьи предлагает протестовать против постановки произведений Достоевского.

В той же газете «Русское слово» от 26 октября был напечатан ответ мхатовцев Максиму Горькому, в котором театр с позиции «высших запросов духа» отстаивал своё право на инсценировку романа.

Премьера «Николая Ставрогина» состоялась 23 октября 1913 года, а 27 октября «Русское слово» опубликовало вторую статью М. Горького «Ещё о карамазовщине». В ней писатель снова подчёркивает несвоевременность постановки «Бесов» на сцене. Он говорит о себе:

«Горький не против Достоевского, а против того, чтобы романы Достоевского ставились на сцене!»

«Я убеждён, — продолжает автор, — что одно дело — читать книги Достоевского, другое — видеть образы его на сцене, да ещё в таком талантливом исполнении, как это умеют показать артисты Художественного театра. <…> Читая книги Достоевского, читатель может корректировать мысли его героев, отчего они значительно выигрывают в красоте, глубине и человечности… Сцена переносит зрителя из области мысли, свободно допускающей спор, в область внушения, гипноза, в тёмную область эмоций и чувств, да ещё особенных, „карамазовских“. <…> Что заставило меня говорить на эту тему? Вот что: я знаю хрупкость русского характера, знаю жалостную шаткость русской души и склонность её, замученной, усталой и отчаявшейся ко всякого рода заразам. Прочитайте внимательно анкету „Вестника воспитания“, прислушайтесь к голосам современной молодёжи, — нехорошо на Руси, господа!

Не Ставрогиных надобно ей показывать теперь, а что-то другое. Необходима пропаганда бодрости, необходимо духовное здоровье, деяние, а не самосозерцание, необходим возврат к источнику энергии — к демократии, к народу, к общественности и науке.

Довольно уже самооплеваний, заменяющих у нас самокритику; довольно взаимных заушений, бестолкового анархизма и всяких судорог»{4}.

Позже в доказательство того, что реакция использовала постановку «Бесов» в борьбе с революционными силами, Горький привёл статью журнала консервативно-монархического направления «Гражданин» (1914 г., № 19, стр. 9), где автор, за подписью «Независимый», тенденциозно пишет о спектакле, стремясь использовать произведение Достоевского в борьбе с рабочим и крестьянским движением:

«Впечатление от спектакля тем сильнее, что все действующие лица романа „Бесы“ вот вчера, сегодня проходили и проходят перед нами и сам сюжет буквально выхвачен из нашей текущей жизни.

Все сцены — сплошное развенчивание деятелей революции: каждый монолог говорит о тех низменных чувствах, которыми руководствуются эти деятели, — все время вы не можете отличить, где кончается революционная партийная работа и где начинается грязная провокация этих грязных дельцов. Как все это современно! И как все это поучительно! Недаром Максим Горький так энергично кричал против этой постановки Художественного театра, <…>. Пусть наша молодежь, которая жаждет подвигов, которая, будучи очень отзывчивой на горе и несчастье ближних, бросается в революционные кружки и, веря красивым песням о свободе, равенстве и братстве руководителей этих кружков, отдает работе в них все свои силы в надежде изменить существующий строй и тем якобы обеспечить для всех счастливую и справедливую жизнь, — пусть эта молодежь, которая видит в своих руководителях богов и на них молится, пусть она пойдет на представление Московского Художественного театра посмотреть „Бесы“ и перечтет потом дома это бессмертное Произведение русского гения».

Автор рецензии призывает молодёжь посмотреть этот спектакль и перечитать роман, чтобы увидеть «тех грязных порочных людей, которые выдают себя за революционеров».

Статьи Горького вызвали острую полемику. В. И. Ленин и демократическая печать поддержали писателя. Но значительная часть русской общественности выразила протест против этих статей Горького. Ими недовольны ведущие писатели, публицисты, общественные деятели России. Большую подборку «Мнения писателей. О выпаде М. Горького против Достоевского» опубликовала 8 октября 1913 года газета «Биржевые ведомости», где были помещены высказывания десяти крупнейших писателей страны: А. И. Куприна, А. Н. Будищева, Д. С. Мережковского, Ф. К. Сологуба, Ф. Д. Батюшкова и других по означенной теме.

Характерно, что авторы подборки недовольны в основном не протестом коллеги против постановки произведений Достоевского на сцене, а против его резких выпадов и отдельных критических выражений в адрес создателя «Бесов»:

«С прекрасного тихого острова, ласкаемого горячим солнцем и купающегося в синем море, г. Горький нет-нет и напомнит о себе русскому обществу, — так начинается вступление к этой подборке „мнений“. — Последняя выходка г. Горького — публичный протест против Достоевского — вызвала кое-где справедливое негодование и возмущение, кое-где иронический смех. Г. Горький плохо рассчитал свои силы и его дерзкий выпад против титана русской мысли, против великой души, отразившей в себе великую душу всего великого народа, обратился против него самого».

Рассмотрим эти «Мнения писателей» подробнее. Не для того, чтобы показать их отрицательное отношение к статьям Горького, — нет ничего удивительного, что представители консервативного лагеря использовали подходящий повод для нападок на противника и на его позиции. Но в этих высказываниях выдающихся русских писателей есть много авторитетных суждений о романе Достоевского «Бесы», обо всём творчестве его создателя. Мнений, которые господствовали в думающем русском обществе накануне первой мировой войны и в период назревания потребностей в переменах. Обратим внимание, как преобразились мнения «властителей дум» на творчество Достоевского и его роман, его героев за несколько десятков лет.

Не менее важно, что в этих «заметках» мы находим немало интересных размышлений о роли литературы в жизни общества.

«Письмо Горького, — пишет А. И. Куприн, — является бестактностью по отношению к Художественному театру и к публике, чтущей Достоевского. Достаточно только взять те огромные типы „Бесов“, которые нам дал Достоевский, как-то Ставрогин, Верховенский и др., чтобы увидеть, насколько сравнение с „Маревом“ и „Панурговым стадом“ дико.

Что касается самой инсценировки „художников“, — продолжает Куприн, — то, если считать, что типы Достоевского вредны на сцене, тогда значит они вредны и в литературе вообще. Ведь от сцены до литературы один шаг; но тогда нужно изъять Достоевского из библиотек, — того Достоевского, который сумел прозреть все глубины русской души, который сумел их выявить с удивительным мастерством! Это — абсурд!

Кроме того, как можно судить писателя за тенденциозность? Как можно замахиваться на писателя, давшего такое количество типов огромной художественной ценности?»

«Тысячу раз неправым» называет М. Горького А. Н. Будищев. И делает вывод: «Нет таких условий и нет такого положения, когда труды гения оказались бы вредными и служили попятному движению человечества. А Достоевский без сомнения гений. И как гений он всегда прогрессивен. В самой основе своего духа он пламень и мятеж, гордый бунт от земли до неба, с дымом и пеплом потрясающий трясины косности… Я не знаю другого более революционного писателя, чем Достоевский».

И. Н. Потапенко отмечает, что он после чтения письма Горького представил, будто автора этого письма поставили бы министром, и что в морозы вдруг начали бы по его распоряжению жечь книги Пушкина, Лермонтова, Гончарова, Достоевского, жечь труды писателей, «некогда осмелившихся думать иначе, чем М. Горький».

«Прискорбно, — печалится Ф. К. Сологуб, — что М. Горький присоединил своё имя к длинному списку запрещающих…

Следует утешать себя надеждою на то, что выступление М. Горького не соответствует настроениям русского общества».

С интересной подборкой мнений писателей «Горький и Художественный театр» выступила газета «День» (1913 год, № 265). Её автор — литературный критик и публицист А. Г. Горнфельд соглашается в основном с доводами Горького о ненадобности инсценировки «Бесов», но отрицает некоторые резкие высказывания этого писателя, говорит, что Достоевский велик… А великое в искусстве несёт самоисцеляющую силу. «Всё минется, — особенно политические и полемические наросты на могучем теле художественного творения, одна правда останется. Этой правды — не только правды познания, но и правды моральной — так много в „Бесах“, как и во всём Достоевском, что отрицание её может быть лишь свидетельством о печальной слепоте».

Автор приводит также мнения писателей Ф. К. Сологуба и Ф. Д. Батюшкова, которые, в принципе, согласны с правом М. Горького высказать своё мнение по поводу постановки «Бесов». Но они, как и многие другие литераторы, недовольны формой его протеста, недовольны тем, что он вместе с отрицанием постановки романа высказывается резко и обо всём творчестве Достоевского.

Фёдор Сологуб возмущён характеристикой Достоевского, как злого гения:

«Если б Горький выступил против „Бесов“ и Художественного театра не в такой резкой форме, пожалуй, было бы не безынтересно обсудить принципиальный вопрос, возникающий в настоящем случае. Выступление же Горького в том виде, как он это сделал в печати, вызывает глубокое чувство обиды за Достоевского и за Художественный театр.

У нас не так уж много духовных, художественных богатств, чтобы ими можно было швыряться.

…Странной мне представляется квалификация Достоевского как нашего злого гения. Что же? Злой гений может быть только у злых людей, он является показателем того, что у него есть около чего охотиться. Да разве сам М. Горький такой уж добрый гений! Ведь сам-то он не особенно много хороших сторон нашей жизни показал. Во имя какой же правды он выступает?»

Не разделяет точки зрения М. Горького и Ф. Д. Батюшков, считающий совершенно неприемлемым «то учительство», которое тот берёт на себя. Особенно прискорбным представляется автору способ обобщения, к которому прибегает писатель, не ограничиваясь неодобрительным отношением к «Бесам», а причисляя Достоевского вообще к разряду «злых гениев». «Всё это очень досадно и поселяет какое-то неприятное, тяжёлое чувство».

Почти все русские газеты 1913 года откликнулись на постановку «Бесов» и на выступление Горького против неё. Из приведённых откликов видно, насколько изменилось отношение к роману и ко всему творчеству Достоевского в критике нового века. Теперь, после того как в небе России полыхнули грозы протестов, террора, народничества, революции 1905–1907 годов, когда стала явной потребность общества в переменах, в романе видят глубину и реализм.

В истории послереволюционной критики — я имею в виду перемены государственного устройства после октября 1917 года, — отношение к роману проделало примерно такую же эволюцию, как и с момента его появления до революционного подъёма. В одной главе нет возможности осветить весь богатый материал о романе «Бесы», накопившийся в советском литературоведении. Да, наверное, и нет такой необходимости, ибо суть многих работ повторяется, перекликаясь с теми размышлениями, которые уже доходили до читающей публики из работ предыдущих времён. Однако очень любопытно наблюдение над тем, как меняется восприятие критиками одного и того же текста в зависимости от государственного устройства, от целей общества. Связано ли оно с переменой в мировоззрении авторов или с их отбором, с потребностями народа, а может быть, и с необходимостью литераторов приспосабливаться к обстоятельствам — вопрос сложный. Но любопытный.

После Октябрьской революции 1917 года, которую некоторые историки называют переворотом, судя по всему, возникает необходимость ответить обществу на вопросы о целях и смысле столь кардинальных перемен, оправдать перед народом те насилие и жестокость, с которыми утверждалась большевистская власть. И тогда советскими историками делается активная попытка реабилитации нечаевщины и самого Нечаева. Авантюристическая и бесчеловечная тактика и методы Нечаева оправдываются условиями «места и времени, в которых ему пришлось работать» и которые, якобы, «делали неизбежным пользование теми приёмами, к которым он прибегал»{5}.

В связи с этим начали появляться и резко отрицательные отзывы о «Бесах», якобы неверно толковавших лучшие порывы молодёжи. Литературоведы, как правило, мало знающие о деятельности и методах «борьбы» Нечаева, видели в романе клевету на всё революционное движение конца 60-х годов XIX века, причём под ним подразумевали не нечаевщину, а что-то… неизвестное.

Такое отношение к обсуждаемому роману, да и ко всему творчеству Достоевского, преобладало почти во все годы советской власти. Это трудно объяснить. Ведь если в годы большевизма и диктатуры пролетариата российские революционеры еще могли ассоциировать себя с последователями Нечаева, Ткачёва или Бакунина, то со временем, особенно с середины 50-х годов положение в стране стало меняться, и специалисты имели возможность более объективно оценить роль прототипов романа Достоевского в истории русской революции.

Но нет, советские литераторы по-прежнему, по-большевистски, отыскивали в романе «доказательства» реакционности взглядов писателя на революцию. Для того чтобы яснее представить обоснование ими своего отрицательного отношения к роману Достоевского «Бесы», как к клевете на русское освободительное движение даже во времена оттепели, приведу строки из заметной работы конца 50-х годов советского литератора Ф. И. Евнина, специально посвящённой роману. В результате анализа этого произведения автор приходит к следующим выводам:

«Пером их („Бесов“) создателя водил исступлённый фанатик-реакционер, яростно отстаивающий святость своих целей, одержимый слепой злобой к идейным противникам».

«В „Бесах“ Достоевский как бы сводил окончательные счёты со своим революционным прошлым, мстил самому себе, как бывшему петрашевцу, свободолюбцу, приверженцу утопического социализма. Именно поэтому творимый им „суд над революцией“ оказался таким суровым и пристрастным».

«Достоевский выступает в романе защитником старых патриархальных „устоев“ русской жизни от посягательств со стороны „нигилистов“ и „западников“».

«Как политический роман-памфлет „Бесы“ — одно из самых тенденциозных произведений русской литературы, в нём Достоевский хотел втоптать в грязь русское освободительное движение 60-х годов, идеи революции и социализма»{6}.

Вот уж действительно, рассуждения Ф. И. Евнина о русском революционном движении конца 60-х годов напоминают «мудрствования, которые <…> имеют приблизительно такую же ценность, как исследования схоластов о деве Марии»{7}. После знакомства с подобными выводами остаётся только удивляться, какое освободительное движение имел в виду автор, слышал ли он о Нечаеве и о его социализме? И можно ли анализировать произведения Ф. М. Достоевского без связи с историей общественного развития, без глубокого знания атмосферы, в которой создавались его произведения?

В 60-е годы XX века отношение к роману почти не меняется, хотя ситуация в обществе становится значительно терпимее, по сравнению с предыдущим советским временем. Появляются возможности объективнее оценить и нечаевщину, и деятельность товарищей С. Нечаева по борьбе — анархистов Бакунина и Ткачёва. Но нет. Наши литераторы продолжают скользить по накатанной колее. Известный советский литературовед Борис Сергеевич Рюриков в предисловии к сборнику «Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников», вышедшему в свет в 1964 году, пишет:

«В начале семидесятых годов Достоевский создает роман „Бесы“, в котором революционное движение изображено как беспочвенная затея политических авантюристов и шарлатанов, как сомнительная игра „нигилистов“, не имеющих перед собой никаких положительных задач и великих целей.

В романе есть ядовито задуманная сцена. Маленький человечек, почтовый чиновник Лямшин, исполняет на рояле марсельезу. Звучит мелодия революционной борьбы, разрастается в ней народный гнев, все выше революционная страсть — и вдруг в могучую мелодию врывается, как бы случайно, пошленький мотив сладенькой мещанской песни: „Ах, майн либер Августин…“ Марсельеза заглушает мещанскую песенку, но мелодия песенки снова возникает, звучит громче и громче, и в конце концов революционный пафос отступает перед мещанской самодовольной пошлостью.

В этом эпизоде раскрывается структура дискредитации революции у Достоевского. Мещанство побеждает революцию, возникая внутри ее. <…>. Частность выдается за целое, и какая-то деталь заслоняет все явление. Роман „Бесы“ был показателен тем, что писатель брал частную правду и из нее творил большую ложь»{8}.

Как видим, в качестве доказательства дискредитации Достоевским революции Рюриков приводит игру Лямшина на фортепиано «Марсельезы», переходящей из мелодии революционного гимна в мелодию развлекательной песенки «Ах, мой милый Августин». Но кто такой Лямшин в романе Достоевского? Малоуважаемый человек, сплетник, которого либералом-то назвать и то неловко, не то что революционером. Разве может такой человек дискредитировать революцию, человек, который сам ни для автора, ни для читателя не является авторитетом?

И если даже с натяжкой отнести Лямшина к либералам, то разве не было в истории подобных ситуаций, когда либерал, ради того, чтобы выпросить у властей прощение, готов был посмеяться не только над революцией, но и над чем угодно? (Пример в этом же эпизоде романа: Лямшин играет «Августина» для того, чтобы выпросить прощение у губернаторши Юлии Михайловны Лембке, чтобы развеселить её).

Ещё одним доказательством того, что Достоевский несправедливо обвинял русских революционеров, для Рюрикова являются следующие аргументы:

«Достоевский же грязь нечаевщины, деятельность кучки анархистских отщепенцев представил в „Бесах“ как нечто характерное для освободительного движения. Он изобразил революционеров в самых неприглядных красках, как воплощение „нравственной порчи“ русского общества.

Мы видим слабость и теоретическую несостоятельность народничества 70-х годов с его идеалистическими теориями, но ценим мужество и самоотверженность революционеров, беззаветно боровшихся с гнетом самодержавия и обращавшихся с призывом к народу, к крестьянству. Именами Халтурина, Желябова, Мышкина гордится история русского освободительного движения. И когда Достоевский отщепенцев, а то и прямых провокаторов, изображал как представителей революции, это была чудовищная неправда. Недаром русская реакция в течение десятилетий использовала „Бесы“ для оплевывания революционного движения. Недаром мракобес и мистик Мережковский называл Достоевского „пророком русской революции“ за то, что тот разоблачал-де „разрушительную стихию“ революции»{9}.

То есть Рюриков требует от Достоевского, чтобы он в 1870–1872 годах (время работы над романом «Бесы») изобразил бы не нечаевцев, а Халтурина, Желябова или похожих на них революционеров. Но ведь «Народная воля», куда входили упомянутые Рюриковым сторонники террористических методов борьбы, появилась лишь в 1879 году — спустя десять лет после того, как была ликвидирована «Народная расправа» Нечаева. И действовала до времени убийства императора Александра II в 1881-м. Лишь после этого, во время суда, обществу стало известно о народовольцах, и в этом же году не стало самого Достоевского. То есть, писатель даже теоретически не смог бы написать романа, о котором сожалел советский критик. Как видим, объективно взглянуть на ситуацию авторам рецензий мешают порой не только их мировоззрение, но и исторические ошибки.

Сам же Достоевский, надо отметить, вовсе не был равнодушен к людям, которые искренне хотели перемен и готовы были ради народного счастья на собственные жертвы. Он, например, внимательно следил за ходом «процесса 50-ти» и «процесса 193-х» (1877–78 годы) и, по свидетельствам многих современников писателя, по его письмам и другим документам, мы можем судить, что отношение Достоевского к этой молодёжи было совсем иным, чем к нечаевцам.

В работе «Доказательство от противного» писатель, поэт и выдающийся исследователь творчества Ф. М. Достоевского Игорь Леонидович Волгин приводит письмо адвоката А. Боровиковского, которое представляет чрезвычайный интерес:

«Милостивый государь Фёдор Михайлович. Только вчера по окончании „политического процесса“ (14 марта 1877 года), в котором я участвовал как защитник, я прочёл ваш февральский „Дневник“. Но если бы я прочёл его до тех жгучих впечатлений, которые я вынес из процесса, я не понял бы вас… Вы писали не об этом деле, а вообще о великом движении, которое происходит на наших глазах. Но этот процесс — только один из трагических эпизодов того великого движения… Судили „революционеров“ (и некоторые из них сами полагают, что они „революционеры“), а между тем о революции почти не было и помину; только изредка, и то некстати, как нечто „заграничное“, как явно фальшивая нота, звучали задорные слова, из которых оказалось возможным выжать нечто похожее на „революцию“. Всё остальное, основной мотив — „русское решение вопроса“»{10}.

Последние слова, взятые А. Боровиковским в кавычки, — это слова Достоевского: именно так называется одна из главок февральского «Дневника писателя». Вольно или невольно корреспондент Достоевского подтверждает «совпадение мотивов»{11}:

«Для Достоевского, противника революции, „неугомонность“ молодёжи является источником великой веры. Однако он прекрасно помнит о том, что когда сотни молодых людей двинулись „в народ“, мужицкая Русь не шелохнулась. В его ответе московским студентам нет ни тени злорадства, в нём слышна лишь глубоко затаённая горечь: „Явились грустные мучительные факты: искренняя, честнейшая молодёжь, желая правды, пошла было к народу, чтобы облегчить его жизнь, и что же? народ её прогоняет от себя и не признаёт её честных усилий“{12}.

Уже из этих писем мы видим, насколько изменилось отношение писателя к революционной молодёжи конца 70-х годов XIX века. Его глубоким уважением к ней объясняется и тот факт, что Достоевский хочет (по свидетельству многих современников, в том числе его жены Анны Григорьевны и писателя М. А. Суворина — сына известного издателя и друга Ф. М. Достоевского А. С. Суворина) сделать революционером своего любимого и честнейшего героя Алёшу Карамазова. И тут мы видим, что обвинение Достоевского в клевете на русское освободительное движение конца 70-х годов XIX века (из-за неточного знания истории русского освободительного движения) является безосновательным.

Между тем в литературоведении, начиная с 70-х годов прошлого столетия, стали всё реже встречаться работы, в которых бы роман Достоевского „Бесы“ огульно называли „карикатурой на русскую революцию“, или „антиреволюционным романом“.

Доктор филологических наук, профессор МГУ Геннадий Николаевич Поспелов в своей брошюре, написанной к 150-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского, называет его роман „антианархическим“, что, согласимся, гораздо ближе к реальности:

„Бесы“, — пишет автор, — это наиболее сложный — и по системе изображённых характеров, и по идейной направленности — роман Достоевского. В нём выражено исторически правдивое идейное отрицание и деградирующей аристократии, и поверхностного дворянского либерализма, и играющей в либерализм царской администрации, и, в наибольшей мере, отрицание мещанского анархизма»{13}.

11 ноября 1971 года на торжественном заседании, посвящённом 150-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского, выдающийся учёный, член-корреспондент АН СССР и литературовед Борис Леонтьевич Сучков сказал, что «Бесы» — это «роман о ложных путях общественной борьбы и опасностях, которое несёт с собой анархическое бунтарство, лишённое жизнетворной идеи и любви к человеку»{14}.

Надеюсь, эта мысль, основанная на глубоком знании не только литературы и критики, но и истории различных протестных движений в нашей стране, подведёт итог многолетним нашим заблуждениям в отношении к творчеству и мировоззрению Ф. М. Достоевского, к его «Бесам». Мы научимся различать лидеров, которые действительно радеют о своём народе, от тех, кто, жонглируя словами, стремится лишь к личной власти, используя любые средства. И сможем воспринимать этот роман объективно, понимая, что хотел сказать нам великий писатель, от чего предостеречь.

Заключение

Утром 16 марта 1978 года в римском квартале Камилучча был похищен видный итальянский государственный деятель, бывший премьер, представитель национального совета Христианской демократической партии Альдо Моро.

Применив доведённую до совершенства технику политического гангстеризма, бандиты блокировали машину, в которой находился Моро, с беспримерной жестокостью расправляясь с охраной. Через несколько дней вся итальянская печать воспроизвела фотографию похищенного политика на фоне плаката с пятиконечной звездой и огромной надписью «Бригате россе» — красные бригады (БР). Затем появились подробности. Корреспонденту итальянского журнала «Джорни» удалось встретиться с представителями организации похитителей. Вот отрывки из его выступления:

«Подпольных бойцов (на жаргоне БР они именуются „регулярными силами“) насчитывается около 700 и ещё, по меньшей мере, две тысячи человек действуют в открытую: занимаются вербовкой новичков, распространением контринформации, провокациями, актами саботажа… Прочёсываются окраинные кварталы больших городов, где нетрудно подцепить на крючок людей опустившихся, ожесточённых и готовых на любую террористическую акцию. БР втягивает в сферу своего влияния молодёжь — главным образом учащихся средних школ, которых используют в „нерегулярных силах“, занимающихся обычно мелкими акциями саботажа и ограблениями.

<…> Успешно выдержавший их (испытания — Л. Г.) считается готовым к „качественному скачку“. Теперь ему придётся расстаться с работой, учёбой, друзьями, уйти в подполье.

<…> Низовая организация БР — ячейка, в которую входит не более пяти человек. Руководство ею осуществляет старший по возрасту, он же поддерживает связь с более высоким звеном»{1}.

Известны и цели лидеров этой организации, кроме жажды власти и обогащения, — создать в стране обстановку напряжённости и страха, подорвать доверие к коммунистам и другим левым демократическим силам. Руководили БР — лица с активным неофашистским прошлым, а «отряды пролетарского действия» пополняются за счёт уголовников и убийц.

Но для нашего исследования важны не цели БР, а её структура, способы взаимодействия и достижения целей. И тут, знакомясь с документами этой и других подобных экстремистских организаций, вдруг отчётливо узнаём знакомые черты. Те же пятёрки, те же бандитские элементы, то же разделение членов организации по иерархии, отказ от личной жизни и т. д. Похожи и методы, применяемые для достижения целей: убийство, грабёж, воровство, шантаж… Конечно же, это правнуки знаменитых бесов Ф. М. Достоевского! Тех бесов, о которых современники кричали, что это явление «монстр», которому не стоило бы совершенно уделять внимания. Но прошло более ста лет, а бесы эти живут, и не просто живут, но и совершенствуются, применяют новейшую технику, средства, машины. Меняют названия, а служат тем же целям, что и в романе — исполнению воли одного или нескольких лиц в ущерб воле народа, вопреки его желаниям. Хотя прикрываются эти организации традиционными фразами о борьбе за свободу, за народное благополучие…

Если же заглянуть глубже, в истоки романа, мы отыщем лицо не литературного, а исторического предшественника БРовцев — Сергея Нечаева, русского псевдореволюционера, образ которого послужил Достоевскому прототипом для создания героя романа Петра Верховенского. Многие фразы и мысли из правил итальянских «Красных бригад» (БР) напрямую повторяют требования к членам и устройству организации из нечаевского «Катехизиса революционера».

И хотя в настоящее время существует мнение, что «явление, когда левацкие экстремистские организации играют на руку правым силам (как было сказано недавно в одной из телевизионных передач), — явление новое», мы видим, что «нет ничего нового под солнцем»{2}, всё уже было, в том числе и в нашей многострадальной России. Даже знаменитый «доктор Шарп», создавший теорию организации революций в разных странах, не придумал ничего нового по сравнению с Нечаевым. Разве что был осторожнее, прикрываясь после каждого описания шагов к свершению бунтов и переворотов словами «ненасильственный протест», «ненасильственное вмешательство», «отказ от применения насильственных методов». Что явно не сочетается с предложенными им же действиями. То есть покойный доктор Шарп «превзошёл» Нечаева лишь по уровню лицемерия.

Появление нечаевщины, судя по роману и откликам на него, — признак болезни общества, порождающего «бесов». Истоки явления, замыслы вождей экстремистских организаций, движущие силы — всё есть в романе Достоевского. Вот почему в последние годы интерес к этому гениальному творению писателя возрастает.

Анализ «Бесов» приводит нас к выводу, что Достоевский в нечаевщине не видел сущности «всего» революционного движения, как утверждают до сих пор некоторые литераторы. Это неоднократно подчеркивает в своём романе сам писатель, говоря, что описанное им явление — это не борьба за благо народа; в своих героях он не видит «чистых социалистов». В нечаевщине писатель видит «пагубное отклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его».{3}

Проанализировав все вышеприведённые материалы, думаю, мы можем внести одну поправку в сложившееся ныне представление о восприятии романа современниками. Вот как написал об этом уже в середине 1960-х годов автор монографии «О стиле Достоевского» советский литературовед Н. М. Чирков:

«Роман „Бесы“ был воспринят современниками как политический памфлет против общественного и революционного движения 60–70-х годов. <…> Но современники, занятые лишь одной стороной романа, мало разглядели в нём другое: сатиру на всю царскую Россию, во-первых, и большой философский смысл, далеко выходящий за рамки „злобы дня“, во-вторых»{4}.

Как мы могли убедиться в третьей главе данной работы, сделанной на основании современных писателю откликов на его роман, — именно сатиру на всю царскую Россию и увидела в нём критика. Именно за это и обвинила она Достоевского в клевете на общество. Увидели современники и «философский смысл» в романе, — не было ни одной крупной рецензии, где не ругали бы Шатова и Кириллова и не защищали бы от их «бредовой философии» молодёжь. Но что меньше всего «разглядели» современники писателя в его романе, — так это карикатуру на нечаевщину. Пережившие только что судебный процесс над членами «Народной расправы», замешанными в убийстве своего товарища, полные негодования на Нечаева и его методы борьбы, они видели в романе лишь «стенографический отчёт» с процесса. И возмущались лишь тем, почему Достоевский уделяет этому ничтожному, на их взгляд, явлению так много внимания.

Советские критики неоднократно подчёркивали антианархистский аспект романа Достоевского и содержащуюся в «Бесах» критику лицемерного либерализма, русского дворянско-чиновничьего общества. Однако до сих пор литературоведы, в первую очередь, имея в виду «Бесов», которых они воспринимают как протест против революции «вообще», приходят к выводу, что Достоевский был противником социального переустройства общества. Но делая этот верный по своей формулировке вывод, мы должны, прежде всего, чётко представлять себе, о каком переустройстве, о какой революции могла идти речь на рубеже 60–70-х годов XIX столетия. О революции, которую предлагали Бакунин, Нечаев и Ткачёв? О революции, которая взамен царского деспотизма предлагала анархо-террористический деспотизм Нечаева?

Какой социализм «проповедовался» в России? В основном тот, суть которого, опираясь на собственный опыт и наблюдения, описал в своём «Дневнике» сам же писатель:

«Без сомнения, из всего этого (то есть из нетерпения голодных людей, разжигаемых теориями будущего блаженства) произошел впоследствии социализм политический, сущность которого, несмотря на все возвещаемые цели, покамест состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем „будь что будет“. (Ибо по-настоящему ничего ещё не решено, чем будущее общество заменится, а решено лишь только, чтоб настоящее провалилось, и вот пока вся формула политического социализма.)»{5}

В записной книжке Достоевского есть такая фраза на ту же тему:

«…главная мысль социализма — это механизм. Там человек делается человеком-механиком. На все правила. Сам человек устраняется. Душу живую отняли… Господи, если это прогресс, то что же значит китайщина!»{6}

Это не субъективное восприятие социализма Ф. М. Достоевским, именно таким представляется социализм в сочинениях русских теоретиков Бакунина, Ткачёва (не говоря уж о Нечаеве).

С научным коммунизмом Маркса и Энгельса Достоевский был незнаком. Марксизм в России в это время не распространялся. Мало того, тогдашние русские «революционеры» боролись с ним. Они противопоставляли ему свой «образчик казарменного коммунизма» (по выражению Маркса) с общими спальными, столовыми, обязательной физической работой и т. д. Как мы имеем возможность убедиться из «Катехизиса революционера», общество нечаевского будущего отрицало духовные ценности и саму духовную жизнь человека, лишало его личной свободы, превращало в орудие удовлетворения тщеславия нескольких лиц. Разве мог Достоевский согласиться с таким «социализмом»?

Он хотел людям всеобщего счастья, искал пути к нему, но не такого, как предлагали Ткачёв с Нечаевым. «Дрожащими от гнева руками» рисует он образ создателя такого «будущего», превращающего человека в машину, уравнивающего его с уголовными элементами, с преступниками.

Достоевский протестовал своим романом. Не потому, что боялся «грабежа», который сулила грядущая революция, — последнее, что зарабатывал он своим нелёгким трудом, нередко сам же раздавал нуждающимся, оставляя часто без средств собственную семью. Достоевский всегда боялся другого, — несправедливости, которую могла принести такая «революционная борьба». Он был, в первую очередь, «реалистом в высшем смысле». Так зачем ему было воспевать или пропагандировать «воздушные замки» для народа, которые он вполне справедливо не видел в ближайшей перспективе? Зачем ему было приветствовать ту революцию, которая на рубеже 60–70-х годов XIX столетия под пером эпигонов и извратителей социализма превратилась в «идею, попавшую на улицу»?

Достоевский искал других, реальных, как ему казалось, путей для всеобщего счастья и справедливости. Вместе с ним ищут пути к свету, к полезной деятельности и его герои.

И чаще всего не находят этих путей. Таковы и герои «Бесов». Таков «лишний человек» 60-х годов Ставрогин; в поиске, в сомнении Шатов и Кириллов, таков, в сущности, и слабовольный Степан Трофимович Верховенский.

Все главные герои Достоевского не удовлетворены своим положением, всем почти не хватает целеустремлённой деятельности. От этого погибает сильная личность Ставрогин, из-за этого всю жизнь мучается старший Верховенский, застреливается Кириллов, не находя ничего более справедливого и полезного в этом обществе, чем осуществление своей «бредовой» идеи.

Именно так, как протест против равнодушия, против исторической бесперспективности существующего порядка, и надо воспринимать трагедийный тон романов Достоевского, а не как жестокость и болезненное состояние духа, в котором упрекали писателя Михайловский и Ткачёв.

2 апреля 1978 г. — 8 августа 1921 г.

Приложение-1

Катехизис революционера Сергея Нечаева

«Катехизис революционера» — устав революционной организации «Народная расправа», составленный Сергеем Нечаевым в 1869 году.

Текст скопирован с Викитеки — свободной библиотеки и сверен с источником, опубликованным в книге:

«Революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. Документальная публикация/ РАН. Ин-т Рос. Истории; под ред. Рудницкой Е. Л. — М. Археографический центр, 1997».

История создания

На разработку этого устава, очевидно, повлиял «Революционный катехизис», созданный в 1865–1866 годах М. А. Бакуниным и опубликованный в 1866 году.

С 1869 года Нечаев живёт за границей, сближаясь с Михаилом Бакуниным и Николаем Огарёвым, и участвует в выпуске целого комплекса прокламаций, среди которых был и «Катехизис революционера». Этот документ, очевидно, является плодом коллективного творчества, вобравшим идеи не только самого Нечаева, но и его соратников по борьбе М. Бакунина, П. Ткачёва, Г. Енишерлова. Именно из их работ почерпнул автор многие свои идеи. В этом «Катехизисе», пожалуй, впервые была так чётко и открыто сформулирована программа организованной и целенаправленной террористической деятельности, которая предусматривала одну цель — «беспощадное разрушение» «этого поганого строя» и всего мира, допускала огромные человеческие жертвы ради «светлого будущего всего человечества». Программа предусматривала жестокий отбор и «истребление» тех, кто был недостоин, по мнению Нечаева, стать членом построенного им «социализма». Впрочем, Бакунин, ознакомившись с «Катехизисом», не одобрил его, назвав автора абреком.

Читая этот документ, вновь убеждаешься, сколь обиженным, недооценённым обществом, даже униженным чувствовал себя его автор, как остро жаждал он мщения.

Впервые этот текст был отпечатан в зашифрованном виде летом 1869 г. в Женеве в типографии Чернецкого. В процессе следствия и суда над нечаевцами текст был расшифрован и опубликован в России в «Правительственном вестнике» (1871, № 162).

Структура

«Катехизис революционера» состоит из четырёх коротких разделов и разбит на параграфы:

Отношение революционера к самому себе.

Отношение революционера к товарищам по революции.

Отношение революционера к обществу.

Отношение товарищества к народу.

Отношение революционера к самому себе

§ 1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.

§ 2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить.

§ 3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказался от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.

§ 4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ея побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции.

Безнравственно и преступно всё, что мешает ему.

§ 5. Революционер — человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно- образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует тайная или явная, но непрерывная и непримиримая война на жизнь и на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки.

§ 6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ея достижению.

§ 7. Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение. Она исключает даже личную ненависть и мщение. Революционерная страсть, став в нем обыденностью, ежеминутностью, должна соединиться с холодным расчетом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции.

Отношение революционера к товарищам по революции

§ 8. Другом и милым человеком для революционера может быть только человек, заявивший себя на деле таким же революционерным делом, как и он сам. Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к такому товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции.

§ 9. О солидарности революционеров и говорить нечего. В ней вся сила революционного дела. Товарищи-революционеры, стоящие на одинаковой степени революционного понимания и страсти, должны, по возможности, обсуждать все крупные дела вместе и решать их единодушно. В исполнении таким образом решенного плана, каждый должен рассчитывать, по возможности, на себя. В выполнении ряда разрушительных действий каждый должен делать сам и прибегать к совету и помощи товарищей только тогда, когда это для успеха необходимо.

§ 10. У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит, как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела. Только как на такой капитал, которым он сам и один, без согласия всего товарищества вполне посвященных, распоряжаться не может.

§ 11. Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем — с одной стороны, а с другой — трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.

Отношение революционера к обществу

§ 12. Принятие нового члена, заявившего себя не на словах, а на деле, товариществом не может быть решено иначе, как единодушно.

§ 13. Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру, в котором — все и все должны быть ему равно ненавистны.

Тем хуже для него, если у него есть в нем родственные, дружеские или любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку.

§ 14. С целью беспощадного разрушения революционер может, и даже часто должен, жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть. Революционеры должны проникнуть всюду, во все сле (?) высшия и средние (сословия), в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократский, военный, в литературу, в третье отделение и даже в Зимний дворец.

§ 15. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.

§ 16. При составлении такого списка и для установления вышереченаго порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе.

Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти и кремего (?) полезными{1}, способствуя к возбуждению народного бунта. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела. Итак, прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации, и такие, внезапная и насильственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергических деятелей, потрясти его силу.

§ 17. Вторая категория должна состоять именно из тех людей, которым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.

§ 18. К третьей категории принадлежит множество высокопоставленных скотов или личностей, не отличающихся ни особенным умом и энергиею, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием и силою. Надо их эксплуатировать всевозможными манерами и путями; опутать их, сбить их с толку, и, овладев, по возможности, их грязными тайнами, сделать их своими рабами. Их власть, влияние, связи, богатство и сила сделаются таким образом неистощимой сокровищницею и сильною помощью для разных революционных предприятий.

§ 19. Четвертая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С ними можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибрать их в руки, овладеть всеми их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так чтоб возврат был для них невозможен, и их руками и мутить государство.

§ 20. Пятая категория — доктринеры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге.

Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломныя заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих.

§ 21. Шестая и важная категория — женщины, которых должно разделить на три главных разряда.

Одни — пустые, обессмысленные и бездушные, которыми можно пользоваться, как третьею и четвертою категориею мужчин.

Другия — горячия, преданныя, способныя, но не наши, потому что не доработались еще до настоящего безфразного и фактического революционного понимания. Их должно употреблять, как мужчин пятой категории.

Наконец, женщины совсем наши, то есть вполне посвященныя и принявшия всецело нашу программу. Они нам товарищи. Мы должны смотреть на них, как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно.

Отношение товарищества к народу

§ 22. У товарищества ведь (нет?) другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда. Но, убежденные в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможно только путем всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию.

§ 23. Под революциею народною товарищество разумеет не регламентированное движение по западному классическому образу — движение, которое, всегда останавливаясь с уважением перед собственностью и перед традициями общественных порядков так называемой цивилизации и нравственности, до сих пор ограничивалось везде низложением одной политической формы для замещения ее другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России.

§ 24. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация без сомнения вырабатывается из народного движения и жизни. Но это — дело будущих поколений. Наше дело — страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

§ 25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с государством: против дворянства, против чиновничества, против попов, против гильдейского мира и против кулака мироеда. Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

§ 26. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу — вот вся наша организация, конспирация, задача.

Приложение-2

Революционный катехизис

Ниже приводятся отрывки из VIII главы работы К. Маркса и Ф. Энгельса «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих»{1} (ПСС, т. 18), из которой видно негативное отношение авторов к Сергею Нечаеву и его делам в России. В этой работе опубликован также текст «Революционного катехизиса», скопированный с судебных документов нечаевского процесса. Его автором основоположники научного коммунизма считают Михаила Бакунина. У нас есть возможность сравнить его текст с «Катехизисом революционера», создателем которого у нас считается Сергей Нечаев.

VIII Альянс в России

Нечаевский процесс

О деятельности Альянса в России мы узнали из политического процесса, известного под названием нечаевского дела, которое слушалось в июле 1871 г. в судебной палате в Петербурге. Впервые в России политический процесс слушался перед судом присяжных и при открытых дверях. <…>

В своих розысках полиция обнаружила такую проницательность, что можно предположить наличие подробного доноса. Во всем этом деле роль эмиссара была весьма двусмысленной. Этим эмиссаром был Нечаев, имевший на руках удостоверение-мандат следующего содержания: «Податель сего является одним из доверенных представителей русского отделения Всемирного революционного альянса, — № 2771». На этом удостоверении имеются: 1) печать на французском языке: «Европейский революционный альянс, Генеральный комитет»; 2) дата 12 мая 1869 года; 3) подпись: Михаил Бакунин.{2} <…> Нечаев выдавал Интернационал за тайное общество, а свое собственное общество — за секцию Интернационала.{3}

Революционный катехизис

Нечаев тщательно хранил маленькую зашифрованную книжечку под названием «Революционный катехизис»; он утверждал, что обладание этой книжечкой составляет особую привилегию всякого эмиссара или агента Международного товарищества. Все показания на суде и неоспоримые доказательства, представленные адвокатами, говорят о том, что этот катехизис был написан Бакуниным, который никогда и не осмеливался отрицать свое авторство. К тому же форма и содержание этого произведения ясно показывают, что оно происходит из того же источника, что и тайные статуты, «Слова», прокламации и «Народная расправа»{4}, о которых мы уже говорили. Оно лишь является их дополнением. Эти всеразрушительные анархисты, которые хотят всё привести в состояние аморфности, чтобы установить анархию в области нравственности, доводят до крайности буржуазную безнравственность.{5}

«Революционный катехизис» является официальным кодексом этой морали, изложенной на сей раз систематически и вполне откровенно. Мы приводим его in extenso{6} в том виде, как он был оглашен на заседании суда 8 июля 1871 года.

Отношение революционера к самому себе

§ 1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.

§ 2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями и нравственностью этого мира. Он для него враг беспощадный, и если бы он продолжал жить в нем, то для того только, чтобы его вернее разрушить.

§ 3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказывается от мирской науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку — науку разрушения. Для этого и только для этого он изучает механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает денно и нощно живую науку — людей, характер, положения и все условия настоящего общественного строя во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого («poganyi») строя.

§ 4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что помешает ему.

§ 5. Революционер — человек обреченный, беспощаден для Государства и вообще для всего сословнообразованного общества; он не должен ждать для себя никакой пощады. Между ним и обществом существует тайная или явная, но непрерывная и непримиримая война на жизнь и на смерть. Он должен приучить себя выдерживать пытки.

§ 6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нем единою холодной страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению.

§ 7. Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение; она исключает даже личную ненависть и мщение. Революционерная страсть, став в нём обыденностью, ежеминутностью, должна соединяться с холодным расчётом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции.

Отношения революционера к товарищам по революции

§ 8. Другом и милым человеком для революционера может быть только человек, заявивший себя на деле таким же революционным делом, как и он сам. Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к такому товарищу определяется единственно степенью его полезности в деле всеразрушительной («vserasrouchitelnoi») практической революции.

§ 9. О солидарности революционеров и говорить нечего: в ней вся сила революционного дела. Товарищи революционеры, стоящие на одинаковой степени революционного понимания и страсти, должны, по возможности, обсуждать все крупные дела вместе и решать их единодушно. В исполнении, таким образом, решенного плана, каждый должен рассчитывать, по возможности, на себя. В выполнении ряда разрушительных действий каждый должен делать сам и прибегать к совету и помощи товарищей только тогда, когда это для успеха необходимо.

§ 10. У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит, как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела, только как на такой капитал, которым он сам и один без согласия всего товарищества вполне посвященных распоряжаться не может.

§ 11. Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем, с одной стороны, а с другой — трату революционных сил, потребных на избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.

Отношения революционера к обществу

§ 12. Принятие нового члена, заявившего себя не на словах, а на деле, в товарищество не может быть решено иначе, как единодушно.

§ 13. Революционер вступает в государственный, сословный, так называемый образованный мир и живет в нем только с верою в его полнейшее скорейшее разрушение. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Он не должен останавливаться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру. Всё и все должны быть ему равно ненавистны. Тем хуже для него, если у него есть в нем родственные, дружеские и любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку.

§ 14. С целью беспощадного разрушения революционер может и даже часто должен жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть. Революционер должен проникнуть всюду, во все высшие и средние классы, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократический, военный, в литературу, в «III отделение» (тайная полиция) «и даже в императорский дворец».

§ 15. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий: первая категория неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных, по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.

§ 16. При составлении таких списков и для установления вышереченного порядка, должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе. Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти и полезными, способствуя к возбуждению народного бунта. Должно руководствоваться мерой пользы, которая должна произойти от смерти известного человека для революционного дела. Итак, прежде всего, должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации, а также внезапная и насильственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергичных деятелей, потрясти его силу.

§ 17. Вторая категория должна состоять из таких людей, которым даруют только «временно» (!) «жизнь для того, чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта».

§ 18. К третьей категории принадлежит множество высокопоставленных скотов, или личностей, не отличающихся ни особенным умом, ни энергией, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием, силой. Надо их эксплуатировать возможными путями; опутать их, сбить с толку и, по возможности, овладев их грязными тайнами, сделать их своими рабами. Их власть, влияние, связи, богатства и сила сделаются, таким образом, неистощимой сокровищницей и сильной помощью для разных предприятий.

§ 19. Четвертая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С ними можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем, прибирать их в руки, овладеть их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так чтобы возврат для них был невозможен, и их руками мутить Государство.

§ 20. Пятая категория — доктринеры, конспираторы, революционеры, все праздноглаголющие в кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные, головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих.

§ 21. Шестая и важная категория — женщины, которых должно разделить на три главные разряда: одни пустые, бессмысленные, бездушные, которыми можно пользоваться, как третьей и четвертой категориями мужчин; другие — горячие, преданные, способные, но не наши, потому что не доработались еще до настоящего бесфразного и фактического революционного понимания. Их должно употреблять, как мужчин пятой категории; наконец, женщины совсем наши, то есть вполне посвященные и принявшие всецело нашу программу. Мы должны смотреть на них, как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно.

Отношения товарищества к народу

§ 22. У товарищества нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда (tchernorabotchii lioud). Но убежденное в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможны только путем всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию.

§ 23. Под революцией народной товарищество разумеет не регламентированное движение по западному классическому образцу — движение, которое всегда, останавливаясь перед собственностью и перед традициями общественных порядков так называемой цивилизации и нравственности, до сих пор ограничивалось везде низвержением одной политической формы для замещения ее другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции порядка и классы России.

§ 24. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация, без сомнения, выработается из народного движения и жизни. Но это — дело будущих поколений. Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

§ 25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания Московского государства не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с Государством; против дворянства, против чиновничества, против попов, против торгового{7} мира и против мелких торговцев, эксплуататоров народа{8}. Мы соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

§ 26. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу — вот вся наша организация, конспирация, задача.

Критиковать такой шедевр значило бы затушевывать его шутовской характер. Это значило бы также принять слишком всерьез этого аморфного всеразрушителя, <…>{9}.

Комментарии

Предисловие

{1} Катехизис (от греч. katechesis — поучение) — религиозная книга; изложение христианского вероучения в форме вопросов и ответов.

{2} «Советский энциклопедический словарь», М., изд-во «Советская энциклопедия», 1988 г., стр. 1557.

{3} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Эмигрантская литература», стр. 548. Написано Ф. Энгельсом в мае 1874 — апреле 1875 г.

{4} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. Т. 11, «Бесы», глава «У Тихона». «Наука». Ленинградское отделение, 1974 г., стр. 169.

{5} Там же, стр. 279.

Введение. Достоевский и «Бесы»

{1} «Достоевский — художник и мыслитель». Сборник статей. М., 1972 г., стр. 5.

{2} И. Л. Волгин. «Доказательство от противного». «Вопросы литературы», 1976 г., № 9. стр. 139.

{3} Г. Н. Поспелов. «Творчество Ф. М. Достоевского». 1971 г., стр. 41.

{4} Н. Г. Чернышевский и В. Г. Белинский.

{5} А. Н. Толстой. «Записные книжки». Литературное наследство, т. 74, М. «Наука», 1965, стр. 332–333.

{6} До 1978 г.

Глава I. Нечаевщина и её место в русском освободительном движении

{1} А. И. Володин, Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. «Чернышевский или Нечаев?» М.,1976 г., стр. 7.

{2} А. И. Володин, Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. «Чернышевский или Нечаев?» М.,1976 г., стр. 232.

{3} Н. М. Пирумова. «М. Бакунин». М., 1970 г., стр. 324.

{4} Революционное движение 60-х годов, М., 1932 г. М. Клевенский. «Европейский революционный комитет в деле Каракозова», стр. 147.

{5} Там же, стр. 142.

{6} А. А. Шилов. «Каракозов и покушение 4-го апреля 1866 года». Пг., 1919 г., стр. 53.

{7} С. М. Степняк-Кравчинский. Избранное. М., 1972 г., стр. 390.

{8} Л. П. Гроссман. «Спор о Бакунине и Достоевском». Л., 1926 г., стр. 8–9.

{9} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 11, Л., 1974 г., стр. 303.

{10} «Правительственный вестник»,1871 год, № 165.

{11} «Минувшие годы», 1908, № 9–10, сентябрь-октябрь, стр. 158.

{12} Историко-революционная хрестоматия. М., 1923 г., т. 1, Программа революционных действий «Народной расправы», стр. 85–87.

{13} В. И. Засулич. Воспоминания. М., 1931 г., стр. 50.

{14} Н. М. Пирумова. «М. Бакунин». «Молодая гвардия», 1970 г., стр. 307.

{15} А. И. Володин, Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. «Чернышевский или Нечаев?» М., 1976 г., стр. 251.

{16} А. И. Володин, Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. «Чернышевский или Нечаев?» М., 1976 г., стр. 249.

{17} Журнал «Народная расправа», зима 1870 года, Женева, № 2, стр. 12–14.

{18} «Новое время», 1873 г., № 13 от 13 января.

{19} «Прометей», 1968 г., № 5, стр. 176. Н. М. Пирумова. «Бакунин или Нечаев?»

{20} «Новое время», 1873 г., № 13 от 13 января.

{21} А. И. Володин, Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. «Чернышевский или Нечаев?» М., 1976 г., стр. 252.

{22} Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огарёву. СПб, 1906 г.

{23} В. Козьмин. «Нечаев и его противники. Революционное движение 1860-х годов». М., 1932 г., стр. 216.

{24} В. Засулич. «Нечаевское дело». Сб. Группа «Освобождение труда», т. 2, М., 1924 г., стр. 69.

{25} А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М., АН СССР, Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Т. 11, 1954 г., «Былое и думы», гл. III, «Молодая эмиграция», стр. 350.

{26} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих. Доклад и документы, опубликованные по постановлению Гаагского Конгресса Интернационала». Написано в апреле-июле 1873 г. Т. 18, М., 1961 г., стр. 323.

{27} Там же, т. 18, М., 1961 г., стр. 323.

{28} В немецком тексте, опубликованном в газете «Volksstaat» вставлено: «ставшее известным благодаря политическому процессу в Санкт-Петербурге». Комментарий с сайта informaxinc.ru

{29} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 17, М., 1960 г. К. Маркс. «Заявление Генерального совета по поводу злоупотребления Нечаевым именем Интернационала», стр. 440.

{30} В своих трудах К. Маркс и Ф. Энгельс, вопреки современным правилам, все три слова названия своей организации «Международное Товарищество Рабочих» пишут с прописной буквы. Этим объясняется расхождение в написании слов «товарищество» и «рабочих» в тексте и в цитатах.

{31} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18, М. 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих», стр. 329.

{32} К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 434.

{33} Там же. Соч., т. 17, стр. 387.

{34} Там же, т. 33, стр. 143.

{35} Г. Н. Поспелов. Творчество Ф. М. Достоевского. «Знание», М., 1971 г., стр. 40.

{36} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 10. Л., 1974 г., стр. 325.

{37} Там же, стр. 442.

{38} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 10. Л., 1974 г., стр. 324–225.

{39} К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 332.

{40} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 300.

{41} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 12, Л., 1975 г., стр. 176.

{42} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 12. Л., «Наука», 1975 г., стр. 205.

Глава II. Герои и прототипы

{1} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 12, Л., 1975 г. В. А. Туниманов. Комментарии, стр. 278.

{2} Н. Н. Страхову 24 марта (5 апреля) 1870 г. Дрезден. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 т. СПб. «Наука». Т. 15, 1996 г. Письма 1834–1881, стр. 450–452.

{3} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. Т. 11, «Бесы», глава «У Тихона». ИРЛИ. Л., «Наука», 1974 г., стр. 279.

{4} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. Т. 11, «Бесы», глава «У Тихона». ИРЛИ. Л., «Наука», 1974 г., стр. 159.

{5} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 12, Л., 1975 г. В. А. Туниманов. Комментарии, стр. 256.

{6} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т. Т. 10, ИРЛИ. Л., «Наука», 1974 г., стр. 351.

{7} Там же, стр. 325.

{8} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т. Т. 10, ИРЛИ. Л., «Наука», 1974 г., стр. 459.

{9} Там же, стр. 442.

{10} «Правительственный вестник», 1871 г., № 167 от 15 июля.

{11} В. Д. Спасович. Сочинения, т. 5, СПб, 1893 г., стр. 141–153.

{12} «Правительственный вестник», 1871 г., № 156 от 2 июля.

{13} Там же, № 158 от 4 июля.

{14} «Новое время», 1873 г., № 13 от 13 января.

{15} Там же.

{16} «Правительственный вестник», 1871 г., № 162 от 9 июля.

{17} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 466–467.

{18} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 11, Л., 1974 г., стр. 93.

{19} «Правительственный вестник», 1871 г., № 162 от 9 июля.

{20} В. Д. Спасович. Соч., т. 5, СПб, 1893 г., стр. 153.

{21} Ю. М. Стеклов. Борцы за социализм, т. 3. М.-П., 1923 г., стр. 464–465.

{22} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 325.

{23} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 12, Л., 1975 г. В. А. Туниманов. Комментарии, стр. 211.

{24} Н. М. Чирков. «О стиле Достоевского». М., «Наука», 1967 г., стр. 153.

{25} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 471.

{26} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 471–472.

{27} А. В. Луначарский. Журнал «Красная новь». 1921. № 4, стр. 204–211. // Собр. соч. в 8-ми томах, т. 1, М., 1963 г., стр. 158.

{28} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 198–199.

{29} Ф. М. Достоевский. «Бесы». ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 202–203.

{30} А. В. Луначарский. «Красная новь», 1921 г., № 4, стр. 204–211.

{31} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 423.

{32} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. ИРЛИ. Т. 21. «Дневник писателя», 1873. Л., «Наука», 1980 г. Глава XVI. «Одна из современных фальшей», стр. 125–129.

{33} Б. Л. Сучков. «Великий русский писатель». Сборник «Достоевский — художник и мыслитель». М., 1972 г., стр. 13–14.

{34} «Новое время», 1873 г., № 13 от 13 января.

{35} Ф. М. Достоевский. «Бесы», ПСС в 30 т., т. 10, Л., 1974 г., стр. 459.

{36} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. ИРЛИ. Т. 21. «Дневник писателя», 1873. Л., «Наука», 1980 г. Глава XVI. «Одна из современных фальшей», стр. 125.

Глава III. Роман «Бесы» в оценке современников

{1} Е. В. Сахарова, В. Д. Поленов, Е. Д. Поленова. «Хроника семьи художников». М., 1964 г., стр. 72.

{2} Литературное наследство, т. 86, М., «Наука», 1973 г., стр. 420.

{3} Новый критик И. Кущевский. «Новости», 1873 год, № 19 от 19 января.

{4} В. Ф. Пусторнаков и Б. М. Шахматов. Вступительная статья. П. Н. Ткачёв. Собр. соч. в 2-х т. Т. 1, М., 1976 г., стр. 17.

{5} Там же, т. 1, стр. 21.

{6} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих», стр. 328–452. «Эмигрантская литература», стр. 501–548.

{7} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 522.

{8} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 523.

{9} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 523–524.

{10} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 528.

{11} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 523–526.

{12} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 528.

{13} К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 18, М., 1961 г., стр. 540.

{14} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. ИРЛИ. Т. 21. Л., 1980 г., «Дневник писателя», 1873 г., гл. XVI «Одна из современных фальшей», стр. 133–134.

{15} Газета «Новое время», 1881, № 1771 от 1(13) февраля.

{16} Там же.

{17} «Дело», 1873 г., № 3, «Больные люди», стр. 152–167. // Ф. М. Достоевский, ПСС в 30 т., т. 12, «Бесы», Л., 1975 г., стр. 262.

{18} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 12, «Бесы», Л., 1975 г., стр. 263.

{19} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. Т. 12, «Бесы». Рукописные ред., наброски, комментарии. 1870–1872 г. Л., «Наука», 1975 г., стр. 263.

{20} Попурри — смесь, мешанина.

{21} Citoyen’ы — граждане (фр.).

{22} «Отечественные записки», 1873 г., № 2, отд. II; Н. К. Михайловский. «Литературные и журнальные заметки», стр. 342–343.

{23} «Отечественные записки», 1873 г., № 2, отд. II. Н. К. Михайловский. «Литературные и журнальные заметки», стр. 317–342. // Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т., т. 12, Л., 1975 г., стр. 263–265.

{24} В. И. Ленин. ПСС, Москва, «Издательство политической литературы», 1958–1965. «Народники о Михайловском», т. 24, М., 1961 г., стр. 334.

{25} «Отечественные записки», 1873 г., № 2, отд. II, стр. 317–342.

{26} «С.-Петербургские ведомости», 1875 г., № 32 от 1 февраля.

{27} Г. А. Русанов. Воспоминания о Л. Н. Толстом. Воронеж.,1937 г., стр. 180.

{28} А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Л. Н. Толстого, т. 1, М., 1922 г, стр. 100.

{29} А. Жид. Собрание сочинений в 4-х томах, Л., «Гослитиздат», 1933–1936 гг. Т. 2. Перевод под редакцией А. А. Франковского. 1935 г., стр. 452.

{30} В. Бонч-Бруевич. Ленин о книгах и писателях. «Литературная газета», 1955 г., № 48, 21 апреля.

{31} «Русский мир», 1873 г., № 5 от 6 января. В. Г. Авсеенко. Очерки.

Глава IV. Роман «Бесы» в двадцатом столетии

{1} «Сын Отечества», 1873 г., № 40 от 16 февр. «Библиографическая заметка».

{2} А. М. Горький. «О карамазовщине». Газета «Русское слово», № 219, 22 сентября 1913 г. // М. Горький. Собр. соч. в 30 т. «Гослитиздат», М., 1949–1955 г. Т. 24., 1954 г., ст. «О карамазовщине», стр. 148.

{3} А. М. Горький. «О карамазовщине». Газета «Русское слово», № 219, 22 сентября 1913 г. // М. Горький. Собр. соч. в 30 т. «Гослитиздат», М., 1949–1955 г. Т. 24., 1954 г., ст. «О карамазовщине», стр. 148.

{4} А. М. Горький. «Ещё о карамазовщине». Газета «Русское слово», № 248, 27 октября 1913 г.

{5} Б. П. Козьмин. «С. Г. Нечаев и его противники в 1868–69 годах». Сб. «Революционное движение 1860-х г.». М., 1932 г., стр. 169.

{6} Ф. И. Евнин. «Роман „Бесы“». Сб. «Творчество Ф. М. Достоевского». АН СССР, М., 1959 г., стр. 222–226.

{7} Ф. Энгельс. «Эмигрантская литература». К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г., стр. 524.

{8} Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2-х томах. Изд. «Художественная литература». М., 1964 г. Сборник составлен А. Долининым; вступительная статья Б. Рюрикова «Достоевский и современники», стр. 25–26.

{9} Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2-х томах. Изд. «Художественная литература». М., 1964 г. Сборник составлен А. Долининым; вступительная статья Б. Рюрикова «Достоевский и современники», стр. 27.

{10} И. Л. Волгин. «Доказательство от противного». «Вопросы литературы», 1976 г., № 9, стр. 124.

{11} Там же, стр. 125.

{12} Там же, стр. 121.

{13} Г. Н. Поспелов. «Творчество Ф. М. Достоевского». М., 1971 г., стр. 37–41.

{14} Б. Л. Сучков. «Великий русский писатель». Сб. «Достоевский — художник и мыслитель». М., 1972 г., стр. 15.

Заключение

{1} «Литературная газета», № 13 от 29 марта 1978 года.

{2} «И нет ничего нового под солнцем» — Библия. Книги Ветхого Завета. «Книга Экклесиаста, или Проповедника», гл. 1, стих 9.

{3} Ф. М. Достоевский, ПСС, в 30 т. Т. 10, «Бесы»; роман в 3 ч. ИРЛИ., Л., «Наука», 1974 г., стр. 459.

{4} Н. М. Чирков «О стиле Достоевского». 1967 г., изд-во «Наука», Москва. Глава 9. Роман-сатира и роман-трагедия «Бесы», стр. 147.

{5} Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 т. ИРЛИ. Т. 21. Л., 1980 г., «Дневник писателя», 1873 г., гл. XVI «Одна из современных фальшей», стр. 130.

{6} Из архива Ф. М. Достоевского. «Преступление и наказание», Неизданные материалы, М.-Л., 1931 г., стр. 173.

Приложение-1. Катехизис революционера Сергея Нечаева

{1} В другом источнике, похожем на цитируемый и приведённом ниже, который авторами приписывается Михаилу Бакунину, звучит так: «Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти и полезными». (К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих»). В этом тексте непонятное слово «кремего» вообще отсутствует.

Приложение-2. Революционный катехизис

{1} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих», стр. 328–452 (вся работа). В этой работе слово «Товарищество», вопреки нынешним правилам грамматики, написано с прописной буквы. Отсюда — разнобой в написании слова «товарищество».

{2} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих», стр. 388–389.

{3} Там же, стр. 403.

{4} Перечислены документы, опубликованные членами «Альянса» в Женеве в газете «Колокол» и др. изданиях.

{5} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих», стр. 415.

{6} «In extenso» — полностью.

{7} В русском тексте Бакунина: «гильдейского» (Прим. ред.).

{8} В русском тексте: «кулака-мироеда» (Прим. ред.).

{9} К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих», стр. 415–419.

Библиография

1. К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 17. М., 1960 г. К. Маркс. «Заявление Генерального совета по поводу злоупотребления Нечаевым именем Интернационала», стр. 440.

2. К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961 г. «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество рабочих», стр. 328–452. «Эмигрантская литература», стр. 501–548.

3. К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 32, М, 1964 г. Письма.

4. К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 33, М, 1964 г. Письма.

5. В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. М., 1958–1965 гг. «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?» Том 1, М., 1958 г.

6. В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. М., 1958–1965 гг. «От какого наследства мы отказываемся?» Т. 2, М., 1958 г.

7. В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. М., 1958–1965 гг. «Народники о Михайловском», т. 24, М., 1961 г.

Источники

1. Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений (ПСС) в 30 т. / Редкол.: В. Г. Базанов (отв. ред.) и др. АН СССР, Институт русской литературы (ИРЛИ, Пушкинский дом). Л., «Наука», Ленинградское отделение, 1972–1990 гг.

2. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 10, «Бесы»; роман в 3 ч. / Текст подготовила Н. Ф. Буданова. ИРЛИ., Л., «Наука», 1974 г.

3. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 11, «Бесы», глава «У Тихона». Текст подготовлен и примеч. сост. А. И. Битюгова и др. ИРЛИ. Л., «Наука», 1974 г.

4. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 12, «Бесы». Рукописные ред., наброски, комментарии. 1870–1872 г. / текст подготовлен и примеч. сост. А. И. Битюгова и др. Л., «Наука», 1975 г.

5. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 21. «Дневник писателя» 1873 г. «Одна из современных фальшей». Л., «Наука», 1980 г., стр. 125–136.

6. Достоевский Ф. М. Письма, тт. 1–4. Под редакцией А. С. Долинина. «Гослитиздат», М.-Л., 1928–1959 гг.

Пресса

1. «Голос», 1871 г., № 40 от 9 февраля. 1873 г. г. №№ 14, 18, 21, 25, 210, 253.

2. «С.-Петербургские ведомости», 1871 г., № 65 от 6 марта, № 210 от 11 сентября. 1872 г., № 15 от 15 января, № 345 от 16 декабря. 1873 г., № 6 от 6 января, № 13 от 13 января. 1875 г., № 32 от 1 февраля.

3. «Дело», 1871 г., № 11 за ноябрь. г., № 3 за март.

4. «Русский вестник». Журнал литературный и политический, издаваемый М. Н. Катковым. М.: В Университетской тип. (Катков и К°). В журнале впервые частями издавался роман «Бесы» Ф. М. Достоевского. 1871: Январь. С. 5–77. Февраль. С. 591–666. Апрель. С. 415–463. Июль. С. 72–143. Сентябрь. С. 131–191. Октябрь. С. 550–592. Ноябрь. С. 261–294. 1872: Ноябрь. С. 305–392. Декабрь. С. 708–856.

5. «Русский мир», 1872 г., № 315 от 2 декабря. 1873 г., № 5 от 6 января, № 26 от 28 января.

6. «Новое время», 1873 г., № 13 от 13 января, № 16 от 16 января, № 61 от 6 марта.

7. «Одесский вестник», 1873 г., № 19 от 20 января.

8. «Отечественные записки», 1873 г., т. CCVI (январь).

9. «Сын Отечества», 1873 г., № 40 от 16 февраля.

10. «Новое время», 1906 г., № 10792. Критические очерки В. П. Буренина.

11. «Биржевые ведомости», 1871 г., № 48 от 19 февраля. 1872 г., № 83 от 24 марта. 1907 г., № 10128, № 10250, № 13766, № 13792.

12. «Русь», 1907 г., № 262.

Печатные источники

1. Волгин И. Л. «Доказательство от противного». Журнал «Вопросы литературы», 1976 г., № 9. Стр. 100–141.

2. Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. «Чернышевский или Нечаев?» М., 1976 г.

3. Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т. Изд. АН СССР — «Наука». М., 1954–1966 гг./ Т. 11, 1954 г., «Былое и думы».

4. Горький А. М. Собр. соч. в 30 т. «Гослитиздат», М., 1949–1955 гг., т. 24, 1954 г.

5. Горький А. М. «О карамазовщине». Газета «Русское слово» № 219, 22 сентября 1913 г.

6. Горький А. М. «Ещё о карамазовщине». Газета «Русское слово» № 248, 27 октября 1913 г.

7. Гроссман Л. П. «Бакунин и Достоевский. Спор о Бакунине и Достоевском». Л., 1926 г.

8. Достоевская А. Г. Библиографический указатель сочинений и произведений искусства, относящихся к жизни и деятельности Ф. М. Достоевского, собранных в Музее памяти Ф. М. Достоевского в Московском Историческом музее имени императора Александра III. С.-П., типография П. Ф. Пантелеева, 1906 г.

9. Достоевская А. Г. Воспоминания. М. 1971 г.

10. Достоевский Ф. М. Статьи и материалы. Сборник материалов под редакцией А. С. Долинина. «Мысль», Л., 1924 г.

11. Достоевский Ф. М. Материалы и исследования под редакцией А. С. Долинина. Л., 1935 г.

12. Достоевский Ф. М. в русской критике. М., 1956 г.

13. Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2-х томах. М., 1964 г. Сборник составлен А. Долининым. Вступительная статья Б. Рюрикова «Достоевский и современники».

14. Достоевский и его время. Под ред. В. Г. Базанова и Г. М. Фридлендера. Л., «Наука». 1971 г.

15. Достоевский — художник и мыслитель. Сборник статей. М., 1972 г.

16. Достоевский. Материалы и исследования. Под ред. Г. М. Фридлендера. Л., «Наука» Т. 1, 1974 г., т. 2, 1976 г.

17. Жид А. Собрание сочинений в 4-х томах. Л., «Гослитиздат», 1933–1936 гг. Т. 2. Перевод под редакцией А. А. Франковского. 1935 г.

18. Засулич В. И. «Нечаевское дело». Сб. Группа «Освобождение труда», т. 2, М., 1924 г.

19. Засулич В. И. «Воспоминания». М., 1931 г.

20. Историко-революционная хрестоматия. «Программа революционных действий „Народной расправы“», т. 1. М., 1923 г., стр. 85–87.

21. Кантор Р. М. «В погоне за Нечаевым». М., 1931 г.

22. Козьмин Б. П. «Ткачёв и революционное движение 1860-х годов». М., 1922 г.

23. Козьмин Б. П. «Нечаев и его противники». Сб. «Революционное движение 1860-х годов». М., 1932 г.

24. Луначарский А. В. Собр. соч. в 8-ми томах. Т. 1, М., 1963 г.

25. Журнал «Минувшие годы», 1908 г., № 9–10, сентябрь- октябрь, стр. 158. (Гл. 1–5).

26. Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи. М., 1957 г.

27. Нечаев С. «Главные основы будущего общественного строя». Журнал «Народная расправа» № 2, Женева, 1870 г.

28. «Нечаев и нечаевцы». Сборник материалов. М., 1931 г.

29. Поспелов Г. Н. «Творчество Ф. М. Достоевского». М., 1971 г.

30. Пирумова Н. М. «М. Бакунин». М., 1970 г.

31. Пирумова Н. М. «М. Бакунин или С. Нечаев?» Журнал «Прометей» № 5, 1968 г.

32. Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огарёву. СПб, 1906 г.

33. Революционное движение 60-х годов, М.,1932 г. М. Клевенский. «Европейский революционный комитет в деле Каракозова».

34. Савченко Н. К. «О нравственно-философской концепции романа Достоевского „Бесы“». Журнал «Филологические науки», 1971 г., № 5, стр. 15–26.

35. Сахарова Е. В., Поленов В. Д., Поленова Е. Д. «Хроника семьи художников». М., 1964 г. (гл. 3–4.)

36. Спасович В. Д. Сочинения, т. 5, СПб, 1893 г.

37. Стеклов Ю. М. «Борцы за социализм». Т. 3., Москва-Петроград, 1923–1924 гг.

38. Степняк-Кравчинский С. М. Избранное. М., 1972 г.

39. Суворин А. С. «О покойном». (Некролог). Газета «Новое время», 1881, № 1771 от 1 (13) февраля, подпись: Незнакомец.

40. Сучков Б. Л. «Великий русский писатель». Сб. «Достоевский — художник и мыслитель». М., 1972 г.

41. «Творчество Ф. М. Достоевского». Сборник статей. М., 1959 г. Ф. И. Евнин. «Роман „Бесы“». АН СССР, М., 1959 г.

42. Ткачёв П. Н. Избранные сочинения на социально-политические темы. В 4-х томах. М., 1932 г.

43. Ткачёв П. Н. Собрание сочинений. В 2-х томах. М., 1976 г. Вступительная статья В. Ф. Пусторнакова и Б. М. Шахматова. Т. 1.

44. Толстой А. Н. «Записные книжки». «Литературное наследство». Т. 74, М., 1965 г.

45. Туниманов В. А. Примечания. // Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах // под ред. В. Г. Базанова. Т. 12. Л., «Наука», 1975 г.

46. Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений, тт. 1–16, М., 1939–1953 гг.

47. Чирков Н. М. «О стиле Достоевского». М., 1967 г. Гл. 9. Роман-сатира и роман-трагедия «Бесы».

48. Шилов А. А. «Каракозов и покушение 4-го апреля 1866 года», Пг., 1919 г.

49. Шкловский В. Б. «За и против». Заметки о Достоевском. М., 1957 г.

Content

Людмила Гордеева
«Бесы» вчера и сегодня

Предисловие

Введение Достоевский и «Бесы»

Глава I Нечаевщина и её место в русском освободительном движении

Глава II Герои и прототипы

Глава III Роман «Бесы» в оценке современников

Кто такой Пётр Никитич Ткачёв?

Глава IV Роман «Бесы» в двадцатом столетии

Заключение

Приложение-1 Катехизис революционера Сергея Нечаева

История создания

Структура

Отношение революционера к самому себе

Отношение революционера к товарищам по революции

Отношение революционера к обществу

Отношение товарищества к народу

Приложение-2 Революционный катехизис

VIII Альянс в России Нечаевский процесс

Революционный катехизис

Отношение революционера к самому себе

Отношения революционера к товарищам по революции

Отношения революционера к обществу

Отношения товарищества к народу

Комментарии

Предисловие

Введение. Достоевский и «Бесы»

Глава I. Нечаевщина и её место в русском освободительном движении

Глава II. Герои и прототипы

Глава III. Роман «Бесы» в оценке современников

Глава IV. Роман «Бесы» в двадцатом столетии

Заключение

Приложение-1. Катехизис революционера Сергея Нечаева

Приложение-2. Революционный катехизис

Библиография

Источники

Пресса

Печатные источники