Алла Холод

Злая шутка

© Холод А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Почему, когда не надо никуда спешить, просыпаешься так рано? В тот день сон улетучился около семи утра, я честно предприняла несколько попыток его вернуть, но все было бесполезно. Почему, когда мне нужно на утреннее заседание, я ни за что не встану сама, без будильника? А когда все-таки встану, буду бухтеть себе под нос, что ненавижу быструю еду, фен, спешку, пробки, сонных секретарей и опоздания судей. И вообще утро я терпеть не могу. Но, если мне спешить некуда, я обязательно просыпаюсь чуть свет и бессмысленно пялюсь в потолок. Какого черта, можете мне объяснить?

Травма открыла передо мной перспективы довольно долгого утреннего безделья. Ну потом-то, среди дня, я работала по мелочи – составляла исковые заявления, писала апелляционные жалобы, консультировала по видеосвязи постоянных клиентов. Но время дня для этой работы ввиду своей немощности я уже выбирала сама, как мне было удобно.

На людях я, конечно, не упускала случая посетовать на то, как травма отягощает жизнь, как не вовремя она свалилась мне, слава богу, хоть не на шею, а только на ногу, как невыносимо находиться в четырех стенах активному человеку, которого ждет прорва работы. «На людях» – это значит в телефонных разговорах с коллегами, подружками, приятелями, родственниками и частично с мамой, которой привирать было трудно, ибо свою единственную дочь, то есть меня, она видит насквозь. От желающих лично проведать больную я пока что виртуозно уворачивалась.

На самом деле вынужденное домоседство меня вовсе не тяготило. Я устала, мне требовался хоть какой-то отдых. Конечно, своему дивану я предпочла бы лежачок на меленьком нежном песочке где-нибудь в районе Плайя-де-Пальма, но поскольку о Майорке речь даже не шла, то и мечтать о ней было нечего. Травма мне почти не мешала. Это ведь не пневмония с ее абсолютным бессилием и удушающим кашлем, лишающим сна, не какие-нибудь жесткие выкрутасы желудочно-кишечного тракта, при которых толком ни поесть, ни попить… Нога надежно упакована в гипс, если ее не кантовать, то болей нет и беспокойства она не доставляет. А день длинный, и, если не тратить его на дорогу, ожидание того-сего и магазины, можно много чего успеть: и поработать, и почитать, посмотреть какое-то кино, попить кофе со сливками или чай с брусникой, поболтать с мамой по телефону, а когда приедет – помочь ей на кухне. Она правда все время твердила, что одноногие помощницы ей без надобности, но я старалась не злоупотреблять. Хотя я понимала, что для мамы приготовить мне что-нибудь вкусненькое в радость: когда это она так часто видела свою безумно занятую, загнанную как лошадь дочь? Мой гипс обеспечивал ей возможность видеть меня даже чаще, чем мне бы того хотелось, но и мне он тоже давал некие преимущества.

Во-первых, горизонтальное положение позволило мне на законных основаниях отлынивать от дела, взяться за которое очень просил отец. Приближаться к этому делу мне не хотелось, поскольку оно было круто замешано на региональной политике, и все его участники еще вчера относились к властному бомонду. Общаться с ними у меня не было ни малейшего желания, я предпочитаю клиентов, которые доверяют своему адвокату и честны с ним, как со своим лечащим врачом. Однако отказывать отцу было нельзя. Невозможно объяснить почему, просто нельзя, и все.

Еще одно преимущество моего горизонтального положения заключалось в том, что оно позволяло избежать личного присутствия на 55-летии родителя, которое, кстати, должно было состояться вчера. Просто не прийти опять же было нельзя. Так уж принято в нашей семье. Отец считал, что любое сказанное им слово имеет силу закона, даже если в момент его произнесения на судье была не мантия, а домашние спортивные штаны. Я знаю, что имелись на этот счет и другие мнения, которые просто не высказывались вслух. Члены семьи жили так, как считают нужным, просто отцу это свое право предпочитали не доказывать. Зачем? Мне не хотелось идти на праздник, потому что я не жаждала видеть своих напыщенных деда и бабку, которым я была обязана только одним – своим статусом ребенка, рожденного в законном браке. В дальнейшем равнодушие, которое они демонстрировали по отношению к моей персоне, не нуждалось ни в каких комментариях. Они просто меня не любили. Повзрослев и осознав это, я стала платить им той же монетой.

Насчет семьи это я, конечно, загнула. Полноправным членом нынешней семьи своего отца я никогда и не была, а та, в которой нас было трое – мама, папа и я, просуществовала совсем недолго, и я знаю о ней только по рассказам, ибо сама тогда была младенцем. Мои родители поженились, будучи студентами юридического факультета, с одной-единственной целью: чтобы я появилась на свет на законных основаниях. О любви между ними и речь не шла, они, строго говоря, даже не были парой. Просто вращались в одной компании, вместе проводили время, периодически веселые вечеринки заканчивались для них в одной кровати. Никто не придавал этим отношениям значения, пока мама не почувствовала первые признаки беременности. Будущий папаша рассказал обо всем своим родителям, то же самое пришлось сделать и маме. Старшие посовещались и решили, что рожать ребенка вне брака нельзя, неправильно это. Брак зарегистрировали и молодых поселили вместе, чтобы они честно попробовали: а вдруг что-то получится? Например, любовь возникнет? Или семья сложится? Ничего не получилось, не возникло, не сложилось, и через несколько лет мои родители, окончательно устав от общества друг друга, тихо-мирно разошлись. Они не говорили дурно друг о друге, но и дружбы между ними не возникло. Они просто не общались. Мама не стала больше выходить замуж, на мои вопросы отвечая всегда одинаково: «Я там уже была, с меня хватит». Или так: «А разве нам вдвоем плохо?» Мне было хорошо, ей – не знаю. Какие-то мужчины у мамы были, но встречалась она с ними лишь эпизодически и на их территории. И только когда я стала взрослой, она решилась на серьезные отношения с одним очень приятным человеком, хорошим доктором, и переехала к нему жить, оставив меня самостоятельно устраивать свою собственную судьбу, за что я была ей очень благодарна.

Пока я была маленькой, отец обременял меня своим вниманием не часто – на день рождения и на Новый год. Он женился на красавице, активно делал карьеру в прокуратуре, готовился стать судьей, воспитывал сына. Потом в семье отца произошло несчастье: пышущая здоровьем, полная жизненных сил женщина, его жена, нелепо и трагически погибла под колесами автомобиля, которым управлял вдребезги пьяный водитель. Сближение с отцом произошло после того, как я сказала, что буду поступать на юрфак. Мне показалось, что именно тогда он, законник до мозга костей, впервые почувствовал себя отцом по-настоящему, а во мне увидел не просто ребенка, в котором не сильно нуждался, не просто милую девочку Ксюшу, перед которой нужно изображать папу, а продолжателя семейной традиции. Со мной уже не надо было сюсюкать, зато появились темы для разговоров. Короче, он меня зауважал, мы стали часто общаться. Тем более что его младший сын – и, соответственно, мой сводный брат – Стасик о юриспруденции даже слышать не хотел, чем очень огорчал отца. Он рос, кстати, славным мальчиком, смешливым, озорным, может быть, даже шкодным, но при этом унаследовал удивительную, нежную красоту своей матери, за которую ему прощались все его шуточки, каверзы и иные прегрешения. Я легко полюбила это создание, в котором самым непостижимым образом цепкий ум сочетался с детской наивностью, а проницательность зрелого человека – с мальчишеской бесшабашностью и легким отношением к жизни. Стасик вырос остроумным, живым мальчиком, имел острый язычок и цепкие коготки, но умел быть ласковым и трогательным, как новорожденный котенок. Неожиданно для всех он подался в бизнес, связанный со сферой развлечений, а точнее, организацией праздников, корпоративных мероприятий и частных вечеринок. Отцу это не нравилось, но Стасик начал зарабатывать деньги, отчего настойчивые просьбы оставить его в покое стали звучать все более убедительно.

Я сделала себе чашку капучино и стала поглядывать на часы, прикидывая, удобно ли звонить отцу, чтобы расспросить о том, как прошло вчерашнее торжество. Стасику звонить точно не стоит, он спит допоздна. Было еще рано. И после второй чашки тоже будет еще рано. Гости, конечно же, разошлись за полночь – неужто Стасик не сумел бы развлечь публику, пусть даже и самую чопорную?

Насчет чопорности вчерашнего собрания я, впрочем, была не очень уверена. Я знала, что отец отметил свой праздник в кругу коллег неделю назад в хорошем ресторане, и официальные лица были приглашены именно туда, а на вчерашний вечер планировалось мероприятие более легкого формата, расслабленное, семейно-дружеское. Если бы не необходимость созерцать там деда с бабкой, я бы не стала от него отлынивать. К Инге, папиной будущей жене, я относилась вполне лояльно, недолюбливать ее у меня просто не было причин. Мою маму ради нее отец не бросал, совместную жизнь одной семьей не навязывал. С Ингой мне делить было решительно нечего. Это Стасику придется, если, конечно, он не надумает отделиться, жить под одной крышей с мачехой, которая всего на пару лет старше его, и это Стасик мог ревновать отца к памяти своей погибшей матери. Стасик мог не верить в искренность чувств молодой красивой женщины, очень удачно прибившейся к влиятельному небедному человеку с положением в обществе. Хотя я от него жалоб на Ингу ни разу не слышала. И вообще Стасик, как я уже успела упомянуть, легкий мальчик, он не любит отягощать ни свою, ни чью-то еще жизнь лишними переживаниями. Я только однажды спросила его, как он относится к Инге, ладит ли с ней. В свойственной ему манере он ответил:

– Главное, чтобы отец с ней ладил, мне-то что. Не мне же с ней спать.

Через пару минут, видимо, постеснявшись собственного безразличия, добавил:

– Она не вредная, не хищная, не глупая. Но самое главное, она не колет ботекс и не ходит к пластическим хирургам. Так что пусть он женится, я не против.

Как только я отковыляла в сторону кухни подальше от прикроватной тумбочки, где остался мой телефон, аппарат громко заиграл марш горного короля из «Пер Гюнта». Кто бы это мог быть? Я бросила взгляд на часы в прихожей: еще не было и девяти утра. В обычный день звонки в такое время отнюдь не были редкостью, но сейчас мне никто не звонил так рано, все, видимо, считали, что моя плюсневая кость ни за что не срастется, если ее так рано будить.

– Не спишь? – прозвучал в трубке постоянный вопрос всех полуночников и любителей звонить в неурочное время.

– Уже нет, – спокойно ответила я. – Неужели пожар?

– Хуже. Вставай, жди меня, я скоро буду.

– Вообще-то я еще даже не умывалась, – попыталась отбиться я, хотя и понимала, что это тщетно.

– Пока я доеду, умоешься. Потом будет не до того.

Столь бесцеремонное поведение я могла позволить только одному человеку – моей подруге детства, а потом и однокурснице Тае Кутиевой. Я ее знаю столько, сколько помню саму себя, потому что мы жили в одном доме, ее родители были однокурсниками моей мамы (и отца – соответственно), дружили с незапамятных времен, а потом всю жизнь вращались в одной юридической тусовке. Между нами с Тайкой ни условностей, ни церемоний нет. В студенческие годы Тая могла явиться к нам в половине третьего ночи, зная, что мама вряд ли воспримет ее визит в негативном ключе, и заявить, давясь рыданиями:

– Ксюха, я никогда его не любила! Я только сейчас это поняла! На что я потратила полгода своей жизни!

Я старалась не остаться в долгу. Я могла, например, излишне впечатлившись ночным просмотром «Крестного отца», утянуть домашний телефон в кухню, чтобы мама не проснулась, набрать номер и сказать:

– Ты знаешь, Тайка, все-таки Аль Пачино самый красивый мужчина в мире.

– Он слишком маленький, – спросонья заявила тогда она.

– Не беда, тебя он в компанию не приглашал, а мне бы подошел и таким, какой есть.

– Ладно, – зевнув, легко соглашалась Тая почти в три часа ночи, – я не возражаю.

Мы с ней любили друг друга иррациональной любовью. У нас было много несовпадений во взглядах на профессию и на жизнь, но по-взрослому мы никогда не спорили, это было залогом сохранения наших уникальных отношений, мы обе понимали это, хотя и никогда не произносили ничего подобного вслух.

То, что Тая заявила о чем-то, что хуже пожара, меня не слишком удивило: никогда не знаешь, что в данный момент могло так всколыхнуть ее впечатлительную натуру. Я ждала ее без всякого плохого предчувствия. Оказалось, напрасно.

Тайка ввалилась ко мне минут через сорок в крайней степени возбуждения – признак того, что она принесла какие-то новости. Однако по напряженному выражению ее лица, по тому, как старательно она отводила взгляд, мне стало понятно, что эти новости не из разряда радостных. Лицо у нее было довольно помятое. Сперва я подумала, что моя подруга этой ночью попала в какую-то переделку, но не стала задавать никаких вопросов – сейчас сама расскажет, иначе зачем приперлась в такую рань?

Тая не спешила, вернее, никак не могла начать. Полезла было в холодильник, но я обратила ее внимание, что бутерброды уже на столе, она окинула их невидящим взглядом и достала из пакета свежие круассаны, которые захватила где-то по дороге. В холодильнике ее интересовало другое: нет ли у меня случайно сливок?

– Ладно, – наконец изрекла она, – все равно когда-то придется рассказать. Что-то мне не по себе.

– Похмелье? – кратко осведомилась я.

– Совсем чуть-чуть, – ответила Тая, – а так просто почти всю ночь не спала. Ладно, ты все равно узнаешь, пусть лучше от меня…

– Да что случилось-то? – наконец не выдержала я.

– Вчерашний праздник у твоего отца закончился полной катастрофой, – выпалила она.

– Я надеюсь, все хотя бы живы?

– Живы-то, может, и живы… – уклончиво промямлила Тая, – но там полный ужас.

– Ты всегда умела толково и доходчиво ввести в курс дела, – съехидничала я.

– Я расскажу. Толково и доходчиво. Все, что знаю.

– Ты что, была у отца? Почему мне не сказала?

– Ты с ума сошла! Я бы сказала! – возмутилась Тайка. – Разве я от тебя когда-то что-то скрывала?

– Откуда же ты знаешь, что там было? Время-то еще раннее, – я выразительно взглянула на часы.

– Мир не без добрых людей, я еще ночью все знала, звонить не хотела.

– Это трогательно.

Тая была права. Юридический мир только кажется таким обширным. На деле же он, несмотря на многолюдность, тесен до крайности, все в нем связаны какими-то узами, все кем-то кому-то приходятся: учителями или учениками, однокурсниками, бывшими сослуживцами, сегодняшними коллегами, женами-мужьями, близкими или дальними родственниками, бывшими или нынешними любовниками-любовницами, друзьями, деловыми партнерами, собутыльниками или просто приятелями.

– На самом деле там все совсем не смешно, – начала Тая.

Неофициальное празднование своего торжества мой отец, Михал Михалыч Кондрашов, решил устроить дома. Без лишних гостей, только ближним кругом, без пыли в глаза, помпы и роскоши, которая никак не монтируется со статусом председателя районного суда. Михал Михалыч, к своему счастью, обладал редким для нынешних ответственных государственных деятелей чувством меры. У него имелся хороший дом, тщательно ухоженный и отделанный с большим вкусом. Достаточно просторный и элегантный, чтобы в него не стыдно было приглашать гостей человеку его положения, и вместе с тем не похожий на визитную карточку судьи, у которого сразу же хочется спросить прейскурант на его услуги.

Садик за домом вообще был таким чудесным, будто находился не в центральной части миллионного города, а где-нибудь в благостной тишине загородной усадьбы. На лужайке позади дома и собирались накрыть праздничные столики. Пока моя сломавшаяся плюсневая кость не обеспечила мне неожиданный больничный и предполагалось, что я буду присутствовать на торжестве, Инга то и дело звонила посоветоваться. Некоторое время назад я была на подобной вечеринке и очень хвалила какой-то гриль-кейтеринг – какой именно? Я знала, у кого именно можно заказать настоящую ягнятину – не поделюсь ли номером телефона? Мои советы ей требовались постоянно, хотя в доме имелся профессионал по части организации праздничных вечеров. Какое вино лучше? И стоит ли охлаждать красное? Это, конечно, не положено, но ведь лето и многие любят прохладное вино. Я должна была оценить новые ротанговые полукреслица для сада, в которых будут сидеть гости, присоединиться к окончательному обсуждению меню. Высказать свое мнение по поводу дресс-кода для гостей, для чего нужно было решить, как позиционировать вечеринку: как светское мероприятие или как хоть и праздничный, но все же пикничок? На гирляндах я сломалась. И в переносном смысле, и в прямом. Я понимала, что Инге, как будущей хозяйке дома, не хотелось сплоховать, а посоветоваться было не с кем: собственные подружки, видимо, не годились, так как не знали вкусов и пристрастий Михал Михалыча, с друзьями будущего мужа она не была знакома, а если кого и знала, то шапочно. Оставались Стасик и я. К тому же мы с Ингой были в одной возрастной категории, так что на роль советчицы я подходила идеально. В общем, подготовка к празднику была основательной, и я даже представить себе не могла, что там пошло не так.

Тая заверила меня, что в смысле организации, меню и прочего все как раз было на высоте. Праздник устроили в субботу, так что опоздавших по уважительным причинам не было, а просто так на торжество к Кондрашову никто опаздывать бы не стал, так что гости собрались вовремя. Как и планировалось, был только избранный круг: папины родители (то есть мои дед-фанфарон со своей напудренной бабкой), кое-кто из близких друзей, кое-кто из коллег, с кем отца связывали не только рабочие, но и добрые человеческие отношения. Парочка приятелей Стасика, которым отец охотно покровительствовал. Меню было изысканное, но без излишеств. Черной икры и крабов не подавали, но гостей угощали достойно: на огне жарили ягнятину, розовую форель, крупных креветок и разнообразные овощи, на столах красовались блюда со свежими салатами, говяжьими языками, холодными перепелками с чесноком. Французские вина и хороший виски, фрукты и свежие ягоды. В общем, все как в лучших домах. Стасик организовал джазовый квартет. Дамы были в нарядных платьях, но Инга, к плохо скрываемому удовольствию Михал Михалыча, затмила всех. Молодая, свежая, гибкая, она умела быть эффектной даже в джинсах и белой рубашке, но ради праздника будущего мужа она постаралась выглядеть впечатляюще. Инга красивая женщина. У нее длинная шея, лучистые серые глаза, необычное, запоминающееся лицо без малейшего намека на накладные ресницы и модные салонные брови. Никаких уколов красоты Инга тоже не признавала, она источала естественную прелесть очаровательной, уверенной в себе женщины. Даже цвет волос у нее был натуральный, такой, что и закрашивать-то грех – редкого соломенного оттенка. В доме отца она появилась года полтора назад, причем привел ее Стасик, у которого по какому-то случаю собралась на шашлыки довольно разношерстная компания. Ингу он и сам до того не знал, она оказалась подружкой чьей-то подружки – Стасик общительный мальчик и любит пестрые, интересные компании. Разумеется, Михал Михалычу среди его друзей делать было нечего, но он на правах хозяина все-таки поприветствовал молодых людей, которые расположились в садовой беседке, ожидая, пока пожарится мясо. В день помолвки – то есть семейного ужина, когда отец и Инга сообщили о своем решении, – Михал Михалыч признался, что обратил внимание на Ингу сразу, как только ее увидел. Она с первого взгляда поразила его своей естественностью и непосредственностью, красотой и хорошими манерами. Одним словом, имела место любовь с первого взгляда. Инга мгновенно почувствовала заинтересованность во взгляде большого человека, откликнулась… В общем, отец в тот вечер вкушал шашлыки вместе с молодежью, показывал девушке сад, хвастался своими кошками и выводком котят, они долго разговаривали. Ну а потом все пошло как-то само собой. К 55-летию будущего мужа Инга приобрела потрясающее платье – серо-серебристое, шелковое, с вставками из кружев более темного оттенка. Платье было узким в талии, открывало безупречную шею и гибкую спину, нижняя его часть спадала свободными фалдами. За пару недель до торжества, на котором отец собирался представить Ингу гостям как будущую жену, она показывала мне ожерелье, которое собиралась надеть с новым платьем. Нитка черного жемчуга, впереди – подвеска с жемчужной капелькой, прикрепленной к нитке бриллиантом. В наличии вкуса девушке трудно было отказать.

Можно было не сомневаться, что Инга предстанет перед гостями в своем самом выигрышном виде, и ей действительно удалось блеснуть, Михал Михалыч был более чем доволен, просто счастлив. Связь с моей мамой нельзя было даже с натяжкой назвать романом, я появилась на свет только потому, что они оба были слишком легкомысленны и слишком усердно потакали своим гормонам. Это была даже не ошибка, а просто времяпровождение, последствий которого они по глупости почему-то не предвидели. Маму Стасика мой отец полюбил по-взрослому, осознанно и, видимо, всей душой. Они жили счастливо, и когда с Екатериной Сергеевной случилось несчастье, отец надолго замкнулся, ушел с головой в работу. На какое-то время он как будто заледенел. Тогда же – совпадение это или нет – он стал уделять больше внимания мне, активнее интересоваться моей жизнью и моими делами. Может, у него просто стало больше времени, может, место в сердце освободилось, но, скорее всего, близко познакомившись со смертью, проводив любимую жену в другой мир, папа начал испытывать страх за тех близких, которые остались по эту сторону. Он стал бояться их потерять. Он был рад, что у нас со Стасиком установились теплые, родственные отношения, и не было похоже, что он нуждается в ком-то еще. Он не искал женщину, и уж точно не искал Ингу. Но, когда она появилась, отец стал чаще улыбаться, у него проснулся интерес ко многим вещам, к которым он давно стал безразличен. Он весь как-то подтянулся, похудел, помолодел, модно подстригся, обновил гардероб, стал еще импозантнее, чем был раньше. Я с некоторым скепсисом отношусь к стареющим мужчинам, которые женятся на женщинах много моложе себя, но в данном случае я была только рада. Во-первых, Михал Михалыч даже в свои пятьдесят пять продолжает оставаться интересным мужчиной: у него породистое правильное лицо, небольшая благородная седина в смоляных волосах, величественная осанка человека, привыкшего зачитывать вердикты. Он похож на римского патриция, даже нос с небольшой горбинкой соответствует этому образу. Во-вторых, он умен и широко образован, с ним интересно разговаривать. Кроме того, отец щедр и приятен в общении. Его было за что полюбить. Если бы мне встретился мужчина, обладающий такими качествами, вряд ли бы я думала о разнице в возрасте. Одним словом, в холодном расчете я Ингу не подозревала, в конце концов папа – не миллиардер, хотя, конечно, зарабатывает, как все судьи, хорошо, имеет отличный дом, связи, статус…

Но я отвлеклась. Тая тем временем благополучно миновала твердую почву первой части праздничного банкета, на которой уверенно себя чувствовали нарядные веселые гости и хозяева. После основной части великолепного угощения слушали музыкантов, танцевали, рассказывали юридические байки и просто беззаботно болтали. Ни слова о ковиде, угрозах новых санкций, инфляции. В общем, все шло так, как и должно быть на хорошем, удавшемся банкете. Инга быстро со всеми перезнакомилась и, судя по всему, успела произвести на друзей отца явно благоприятное впечатление. Стасик с приятелями устроился в беседке играть в карты. Незаметно наступил вечер, кульминацией которого должен был стать какой-то особенный сюрприз, по всей видимости, музыкальный. Стас предлагал было какой-то интересный фейерверк, но отец наотрез отказался, даже обсуждать не стал. «Я судья, а не директор рынка, к чему такая помпа?» – сказал он, и тему закрыли. Стасик только пожал плечами, но судя по софитам, расставленным перед террасой, что-то более подходящее отцовским представлениям он все-таки придумал. На десерт заказали какие-то невероятные корзиночки со свежими ягодами и взбитыми сливками, на столах в маленьких вазочках появился какой-то особенный фруктовый мусс. В саду загорелись гирлянды, темнело. Банкет настолько хорошо удался, что никому не хотелось уходить. В саду было упоительно, меню оказалось так тщательно продумано, что все были сыты, но никто не объелся, дорогие напитки имели благородное воздействие, гости сделались веселы, но ни один не напился до неприличного состояния. Музыканты играли просто здорово. К наступлению сумерек из сада практически выветрились запахи еды, стало свежо, и хотелось, чтобы удивительный вечер длился до бесконечности.

Я очень живо представила себе идиллическую картину праздника и на минуту даже пожалела, что не смогла на нем присутствовать. В конце концов, бабку и деда можно было просто не замечать, как они не замечали меня всю жизнь.

– Хотела бы я знать, кто успел рассказать тебе все в таких красках и подробностях, – вложив в интонацию максимум скепсиса, заявила я. – И еще больше хотелось бы понять, какая именно катастрофа имела место? Чего ты приперлась чуть свет? Цену себе набиваешь?

– Мы как раз к ней и подобрались, – пискнула Тайка, и по тому, как она потупила взгляд, я поняла, что я рановато пожалела о своем отсутствии.

– В общем, я не знаю, как тебе все это сказать, – продолжила она, – но, по всей видимости, Стасик готовил отцу какой-то музыкальный сюрприз. Может, поздравительную песенку или что-то такое, теперь уже не узнаешь.

– Почему не узнаешь? – строго спросила я. – Узнать нельзя у покойника, а разве кто-то умер?

– Не перебивай, – окрысилась Тая, – а то ничего не узнаешь. В общем, заиграла какая-то латинская музыка, кто-то стал спрашивать, куда подевался Стас. Да не кто-то… Его приятель, с которым он работает, он его искал.

В саду было установлено несколько небольших софитов, они освещали площадку, на которой расположились музыканты, периодически их поворачивали на лужайку, где танцевали гости, или в сторону стола, когда кто-то просил слова, чтобы произнести важный тост. Стасика пару раз окликнули, он не отозвался, и тогда кто-то – неизвестно, кто именно, в темноте этого не было видно – направил луч на веранду. И Стасик мгновенно нашелся.

Картина, представшая глазам публики, была до того абсурдной, что в реальность происходящего невозможно было поверить. По саду короткой волной прокатился гул голосов, но дальше воцарилось гробовое молчание. Стасик на веранде был не один – с Ингой. Без пяти минут пасынок одной рукой держал будущую мачеху за волосы, другая терялась где-то в складках ее нарядного платья. Характер движений не оставлял никаких сомнений в том, чем именно занимается парочка, которая секунду назад находилась в полной уверенности, что ее никто не видит, потому что темно, и не слышит, потому что играет музыка. Та часть веранды, где предавались половому удовольствию подлые прелюбодеи, утопала в тени, и свидетелей у тайного совокупления не было бы, если бы не луч света, направленный прямо на то место, где желание застало любовников. Ничего более нелепого нельзя было и придумать. И объяснения сцене, представшей глазам гостей, тоже не было. Разве что молодые люди стремились получить какой-то особенно мощный оргазм, находясь, пусть и невидимыми, в самой гуще людей. Особенную мерзость сцене придал тот факт, что из двоих ее участников испугалась только Инга, а Стас, судя по всему, несмотря на направленный прямо ему в лицо луч, благополучно и с большим удовольствием закончил то, ради чего там оказался.

Сказать, что присутствующие были ошеломлены, это не сказать ничего. Не все стали свидетелями отвратительного происшествия, но те, кто видел – видели достаточно. Остальные вошли в курс дела мгновенно. Послышался громкий всхлип Инги, после чего она в течение нескольких секунд скрылась в темноте. Стасик неровными шагами удалился в глубь дома: то ли он действительно был пьян, то ли вовремя догадался изобразить алкогольную невменяемость, понимая, какое объяснение ему предстоит с отцом. Михал Михалыч, наверное, с минуту стоял как вкопанный, не шевелясь и, казалось, даже не дыша, потом еле слышно пробормотал извинение и покинул место своего позора. Его матушка хотела последовать за ним, но муж довел ее, плачущую, до ближайшей скамейки и стал вызывать такси. Ее судорожные всхлипывания и попытки последовать за сыном он решительно пресекал строгим: «Не надо! Не трогай его!» Первый молчаливый шок сменился тихими голосами, среди которых были слышны переговоры со службой такси и недоуменные возгласы: «Невероятно!», «Невозможно поверить!», «Всегда был такой хороший мальчик!». Высказывалось предположение, что виной всему перебор по части употребления виски. Еще несколько минут гости переминались с ноги на ногу в саду, выпили для снятия стресса по последней рюмке, потом стали приходить сигналы о подаче такси, и публика стала двигаться к выходу. Разумеется, в такой ситуации прощаться с героем праздника никому и в голову не пришло.

Тая, как носительница плохих новостей, вся скукожилась и сжалась, будто от размеров ее тела зависела тяжесть удара, который она мне нанесла. Будто это она соблазнила невинного мальчика в день рождения его отца, и ей стал невыносим груз собственной вины. Тайкин вид объяснялся на самом деле куда проще: ей стало жалко меня. Меня словно размазало по стулу, на котором я сидела. Должно быть, я выглядела совсем несчастной, и что удивительно – не могла издать и звука. Обычно в критической ситуации я за словом в карман не лезу, адвокат все-таки.

– В общем, как-то так, – подытожила Тая, чтобы пауза не была столь мучительной, – Инга исчезла. Хотя вряд ли кто-то ее искал. Стас дома не ночевал, телефон отключил.

– Еще не хватало, чтобы ночевал… – прорезалась я. – Тай, ответь, пожалуйста, от кого ты знаешь все эти подробности? Пойми, сейчас не та ситуация, чтобы что-то скрывать.

– Да я не скрываю. От Виты.

Вита (которую на самом деле зовут Викторией) в свое время, собственно, и затянула Стасика в бизнес развлечений. Он не горел желанием учиться, и своей властью отец этого нежелания изменить не мог. Стас болтался между разными темами и направлениями, не в состоянии ни на чем остановиться и осознать, к чему имеет хоть какие-то склонности. С горем пополам мальчика определили получать универсальное образование в платный коммерческий институт на заочное отделение. Финансово зависеть от отца Стасу не хотелось, и в поисках заработка он потянулся к одному из своих ближайших приятелей – Игорьку Капустину. В то время Вита, старшая сестра Игорька, имеющая несколько специальностей в бьюти-сфере, находилась в состоянии оглушительного конфликта с фирмой, на которую работала. Не буду вдаваться в подробности того, как организован так называемый свадебный бизнес, куда входит и организация самих торжеств, и подготовка невесты. Вита делала навороченные прически и макияжи, у нее были свои фотографы и стилисты, с которыми она сотрудничала. Она работала с фирмой, которая организовывала рестораны, фейерверки, лимузины, музыку и все прочее. А потом оказалось, что ей, несмотря на все ее дипломы и сертификаты, отдавали самые дешевые заказы, да еще и ухитрялись обманывать. Разгорелся скандал, и Вита решила уйти в свободное плавание. Конкурировать с бывшими партнерами ей было бы сложно, и она решила с помощью мальчиков развить собственное направление – организацию вечеринок. Почему обязательно зацикливаться на свадьбах, там уже сложилась и сработалась такая «мафия», которую они переиграть не смогут. Игорек и Стасик распределили обязанности и начали с нуля. С первыми клиентами им, кстати, здорово помогли добрые знакомые Михал Михалыча, согласившиеся поручить проведение корпоративных мероприятий новой молодой фирмочке. Мальчики старались, постепенно стала складываться репутация. Если речь шла о дне рождения или юбилее, Вита была при деле, а вот корпоративные вечеринки поначалу проходили без нее, пока ей не пришло в голову предложить одной крупной фирме свое участие. Конечно, сделать укладку каждой участнице банкета просто нереально, но если общество не слишком многолюдное, то предложение пройтись специальной пудрой по заблестевшим личикам или подчеркнуть глазки перед фотографированием принималось охотно. С появлением соцсетей женщины стали проявлять болезненный нарциссизм во всем, что касалось публичного предъявления своего незабываемого образа. Вита чувствовала, где прячутся деньги и где нужно копать, чтобы их извлечь. В общем, они сработались. На юбилей Михал Михалыча ее, естественно, никто не приглашал: вместе с Игорьком они были одновременно гостями Стасика и ответственными за проведение мероприятия. Кейтеринг, музыка, свет, обслуживание за столом – все это было незаметно, но это было. Если бы не было, тогда было бы заметно.

Моя Тая хорошо знала Виту, потому что стриглась и красила волосы у нее, наверное, уже лет десять. Тая была непредсказуема в своих планах относительно своего образа, Вита ее понимала, так что они обе держались друг за друга.

– Она там была до последнего, хотя обычно до конца мероприятия никогда не задерживается. Но тут другое дело. Во-первых, просил Стасик, во-вторых, в саду было так хорошо и вкусно, что ей и самой не хотелось уходить.

– Она сообщила тебе о том, что произошло, еще ночью?

– Да, но очень поздно, мы проговорили с ней больше часа. Они с Игорем искали Стаса. Не нашли.

– Что ж ты мне звонить не стала?

– А смысл? Устроить тебе бессонную ночь? Зачем? Ты ведь все равно ничего не смогла бы изменить. Стас отключился, ты в любом случае не сможешь с ним связаться.

Я машинально потянулась к телефону. Бесполезно.

– Он не ответит, – сказала Тая. – Как ты себе это представляешь? Что он скажет в свое оправдание?

– Но где он может быть?

– Да мало ли… Гостиниц, что ли, в городе нет? Деньги-то у него имеются, неужели не найдет где перекантоваться? Вопрос в том, что дальше. Боюсь, твой отец его не простит. Если бы он ее просто трахнул, еще полбеды, но он его перед людьми опозорил. И жестоко. Нет, не простит.

С каждой минутой ситуация казалась все более драматичной. Постепенно приходило понимание того, что произошло. Мой отец не деспот, не самодур, он не полоумный диктатор и не домашний тиран. Но профессия научила его смотреть на мир под определенным углом зрения. События для него делятся не по признакам: приятное – неприятное, полезное – вредное, мелкое – значительное. С годами для него главным фактором оценки какого бы то ни было действия стал признак «законно – незаконно». Не всегда, но часто это совпадало с пониманием того, что правильно, а что нет. Что справедливо, а что не очень. Отец не мыслил себя вне жестких норм поведения и принципов, которыми можно или нельзя руководствоваться в жизни. В разговорах он признавался, что законность и справедливость совпадают не всегда, но даже это не повод искать справедливости вне закона. В данном конкретном случае Стасик нарушил все мыслимые и немыслимые нормы, которые для отца были священны. Я адвокат и имею взгляды, несколько отличные от отцовских, но тут ведь любому ясно, что Стас нарушил заповеди, которые никогда не может преступить человек, имеющий совесть. Он не просто предал отца, соблазнив его женщину, он унизил его с изощренной, садистской жестокостью. На празднике, где присутствовали родители, старые друзья, коллеги. В особенный, значительный день. У меня все это не укладывалось в голове, ведь Стасик никогда не был злым. Он любил отца, проявлял дружелюбное отношение даже к посторонним людям. Мне казалось, что его ангельская внешность стопроцентно соответствовала его характеру. Шутник и озорник, да. Но при этом ласковый, даже нежный мальчик. Внимательный, не жадный, всегда готовый поделиться тем, что у него есть. Боже мой, неужели я так ошибалась в оценке брата? Но ведь такого же мнения о нем были все окружающие! Как это могло быть? Ошибаться может кто-то один, но не все вокруг!

Но если мой мозг буквально взрывался от невозможности представить себе степень подлости собственного младшего брата, к которому была нежно привязана, то думать о том, каково сейчас отцу, было просто невыносимо. Его предали два самых близких человека, его унизили на глазах у тех, кем он, безусловно, дорожил. Конечно, сейчас он опустошен и раздавлен, но меня волновал вопрос: могу ли я что-то сделать для того, чтобы хоть как-то облегчить его состояние? И ведь по телефону этого не выяснишь. Может быть, этого вообще никак не выяснишь, но если уж пытаться, то только лично. Я бы поехала к нему и на костылях, вести машину я не смогу, но неужто я не в состоянии забраться в такси? Вопрос только в том, готов ли отец сейчас разговаривать с кем бы то ни было на столь болезненную тему? Захочет ли он обсуждать все это со мной? Сможет ли? Нетрудно догадаться, что сейчас он подавлен и вряд ли до конца осмыслил произошедшее накануне. Но ведь просто промолчать тоже не годится. Я не могу притвориться, будто ничего не знаю. Не могу сделать вид, что ничего страшного не случилось.

Тайка вскоре ушла, и я осталась один на один со своими размышлениями. Отец тоже наверняка отключил телефон, чтобы не слышать слов сочувствия. Думаю, что в оправданиях он нуждается еще меньше. Как же быть? На всякий случай я все же набрала номер, и на мое удивление отец взял трубку.

– Как быстро расползаются плохие новости, – вместо приветствия сказал он, – ты ведь уже все знаешь?

– Знаю, папа, но ничего не понимаю, – я постаралась сохранить спокойный тон, будто речь шла о чем-то обыденном, – вроде бы раньше никто из нас не напивался до такой степени.

– Думаешь, дело в пьянке? – горько усмехнулся он. – Это было бы слишком просто. В любом случае я пока не готов говорить на эту тему, мне нужно какое-то время, чтобы…

– Я все понимаю, папа, я не буду к тебе лезть. Просто я хотела, чтобы ты знал, что мне не все равно, не безразлично то, что произошло.

– Спасибо, я это ценю, Ксения, – отозвался отец, – скажи, а ты не знала Ингу до того, как я с ней познакомился? Кто вас вообще познакомил: я или это произошло когда-то раньше? Постарайся вспомнить.

– Тут и стараться нечего, – уверенно сказала я, – я узнала ее, только когда вы с ней начали встречаться. А ты подозреваешь, что они были знакомы со Стасом раньше?

– Я этого не исключаю. В конце концов, она впервые появилась у нас как подруга кого-то из Стасовых гостей. Вопрос только в том, зачем он привел ее в наш дом? Просто так или с какой-то целью? Ладно, давай пока не будем углубляться. Мне нужно время, сейчас мне хотелось бы побыть одному.

Я порадовалась его выдержке и спокойствию. И хотя это было обычным его состоянием, в гневе и раздражении – и уж тем более в истерике – я его никогда и не видела, но события, произошедшие вчера, могли служить достаточным основанием для хотя бы частичной утраты самоконтроля. Я отметила, что вряд ли в аналогичной ситуации смогла бы сохранять такое же хладнокровие. Но Михал Михалыч Кондрашов умел держать себя в руках. Это вовсе не означало, что его сердце в этот момент не сжималось от боли, просто он умел этого не показывать. Судейская работа научила его глубоко прятать эмоции. И искать мотивы, причины даже там, где это особенно трудно. Перво-наперво он заподозрил сына и несостоявшуюся жену в том, что их связь – не результат необузданного порыва, не глупая выходка не контролирующих себя пьяных людей. Он предположил, что Стас привел Ингу домой с определенной целью. Познакомить с отцом? Устроить их брак? Но зачем, если он сам спал с ней? Вопросов и так было много, но отец наверняка сформулирует и другие, ведь он жил с веселой парочкой бок о бок и сейчас наверняка вспоминает в мельчайших подробностях все детали их совместной жизни. Может, так и лучше. Пусть лучше работает мозг, тогда сердце имеет шансы не разорваться. Небольшое затворничество пойдет папе на пользу.

Думая об этом, я не знала, что столь необходимое отцу уединение будет прервано самым неожиданным и трагическим образом.

Мне оставалась последняя неделя в гипсе, и я начала постепенно готовиться к выходу «в свет»: вычленила первостепенные рабочие вопросы, покрасила голову, в день снятия гипса запланировала коррекцию ногтей. Я раздумывала над списком текущих дел, когда позвонил дед. Вообще-то первым он звонит мне дважды в год: в день моего рождения и 8 Марта. Если он и делает исключения, то ради каких-то особенных случаев или «по делу». Я удивилась, разговаривать с дедом не хотелось, но я, конечно же, взяла трубку. По его глухому голосу с первых секунд стало понятно, что что-то произошло.

– Ты все еще в гипсе? – хрипло откашлявшись, спросил он.

Трогательная осведомленность деда меня сильно удивила. Оказывается, он знает, что у меня сломана нога! Я не стала это комментировать, просто ответила:

– Последнюю неделю дома сижу, скоро снимут. Что-то случилось? Я тебе нужна?

На миг в трубке воцарилось молчание, однако мне показалось, что на этом фоне стало слышно тихое бабкино поскуливание. Учитывая обстоятельства празднования позавчерашнего отцовского юбилея, мне вдруг стало страшно.

– Там Стасика нашли… – еле-еле выдавил дед, – Миша туда поехал.

– Что значит «нашли»? Кто и зачем его искал? И куда поехал папа? Что случилось, в конце концов!?

– Стасика нашла полиция, – прохрипел дед, – он мертв. Отец поехал туда.

– Как мертв? Что с ним случилось?! Где его нашли?! – закричала я.

– Я ничего не знаю, Миша больше ничего не сказал, только просил, чтобы я сообщил тебе.

– Ты точно больше ничего не знаешь?

– Нет, не знаю, – прошелестел дед и заплакал. Подвывание бабки становилось все громче, и я нажала отбой.

Теснота юридического мира, где все про всех знают, иногда оказывается полезной. У меня ушло не более получаса, чтобы выяснить все, что было известно по интересующему меня на данную минуту вопросу.

На самом деле Стасика нашла не полиция, его обнаружила Люся, которая приходит в клуб «Лунная дорога» ранним утром, проветривает помещения, находит бутылки, оставленные где попало, презервативы, упаковки от гадкой синтетической наркоты, которой тут – на любой вкус, собирает все это добро в большие пластиковые мешки, выносит их на мусорку и только после того приступает к уборке. Первое время брезгливость брала свое, и Люся думала, что долго на этой работе не задержится. Ее коробило от одного вида использованного презерватива, омерзительно было прикасаться к нему даже в перчатках, а если где-нибудь в темном углу она находила шприц, ее охватывало горькое чувство: вот еще одна молодая жизнь скатилась под откос. Потом Люся привыкла. Платили ей хорошо, в других местах уборщицы получают меньше, а деньги были нужны, на счету каждая копейка. Да и график позволял совместительство. Днем и вечером в «Лунной дороге» шуршали другие уборщицы, молодые, в основном приезжие. Старых и страшных не брали, наверное, потому что молодых пользовали еще каким-то образом. У черного входа, привалившись спиной к стене унылого здания, спал мальчик. Люся только мельком на него взглянула: ясно, что пацан отрубился, но ничего – не зима, не замерзнет. Подобные картины тут не такая уж редкость, хоть охранники и выдворяют всех к моменту закрытия, но случается, что кто-то оказывается не выдворяем. Ну не может человек уйти, что ты с ним сделаешь. Так что не подобранный с вечера живой мусор периодически появляется, с фасада редко, со стороны двора – чаще. Обычно Люся обходила таких «клиентов» стороной, мало ли что им – упоротым – с дурману привидится. Но сейчас Люся присмотрелась: мальчик-то приличный какой, в «Лунную дорогу» такие не ходят. Бывало, вызывали ее во время работы клуба, видела она здешнюю публику. Спящий парень явно не тутошний клиент. Люся на минуту задержала на нем взгляд: светло-бежевый пиджачок явно из дорогих, руки холеные, на безымянном пальце серебряное кольцо с бриллиантиком, длинные волосы тщательно промыты, красивой волной спадают на плечи. Татуировок не видно. Лицо… Лицо бледное, чистое, ангельское какое-то… Красивое. Люся осторожно ткнула парня в плечо:

– Просыпайся, утро уже.

Никакой реакции. Ладно, подумала женщина, сам проснется, видно, не отпустило еще.

Люся собрала вчерашнюю дрянь, потащила пакеты в мусорку, бросила взгляд налево от двери. Мальчик все еще сидел, спал. Нет, это не дело, сейчас придет охрана, обдерут его до нитки, карманы обшмонают, возьмут все что есть, кольцо с пальца стянут. Надо будить. Люся дотронулась до плеча, нет реакции, чуток пошумела, тоже не помогло. Может, ему «Скорую» нужно вызвать? Был бы на его месте обычный татуированный придурок с ублюдской рожей, она бы вмешиваться не стала. Так им и надо, обдолбанным козлам. Но мальчик был такой домашний, чистенький, красивый, что просто пройти мимо невозможно – жалко пацана. Люся потрогала ему лоб и в ужасе отпрянула. Для верности еще раз потрясла за плечо, парень завалился на бок, упал. Из кулака выпала маленькая пластиковая упаковка. Тут Люся поняла, что мальчик мертв, и побежала звонить в полицию.

В кармане молодого человека нашли паспорт на имя Станислава Михайловича Кондрашова. Заглянули в его смартфон, увидели фото с отцом, и сомнений не осталось – сын председателя районного суда, причем именно того района, где и найден труп. Позвонили Михаилу Михайловичу, попросили опознать тело. Труп отвезли в морг, а в следственном отделе решили, что, учитывая статус отца, дело обязательно заберут наверх, в управление. Это вопрос часа, от силы двух.

– Тебе надо поехать к отцу, побыть с ним какое-то время, – сказала мама в ответ на мое сообщение, – он ведь там совсем один. Хочешь, я за тобой заеду, отвезу тебя к нему?

– Я не уверена, что он сейчас хочет кого-то видеть, я пока не смогла ему дозвониться.

– В такой ситуации не нужно спрашивать, приехать или нет. Ты его дочь, причем теперь единственный его ребенок, ты должна быть рядом в тяжелую минуту. Ему сейчас нужно будет с кем-то поговорить. Он сейчас не может поверить в реальность происходящего, тебе нужно его поддержать.

– Вряд ли я смогу его успокоить.

– Успокоить его не сможет никто, твое дело просто быть рядом, чтобы он знал, что он не один.

Я положила в сумку смену белья на случай, если останусь ночевать, взяла кое-что из одежды. Пока я то ковыляла, то прыгала на одной ноге, появилась мама. Вид у нее был серьезный и даже печальный. Хотя Стасик и был ей совершенно посторонним человеком, но мама вообще близко к сердцу принимала, когда умирают молодые люди.

– Пока нет никаких подробностей? – спросила она, садясь за руль. – Пристегнись. Тебе удобно?

– Ты про какие подробности спрашиваешь? О смерти Стасика? Я надеюсь услышать что-то новое от отца. Я знаю только название клоаки, где его нашли. И что внешних следов насильственной смерти нет. Больше пока ничего.

Я рассказала о скандале, произошедшем на папином юбилее, сразу, как только узнала сама, так что мама была в курсе. Тогда она не стала комментировать события, просто сказала: «Фу, какая гадость», и больше мы к этой теме не возвращались. Теперь она, как настоящий юрист, начала сопоставлять факты.

– Стасик с тех пор не появлялся дома?

– Не знаю, мам, думаю, нет. А там уж…

– Странно это как-то. Сначала он выкидывает омерзительный фортель, который, судя по твоим рассказам, совсем не в его духе, причем делает плохо и отцу, и этой девице, и самому себе. Во имя чего? Зачем? Потом неожиданно погибает по неизвестной причине. Как-то все это нелепо и очень странно. Ты веришь в то, что эти события не взаимосвязаны?

– Если честно, нет. Не верю. Но это мы с тобой после обсудим. Сейчас у меня слишком мало информации.

Остаток дороги мы молчали.

Дверь нам открыла заплаканная Клавдия, папина помощница по хозяйству. При виде меня она открыла рот, чтобы что-то сказать, но когда за моей спиной показалась мама – а Клавдия вряд ли могла знать ее в лицо, – домработница предпочла промолчать, только жестом пригласила нас в отцовский кабинет. Я решила отстать от мамы, задержавшись в гостиной, чтобы она выразила свои соболезнования тет-а-тет. Я-то собиралась остаться, так что могла и подождать. Оказавшись наедине со мной, Клавдия дала волю чувствам – залилась слезами не на шутку.

– Как же так? – причитала она. – Он ведь никогда ничего такого не употреблял, что за бесы его разожгли?

– А откуда известно, что он что-то употреблял? Для экспертизы еще рановато.

– Да я точно не знаю, краем уха слышала, Михал Михалыч говорил… – всхлипывала Клавдия, – может, я не так что-то поняла. Я должна тебе пожаловаться, он не стал обедать и сказал, что не будет ужинать. Я знаю, что потом ему будет плохо. Тебе надо как-то повлиять.

– Постараюсь. Коньяку у вас нет?

– Тебе или ему?

– Мне.

– Есть, конечно, сейчас принесу…

Клавдия вышла, и в этот момент в гостиной показалась мама.

– Иди, дочь, – сказала она и положила мне руку на плечо, – не бойся, он хорошо держится.

– Сейчас, только коньяку выпью.

– У него на столе стоит начатый коньяк, с ним и выпьешь.

– И с ним я тоже выпью, – пообещала я, прислушиваясь, не идет ли Клавдия.

Мама чмокнула меня в щеку и ушла, а я почти залпом выпила свою порцию и поковыляла в кабинет, так и не придумав, что сказать отцу – коньяк расширил сосуды, но прилива мысли так и не обеспечил…

Оказалось, ничего придумывать было и не нужно. Отец не нуждался в словах утешения. У него было скорбное, осунувшееся лицо, красные глаза, но за своим замечательным, мощным дубовым столом он сидел прямо, внимательно глядя в ноутбук. Подойдя ближе, я увидела, что он листает какие-то фотографии, что-то записывает. Я обняла его за плечи, и он поцеловал мне руку. В словах необходимости не было.

– Клавдия сказала, ты совсем ничего не ел, – все же заговорила я, – желудок будет болеть.

– Это не принципиально, пусть болит, – согласился отец.

– Папа, это не подход, не нужно добавлять проблем, достаточно тех, что уже есть.

– Ты права, моя взрослая умная дочь, – вздохнул отец, – теперь единственная.

У меня навернулись слезы, но давать им волю было нельзя, пусть отец сначала хоть немного поест, поплачем потом.

– Сказать Клавдии, чтобы принесла что-нибудь сюда? Или будем ужинать как взрослые?

– Как взрослые вряд ли, – буркнул отец, – дай бог, чтобы мне хоть что-то в горло пролезло. Давай здесь, заодно посмотрим кое-что.

Из предложенного Клавдией я выбрала свежий хлеб, холодные телячьи котлеты и только что пожаренные горячие кабачковые оладьи. И оказалась права – отец без протеста съел бутерброд с котлетой и, продолжая поиски в ноутбуке, незаметно смел с блюда несколько оладушков. Я более или менее успокоилась, по крайней мере приступа, который мог бы наступить из-за нарушения режима питания, не будет.

– Ты хотел, чтобы я что-то посмотрела, что ты имел в виду?

– Я уже почти готов. Или даже готов, – сказал отец, отрывая взгляд от экрана, – поставь себе вон тот удобный стульчик и присаживайся рядом. Посмотри свежим взглядом.

– Что это? Твой юбилей? – почти не удивилась я.

– Да, это тот самый пресловутый праздник, который лишил меня и будущей жены, и сына, – серьезно и очень спокойно ответил отец.

Мне оставалось только подивиться отцовскому самообладанию: его предали самые близкие люди, а в его суровой интонации нет ни одной истерической нотки. У него погиб сын, а его голос даже не дрожит, хотя – видит бог – его страдание глубоко и подлинно.

– Что ты ищешь на этих фото?

– Я хочу понять, кто автор и организатор этой шуточки.

– Ты имеешь в виду…

– Да, именно это я имею в виду. Никто не узнал бы, что происходит на террасе, все гости веселились, слушали музыку, танцевали и пили. На террасе было темно. Если бы некто не направил туда луч софита, вся постыдная сцена так и осталась бы тайной. И тут два варианта. Либо этот неизвестный не был уверен в том, что происходит на террасе, мог только догадываться, но степени дерзости любовников себе даже не представлял. Он просто жестоко подшутил. Настолько жестоко, что, наверное, и сам подивился результату. И другой вариант: этот некто знал, что там происходит, и хотел разоблачить эту парочку. Третьего варианта нет. Во всяком случае, я его не вижу.

– Честно говоря, я тоже. Так ты думаешь, что смерть Стаса как-то связана с тем происшествием?

– А ты в этом сомневаешься? – усмехнулся отец. – Она связана в любом случае, какова бы не оказалась причина смерти.

– Я не могу делать предположения, у меня слишком мало информации.

И отец рассказал о том, как было обнаружено тело, как уборщица Люся сочла, что приличный мальчик просто перебрал с алкоголем или каким-то веществом и отключился.

– Видимых следов насильственной смерти нет, – продолжал отец, – следов борьбы тоже. В руке у него был зажат маленький пакетик, его забрали на экспертизу, но предположительно в такие пакетики в этом заведении расфасовывают синтетическую дурь.

– Папа, но ведь наш рафинированный Стасик никогда не посещал подобные заведения!

– Откуда мы можем знать, что он делал и куда ходил. Оказалось, мы очень мало о нем знаем, – возразил отец.

– Может быть, но я навела справки: «Лунная дорога» – это низкопробная клоака, дно. Посещение таких мест было не в его стиле. Мне тоже сказали, что там можно разжиться синтетикой, но я уверена, что Стас никогда не употреблял таких веществ. От этой дряни у людей отлетают мозги, понимаешь? Ты когда-нибудь видел его в неадекватном состоянии? Не выпившим, не навеселе, а именно неадекватным? Я думаю, никто его таким не видел, потому что он просто побоялся бы употреблять эту дрянь. Папа, Стас слишком сильно себя любил! Если бы у него нашли кокс, я бы еще могла поверить, но синтетику… Извини, нет. Эту отраву изготавливают для сопляков, у которых нет ни мозгов, ни денег. А у Стаса было и то, и другое.

– Ты права, но нам надо дождаться. Я не исключаю, что таким безжалостным образом он хотел покончить с собой.

– Ты это имел в виду, когда говорил, что его смерть в любом случае связана с тем происшествием на юбилее?

– В том числе и это. С чем-то он не справился: либо со стрессом, либо с чувством вины. И то, и другое могло возникнуть только тогда, на празднике. Если не считать этот эпизод, его жизнь была вполне безоблачной. Я бы даже сказал, легкой.

– Опять же точно мы этого не знаем… Так что ты хотел посмотреть вместе со мной?

– Я хочу в деталях вспомнить все, что было в тот вечер. И всех гостей, которые были в доме.

– Но ты же сам приглашал их!

– Но в доме были не только те, кого я приглашал. Кого-то приволок Стас, были музыканты, обслуживание… Мне нужно составить полный и очень четкий список. Чтобы никаких сомнений.

И отец стал перечислять мне всех, кто был на фотографиях и небольших любительских видеороликах, я должна была знать всех в лицо.

– Тебе придется рассказать обо всем следователю, папа.

– Сначала я ознакомлюсь с результатами экспертизы. И пусть они сперва допросят свидетелей. После этого я подумаю.

– А что делать мне со всеми этими гостями?

– Просто подумать. Я снабжу тебя краткой информацией по каждой персоне, а ты просто поразмысли, ты умная девочка и с логикой у тебя все в порядке.

– Но я вряд ли умнее тебя, – я пожала плечами, еще не до конца понимая, куда клонит отец, – ты всех их хорошо знаешь, тебе проще делать логические выводы.

– Я не уверен, что и дальше буду так же хорошо держаться, как сейчас, – ответил судья, – и тут, я думаю, нужен взгляд со стороны, в котором не будет примеси личного отношения. «Он не мог!» или «Она не могла!» Как показывает жизнь, мы часто даже не догадываемся, на что способны наши близкие. Стас был твоим братом, твой интерес к причинам его гибели будет понятен и оправдан. А мне в любом случае придется держаться от этого дела подальше.

– Из-за твоего статуса?

– Ну, конечно.

– Так ты хочешь, чтобы я расследовала причины смерти Стаса? Но ведь я этого не умею.

– Не расследовала, а скорее составила свое мнение на основании подробностей, которые ты могла бы выяснить. А выводы мы уже будем делать вместе.

– Ты не доверяешь официальному следствию?

– Сомневаться в чьей-то компетентности у меня пока оснований нет. Что же касается доверия, то после некоторых событий это для меня вопрос очень непростой.

Мы еще некоторое время поговорили, и я почувствовала, что отцу пора остаться в одиночестве. Он сник, все чаще брал в руки носовой платок, да и коньяк медленно, но верно делал свое дело. Я проводила его в спальню и отправилась в комнату для гостей. Немного поворочавшись и поняв, что заснуть будет непросто, я поковыляла в комнату Стаса. Тихонько открыла дверь, включила бра. Что я хотела там обнаружить? Залежи синтетической дури? Чушь какая.

У Стаса было не убрано, на кровати валялись раскрытые журналы, на стульях болтались брошенные впопыхах майки, в кресле лежала раскрытая книга. Компьютерный стол с крутым ноутбуком украшали пустая бутылка из-под дорогого виски и вазочка с недоеденным арахисом в сахаре. На прикроватной тумбочке тоже было оборудовано закусочное место, по всей видимости, сугубо утреннее, там Стас ел сушеные засахаренные ягоды и запивал их розовым брютом, о чем красноречиво говорило наличие пустой бутылки, засунутой между тумбочкой и кроватью. Мой взгляд остановился на ярком пятне – огромной фотографии, взятой в рамку, на которой был запечатлен Стас в маске ныряльщика на фоне богатого живого кораллового рифа. Судя по рыбкам-клоунам, которые вились вокруг него, это было Красное море, Египет. Зная Стаса, легко было предположить, что в качестве украшения своей комнаты он выберет фото из какой-то более экзотической страны, но уж больно хорош был снимок: ярко-красные и желтые кораллы, бирюзовая вода, через которую просвечивает яркое солнце, сонмы пестрых удивительных рыбок. Я отвлеклась, глядя на изображение своего брата, но быстро взяла себя в руки. Итак, что я, собственно, ищу? Доказательства его давнего знакомства и связи с Ингой? Теперь я уже и без таковых была уверена, что Инга появилась в доме не случайно и что Стас имел с ней некие отношения. Но какое это теперь имело значение? К пониманию причины смерти брата это не приближало ни на миллиметр.

Какой бы бардак ни царил в комнате, как бы небрежен ни был мальчик в быту, каждая деталь, каждый маленький штришок говорил о том, что хозяин любил себя самозабвенно. Никаких рок-кумиров на стенах, никаких томных красоток – только собственное фото. Дорогие напитки и лакомства тоже говорили о том, что ребенок не привык себе ни в чем отказывать. На столе валялись без чехла захватанные пальцами солнцезащитные очки из последней коллекции Dolce & Gabbana. Они стоили не меньше четырех сотен евро. Я нормально зарабатываю, но такой дорогой аксессуар никогда не оставлю пылиться без фирменного чехольчика. Хотя у Стаса это были не единственные очки, я видела его в других, не менее крутых. Я открыла шкаф: вся одежда была дорогая, новая, без признаков поношенности. Я все ощупала и пошарила везде, но тайников не нашла.

Пока мы сидели с отцом, версия о самоубийстве не казалась мне такой уж дикой. На юбилее действительно произошло нечто несусветное, и представить себе дальнейшее мирное сосуществование с отцом Стас, наверное, просто не мог. Но могло ли это стать причиной для добровольного ухода из жизни? Сейчас я уже очень сильно сомневалась в этом. Во-первых, брат зарабатывал деньги и вполне мог дистанцироваться от родителя, дождаться, пока все уляжется, пока гнев судьи угаснет. Ему это было по карману. Во-вторых, я стала сомневаться, что чувство вины перед отцом было настолько велико, чтобы наглотаться какой-то дряни. Если он знал Ингу раньше, значит, и связь их могла быть вовсе не спонтанной, о каком тогда чувстве вины вообще может идти речь? И наконец, Стасик слишком сильно любил себя, чтобы причинить себе вред, тем более смертельный. Версия начала тускнеть, расплываться, терять очертания. Может быть, отец мог бы найти в ней какое-то утешение, но не я. Я все меньше в нее верила.

На компьютерном столе лежал ноутбук, я уже не первый раз косилась на него взглядом, но представить себе, что парень, имеющий серьезные секреты от отца, будет смываться из дому, оставив доступным пусть и снабженный паролем компьютер, было невозможно. За неимением доступа к виртуальной информации я стала шарить по ящикам стола наугад. Улов не заставил меня заволноваться, содержимое рабочего стола было прозаично до банальности: папки со сценариями праздников, списки клиентов, их пожелания, блокноты с набросками сценариев, счета, выписки с банковских карт. Стоит ли все это изучать? Ответ мог быть только один: стоит, если Стас умер не своей смертью. Если имел место передоз или самоубийство, весь этот хлам не представляет никакого интереса. Надо ждать выводов следствия, однако если сыщики станут склоняться к версии о насильственной смерти – что, конечно, вряд ли, – то и компьютер, и папки будут изъяты, и я уже не смогу в них заглянуть. В верхнем ящике было два блокнота, один практически пустой. Я уже хотела отшвырнуть его за ненадобностью, но на последней странице мне попалось именно то, что я искала: пароли ко входу в ноутбук, соцсетям, сайту Госуслуг, личному кабинету в телекоммуникационной компании и так далее. Стасик не пытался запоминать пароли, он записал их в блокнот. Я поступала точно так же. Одно время я заносила пароли в телефон, однако вовремя спохватилась: если у меня украдут гаджет, то воры заодно получат возможность войти в мой личный банковский кабинет. Я удалила все циферки из смартфона и переписала их в блокнот, лежащий среди внушительной кучи моих рабочих бумаг. Даже самый дотошный домушник не станет в них копаться. Стас рассуждал точно так же. Я включила компьютер, нашла пару свободных флешек и стала копировать все подряд: фотографии, рабочие документы. В соцсетях я покопаюсь позже, из дома.

Возвращаясь к себе в комнату, я решила взглянуть на витражное стекло двери отцовской спальни. Ночник не горел, в комнате было совершенно темно. Неужели судье удалось заснуть? Я очень сомневалась, что мне удастся повторить его подвиг. Если в Стасиковой комнате мои глаза уже начали слипаться, то едва моя голова коснулась подушки, сон улетучился. Отец не верит в то, что Стаса могли убить, и если бы не гнусная выходка братца на юбилее, я бы тоже не верила. Кому мог помешать такой милый, такой безобидный мальчик? Но оказалось, мы все чего-то важного об этом славном мальчике не знали. Мне стало казаться, что исподволь, как-то исподтишка, отец будет всячески поддерживать версию о передозе. В его интерпретации картина будет такой: Стас совершил ужасный поступок, не знал, как помириться с отцом, пустился во все тяжкие. А поскольку ранее он не употреблял наркотики, он не предвидел, какой будет эффект от синтетического зелья, и не сумел правильно рассчитать его дозу.

И тут мне пришла в голову одна очень неприятная мысль. Вернее, пришла она еще утром, но сформулировать ее, признаться самой себе в ее существовании я смогла только сейчас. На самом деле есть люди, которые могли желать Стасику смерти. Это Инга, лишенная им надежды на брак, к которому она стремилась всей душой. Фактически Стасик основательно подкорректировал ее жизненные планы – он их разрушил. Другой человек, который мог страстно желать отомстить предателю, это отец. Поступок Стаса – это не поведение засранца, которого следует наказать. Это поступок вполне взрослого, беспринципного подлеца, который выставил на посмешище, опозорил и обесчестил родного отца. В понимании судьи это не проступок и не правонарушение, это тяжкое преступление. А его честь судья Кондрашов, кстати сказать, никогда не был убежденным противником смертной казни.

Я сразу же устыдилась своих мыслей. Мне было стыдно и за себя, и за Стасика. Мне хотелось пожалеть отца, но как пожалеешь несгибаемого судью, который в домашней майке выглядит так, словно на нем черная мантия? Я пыталась что-то выжать из себя, но сама не знала, что это должно быть. В итоге я просто расплакалась и не заметила, как заснула.

На следующее утро я отправилась в свою квартиру, дав себе слово, что вернусь в дом отца, только когда у него появятся какие-то новости. Я старательно гнала от себя мысль о том, что судья Кондрашов имел более чем веский мотив для убийства своего сына, и, чтобы ни взглядом, ни вздохом не выдать себя, решила пока побыть в одиночестве. Отец очень проницательный человек, я просто-напросто боялась, что он меня вычислит, прочтет мои мысли. А если я не права? Да я наверняка не права! Мой аналитический ум настолько явно вошел в противоречие с моими же дочерними чувствами, что я испугалась. А если дочерние чувства – это как раз то, что мешает мне видеть истину? Я, в конце концов, просто молодая женщина, которая любит своего отца и души не чаяла в своем милом сводном братике. При этом я юрист, я очень хороший адвокат, мой мыслительный аппарат устроен строго определенным образом, и по-другому он работать не может. Это две части моей личности, неотделимые друг от друга. Таковы факты, ничего с ними не поделаешь. Единственное оправдание своему смятенному состоянию я видела в том, что у меня крайне мало информации, на основании тех жалких крох, которые я имела, строить версии было безответственно. И тут позвонил отец и велел вечером быть у него. У него были новости. Я пообещала приехать – с меня как раз сняли осточертевший гипс, и я смогла сесть за руль.

Отца я застала за домом, в садике, он сидел в плетеном кресле, задумчиво поглаживая кошку Марфу Васильну, которая удобно устроилась у него на коленях. Дочь Марфы, Ульяна Андревна (строго по фильму «Иван Васильевич меняет профессию»), тоже предпринимала попытки вспрыгнуть на кресло, но у нее все время что-то не получалось: она забиралась то на поручень кресла, то на спинку, но прилечь рядом с мамашей – а еще лучше вытеснить ее с отцовских коленей – никак не выходило. Уля несколько раз недовольно мяукнула, но Марфа даже ухом не повела. В итоге досталось молодому поколению: крошечный дымчатый котенок, который усердно грыз папину садовую тапочку, получил от мамы Ули незаслуженную оплеуху, ничего не понял, сделал обиженные глазки, но быстро утешился, потому что увидел, как из травы вспорхнула божья коровка. На ротанговом столике, рядом с креслом, стояли глубокое блюдо с черешней, два пустых бокала и непочатая бутылка «Джеймесона».

– Не начинал, ждал тебя, – отец кивнул на виски.

– Я за рулем, папа.

– Это не имеет значения. Переночуешь здесь, потому что нам многое нужно обсудить. У тебя ничего не назначено на утро?

– Нет, я пока относительно свободна.

– Ну и хорошо. Налей по капельке, а то у меня тут Марфа Васильна, ее нельзя тревожить. Я теперь много пью, так что не удивляйся.

Марфа на свое имя никак не отреагировала, зато Уля, как только я угнездилась в кресле, восстановила свое реноме: забралась ко мне на руки, с победоносно-презрительным видом оглядела мамашу и закрепила позицию, немедленно устроившись спать. Котенок, вернувшийся с охоты на божью коровку с пустыми лапами, принялся за старое занятие: начал остервенело грызть папину тапочку, периодически подскакивая в воздух, словно тапочек оказывал ему сопротивление.

Последняя реплика меня удивила: отец был совершенно трезв.

– Новости есть, но не все из них, собственно, новости, – начал он, когда я налила в стаканы виски, – давай начнем с того, что тебе понравится. Следственной группой руководит Сережа Винник, насколько я понимаю, тебе это имя о чем-то говорит…

Еще бы! Сережа, как теперь говорят, мой «бывший», я чуть не вышла за него замуж, вовремя, слава богу, одумалась. Только откуда об этом знает мой отец? Семью с Сережей я не знакомила, официально мы помолвлены не были. Ну, папочка… Я кивнула, и отец продолжил:

– Репутация заведения подтвердилась полностью. Жалкий притон, где обретаются подонки всех мастей в поисках дешевой синтетической дури.

Я давно знала, что такое «Лунная дорога», потому что защищала одного дурака, на которого хотели повесить сбыт синтетических наркотиков. Мальчик был сыном очень влиятельных родителей, за него хорошо платили, но главное было в том, что он действительно ничего не продавал. Тупой малолеток только закидывался самодельной дрянью, при этом даже не знал толком, каков именно будет приход и в чем он будет выражаться. А выражался он по-разному! Дурачок, которого я спасла от тюрьмы, попался в ходе операции по ликвидации лаборатории, где производили синтетическую отраву. Он, к его счастью, не был в тот момент даже покупателем, просто крутился поблизости. Лабораторию прикрыли, но скоро получили информацию о том, что в городе их несколько, и та, что оказалась «под колпаком», далеко не самая крупная. А «Лунная дорога» фигурировала в деле, потому что дилеры считали ее хорошим, выгодным местом сбыта, там шел активный торг. На время, пока шло уголовное расследование, торговлю прикрыли. Потом она возобновилась, а дилеры ввели новые правила конспирации. Контингент в «Лунной дороге» был специфический – безбашенные, бритые, с ног до головы татуированные недоросли. Стасику там нечего было делать, это точно не его компания. Стасик, который пьет дорогой виски и похмеляется розовым брютом, мальчик из хорошей семьи, шкаф которого забит шмотками от Армани, любимый сынуля, который ездит пить пиво в Прагу, а купаться на греческие острова – он посетитель клоаки, где барыжат самодельным синтетическим дерьмом? Не поверю ни за что. Даже учитывая то шоу, которое Стасик устроил на юбилее, так стремительно скатиться на самое дно он не мог. Не тот человек. Слишком уж он привык к другому образу жизни и другим стандартам.

– Самое интересное в данном случае вот что. Записи с камер наблюдения, которые установлены в этой клоаке повсюду, были проанализированы, и представь себе, что Стас на них не запечатлен. Он не был клиентом клуба, понимаешь? Не сидел за столиком, ничего не заказывал, не подходил к стойке.

– Что с его телефоном? Может быть, у него там была назначена встреча? Кто ему звонил?

– Именно этот вопрос первым делом и приходит на ум, но в том-то и дело, что телефон Стаса был отключен, он ни с кем не разговаривал. Учитывая скандал, который произошел ранее, это неудивительно.

У меня голова шла кругом. Если он ни с кем не договаривался, то какого черта он туда поперся?

– А где он вообще был, удалось выяснить? Где-то же он ночевал и жил эти дни? Может быть, у Инги?

– У этой женщины, насколько мне известно, квартира в Северном районе, а айфон Стаса все это время ловил в ночное время сигнал совсем другой станции. Он находился в другой части города. Если они были такие друзья, то не знаю, почему они так быстро раздружились. Но факт есть факт. Дело осложняется тем, что мой сын ранним утром следующего за юбилеем дня снял в банкомате достаточную сумму денег для того, чтобы не оставлять в ближайшее время никаких финансовых следов.

– Папа, но Стас не разведчик и не мафиозо, зачем ему так тщательно заметать следы? Это как-то очень странно.

– Может быть, он и не заметал никаких следов. Просто оказался в каком-то не очень привычном месте, не хотел лишний раз бегать в поисках банкомата. Может такое быть?

– Наверное, – вынуждена была согласиться я. – Или не хотел, чтобы кто-то что-то про него мог узнать. Что еще? Каковы результаты экспертизы?

– В крови Стаса был обнаружен в высокой концентрации синтетический наркотик, который в определенных кругах называется «фейерверк». Ожидаемый результат, не так ли?

– Ожидаемый, но какой именно наркотик? Тот, который там продают, в этой «Лунной дороге»? Там один какой-то продают или разные?

– В том-то и дело, Ксюша, что вещество, найденное в крови у Стаса, не совпадает по составу с теми, что раньше изымали в этом клубе. Облавы в «Лунной дороге» не редкость, но хозяева научились шифроваться. Однако подростков и молодых людей, для которых принятие дозы плохо кончилось, много. Они оказываются в поле зрения полиции, попадают по «Скорой» помощи в лечебные учреждения. Состав той дряни известен. То, что нашли у Стаса – это нечто другое.

– Принципиально другое?

– Не принципиально, но частично. Либо наркодельцы изменили формулу для пробы, так сказать. Экспериментируют. Либо это что-то вообще иное, и тогда я не имею объяснений.

– Следов борьбы, как я понимаю, нет?

– Ни единого.

– И его не ограбили?

– Трудно сказать, мы же не знаем, сколько у него изначально было с собой денег. При осмотре места происшествия при нем нашли пять тысяч рублей. Может быть, его ограбили и оставили немного денег, чтобы полиция не подумала на грабеж. Но если там крутятся малолетние наркоши, то им не до таких хитростей, они забрали бы все до копейки.

– И что ты обо всем этом думаешь, папа?

– Я думал, ты мне сейчас расскажешь, – усмехнулся он, – давай-ка собираться в дом, скоро будет дождь. Я забираю Марфу Васильну, ты Улю и котенка. Только хватай его сразу, если он подумает, что ты хочешь с ним поиграть, то его уже не поймаешь.

– Это Улин сынок?

– Да, всех забрали, а этого я не смог отдать. Он, сволочь, мне, кажется, ногу прогрыз вместе с тапкой, но лучшей психотерапии еще никто не придумал.

– Как его зовут? – спросила я, беря на руки извивающегося котенка.

– Феофан, – произнес папа вполне ожидаемое имя.

– Фантик, стало быть, – влюбленно глядя в глаза котенку, норовившему меня куснуть, заключила я.

Столовая в папином доме была замечательная: просторная, светлая и очень уютная. Камин, удобные диваны, пальмы в кадках, антикварные комодики – тут было все необходимое, чтобы из комнаты вообще не хотелось выходить. Не успела Клавдия подать на стол блюдо с жареной рыбой, действительно пошел дождь, и от его барабанной дроби в комнате почему-то стало еще уютнее. Папа поковырял великолепный на вкус овощной салат, но под моим строгим взглядом кое-как осилил кусок трескового филе. Трудно было не заметить, как он похудел в последние дни, как осунулось лицо, как стала болтаться одежда на тающем теле. Я не считала себя вправе делать ему внушения: во-первых, они все равно окажутся бессмысленными, ведь папа не увлекся какой-то дурацкой диетой, и переубеждать его не надо. Ему плохо, и он будет есть столько, сколько может. Во-вторых, я считала, что взаимоотношения человека с едой – дело слишком личное, даже интимное, вмешиваться в эту сферу не совсем прилично. Аппетит у отца восстановится, когда утихнет первая острая боль, не раньше. Он и сам это осознавал, понимал также, и что оставаться голодным нельзя, поэтому, когда мы уселись на диван пить кофе и виски, перед нами возникла тарелочка с шоколадом, ягодами, орехами. Ах, если бы не трагические события последних дней! Если бы не бессмысленная, глупая смерть Стасика! Какое это было бы счастье – вот так сидеть с отцом в его чудесной столовой, пить великолепный кофе со сливками, закусывать маленький глоточек виски голубикой, гладить пушистого котенка, который наконец изволил угомониться, слушать убаюкивающий шум дождя и вести неспешную беседу о юриспруденции, о прочитанных книгах – не важно о чем. Но говорить пришлось о смерти.

– Чтобы в голове сложилась какая-то правдоподобная версия, нужно иметь информацию, а у нас ее мало. Очень мало, папа.

– Но ведь и у следствия ее не больше.

– Это плохо, значит, дело может так и остаться нераскрытым.

– Мы не должны этого допустить. Если в официальных кабинетах чего-то недодумают, мы должны будем подсказать. Исподволь, ненавязчиво, но все же.

– Было бы что подсказывать!

Отец молчал, и это казалось мне недобрым знаком. Он слишком потрясен последними событиями, он позвал меня, чтобы я подключила свои мозги, а не жаловалась на отсутствие информации, которое очевидно и без моих замечаний. Надо думать, думать и еще раз думать.

– Давай сначала просто разложим все по полочкам. Согласен?

– Начинай!

– Стас покинул дом в спешке и отключил телефон. Так поступают люди, которые не хотят никого видеть. Одним словом, прячутся. Он снял какие-то деньги со счета, видимо, предвидя, что придется где-то расплачиваться наличными. Возможно, он жил на частной квартире. Через некоторое время кто-то назначает ему встречу в сомнительном клубе, и он по какой-то причине не отказывается, идет туда, ничего не боится. Значит, человек, назначивший эту встречу, как минимум знал, где находится Стас. В клубе он не имеет никаких контактов с местной публикой, значит, тот, кто назначил ему встречу, и скормил ему таблетки. Общая картина примерно такая, но эта конфигурация содержит огромное количество вопросов, на которые у нас нет ответов.

– У меня тоже масса вопросов, но давай начнем с твоих.

– Хорошо. Для начала я не могу понять, почему Стас повел себя так, будто скрывается от правоохранительных органов. Ему нужно было убраться из дому, с твоих глаз. Но зачем прятаться, будто его ищет полиция? Он боялся, что ты будешь его искать? И будешь использовать все свои ресурсы для этого? Отключение телефона я еще могу понять, ему не хотелось отвечать на вопросы, с кем-то объясняться, он боялся твоего звонка – это тоже может быть. Но если он снимал деньги, значит, ему были нужны наличные. Зачем? Все, кроме наркотиков, можно купить по карте. Дальше я не понимаю, зачем он приперся в этот клуб. Если у него была встреча, то кто тот человек, который ее назначил? Как он вычислил, где прячется Стас? Как он назначил встречу, не имея с ним телефонной связи? Через кого-то? Но через кого именно? И самое главное – зачем? Если Стас умер не по своей воле, то мне совершенно не понятно, кому была нужна его смерть. И как человек, который был в ней заинтересован, чисто технически заставил его выпить сомнительные таблетки. Стас никогда бы этого не сделал. Но все эти вопросы сразу отпадают, если он совершил самоубийство. Тогда все складывается. Он испытывал чувство вины, боялся встречи с тобой и вообще с кем угодно. Он не представлял, как жить дальше, чувствовал себя изгоем. На этом фоне он, наверное, мог проглотить ту дрянь.

– Ты сама веришь в то, что Стас покончил с собой? – очень серьезно спросил отец.

– По всей логике, выходит так, – пожала плечами я, – хотя Стас так себя любил, что представить его в роли отчаявшегося самоубийцы мне трудно.

– Логика тоже хромает, Ксения, – заявил папа, – сама подумай. Я не верю в то, что страсть между моим сыном и той женщиной возникла спонтанно, и он так легко уболтал ее прямо на мероприятии. Новоиспеченные любовники так себя не ведут. Если бы между ними до того ничего не было, кроме флирта и любовной игры на расстоянии, Инга бы не осмелилась. Да они оба побоялись бы устроить этакое шоу в момент торжества. В том-то и дело, что подобным образом могут повести себя только проверенные любовники, которым не впервой пристраиваться где придется. Которые жаждут новых ощущений, щекочут себе нервы, чтобы сильнее возбудиться. Они никогда не расположились бы на веранде, если бы делали это в первый раз. Так что это было не в первый и не в десятый раз, поверь мне. А если у Стаса была давняя связь с Ингой, то о каких угрызениях совести мы говорим? Он приволок в мой дом свою девку, чтобы выдать ее за меня замуж, это же ясно. У Стаса была какая-то цель. Поэтому угрызений совести не было, могла быть только досада на то, что по пьяному делу они повели себя неосмотрительно. Не сдержались. Может быть, имела место злость на того, кто организовал эту шуточку – направил на них софит в самый интересный момент. Но передо мной Стас не чувствовал себя виноватым. Ему незачем было лишать себя жизни.

– Но ведь вначале ты думал именно так… – заметила я.

– Я просто перебирал разные варианты. Мне до сих пор не ясно, как можно заставить человека проглотить таблетки, которые он не хочет принимать? Если Стаса убили, то как его заставили это сделать?

– Обманом, больше, наверное, никак. Ты думаешь, это могла сделать Инга? Она лишилась будущего – ни много ни мало.

– Все может быть, и это тоже.

– Ее допрашивали?

– Может быть, уже допросили, но тогда, когда собирались это сделать, не смогли ее найти. В квартире ее не было, по телефону разыскать ее также невозможно. Тебе лучше спросить своего горячего поклонника Сережу Винника, он расскажет тебе все как на духу, несмотря ни на какие тайны следствия.

– Сомневаюсь, папа, Сережа отъявленный карьерист, просто так на служебное нарушение он не пойдет.

– Увидим, – усомнился отец, – смотри-ка: Феофана от тебя теперь не оттащишь.

Котенок действительно вцепился в меня мертвой хваткой. Кусочки филе, которые я, разумеется, освободила от обжарки, незаметно от отца угодили прямо в пасть ненасытному малышу и, видимо, очень ему понравились. Так что лучшей подружкой я стала в первые же минуты общения. А когда мы с папой перебрались из-за стола на диван пить кофе, котенок обустроил себе спальное место у меня на животе и стал тестировать меня на предмет, гожусь ли я в мамочки. Я гладила его пушистую головку, тугой животик, котенок блаженствовал, периодически выпуская крохотные, но острые коготки, чтобы «поточить» ими свою лежанку, то есть меня.

– Папа, куда тебе столько кошек? Я хочу забрать Фантика к себе. Отдашь?

– Забирай, – легко согласился папа, – он тебя полюбил.

Фантик как будто понял, что в эту минуту решается его судьба, сладко потянулся, дернул коротким, еще не до конца сформировавшимся котеночным хвостиком и зевнул во всю свою розовую пасть.

– Феофан, ты поедешь жить ко мне?

– Пусть вопрос решится сегодняшней ночью, – заключил папа, – дадим этому созданию право сделать свой выбор. Если он придет ночевать к тебе, то можешь забирать его смело. Значит, это любовь с первого взгляда, такое чувство нужно уважать.

Я немного помялась, чувствуя, что папа от меня чего-то ждет, но не хочет давить. Наконец решилась.

– Папа, я попробую. На сегодняшний день ни одно объяснение не годится, чтобы строить на нем хоть какую-то версию. Все полная чушь. Но мы должны понимать, что в жизни Стаса могло быть нечто, о чем мы вообще не имеем никакого представления. Я попробую это найти.

– Я не сомневался, что ты примешь такое решение. Я, наверное, был не самым лучшим отцом для тебя, но сейчас ты должна дать мне шанс все исправить.

Я заплакала, отец тоже. Котенок Феофан, почувствовав неладное, поднял на меня свои голубые глазки и громко мяукнул. По-кошачьи это, видимо, означало: «Не расстраивайся, я с тобой».

Когда я проснулась, Фантик и впрямь был со мной, свернулся клубочком на подушке, я его сфотографировала на айфон в качестве доказательства, чтобы отец не передумал отдавать его мне. Котенок проснулся, разлепил глазки, вытянул все четыре лапки, зевнул и весело мяукнул.

– Пожрать? Это не здесь.

Я взяла теплый комок в руки, пошла в кухню. Через несколько минут там появился и отец.

– Ты сейчас не сможешь полноценно работать, дочь, – сказал он после того как поприветствовал меня и Феофана, – я сегодня пришлю тебе на карту кое-какие деньги. И не протестуй, если ты будешь занята, ты не сможешь сосредоточиться.

– У меня есть деньги, не надо, – пискнула я.

– Ты обещала дать мне шанс, так исполни свое обещание.

За завтраком отец порекомендовал мне составить четкий план действий и только тогда начинать разрабатывать стратегию своего расследования. И даже посоветовал, с чего лучше начать. Я его внимательно выслушала, полностью согласилась насчет плана, но начинать решила с другого конца. Мы собрали кошачьи пожитки, и я отправилась домой в сопровождении нового члена семьи.

Глава 2

Сережа Винник, на мое счастье, уходил с работы вовремя, не раньше, не позже. Я даже не сразу узнала его: в форме он выглядел представительно и официально. Когда-то он мне сильно нравился, и я даже приняла (неужели это была я?) его предложение. Хорошо, что Сережа, с присущей ему обстоятельностью, раскрыл свое представление о браке до регистрации, а не после нее. Он как маленький, но хитрый щенок долго делил территорию, нащупывал, что он может себе позволить и каковы границы его владений, после чего поделил жизненное пространство между нами по-честному: ему достались права, мне – обязанности. Неблагодарная я не оценила изящество такого дележа, и наши отношения сползли на нет.

– Караулишь, что ли? Хочешь что-то разузнать? – с ухмылкой поинтересовался Сережа, подловленный мною перед входом в Следственный комитет.

– Да нет, – пожала плечами я, – у вас дело-то не движется, как я понимаю, поживиться у вас нечем.

Я с удовлетворением заметила, как он зло сверкнул глазами, и смиренно улыбнулась.

– Скорее хотела спросить, не могу ли чем-то помочь?

– Будешь нужна – вызову, – отрезал Сережа.

– Ингу уже вызвал? И как – пришла? Что рассказала?

– С ней мы пока не беседовали, – потупившись, заметил он.

– Не нужна, наверное? Была бы нужна, уж достали бы…

– Не груби официальному лицу, – смягчился он, – в Турции ваша девушка. Смылась в Стамбул сушить подмоченную репутацию.

– Ну ты смотри, если что, я на связи. Вдруг и правда чем-то помогу.

– Ты только сама в сыщики не играй, ладно?

– Что, опасаешься конкуренции? – поддела я бывшего бойфренда.

– Я серьезно, – устало ответил он, – там, где наркотики, хрен его знает, какие могут быть сюрпризы. Опасно, не надо туда лезть.

– Так ты все-таки не думаешь, что он покончил с собой?

– Ксюха, если честно, я не знаю, рано пока об этом говорить. Самоубийство объяснило бы все, но мальчик не из тех… Я бы скорее предположил передоз, но если бы у него в крови нашли что-то другое, не эту синтетическую отраву.

– А какая разница, чем закидываться? Думаешь, наркоманы озабочены вопросами о качестве и производителях зелья?

– Но ведь он не был наркоманом, у него было единоразовое употребление. И разница есть, поверь мне. Эта синтетика содержит очень токсичные вещества, от них потребители крышами едут не по-детски. Могут из окна прыгнуть, могут на человека наброситься, вены себе режут, головы разбивают… Все это уже было. Захочешь в подробностях, расскажу.

– Какой ужас, – содрогнулась я, – ну ты иди, я просто хотела тебя повидать, предложить свою помощь, если будет нужна. Не буду задерживать, тебя, наверное, семья ждет.

– Я существую в единственном экземпляре. Миссис Винник пока нет в природе.

– Неужели не женился? Вот уж удивительно!

– А ты?

– Я теперь уже в двух экземплярах.

– Значит, лучше не звонить?

– Отчего же? Звонить можно смело… Вот насчет прихода в гости я не совсем уверена. Ко мне еще не являлись мужчины, так что я не знаю, какой ждать реакции. Он может оказаться ревнивцем.

– Я все понял. Не буду навязываться. Кто счастливец? Я его знаю?

– Нет, не знаешь, ему всего два месяца от роду. Это очень маленький, очень пушистый дымчатый котенок Феофан, в быту Фантик.

Сережа расплылся в улыбке.

– Ну, тогда, может, меня пронесет, и он меня не укусит, если вдруг… – Он смешался, заявлять ли сразу о своем желании набиться в гости.

– А ты постарайся произвести хорошее впечатление.

Мы расстались друзьями, что, конечно, полезно для дела. Но главное – папа будет доволен. Хотя встреча с Сережей Винником навела меня на мысль о том, что в данный момент, если кто кому и может быть полезен, то скорее я ему, а не он мне.

Получив папины деньги, я основательно засела дома, намереваясь хотя бы несколько дней посвятить тщательной проработке того, что имеется в моем распоряжении. Список гостей, присутствовавших на юбилее, выглядел совершенно неперспективным, вызывал тоску и уныние. Профессор юрфака, заведующий нейрохирургическим отделением больницы, директор крупного агрохолдинга и так далее и тому подобное. Очень взрослые, очень успешные люди, знакомые с отцом по много лет, преданные друзья, с которыми хочется быть рядом. Я вырвала первую фамилию из списка и стала над ней размышлять. Бронислава Станиславовна Лапушкина, папина подруга еще со студенческих времен. По его рассказам, в молодости была сказочно хорошенькой, похожей на куколку, ее не в обиду дразнили «лапушкой», а она, серьезная девушка, страшно обижалась. И в конце концов, доказала всем, что ангельская внешность не помеха развитому уму. Сейчас фамилию Лапушкина знает каждый студент юрфака: Бронислава – доктор наук, профессор, заведует кафедрой криминологии. Или, например, Юрий Алексеевич Безрукий, государственный нотариус, чопорный холеный мужчина с непроницаемым лицом. Отец считает его самым остроумным человеком из всех, кого встречал когда-либо, и нет, по его мнению, никого, кто рассказывал бы анекдоты и забавные истории так, как это делает его старинный друг. Я должна представить себе, как он шутки ради направляет софит в сторону темной террасы? Или как на заднем дворе наркоманской клоаки скармливает таблетки сыну товарища, которого любит с университетской скамьи? Чушь и бред. Но пойдем дальше. Иван Николаевич Остроухов, глава холдинга «Экоптица», друг отца со школьной скамьи. Еще мои дед и бабка дружили с родителями Ивана Николаевича, жили в одном доме, водили мальчишек в одну школу. Это отношения, передающиеся по наследству. Остроухов не стал юристом, как отец, он довольно долго искал себя, пока наконец не выбрал ту сферу бизнеса, которой занимается сейчас. Дружба с этим громогласным улыбчивым мужиком, внешне так отличающимся от вылизанных и зализанных юристов-крючкотворов, была и не детской, и не профессиональной. Они давно жили далеко друг от друга и не пересекались ни в какой своей деятельности. Папа не любил рыбалку, которой болел Иван Николаевич, Остроухов не разделял папиных пристрастий, но они продолжали оставаться близкими людьми. И любили друг друга просто потому, что так бог дал. Отмечали вместе праздники, ели рыбу, которую Иван Николаевич привозил с Волги. И даже я ее ела, даже мне порой перепадало. С Владиславом Евгеньевичем Свиридовым, известным нейрохирургом, отец познакомился уже во взрослой жизни, когда папина жена, красавица Екатерина Сергеевна, получила травму позвоночника, к счастью, не тяжелую. Владислав Евгеньевич, тогда еще довольно молодой врач, ее лечил. Как-то незаметно они нашли общие темы, а потом Екатерина познакомилась с женой своего врача и завязалась настоящая дружба семьями. Веселая, лишенная всякой корысти и заинтересованности, теплая компания людей, общество которых исключительно приятно друг другу. Когда с Екатериной случилось несчастье, друг не успел прийти на помощь, слишком быстро и неотвратимо все произошло. Семейная жизнь у Владислава Евгеньевича складывалась неудачно, несмотря на его исключительные человеческие качества и очень приятную внешность. С первой женой он развелся, потом вновь попытался создать семью, но вторая попытка закончилась трагически, и в этом смысле они с отцом стали еще и друзьями по несчастью. Старенький профессор Пал Палыч Козловский, папин учитель и наставник, тоже пришел на юбилей, и хоть был уже довольно немощен, но отсутствием аппетита не страдал и пил итальянское вино почти наравне со всеми. Ну и, наконец, юридическая чета Воскресенских, навевающая ужас на многих в нашем городе. Олег Владимирович, прокурор района, человек строгих правил, привыкший держать себя в установленных рамках, он часто забывает, вернее, пропускает момент, когда можно снять с себя ограничения и расслабиться. Но если уж он себе это позволяет, то, как говорится, по полной. Они с отцом вместе служили в прокуратуре, сидели в одном кабинете, считают друг друга боевыми товарищами. Жена Олега Владимировича Алла Петровна занимает высокий пост в Контрольно-счетной палате. Руководители бюджетных организаций трепещут под ее строгим взглядом. Она весьма элегантная, ухоженная женщина с царственной походкой и взглядом повелительницы. Вне службы, на дружеских вечеринках, пьет наравне с мужиками. Еще она ярая кошатница, и по кошачьей линии они с отцом даже приходятся какими-то «родственниками». Кроме вышеперечисленных, в качестве гостей присутствовали родители отца – мои бабка и дед. Бронислава Станиславовна была с мужем, отставным военным полковником, который плохо слышал и смеялся, когда это делали другие, просто ради приличия. Он с удовольствием пил виски, ел баранину с огня. Нотариус явился один, у него имелся кризис в семейных отношениях. Нейрохирург Владислав Евгеньевич, как я уже говорила, вдовец, как и старик Палыч Палыч. Я еще раз изучила фотографии, заметки отца о каждом госте. Все эти люди жили на разных планетах с моим братом Стасом. Они были другого возраста, они были из другого мира. И понятия о шутках у них были разные. Ничто не могло их связывать. С отцом, напротив, был тесно связан каждый, но это были теплые, дружеские отношения, имеющие многолетний стаж. Ни с одним из приглашенных отец никогда не пересекался при неприятных обстоятельствах, ни с кем не было того, что может озлобить или разделить людей: неразделенной любви, ревности, профессионального соперничества, зависти. Даже дурацкой бытовой ссоры по пьяному делу. Это не значит, что у отца никогда в жизни не было неприятных соприкосновений с людьми, были – и не раз, но не с теми, кого он пригласил к себе на юбилей. Он позвал только тех, с кем отдыхал душой.

Я надолго зависла, вернее, даже закисла в своих бессмысленных попытках найти логику там, где ее нет, пока их тщетность не стала очевидна даже Феофану, который устал от игр в одиночестве и требовал от меня участия.

– Ты прав, малыш, – сказала я, целуя котенка в мокрый носик, – пока идеи нет. Да и не появится она. Того, кто мне нужен, не было среди гостей.

Пока мысль не ускользнула, я стала звонить Тае.

– Подруга, мне очень нужен телефон Стасикиного партнера, Игоря. Ты же общаешься с его сестрой, узнай, будь добра.

– Ну а что следствие? Какие они сделали выводы? Самоубийство?

– Выводов пока нет, – холодно ответила я, откровенно говоря, не желая, чтобы Тайка сейчас прицепилась с расспросами.

Она все поняла и обиделась, буркнула что-то в трубку. Мне стало стыдно.

– Кстати, у меня котенок, папина Уля родила недавно.

– Маленький?

– Месяца два с половиной или три. Я думала, ему два, но папа так рано котят обычно не отдает, только после девяти-десяти недель.

– Какой он?

– Дымчатый. Очень пушистый, глаза голубые.

– А зовут как?

– Феофан.

– Я хочу его видеть!

– Приезжай.

Ну, хоть немного отдохну от хаотичных, наползающих друг на друга мыслей, которые никак не желают оформляться во что-то стройное и более или менее логичное.

– Мне показалось, или ты настроен ко мне враждебно? – спросила я Игоря прямо в лоб. – Что-то не так?

Вообще-то я так не делаю – не задаю подобных вопросов, но партнер Стасика встретил меня еще хуже, чем говорил по телефону. Вчера с вечера я попросила встретиться в каком-нибудь кафе, где ему будет удобно, выпить кофе, но Игорек решительно отказался и продиктовал свой домашний адрес. К моему приходу он не удосужился ни умыться, ни причесаться, про бритье я уже и не говорю. Он находился в коконе стойкого плотного перегара и демонстрировал мне полное пренебрежение какой бы то ни было личной гигиеной. Спасибо, хоть догадался натянуть джинсы и замызганную белую майку, ибо лицезреть его в дезабилье было бы для меня уже непосильным испытанием.

– Почему враждебно? С чего ты сделала такой вывод?

– Ну извини, если ты всегда такой, то я беру свои слова назад. Просто я не знала.

Наконец-то он смутился, хотя и ненадолго.

Кудрявые светлые волосы, пухлые губы, заспанные голубые глаза. Здоровенный увалень. Если он приведет себя в порядок, будет выглядеть прилично.

– Не я ходила со Стасиком в клуб, и не я скормила ему таблетки, у тебя нет причин видеть во мне врага, – холодно сказала я.

– А зачем ты пришла? Покопаться в наших с ним делах? Зацепиться за что-нибудь, чтобы потом мне душу по молекуле вытягивать?

– Не думаю, чтобы душа состояла из молекул, – съехидничала я.

– Чего ты хочешь? Я друга потерял и партнера вообще-то.

– Да ты что! А я родного брата! Какое совпадение!

Увалень снова смутился, указал жестом мне на кресло перед журнальным столиком. Тяжело рухнул в кресло напротив.

– Ты извини. Я не враждебен, просто переживаю. В таком возрасте как-то не готовишься к смерти сверстника.

– Я не обиделась. И душу из тебя тянуть не буду. Но я очень хочу кое в чем разобраться. Просто понять. Я не уверена, что официальное следствие сделает правильные выводы, поэтому…

– Слушай, Ксения, – замычал Игорек, – у тебя из сумки горлышко газированной минералки торчит.

– Торчит, – согласилась я.

– Можно мне выпить? Я с утра без газиков никак не могу. Запас для себя пива наутро, а ночью его разбил. Теперь вот мучаюсь.

– Давай так. Вода у меня специальная, не везде продается, за ней охотиться надо, и я ее тебе не отдам. Так что договоримся следующим образом. Я сейчас схожу в магазин, который у вас на первом этаже дома, принесу тебе то, что нужно для поправки здоровья. А ты за это время умойся и приведи себя в порядок.

– Спасибо, давай я тебе денег дам.

– Не надо, у меня есть.

Я купила трехсотграммовую бутылку виски, большую холодную колу и свежие круассаны для нас обоих (надеюсь, хоть чай-то у него должен быть!), вернулась и нашла горемыку причесанным, умытым и даже источающим запах зубной пасты. При виде даров он так обрадовался, что мне даже стало его жалко. Почему люди, затевая грандиозную выпивку, не могут побеспокоиться о своем завтрашнем дне заранее? Ведь это же так просто. Сережа Винник, который по молодости любил подналечь на стаканчик, имел этому явлению четкое объяснение.

– Понимаешь, я не могу купить накануне и припрятать то, что мне потребуется утром, – втолковывал он, пытаясь спровадить меня в магазин.

– Но почему? – недоумевала я.

– Если у меня будет утренний запас, то как всякий нормальный русский человек я его выпью еще с вечера.

– А сделать его неприкосновенным нельзя? Ведь это не кому-то, а тебе драгоценному.

– С вечера, представь себе, я размышляю точно так же. Но впоследствии что-то происходит, и этот сценарий оказывается нерабочим.

Видимо, Стасиков партнер был нормальным русским человеком, уничтожал свои утренние запасы ночью. Пока он суетился на кухне, я подумала, что правильно сделала, предложив сходить в магазин. Разговор у нас не клеился, настроены мы были друг к другу не очень, и в итоге у меня бы ничего не получилось, а в другой раз он вообще не стал бы со мной встречаться. Сейчас парень хлопнет виски с колой, ему полегчает, глядишь, разговорится.

Я угадала. Очень скоро у Игорька появился блеск в глазах, он ожил, перестал злиться.

– Я сам все время думаю о том, что могло произойти со Стасом, и ничего не могу понять. Не мог он специально травануться, никак не мог. Он любил жизнь, он себя любил, не было у него причин.

– Ну причина-то как раз была… Я имею в виду юбилей.

– Да, – согласился Игорек, – ситуация вышла нехорошая, сплошное говно получилось.

– А он не успел ничего тебе сказать, прежде чем убежал из дома?

– Да он не убежал, просто ушел. Зашел к себе сначала, взял, видимо, что-то и ушел.

– Так он не видел, кто направил софит?

– Нет, конечно! Никто не видел. Я тебе сейчас объясню.

Игорек допил остатки своего коктейля из стакана, пошел куда-то в глубь квартиры, вернулся с листком бумаги.

– Я тебе набросаю, – сказал он, беря ручку.

По его словам, гости располагались за тремя столиками, квартет расположился неподалеку перед ними, чтобы оставалось место для танцев.

– Главные софиты были расположены так, чтобы были хорошо освещены столики, музыканты и то место, где люди танцевали.

– А в доме горел свет? Неужели во всем доме было темно?

– Ты хорошо представляешь дом отца? Свет горел в кухне, где-то еще там же, на первом этаже. А веранда идет по торцовой части дома, там и свет не горел, и вообще очень удобно…

– В смысле? – не поняла я.

– Ну там же эти вьющиеся растения, – Игорек замешкался, – как их… Плющ или дикий виноград, не знаю.

– Я тоже в них не разбираюсь.

– У нас были легкие переносные софиты, тому, кто это сделал, достаточно было просто повернуть прибор чуть в сторону, и все.

– А чисто физически кто мог это сделать? Неужели все гости толпились в одном месте?

– Мы с Витой сидели за своим столиком, пили виски, ели корзинки с клубникой, очень вкусные. Стас был с нами, мы даже не заметили, когда именно он отошел. Там все перемещались, подходили друг к другу, разговаривали. Танцевали. Это в начале праздника все было довольно чинно, все сидели на своих местах. Это и понятно, подавали горячие блюда, деликатесы всякие, люди были прикованы к своим тарелкам и приборам. А ночью, когда все уже наелись и напились, уследить, кто где находился, стало невозможно, даже если бы кто-то специально захотел. А мы и не ставили такую цель. Все шло хорошо, мы расслабились. Напоследок Михал Михалычу хотели спеть хором какое-то поздравление. Не успели…

Картина мне представилась довольно ярко. Сгустившиеся сумерки, нарядные подвыпившие гости, музыка… Никто не хотел уходить, всем было хорошо и весело. Узнать, кто находился ближе всего к софитам в определенный момент праздника, было совершенно невозможно. Как эта жестокая выходка связана со смертью брата, я не представляла себе совершенно, но в том, что связь существует, сомнений не было. Я чувствовала, что искать преступника среди гостей мне просто не по силам. Я не обладаю властными полномочиями, чтобы задавать неудобные вопросы, прикрываясь долгом службы. Я же не могу опрашивать людей, рискуя обидеть их или даже оскорбить. Это был путь, ведущий в никуда. Начинать надо с самого Стасика.

– Игорек, скажи, а ты мог бы немного рассказать о вашем бизнесе? Чем вы занимались, я знаю, но только в общих чертах. А поподробнее?

Игорек доел круассан и принялся смешивать новую порцию виски с колой. Чаю он мне так и не предложил, пришлось хозяйничать самой. Затратив некоторые усилия, я таки нашла коробку черного чая с бергамотом. Удивившись, как ловко можно загадить такую современную, со вкусом отделанную и дорого оборудованную кухню. Тут была шикарная кофемашина, но не имелось кофейных капсул. Были блендер и соковыжималка для фрешей, но ни одного пригодного фрукта в холодильнике. Сам агрегат тоже был на зависть любой хозяйке вместительным и жутко навороченным, однако мои поиски на полках не увенчались успехом. Покормить стремительно пьянеющего Игорька было решительно нечем. Хорошо хоть я догадалась захватить свежую выпечку!

В гостиной – то же самое, все вещи вокруг меня выглядели дорогими и добротными, но повсюду было разбросано добро, не предназначенное для выставки: грязные носки, смятая майка, несколько пустых бутылок, сломанный штопор, помада, из которой ее владелице уже не удалось бы что-то извлечь. В общем, весь интерьер говорил о том, что хозяин – засранец, каких мало. Значит, деньги Игорек со Стасиком зарабатывали, но привычки к цивилизованному быту еще не обрели. Пока я оглядывалась, хозяин выпил и доел последнюю хрустящую попку булочки. Вот теперь ему действительно стало нормально.

– Ты хочешь понять, не мог ли Стасик кому-нибудь наступить на хвост?

– Ну примерно…

Игорек улыбнулся. Сделал загадочное лицо.

– Ты же знаешь, он всякие шуточки любил…

– А эти шуточки не выходили за рамки… ну, того, что людям понятно и что они готовы воспринимать? Подумай.

– По-всякому, – не раздумывая, ответил Игорек, – понимаешь, креативный сейшн стоит дороже, чем обычный шашлык на природе. Если это просто вылазка, мы берем на себя всю организационную сторону вопроса, и больше ничего. Закупаем продукты, напитки, утверждаем меню, которое всем придется по вкусу, летом арендуем лодочки, зимой – зимний инвентарь, решаем, какая будет музыка и всякие мелочи, вплоть до того, на чем будут сидеть гости.

– А что, разве нельзя выехать на шашлык без всех этих заморочек? Денежных, я имею в виду.

– Можно, но тогда придется самим покупать и резать мясо, разводить костер, делать салаты, жарить шашлыки, находить и тащить с собой садовую мебель, стульчики всякие, столики. Ты обратила внимание, сколько по улицам ездит велосипедистов-курьеров с рюкзаками за спиной? Их же тьма-тьмущая! Кто их заказчики? Бабы, которые не умеют и не хотят готовить, разве я не прав?

Я уже не раз задумывалась над феноменально быстрым развитием службы доставки продуктов. Сама я иной раз заказывала суши или пиццу в тех точках, которые мне уже были известны и где качество блюд меня устраивало, но готовая пища не стала основой моего рациона. Я прибегала к ней, когда выдавался тяжелый рабочий день с долгим сидением в суде и невозможностью хоть как-то пообедать. И потом если на пиццу я хоть иногда замахивалась, то приготовить самостоятельно суши я просто не могла – слишком сложно. Но мне никогда не пришло бы в голову делать готовую еду нормой жизни. И уж тем более я не стала бы прибегать к доставке продуктов на дом. Где гарантия, что сборщик заказа выберет в магазине самое лучшее, именно то, что мне нужно? Я своими глазами видела, как мальчики в униформе бросают в корзину все, что попадает под руку, нимало не заботясь даже о товарном виде продукта. Нет уж, мне не все равно, что употреблять в пищу. Я тщательно изучаю этикетки, состав продукта, обращаю внимание на производителя. Но я – не все. Многие домохозяйки, кстати, не обремененные работой, перестали ходить по магазинам. В разгар пандемии это было оправданно, а потом, видимо, просто вошло в привычку. Потому в доводы Игорька легко верилось. Сбор сучьев, розжиг костра, нанизывание мяса для многих давно перестали быть священным природным ритуалом, а превратились в постылую обязанность, так что организация загородных вечеринок стала вполне обычной услугой. А контора Стаса и Игорька, которая, кстати, называлась «Маска», занималась не только вылазками, но и цивильными городскими мероприятиями.

– Стас был креативным человеком и подход к людям имел, – продолжал Игорек, – он любого клиента мог уболтать, к нам иногда обращались такие фифы… – он сделал выразительный жест, – …которые приходили только потому, что им нехрен делать и хочется перед кем-то повыпендриваться. Такая будет час из тебя душу вынимать, морду морщить, а потом скажет: «Не уверена, что это то, что нам нужно, мы еще подумаем». Меня такая бесила с ходу, я бы никогда с ней не нашел общего языка, а Стас – запросто. Через пару минут уже смеялся с ней. Он красивый был, ну сама знаешь, что я тебе объясняю. И улыбаться умел. В отличие от меня.

– Может, он какую-то фифу слишком уж пристально… уболтал, а?

– Да кто его знает, я за ним не следил, – пожал плечами Игорек, – Стасик монахом не был.

– А с Ингой он давно был знаком? Ведь понятно, что он не на юбилее с ней впервые снюхался. Были отношения, это как пить дать.

– Мы вообще о девках редко говорили. Но Ингу он знал, это точно. И спать наверняка спал, я тоже думаю, что не стала бы она с ним на террасе прелюбодейничать, если бы до того ничего не было. Я понимаю, к чему ты клонишь… Зачем он ее в дом привел? Только если у Стасика был какой-то план, он бы мне ни за что не рассказал. Хвастать тут нечем.

– Ты прав. Если я правильно поняла, об Инге вы говорили мало?

– Вообще не говорили.

– Ну а ты можешь мне привести пример какой-нибудь креативной вечеринки? Какое развлечение мог, например, придумать Стас?

– Смотря по заказчику.

Игорек задумался. Вспомнил.

– Ну вот к примеру. Раз попался нам один мажорный-премажорный мажор. Просто мажорище. До тошноты прямо. Собирал гостей якобы по случаю своего дня рождения, но это фигня, на день рождения он в какой-то пафосный кабак всех позвал. На самом деле хотел всем показать свой новый «Ягуар». Так сказать, во всей красе. Человек с большими понтами, одним словом.

– Я, кажется, понимаю, о ком ты говоришь, – вставила я, – мне приходилось с ним пересекаться. Там понтов куда больше, чем самих денег.

– Ну тогда ты в курсе, что за личность. Мы нашли ему классную полянку рядом с водоемом. Это, кстати, отдельная сложность. Сейчас все нормальные места являются чьей-то собственностью, всю землю, которая представляет ценность, скупили или наши, или москвичи. А тут ваш папа помог, у него товарищ какой-то агроолигарх, мы на его угодьях не раз вечеринки организовывали, и денег он с нас не брал.

Мальчики выбрали красивую поляну рядом с березовой рощицей, завезли оборудование для гриля, подогнали лодочки, установили легкую, но прочную мебель – стулья и столики. Когда все было готово, приехали гости. Хозяин праздника свое приобретение хотел продемонстрировать не сразу, а для пущего эффекта через часок после начала застолья. Он велел Стасу спрятать машину за группой юных березок так, чтобы ее было не видно гостям, но чтобы она была рядом с проезжей дорожкой. По сигналу ослепительное авто должно было выехать из укрытия, и из него должна была выпорхнуть юная жена понтярщика с восторженными поздравлениями.

О том, что Стасик задумал некую шуточку, Игорек догадался сразу, но, конечно, не понял, о чем речь, да и не старался вникать – у него и так хлопот было полно. Когда и хозяева, и гости привередливые, только успевай поворачиваться. У кого-то стул шатается, а кто-то не пьет полусладкое, а признает только брют. В общем, Игорек метался между поварами и гостями и не заметил, когда Стасик исчез. В тот день, кстати, Стас был не один, привез с собой парня, Игорек не спросил, кто таков, думал, что просто знакомого на природу вытащил воздухом подышать. И когда оба исчезли, только досадливо подумал, что хорошо бы Стасик пропал ненадолго, ибо публика капризничала, дамы, которые на траве чувствовали себя куда привычнее, нежели на паркете, изображали большое понимание норм великосветской жизни, одергивали мужчин, чтоб не слишком матерились. Когда прозвучал взрыв, никто даже не понял, откуда звук, не насторожился. Мало ли… Может, какой-нибудь полигон где-то рядом. Только Игорек и всполошился: уже через пару минут нужно было подавать жене именинника сигнал, чтобы шла к машине, а Стаса все нет. А потом из воды донеслись вопли. За рощицей, где была спрятана машина, показался клуб дыма. Что было дальше, описать словами невозможно. Лицо счастливого обладателя нового «Ягуара» исказила гримаса ужаса, в одну секунду он сделался смертельно бледен, вскочил со своего места и завизжал. Только ему и было понятно, что именно взорвалось на полянке за молодыми березами, потому что взрываться там больше было совершенно нечему. Там был только великолепный новенький «Ягуар», и ничего более. Последовали несколько минут настоящего «хоррора», когда именинник готов был разорвать на себе не то что рубашку, а саму кожу, и вдруг из-за стройных деревьев выехал ослепительный «Ягуар», за рулем которого была жена виновника торжества. Смысл прибаутки, организованной Стасиком, был в том, чтобы нарушить плавное, рутинное течение распланированной по минутам вечеринки, сделать неожиданный «ба-бах», напугать именинника и доставить ему истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение, когда он поймет, что испугался зря. Что его сокровище по-прежнему при нем. Самое странное, что задумка Стасика имела колоссальный успех. Праздник превратился в настоящий фейерверк эмоций.

– За такую шутку можно было и по морде получить, – заметила я.

– Вполне, – охотно согласился Игорек, – но Стасик любил такие шутки. И у него было на них чутье. Он не стал бы так шутить с кем-то, кто точно не понял бы хохму. А этот мажор в итоге нам еще и премию отвалил за креативность. Причем очень даже неплохую.

– Что же он взорвал там, за березками?

– Какую-то рухлядь, которую пригнал парнишка, с которым он приехал. Купил где-то за копейки ржавый остов, посадил на трос, привел. За деревьями-то не видно, что именно рвануло и горит. А те, кто купался и видел, они не знали, что там, на тропинке, спрятали «Ягуар». А уж когда все открылось, стало понятно, что горит развалюха, но это уже не было тайной. Шутка уже состоялась.

– Почему он тебе-то не сказал?

– Думал, что я не одобрю.

– И часто он так веселился?

– Бывало.

– И что, заказчики всегда оставались довольны? Неужели никогда не было обиженных? Он что, ни разу не переборщил?

– На мой взгляд, он перебарщивал постоянно, но у него была своя теория. Он называл это социальной инженерией. В свой праздник, мол, человек настроен лучезарно, у него все великолепно, рядом близкие люди, и вдруг неожиданно он получает серьезный удар под дых, что называется. Жизнь рушится. «Ба-бах!» И вдруг оказывается, что это шутка и ерунда и жизнь по-прежнему прекрасна и удивительна. Стасик считал, что так человек начинает выше ценить данное ему судьбой счастье и острее чувствует радость жизни.

– Не можешь больше ничего вспомнить?

Игорек почесал переносицу, поморщился. Вспомнил.

– Праздновали мы юбилей одного важного человека. Гости – сплошной истеблишмент, никаких тебе танцулек в стиле деревенской дискотеки, все чинно – пригласили солистов из оперного театра. Мужики в смокингах, тетки в жемчугах и бриллиантах, в общем, не детский сад. Не буду говорить, кто хозяин, но человек известный и, что удивительно, воспитанный, не жлобина какой-то. А там была такая деталь. У виновника торжества дочь долгое время работала в Африке по контракту. Полгода, если точно. Ученая девушка, уже кандидат наук, микробиолог. Как раз к отцовскому юбилею она и должна была приехать. У нее и жених тут имелся правильный, отцом одобренный, в общем, почти готовая семья. Как Стасик ее склеил, я не знаю, у него были свои методы общения с молодыми женщинами, но представь себе картину. Публика уже собралась, выпили брюта, закусили кто икрой, кто крабами, послушали арию князя Орловского из «Летучей мыши», ждут дочурку. Она отказалась от того, чтобы ее встретили, сказала, что будет ехать из Москвы на машине с друзьями, потом приводить себя в порядок, в общем, компания ей для этого не требуется. И вот раздается звонок папе, мол, я тут, встречай. Юбиляр чуть не лопается от счастья, жених у него под рукой – неудобно все-таки вперед отца лезть – шампанское налито, дыхание замерло. И тут в зал входит швейцар, пропускает вперед парочку: девушка с хорошо заметным животиком и с нею под руку смоляной негр, такой черный, что и лица не поймешь, только белки глаз сверкают. И негр не просто абы какой, в красном смокинге и с косами ниже плеч. Идут, значит, улыбаются. Отца натурально чуть инфаркт не хватил. Жених его пытается поддержать, но у самого ноги подкашиваются, картина, в общем.

– И что? Это тоже была шутка?

– Ну, конечно! Пару минут наслаждались произведенным эффектом, потом рассмеялись и раскрыли правду. Негра Стасик нанял за малую копейку, как дочку уболтал, не знаю. Социальную инженерию применил, наверное.

– Он и тут по рылу не отхватил? – осведомилась я.

– Да что ты! Юбиляр был так счастлив, что это розыгрыш, что ни о каких обидах и речи не шло! Да и праздник после этого сдвинулся, стал повеселее, ловко как-то пошел.

– Спасибо тебе, Игорек, я подумаю над тем, что ты рассказал. Ничего, если я тебе как-нибудь позвоню? Вдруг у меня возникнут еще вопросы?

– Звони, конечно. Ты извини, если я с утра был груб, просто мне же тоже тяжело. Должна понять.

– Я понимаю.

Разговор с Игорьком произвел на меня сильное впечатление, но меня не покидало ощущение, что он сказал мне не все либо в чем-то соврал. Я часто бываю в суде, научилась почти безошибочно определять, когда люди лгут. Как правило, язык тела выдает ложь, которую человек собирается замаскировать. Я даже представления не имела о том, что повседневная работа Стаса могла быть связана с такими креативными выкрутасами. Как далеко мог зайти мой брат в своих творческих изысканиях? Игорек убеждал меня в том, что ни один из клиентов не затаил на них обиду, никто не остался недоволен, что всякий раз, когда Стасик применял свою – с позволения сказать – «социальную инженерию», клиенты оставались довольны и даже выплачивали премии сверх оговоренного гонорара. Мне трудно было это понять, но я старалась изо всех сил. И все равно в голову лезли вопросы: а если бы кого-то от такой вот шуточки реально хватил инфаркт? Если бы какое-то опасное хроническое заболевание шарахнуло по перевозбужденным нервам? Неужели Стасик был настолько беспечен, что даже не пытался предусмотреть такую возможность? Все это казалось мне довольно диким, и я решительно не понимала, стоит ли пересказывать эти подробности отцу. По-хорошему нужно, конечно, взять каждый эпизод, каждый праздник, организовывать который нанимали «Маску», и разобрать его до мельчайших подробностей и деталей. Но я не имею ни человеческих ресурсов, ни полномочий, чтобы проделать такую работу, она слишком объемна, для того чтобы я могла ее осилить. И Винник вряд ли будет этим заниматься, во всяком случае, на этом этапе. Он будет искать свидетелей, устанавливать, кто и что мог видеть. Мне нужно было идти другим путем. Что же делать? Обычно, когда передо мной встает такой вопрос, я беру в руки ручку и записываю все, что меня мучает. Причем делаю это именно от руки, не прибегая к компьютеру, чтобы вложить в поставленные вопросы работу всех извилин, которые над ними потрудились.

Я приехала домой, наскоро перекусила и задумалась.

Первое. Стасик. Мальчик любил играть с огнем. Теперь уже было понятно, что это касалось не только отношений с Ингой, но и его работы. Одним словом, риск, кураж, опасные игрушки – это была не только его привычная, но и желанная жизнь. Она ему нравилась, он сам ее выбрал, по-другому ему было скучно.

Второе. Отношения в семье. Стасик не уважал своего отца. Происшествие с Ингой не могло быть случайностью. Игорек, хотя и неохотно, подтвердил, что Стасик близко знал эту барышню до того, как познакомил ее с отцом. Какую цель он преследовал? Завладеть отцовским имуществом? Но ведь судья Кондрашов не миллиардер. Если отомстить отцу, то за что? Михал Михалыч более чем трепетно относился к своему отпрыску, баловал его, никогда ему ни в чем не отказывал. В чем причина затаенной обиды, если таковая имела место? Если со смертью матери было бы не все ясно, то можно было предположить, что Стасик в чем-то винит отца. Но его мать погибла в результате ДТП. На первый взгляд ничего такого здесь нет.

Что-то внутри меня неудобно заворочалось, но поймать мгновенно промелькнувшую и тут же ускользнувшую мысль оказалось не так легко. Я сделала в блокноте пометку – подумать. Поставила большой знак вопроса. В причинах такого отношения к отцу нужно покопаться, нельзя оставлять этот вопрос без ответа.

Третье. Инга. Тут все зависит от того, что их связывало со Стасом. Он мог пытаться пристроить свою любовницу в хорошее замужество, в семью, которой сам пока обеспечить ее не мог. Может, считал, что рано. Может, она ему просто-напросто поднадоела. И когда произошла катастрофа, кроме Стасика, винить ей было больше некого – не себя же, правда ведь? У Инги рухнуло все: надежда на стабильный брак с влиятельным человеком. Безоблачное будущее. Остались дурная репутация и необходимость прятаться от людей еще неизвестно какое время. В такой ситуации женщина вполне способна превратиться в мстительную фурию.

Четвертое. Отец. Самая волнительная область моих размышлений. Он любил Стасика, сдувал с него пылинки, создал ему райскую жизнь. Для отца произошедшее на юбилее стало жесточайшим ударом, он и в страшном сне не мог вообразить ничего подобного. Стала ли степень его отчаяния и страдания столь тяжела, чтобы утянуть его камнем на дно? То самое, откуда человеческая душа уже не поднимается? Он ведь не старик, ему всего 55 лет, он моложав, подтянут, здоров… Он знает, что такое потеря, страдание, и теперь-то имел полное право надеяться на новую жизнь, которую подарит ему Инга. Мог ли он уничтожить маленького гнусного злодея, когда понял, что тот именно таковым и является?

Пятое. Главное. Я не знаю, какой смертью на самом деле умер мой брат. Выпил ли он таблетки добровольно, потому что хотел свести счеты с жизнью? Или ему порекомендовали их как средство круто задвинуться? Или ему вообще их скормили под видом чего-то другого? Что это было: самоубийство, передоз или преднамеренное убийство? Почему его телефон не сохранил ни одного звонка от того, кто назначил ему встречу в наркоманском вертепе? Кем был этот таинственный незнакомец (или незнакомка)? Почему он (или она) не попал(а) на камеры видеонаблюдения? Как Стас вообще оказался в этой чертовой дыре?!

Я не заметила, как наступил вечер. Надо было выползать на улицу в поисках пропитания, но сама мысль о том, что придется идти в супермаркет и тупо пялиться в витрины, за которыми меня ничто не прельщает, повергала меня в уныние. Из раздумий меня вывела музыка из моего любимого «Пер Гюнта», и я даже не сразу поняла, что это звонит мой телефон.

– Привет, подружка, – раздался в трубке голос Сережи Винника, – как себя чувствует Феофан? Ты его предупредила, что кое-кто очень хочет его повидать?

– Феофан пользуется популярностью, – ответила я, – ты уже не первый, кто требует встречи с ним.

– Не понял… Как это возможно? Кто меня опередил?

– Тайка, – пояснила я, – и с этим ты уже ничего не поделаешь, она была вчера, и первое свидание досталось ей.

– Неприятно, конечно, но я попробую пережить, – притворно разочарованно ответил Сережа. – Слушай, я тут нашел такие суши, просто что-то с чем-то…

– А «что-то с чем-то» – это конкретно что с чем? – уточнила я.

– Да тут всякое… С угрем, с авокадо, с креветками, с икрой всякой японской…

– Бери что понравится, но учти, что сырое я есть не буду. Лучше всего копченый угорь, соленый лосось, авокадо…

– Я все понял.

Не сказать чтобы я так уж хотела видеть Сережу, но он был единственным, кто мог хоть что-то прояснить.

– Вставай, Фантик, к тебе гости! – Я взяла на руки мирно спящего котенка, потерлась щекой о его теплую со сна головку и была немедленно вознаграждена нежным поцелуем в нос.

Надо заметить, Фантику понравился новый дом, хотя у отца ему было, конечно, вольготнее – садовый участок, свежая травка, опять же мать и бабка… Хотя, может, они-то как раз радовали его не так уж и сильно, чувствуя, что все внимание хозяина достается маленькому члену кошачьей семьи. Кошки ревнивы. Так или иначе, Феофан быстро воцарился на новой территории, приноровился к лотку, определил себе ночное спальное место у меня под мышкой, днем он спал где понравится – иногда мне казалось, что он везде одновременно. Словом, освоил всю территорию, которой владел ныне без участия всяких там прочих кошек, будь они хоть сто раз его мамками или бабками. Он был такой радостный и веселый, что я вначале даже удивилась, ведь котенка оторвали от семьи. Но быстро поняла, что его радость в этом и состоит: у меня он почувствовал себя Главным и Единственным котом, безраздельно владеющим и мной, и всей приданной ко мне территорией. Не имеющим никакой конкуренции в виде мамушек и бабушек. Котик даже распушился пуще прежнего, стал похож на меховой шар, на котором сияли довольные голубые глаза.

Сережа оценил малыша по достоинству, и это меня вовсе не удивило: Фантик объективно был очень красивым котенком. Удивило меня другое. Феофан, только завидев нового гостя, проявил к нему недюжинный интерес и даже заглядывал в глаза. А когда мы уселись ужинать, вскарабкался к нему на шею (заметьте – не ко мне!) и оттуда взирал за ходом процесса, периодически выпрашивая подношение. Копченую рыбу котенку нельзя, поэтому Феофана приходилось обманывать, подсовывать ему разрешенные кусочки. Он делал вид, что не замечал наших ухищрений, и к концу ужина я поняла, что этот пушистый паразит решил навести в доме свои порядки. Маленькому своднику понравился Сережа! Более того, чертенок вознамерился устроить мою личную жизнь. Ему захотелось «полной семьи», как я понимаю. Ну и котенка я взяла у папаши!

– Допросил я твою Ингу, – сообщил Винник, прожевав кусок суши с угрем, – ох и дура. Ты прости, не хотел бы обидеть твоего папу, но удивляюсь, как такая бестолочь могла его увлечь всерьез.

– Так она все-таки вернулась из Турции?

– Ага, мы ее в аэропорту приняли. Загорелую такую, прямо всю из себя…

– В аэропорту? Какая галантность!

– Будешь тут галантным, если нет никакой уверенности, что мадам отправится по месту прописки.

– И чем она тебе не понравилась?

– Чисто внешне девушка пригодная, – ответил Сережа, – но опять же для разового использования.

– То есть от второго раза ты бы отказался? – съязвила я.

– Я бы и первый не освоил, – нашелся Сережа, – не мой тип. Красивая, но жутко глупая девка, я таких не люблю. Ты вообще с ней общалась когда-то?

Я задумалась. Общалась, конечно. Но как вспомнить, о чем мы говорили? И вообще можно ли это вспомнить?

– Ну да, общалась, но я же с ней не дружила, боюсь, что с характеристикой личности выступить не смогу.

– Ну тогда я тебе сообщу, что Инга женщина глупая и очень корыстная. А если ты этого не заметила, значит, она усиленно старалась произвести на тебя впечатление.

Я ждала продолжения рассказа, но Сережа замолчал.

– Чего молчим, кого ждем? – не выдержала я.

– Размышляем, достойна ли ты моего царского подарка, – заявил он, – или лучше потомить тебя неизвестностью.

– У меня текила есть, – я робко закинула удочку.

– Ладно, валяй, доставай свою текилу, так и быть, я сегодня добрый, меня легко уговорить.

По утверждению Инги, о смерти Стаса ей ничего не было известно, и она даже пустила скупую слезу, когда следователь сообщил ей об этом. Свой поспешный, незапланированный отъезд она объяснила. Подруга, мол, директор туристического агентства, горела хорошая путевка в Турцию, будь в ее личной жизни все по-прежнему, она бы без Михал Михалыча никуда не поехала, даже в голову бы не пришло, ну а раз такие обстоятельства… Ей как раз очень захотелось оказаться подальше от привычной среды, от знакомых, от вопросов, на которые невозможно ответить. Так что собралась она мгновенно. Стаса с того рокового вечера не видела и по телефону с ним не разговаривала.

– Ну а как она объяснила свой мерзкий поступок? Ты же задал ей такой вопрос?

– Сказала, что была сильно пьяна, что себя не контролировала и не помнит, как вообще все это могло с ней произойти.

– Ну что ж, очень удобный ответ, не так ли?

– Удобный. Главное в нем, что она не виновата. Алкоголь виноват. Сыграл, мол, с ней, непьющей, злую шутку. Ну и Стас виноват тоже, она, мол, от него никак не ожидала.

– Брешет она, – зло бросила я, – мне Клавдия говорила. Это папина помощница по хозяйству. Так вот когда все произошло, Клавдия была в своей комнате. Она тоже была приглашена к столу как гостья, но все равно хлопотала по привычке, хоть и были наняты специальные люди. Так что, когда стемнело, она уже и наелась, и напилась, и натанцевалась. В общем, чувствовала себя усталой. Она мне сказала, что пришла к себе, сняла нарядное платье, стала готовиться ко сну, но решила по привычке выпить холодного мятного чаю. Она любит. Тогда она и столкнулась с Ингой, еще ничего не зная о том, что произошло. Та пролетела мимо нее в свою комнату и очень быстро выбежала оттуда с сумкой. Собрала свои вещи. На ходу она звонила в такси. Клавдии даже в голову не могло прийти, что случился такой скандал. Только когда моя бабка попросила у нее успокаивающие капли, она все узнала. Так вот, по словам Клавдии, Инга не выглядела пьяной, не шаталась, и голос был трезвый, когда в такси звонила. Так что насчет алкоголя она врет. Она, конечно же, выпила, но в беспамятство не впадала и неадекватной не была.

– Я так и подумал.

– А что она пояснила по поводу своего времяпровождения в момент смерти Стаса?

– Сказала, что была дома одна, собиралась в поездку, гладила вещи, упаковывала сумку. В общем, алиби у нее нет.

– А! Значит, ты все-таки подозреваешь убийство? – почти вскрикнула я и сама испугалась своего взрыва эмоций.

– Я до сих пор не могу принять решение, – сказал Сережа, и было видно, что ответ дается ему с трудом, – у меня пока нет оснований считать смерть твоего брата насильственной. Ни следов борьбы, ни подозрительных контактов, ни свидетельских показаний, ничего, за что можно было бы зацепиться. Но подозревать самоубийство тоже оснований нет. Ну, огорчил мальчик строгого папу, но это в жизни сплошь и рядом происходит, и никто из-за этого не травится. Передоз мог бы быть, но, кроме этой единственной дозы, его кровь чиста. Алкоголь он принимал, но не в тех количествах, чтобы довести человека до умопомрачения, а вот следов употребления наркотических веществ нет. Вообще нет. Так что тут дилемма. В самоубийство я не верю. В передоз тоже нет. А вот могли ли его убить? Не то чтобы я в это не верю, а просто не знаю. Надо работать.

– Так ты не закроешь дело? – замерев, спросила я.

– Не-а, – небрежно ответил Сережа, – ну как я могу прекратить дело, когда я не понимаю, почему человек умер.

Я вздохнула свободнее.

– Казалось бы, самая простая и очевидная версия, – стал втолковывать мне Сережа, – это самоубийство. Но по ней у меня есть серьезные вопросы. Даже если не задаваться самым главным – почему. Пусть его совесть замучила, допустим такой вариант. Но зачем он пошел в эту клоаку? Допустим, с девятого этажа прыгнет не каждый, и повесится тоже не любой человек, не у всех духу хватает на такое. А таблетка – это вроде чистый способ красиво уйти. И вот тут вопрос: почему Стас решил, что получится красиво, что он уйдет без мучений? Я бы вот так на его месте уверен не был. Эта дрянь могла его не убить, а сделать инвалидом. Он даже примерно не представлял, какие будут последствия приема этой синтетики. Он ведь не был дураком, Ксюша, или я не прав?

– Не был, – подтвердила я.

И как я раньше об этом не подумала? Неужели мой брат мог взять в рот таблетку, не представляя себе результата ее воздействия? Мог ли он быть так легкомыслен в отношении самого себя? Не мог!

Мне решительно не нравилось, что Феофан угнездился на Сережиных коленях, и я нервно поглядывала в сторону сводника-котенка. Теперь Винника отсюда никакой метлой не выметешь.

– И с передозом вопрос тот же самый, – продолжал Винник, – зачем парню, который по деньгам вполне мог осилить кокс или еще что-нибудь «приличное», для взрослых мальчиков, покупать опасную ерунду, которой закидываются тупые и, заметим, нищие малолетки? И опять же не надо забывать, что вещество, которое нашли у него в крови, несколько отличается по составу от того, что продается уже давно и имеет свою репутацию. Оно высококонцентрировано и более токсично. И эта деталь наводит меня на мысль о том, что кто-то дал ему таблетки специально, зная, что доза ядовитого вещества в них окажется смертельной.

– Так кого нам надо искать? Дилера? Производителя?

– Не нам, – уточнил Сережа, – ты здесь ни при чем. Нам – это мне и полиции. Ты не лезь.

– Ну да, старая песня, – затянула я, – глупым девочкам не надо путаться под ногами у серьезных парней.

На мое удивление, Сережа поддевать меня не стал.

– Просто я не хочу потом расследовать еще и твое убийство. Так что насчет текилы?

Я послушно достала бутылку, мы с удовольствием выпили по рюмке, но я гордо хранила молчание.

– Обиделась, что ли? Хватит тебе, как будто я не знаю, что ты не успокоишься и все равно будешь лезть куда не просят. Но, как официальное лицо, я тебя предупреждаю о недопустимости каких бы то ни было самостоятельных действий.

– А ты сейчас официальное лицо? А ну отдай текилу назад! При исполнении не пьют!

– Еще как пьют! – сказал Сережа и мгновенно опрокинул рюмку.

Таким образом, формальности были соблюдены, но каждый прекрасно осознавал, что остался при своем. И Сережа отлично понимал, что я буду лезть всюду, куда только смогу дотянуться. И так же он знал, что не будет мне в этом мешать.

Я была права: выкурить из дому Винника, который убедительно прикидывался пьяненьким, оказалось сложно, да я, если честно, не очень-то и старалась. Мне стало совсем тоскливо и одиноко, а Сережа был единственным человеком, с которым я могла говорить на интересующую меня тему. Кроме отца, конечно. Я отчетливо понимала, что поиски среди дилеров и производителей – недоступная для меня тема. Я ничего о них не знаю, и заступить на их территорию даже носком ботинка мне не удастся: это под силу только мальчикам в бронежилетах, у которых за спиной спецназ. На моей стороне ни полномочий, ни доступа к оперативной информации. Только мозги. И тоска, которая, увы, не может ничем помочь. Скорбь по ласковому, нежному мальчику, которого у меня отняли по частям: сначала его образ, потом и его самого. Когда Сережа наконец уснул, а корректно выжидавший нужного момента Феофан свернулся в клубок у меня под мышкой, я все-таки заплакала. В детстве у меня не было полноценной семьи в том представлении, какое вкладывает в это понятие большинство людей. Мы с мамой были сами по себе, отец со своей семьей жил отдельной жизнью. Но тогда эта полноценная семья не так уж была мне и нужна. Мне было хорошо с мамой и Тайкой, я не нуждалась больше ни в ком, даже не представляя себе, что семья может быть устроена как-то по-другому. Потом я выросла, мы сблизились с папой, в моей жизни появился готовый братик, и оказалось, что у меня в сердце долгое время оставалось слишком много свободного места – они оба его заняли самым естественным образом. Я полюбила отца без всяких условий и компромиссов с самой собой. Никто не был виноват в том, что их с мамой семья не сложилась, они не любили друг друга, их ничто не связывало. А за то, что в свои младенческие годы я не была так уж нужна папе, я простила его сразу, без всяких оговорок, с большой готовностью. Непримиримость – это не про меня. Тем более что и прощать-то, по сути, было нечего. Он был равнодушен ко мне, я к нему. Со временем наши чувства изменились, и это надо было воспринимать как дар божий, но никак не наоборот. Отец стал и отцом, и наставником, и надежным советчиком, и ориентиром в будущей профессии. Я сначала не знала, как сложатся мои отношения со сводным братом, просто мне казалось чем-то удивительным: вот ты одна-единственная дочка в маленькой семье, и вдруг у тебя есть брат! Уже готовый, хорошенький, как ангелочек. Появление в моей жизни Стасика оказалось подарком сверх всего. Вишенкой на торте. И вот теперь его нет, и это придется пережить. Судьба дает тебе что-то, потом забирает, не спрашивая, что ты при этом чувствуешь, больно ли тебе.

Встречи с мерзавкой Ингой я ждала, как ворон крови. Запудрить мозги мне, как это она пыталась проделать с Сережей Винником, не получится, пусть только попробует. Я вполне была способна заехать ей по холеной красивой морде, если она начнет бессовестно лгать мне в лицо. Наглая, глупая тварь. К вечеру я накрутила себя достаточно, чтобы поехать по адресу, который значился у нее в паспорте, в максимально взведенном состоянии. Днем мне, впрочем, никто не открыл, и пришлось убираться восвояси не солоно хлебавши. Но плохо ты меня знаешь, милая, если думаешь, что я оставлю тебя в покое. Я вернулась к дому Инги после девяти вечера, но результат был тот же. Окна в квартире не светились. Я еще раз поднялась на этаж, подергала ручку двери, стала набирать номер ее мобильника. Из квартиры донеслось еле слышное попискивание – телефон находился дома. А был ли этот звук, когда я приезжала в первый раз? Я задумалась. Нет, в первый раз я ей не звонила, приехала без предупреждения, стало быть, и знать этого не могу. Может, у нее просто-напросто кончился кофе или хлеб, и она спустилась в ближайший магазин? Я уселась на скамейку перед подъездом, терпения мне было не занимать. В полночь стало очевидно, что ждать нечего.

– Сереж, не разбудила? Извини, что так поздно.

– Ничего страшного, я не сплю. Что-то случилось?

– Очень может быть. Я тут хотела навестить одну знакомую дамочку, но она отсутствует, хотя телефон находится в квартире, и подписка о невыезде, как я понимаю, у нее взята. Попробовать разве что завтра утром? Может, у нее любовников – очередь стоит?

– М-м-м, что-то мне тут не нравится. Пока оснований для паники нет, формально она не подозреваемая. И ей никто не угрожал, во всяком случае, мне она об этом не говорила.

– Так что, попробовать проведать ее завтра с утра?

– Все-таки тебе неймется, – заметил наконец мой приятель.

– А ты что, сомневался? Так что ты посоветуешь?

– Я бы посоветовал тебе ехать домой и ложиться спать. Я разберусь.

– Ага, ты уже разобрался, – шикнула я и дала отбой. Я знала, что Винник не обидится.

Наутро я никуда не поехала, как чувствовала, что Сережа позвонит раньше.

– У меня такое предчувствие, что она либо сделала ноги, либо присоединилась к Стасу, – сказал он, несмотря на свое собственное намерение не посвящать меня ни в какие детали.

– Будешь вскрывать квартиру? – спросила я.

– Не прямо сейчас, – уклончиво ответил следователь и отключился.

А ведь в глубине души у меня было похожее предчувствие. Потому я так и спешила поговорить с Ингой, пока этого не успел сделать кто-то другой. Внезапно у меня пропала вся злость на нее, да и какое я имею на нее право? Наверное, отцу она давала какие-то обещания, ему и судить, но уж точно не мне. Для меня она просто девушка, которая хотела устроить свою жизнь. Красивая и не такая уж глупая, как показалось Сереже, просто она слишком нервничала в момент беседы с ним. Неужели ее тоже убили? Если это так, то все происходящее гораздо серьезнее, чем я могла себе представить. Если до этого момента я еще не окончательно отмела мысль о том, что Стас мог неудачно «протестировать» таблетку, что кто-то ошибся в дозировке или произошел какой-то иной трагически закончившийся, но все-таки непредвиденный случай, то теперь от этих предположений не осталось и следа. Не было никакого случая. Преднамеренное убийство – вот что было на самом деле.

Подъезжая к дому отца, я чувствовала себя слепым котенком. Ни одного ответа ни на один вопрос! Ни малейшего понятия, где эти ответы можно найти! Никаких намеков на интуицию и уж тем более некие прозрения, которые случаются у тех, кто ищет след преступника. Меня окружал кромешный мрак, в котором не мелькала даже крохотная искорка, намекающая на подсказку. И как показываться на глаза судье? С чем?

Но отца не оказалось дома. Клавдия предложила мне чай и бутерброд с домашним паштетом, я не стала отказываться. В кухне было уютно, из духовки чем-то вкусно пахло, легкий ветерок задувал внутрь прозрачные шторки. Если бы не последние события, то прекрасней места не нашлось бы, так здесь было приятно и хорошо.

Я перекусила, немного поговорила с домработницей и пошла наверх, в комнату Стаса. Это была уже совсем не та комната, в которую я заходила несколько дней назад, и сердце у меня болезненно сжалось. Тогда тут еще сохранялся след какой-то, пусть даже ускользнувшей, жизни, и казалось, что Стас просто вышел, но скоро вернется. Еще витали отголоски запахов, какие-то неуловимые ощущения недавнего присутствия человека. С тех пор Клавдия тут прибрала, майки и носки больше не валялись в неположенных местах, пахло полиролью, как будто ее применили специально, чтобы вытравить запах живого человека. Или заглушить боль от его потери. Все было стерильно и мертво. Я стала перерывать все вещи брата заново. Сколько бы ни понадобилось времени, но я вытряхну все его карманы и загляну в каждую бумажку. На самом деле меня беспокоил один-единственный вопрос: где он жил те три дня с момента его бегства из дома и до его смерти? Если он не пользовался ни телефоном, ни ноутбуком, то как он осуществлял связь с внешним миром? Как, посредством какого устройства убийца назначил ему свидание в «Лунной дороге»? Или это свидание не нужно было назначать, а убийца все время был рядом? Но тогда им, вернее, ею, могла быть только Инга, и никто больше. Руки у меня тряслись, слезы периодически попадали в глаза и испытывали на прочность мою тушь. Та не выдерживала, и я жмурилась от боли, которую причиняла растекшаяся краска. В кармане льняного грязно-желтого пижонского пиджака мне попался стикер с каким-то электронным адресом, и я аккуратно положила добычу на поверхность свободного стеклянного столика. В кармане джинсов обнаружилась смятая бумажка, восстановить написанное на которой можно было только с большим трудом. Я расправила ее, насколько это было возможно, прочла всего два слова: «Помнишь веру?» Что за ерунда? У кого он это взял, у проповедников, что ли? Этого еще не хватало. Но почему не выбросил? Ладно, после разберемся. Папочка с документами была совсем хлипкая. Диплом, свидетельство индивидуального предпринимателя, СНИЛС и всякое такое прочее. Ого, зеленая бумажка, свидетельство о собственности на квартиру. Даже без углубленного изучения было ясно, что это хорошее, ценное имущество – почти сто метров в тихой центральной части города. Я изъяла бумажку и сложила ее туда же, где предполагала собрать воедино весь улов. Однако, сколько бы я ни копалась, ничего интересного не находила. Наконец, в самом углу платяного шкафа мне попалась спортивная сумка, до сих пор хранившая остатки некогда ядреного запаха активно использовавшихся кроссовок. На ее дне я нашла пластиковую бутылку из-под текилы из «Дьюти-фри», скомканные плавки, все в песке, использованный подводный фотоаппарат. В кармашках обнаружились два посадочных талона на рейс в Шарм-эль-Шейх, скомканный доллар, брелок с изображением бога Гора, еще какой-то сувенир с ликом красавицы, слишком бледной для египтянки. Я пригляделась к лику… Так это же Инга! Понятно, брат захотел оформить фотографию возлюбленной в виде сувенира, заплатил и даже забрал изделие, но, протрезвев, забыл о своей задумке или подумал, что его потерял. Сувенир лег на столик рядом с бумагой на квартиру. В том же ящике, где хранились документы, были ключи, ценность которых я определить не могла, они выглядели так, словно ими не пользовались. Может, они от той самой квартиры в тихом центре? Это надо было проверить. Неужели отец о ней не знал? Этого не может быть, откуда у Стаса собственное жилье? А если это, допустим, его наследство, то почему папа промолчал? Почему не сообщил мне о наличии у Стаса собственного недвижимого имущества, ведь мы оба с ним строили догадки, где он мог жить в те дни, когда находился вне поля зрения? И мне казалось, что он искренне недоумевает, что предполагает, будто мальчик снимал частную посуточную квартиру.

– Папа, ты не на работе? Я тебя не отвлекаю? – все-таки не выдержала я.

– Говори.

– Ты знал, что у Стаса есть квартира на Николаевском спуске?

– Это квартира его матери.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Надо было? В какой связи?

– Но мы же с тобой думали, где он мог жить в те дни? Почему ты не сказал, что он мог поехать туда?

– Потому что туда он поехать не мог.

– Откуда такая уверенность?

– В данный момент я тебе этого объяснить не могу, но, если вечером, когда я вернусь домой, ты будешь у меня, я сообщу тебе свои соображения.

До вечера оставалось всего ничего, но я помчалась в сторону Николаевского спуска.

Эта тихая улочка начиналась сразу за главным корпусом Строительной академии и петляла между коттеджами, неуклонно устремляясь в сторону водохранилища. Дом номер один, квартирой в котором владел Стас, стоял у истока улицы – на самой границе между городской цивилизацией и началом благоухающего шашлыком в любое время года зеленого частного сектора. Несколько минут ушло на ожидание жильцов, которые войдут в подъезд и откроют мне туда доступ. Я прошмыгнула за ними, поднялась на второй этаж и оказалась перед квартирой, которую искала. В какой-то момент, уже достав ключ из сумочки, я замерла в нерешительности. Имею ли я право внедряться в чужую приватную жизнь, даже если та принадлежала моему брату? Хотела бы я, чтобы после моей смерти кто-то вот так грубо вторгся в ту часть моего пространства, которая была предназначена только для меня самой? Хотя… Если бы Стас просто умер, у меня не возникло бы и мысли. Но его убили, я в этом уверена. И если бы меня спросили, хочешь ли ты, Ксюша, чтобы за тебя никто не попытался отомстить, если тебя вдруг убьют, то я бы, конечно, сказала: не хочу. Пусть отомстят. А еще лучше пусть не убивают. Я опять зашмыгала носом. Видели бы меня сейчас мои коллеги-оппоненты, которых я иной раз очень эффективно размазывала в залах судебных заседаний! Определенно Сережа прав: надо носить с собой фляжку с коньяком. От корвалола все равно толку нет, а так, может, хоть какая-то будет польза. Да и опытный следователь что попало не посоветует.

Я не знаю, почему папа сказал, что Стасик не мог решить пожить здесь какое-то время, это он скажет только при личной встрече. Но пока я ехала сюда, мне казалось, что такому ответу есть только одно объяснение: квартира сдается. Ну, или отец думает, что она сдается… А если и правда в квартире жильцы? Я сейчас ворвусь туда без приглашения и без спросу, а там люди, которые заняты какими-то своими сугубо личными делами. И я на всякий случай позвонила. Подождав некоторое время, все-таки решила войти. Даже если арендаторы явятся в момент моего присутствия, мне нетрудно будет объяснить, что произошло. И отогнав все сомнения, я сунула ключ в замочную скважину.

Квартира оказалась не квартирой – алтарем, хотя я поняла это и не в первую минуту. Сначала мне показалось, что здесь все-таки кто-то живет. Встречаться с жильцами мне не хотелось, я не наследница, пусть с ними разбирается отец. Я решила быстренько оглядеться и, убедившись, что тут живут люди, ретироваться. В прихожей висел кожаный плащ, на полочке стояли в ряд хорошие, дорогие, но вышедшие из моды туфли и полуботинки. На тумбочке с высоким зеркалом лежала щетка, рядом лак для волос, какие-то туалетные мелочи вроде заколок и добротная женская сумочка, тоже давно вышедшая из моды, – у моей мамы когда-то была почти такая же. В кухне было прибрано, только рядом с раковиной стояла невымытая чашка. В холодильнике не имелось никакой еды: морозилка была пуста, и на полках девственно чисто, если не считать початой бутылки текилы и банки темного чешского пива. Я стала шарить по ящикам и шкафчикам: ни запасов картошки, ни муки, крупы, макарон, подсолнечного масла, специй. Вообще ничего. Шкафчики были пусты. В них не было мусора, но наличествовала пыль. Комната, когда-то бывшая спальней, тоже была прибранной, но пыльной. Платяной шкаф оказался почти пуст, за исключением полиэтиленового пакета, висящего на плечиках, в котором угадывалась какая-то женская одежда. Трюмо с высоким зеркалом без малейшего намека на баночки, коробочки, флаконы, выглядело сиротливо и даже похоронно. А вот другая комната, бывшая когда-то гостиной, напротив, сохранила следы присутствия человека. Покрывало на диване было смято, а плед, которым укрывался тот, кто тут спал, скомкан. На стене висел огромный портрет прекрасной женщины, красивой естественной вневременной красотой. Над ним не старались специалисты в технике фотошопа, тогда этой техники просто еще не было. И даже если бы лицо женщины было мне не знакомо, я бы сразу поняла, кто это. Стас унаследовал черты матери: нежный, правильный овал лица, высокие скулы, рисунок губ, форму глаз и бровей. Мой сводный брат был очень похож на свою мать, а на портрете, несомненно, была она. Посреди комнаты стоял старинный круглый стол, на нем пустая тарелка с крошками. Видимо, брат ел здесь пиццу, однако коробку от нее догадался выбросить. На поверхности изящного комодика был устроен иконостас, тут, взятые в рамочки, стояли фотографии Екатерины Сергеевны в разные годы жизни. Здесь был почти совсем выцветший снимок с выпускного, изображавший симпатичную девочку с русой косой, и фотографии юной прелестницы с густо подведенными по моде глазами, молодой красавицы в элегантном наряде, счастливой мамочки с младенцем на руках. Мне бросилось в глаза, что на всех фото, даже на тех, где Екатерина Сергеевна была уже взрослой замужней женщиной, она была изображена одна, без супруга. Ни на одном снимке не было отца. Что-то это значило, но что? В комоде я нашла канцелярские папки на старомодных тканевых завязочках. Их было несколько, я достала их, оценила увесистость, положила на стол. Прочитать все, что в них содержится, я, безусловно, не успею, разве что бегло ознакомиться. Я развязала тесемки на первой папке – в ней был приговор суда. Но приговор не был бы таким толстым, я стала листать и убедилась, что в папке кроме самого приговора содержатся некоторые материалы уголовного дела, какие-то выписки из официальных документов, ответы на запросы. Понять, о чем именно идет речь, мне нужно было немедленно, хотя я уже догадывалась: это приговор, вынесенный человеку – Андрею Алексеевичу Иващенко, 1965 года рождения, – которого признали виновным в ДТП, в результате которого погибла мать Стаса, любимая жена моего отца. Папки нужно было во что-то упаковать, я стала осматриваться и в углу комнаты заметила большой пакет с логотипом сети продуктовых магазинов. На всякий случай я проверила и ящики комода и в одном нашла стопку бумаг, аккуратно засунутых в плотную прозрачную папку на кнопочке. Я открыла ее: материалы были явно архивные, трудночитаемые копии, которые я называю «десятым дублем через стенку». Но касались они, похоже, того же самого человека, который был осужден за пьяное вождение, повлекшее смерть, – Андрея Алексеевича Иващенко. Я быстро пробежала глазами первые листы, этого мне было достаточно, чтобы понять – это тоже приговор, но за другое преступление, более раннее. Ладно, дома разберемся.

Больше в комоде ничего не было.

Напоследок я еще раз прошлась, осмотрелась, пошарила по укромным местам. Понятно, что мать Стаса не могла жить тут перед своей смертью. Я не изучала историю их семьи настолько уж детально, но знаю, что когда Михал Михалыч и Екатерина Сергеевна поженились, родители обоих супругов помогли им – сбросились на хорошую квартиру. А в той квартире, в которой я нахожусь сейчас, жили родители матери Стаса. После их смерти мой брат унаследовал это имущество, но продавать его не стал, даже жильцов в святая святых не пустил. Он организовал здесь алтарь, перенес сюда те вещи, которые остались от матери, и бумаги, которые хотел изучить так, чтобы об этом не знал отец. Но какой секрет может содержаться в судебных документах, тем более для председателя районного суда? Странно все это. Я посмотрела на часы и поняла, что мне нужно ехать к отцу, может, он что-то мне прояснит. Однако мне не хотелось говорить о своих находках до тех пор, пока я сама не изучила документы и не дала им какую-то оценку. Остался открытым вопрос: каким образом Стас мог связаться со своим убийцей? Или тот с ним. В квартире не было ни ноутбука, ни законспирированного телефона, о котором никто не знал, ничего, что могло бы помочь понять, какой связью они воспользовались. Отсюда вопрос: приблизилась ли я хоть на шаг к пониманию того, что произошло со Стасиком?

Отец принимал меня так, будто разговора по телефону не было вовсе: спокойно, без эмоций, не выказывая попыток мне что-то рассказать. Мне поужинали овощным салатом и жареной говядиной, искусно приготовленной Клавдией, и только после этого Михал Михалыч пригласил меня подышать воздухом в саду. Кошки неотступно следовали за нами.

– Ну что, ты выяснила что-то важное или тебя что-то беспокоит?

– И то, и другое, папа. Ты знаешь, что Инга пропала?

– Как пропала?

– Ну а как пропадают люди? Вчера была – сегодня нет. Как-то так.

– Я знал, что наутро после смерти Стаса она отправилась в Турцию. Но уже вернулась и даже была допрошена. Под пропажей ты имеешь в виду, что она исчезла уже после этого?

– Именно так. После этого. Я хотела с ней поговорить, но дверь никто не открывает, а телефон звонит в квартире. Я сообщила Сереже, ее ищут.

– Ну а в квартире Екатерины ты была?

– Была, но там нет ничего особенно интересного, – соврала я. – Почему ты не сказал мне о существовании этой квартиры?

Отец вздохнул, ему трудно было говорить, я чувствовала.

– В этой квартире Катя родилась, понимаешь? Стас воспринимал эту квартиру именно таким образом: как родовое гнездо матери. Хотя сам он там не жил, туда он ходил к деду с бабкой. По идее, квартира должна была ассоциироваться у него с ними, но после смерти мамы он слегка зациклился… Он очень тяжело все это переживал. Не мог смириться с потерей. Он очень любил мать. И та квартира стала для него как храм какой-то, что ли… памяти мамы. В общем, ни продавать, ни сдавать ее он не хотел. Говорил, что когда женится, будет сам там жить.

– А почему ты считал, что он не мог пойти туда? Я нашла там смятое постельное белье.

– Значит, я ошибался, – пожал плечами отец, – просто пару лет назад мы со Стасом сильно поругались, и он, громко хлопнув дверью, ушел из дома. Снял посуточную квартиру в доме, где через два дня прогремел взрыв, газ в какой-то квартире взорвался. Стас тогда не на шутку перепугался. Тогда-то я и спросил его, что за нужда мыкаться по чужим углам, если есть квартира. Знаешь, что он мне ответил? «А ты бы стал ночевать в храме?» Для него это была не просто квартира.

– Да, я заметила. Скажи, папа, а тот человек, которого обвинили в смерти Екатерины Сергеевны, где он сейчас? Не может быть, чтобы Стас вышел на него, и он…

– Нет, – перебил меня отец, – этого быть не может. Того человека нет в живых, это установлено точно. Надеюсь, ты не сомневаешься в моих возможностях?

– То есть ты сам проверил эту информацию?

– Да, она абсолютно достоверна. Он умер там, где отбывал наказание.

– Ненасильственным путем? – не удержалась я.

– Он умер естественной смертью, от цирроза печени, – спокойно ответил отец.

– Я не могу ответить на вопрос, каким образом некто – будем называть его так – мог связаться со Стасом, не оставив при этом никаких следов. И пока у меня нет даже вариантов ответа, я не могу продвинуться дальше, понимаешь?

– Ну а подтверждение знакомства Стаса и Инги ты нашла?

– Да, – угрюмо ответила я, – они даже вместе ездили отдыхать в Египет. Это было до вашей с ней встречи, но то, что ты подозревал, оказалось правдой – Стас был знаком с Ингой раньше, имел с ней тесные отношения. И, видимо, привел в дом с какой-то целью.

– Какие версии?

– Думаю, она ему надоела или он просто хотел устроить ее жизнь, потому что сам жениться на ней не собирался. Это самое простое, что можно предположить.

– Действительно…

Больше отец меня ни о чем не спрашивал. Интересовался только здоровьем и поведением Феофана. Я показала ему фотографии котенка и засобиралась домой. Мне не терпелось просмотреть документы, изъятые из комода. Зачем Стас их собирал, если преступника давно нет в живых? Знал ли отец об этих изысканиях? Придавал ли им какое-то значение? Или считал недопустимым вмешиваться в горе своего сына, лезть в сугубо личный кошмар, который каждый переживает в скорбном одиночестве?

Дома я аккуратно разложила бумаги и собиралась приступить к чтению, но что-то меня задерживало. Фантик, поросенок, ухитрился покакать так, что две аккуратные маленькие какашки висели у него под хвостиком, прилипнув к области повышенной пушистости. Пришлось провести гигиенические процедуры и выслушать гневное шипение сопротивляющегося кота. Потом я решила сделать себе капучино, затем вспомнила, что не выпила витамины. Что-то меня все время отвлекало. Может быть, страх узнать что-то новое? Наконец я собралась, но в первую очередь решила открыть прозрачную папочку на кнопке – там лежали документы, датированные более ранним периодом. В конце концов, о том, что случилось позже, я знала – Андрей Иващенко, будучи пьяным, насмерть сбил Екатерину Кондрашову. О том, что раньше было с этим человеком, я не имела представления.

Представить себе судьбу Андрея Иващенко оказалось не так сложно. Он рос в районе, где граница была чисто условной, только говор разнился, и то не очень. Сначала родители жили по ту сторону, потом перебрались на российскую территорию, где было легче с работой. До 18 лет Андрей жил на два дома: бегал то туда, то сюда. Там была горилка, тут самогон. Там сало, тут щи, там Галка, тут Светка. И там, и тут было неплохо: все знакомые, можно сказать, родные, везде весело, пьяно, сыто. Бывало, что и морду побьют, но тоже: то там, то тут. Ритуал везде один и тот же. После армии уехал в город искать применения своим силам, в деревне хорошо молодому, пока весь смысл жизни – это купание в речке, вкусный кусок, холодная бутылка и горячая девка. Взрослому так не прожить, надо зарабатывать. Но деньги не любили Андрея Иващенко, куда бы он ни подался, нигде ему не везло. Сам он лично был уверен, что это работало проклятье одной старухи, внучку которой он чуток попортил по молодому делу. Она тогда ему так и сказала, старая гнида: мол, будешь всю жизнь голью перекатной, никогда тебе не видать сытной судьбы и дома с достатком. Он не поверил, конечно, но вышло-то по-бабкиному. Придушить ее тогда еще надо было, может, и проклятье не сбылось бы. Но оно сбылось в полной мере. Андрей подавался в механики, в шестерки к блатным, на подхват к коммерсантам – куда только его не бросало, нигде ему не везло. Кидали везде и всюду, все, кто только мог. (Стас все это откуда-то узнал и тщательно записал.) Иващенко подался было в дальнобойщики – и выносливость была, и категорию сделал, – но и тут засада. Дальнобойщикам нельзя пить, по трассам кругом менты, а им только попадись. Прав могут и не лишить, но разденут до нитки – съездишь в убыток. Смысл? Прошло много лет, прежде чем Иващенко удалось стать приличным (в его понимании) человеком. Организовал бизнес с товарищем, нашли помещение, ранее использующееся под склад, открыли там магазин по продаже живых раков. Андрей раков возил, товарищ обустраивал точку, торговал. Скоро не скоро, но дело пошло. В один из тех счастливых дней, когда все ладилось и спорилось, Андрей угодил в серьезную неприятность: будучи пьяным, попал в ДТП. По счастью, никто не погиб, двое пострадавших – мужчина и женщина – согласились на компенсацию расходов на лечение, но полностью от претензий не отказались. Человек был виновен! С правоохранителями как-то уладить удалось, отнеслись к Иващенко снисходительно, хотя дело все равно подлежало передаче в суд.

В суде Иващенко вел себя как раскаявшийся ангел, просил прощения у потерпевших, согласился не только с материальной компенсацией затрат на лечение, но и с выдвинутой суммой морального ущерба. В итоге получил мягкий приговор. Настолько мягкий, что ему не только в тюрьму отправиться не пришлось, но даже и с правами он расстался ненадолго. Когда он снова сел за руль? Отражено ли это в последующем приговоре, в том, который ему вынесли за убийство Екатерины Кондрашовой? Это не может быть не отражено. Ни один прокурор не пропустил бы предыдущую судимость мимо внимания суда! Я стала быстро листать бумажки, и тут меня поразила какая-то нелепая, дикая, молниеносная мысль. Я даже не сформулировала ее для себя, настолько она показалась мне нелепой и нереальной. Но трясущиеся руки уже листали архивные, трудно читаемые бумажки в поисках самого главного листа, на котором указано имя судьи, вынесшего тот первый, мягкий приговор.

В следующую минуту меня как будто подкосило. В глазах потемнело в самом буквальном смысле слова. До сих пор я думала, что это в большей степени фигуральное выражение, нежели описание реального состояния организма, но в тот момент мне и правда стало нехорошо. Папа. Мягкий приговор пьяному придурку, которого опыт ничему не научил, вынес мой отец. Тогда еще начинающий судья Михаил Кондрашов. И Стас каким-то образом откопал эту информацию. Нашел старый приговор и посмотрел, кто его вынес. Думаю, что даже еще и не зная, кто тот судья, который в свое время не закрыл алкаша, убившего его мать, Стас уже вынес ему свой приговор. Он решил, что истинный виновник ее смерти – тот, кто в свое время пожалел раскаявшегося бедолагу, не засадил его в тюрьму, позволил летать по дорогам в пьяном виде, куражиться, не замечая людей, убивая их. Стас возложил вину за смерть матери на отца. Бумаги, найденные у него, говорили об этом весьма красноречиво.

Несколько минут я сидела, ничего не видя перед собой, будто ослепленная еле проступающим на старой бумаге текстом. Потом понуро пошла в кухню, чтобы налить себе коньяку. Выпила, откусила от мясного пирожка, вынутого из бумажного пакета, который Клавдия всучила мне с собой, стала вяло его жевать. Великолепное, нежнейшее тесто с вкусной начинкой не проглатывалось. Неужели моя первая мысль оказалась верной? Неужели только отец и мог желать смерти Стаса – человека, глубоко и страшно его оскорбившего? Сына, который его ненавидел и жестоко мстил за смерть матери, в которой вины отца не было и быть не могло. А тут еще исчезновение Инги… Уж она-то вряд ли ухитрилась обидеть кого-то еще.

Больше всего на свете в данный момент мне хотелось знать: понимал ли отец, кто именно сбил Екатерину Сергеевну, помнил ли то старое дело, обвиняемым по которому проходил Андрей Иващенко? Идентифицировал ли убийцу своей жены, как того самого придурка, которого в свое время пожалел? Может ли судья помнить фамилию каждого подсудимого, которому выносил вердикт? Мог и не помнить, но не знать о его первой судимости за аналогичное преступление не мог. А раз знал о судимости, то и фамилия судьи не была для него секретом. Зато мне он об этом ничего не сказал, и это наводило на самые тягостные мысли.

Я совсем сникла, если бы не Фантикова психотерапия, день опять закончился бы потоками слез.

– Как Фантик?

Когда позвонил Сережа, я еще толком не проснулась, не узнала его голос и даже не поняла, о каком таком фантике вообще идет речь. Моя ночь прошла беспокойно, я постоянно просыпалась, ворочалась, потом снова проваливалась в забытье, в общем, я не выспалась и почувствовала себя несчастной еще до того, как идентифицировала саму себя во времени и пространстве.

– Ты что, спишь, что ли?

– Не знаю. Твоими стараниями, наверное, уже нет. Чего звонишь чуть свет? Суббота – спал бы себе.

– Во-первых, не такой уж чуть свет, полдевятого…

– И с каких это пор ты по выходным встаешь в полдевятого? – перебила я.

– А вот с таких, как сегодня, то есть с того дня, когда мои друзья наловили два ведра раков и есть их приглашают нас с тобой.

– Это заманчиво, но я все же посплю. Раки никуда не убегут.

– Надо кое-что рассказать, – перешел на очень серьезный тон Сережа, – важное. Ты пиво, насколько я помню, не пьешь?

– Правильно помнишь.

– Ладно, тогда возьму беленького сухого. Или розового?

– Сереж, бери что хочешь. Когда мне нужно быть готовой?

– Стой у подъезда в десять.

– Зачем в такую рань-то?

– Так пригласили. Все, я заеду.

Конечно, мне хотелось выяснить детали еще по дороге, но Сережа упорно набивал себе цену.

– Приедем, поговорим, – прекратил он все мои притязания на беседу.

Но и когда приехали, он усиленно делал вид, что мы просто друзья-подружки, собравшиеся весело провести время. Хозяина маленькой и очень уютной дачки – Олега Толкунова – я знала, он служил в районной прокуратуре и один раз даже выступал обвинителем в деле, в котором участвовала я. Его жена Маруся была такая прелестная, улыбчивая и женственная, что трудно себе было представить, что она служит в ГУ МВД, в Управлении по борьбе с наркотиками. Никогда раньше встречаться с ней мне не приходилось. Когда сварилась первая партия раков, мы с Марусей уселись на веранде дачки, и она заговорила.

– Я знаю о гибели твоего брата, поверь, он эту гадость в рот не брал. Во всяком случае, добровольно. А вот как его заставили это употребить – вопрос, который нужно адресовать экспертам. И Сережа, как я понимаю, уже перед ними его поставил. Ты ешь раков, пока они тепленькие.

Раки действительно были еще теплые, ярко-красные, источали аромат лаврового листа и сухого укропа. И я решила, что не буду плакать, а буду есть. Нет такой силы, которая сейчас отбила бы у меня аппетит, ибо свежие раки – одна из вкуснейших вещей на свете, и меня совершенно не интересует иное мнение на этот счет. Я не должна терять аппетит и вкус к жизни, закапываясь в дело о смерти Стаса, ибо разгадка может прийти не скоро, если вообще придет когда-нибудь, а время жизни провалится в бездну, из которой его назад уже не вытащишь. Я недолго себя уговаривала, решила сразу приступить к делу: оторвала башку у крупного красного рака, разломила ее, извлекла оттуда нежнейшую печеночку, икру, разгрызла и высосала мясо из клешней и приступила к шейке, то есть хвостику. Рак был чистенький, изумительно вкусный, приготовленный по всем правилам, бокал розового сухого улетел за ним в секунду. Маруся, которая споро и методично уничтожала обитателей пруда, поняла, что я расслабилась, и продолжила:

– Я работала с одной молодежной компанией, которая очень увлекалась «Фейерверком».

– «Фейерверк» – это что?

– Это синтетика. Я думаю, что у тебя до сих пор не было нужды подробно изучать особенности этой дряни, и быстро я тебя посвятить во все детали не смогу. Но чтобы ты понимала, кое-что поясню. Есть, например, такой ужас, как «Крокодил». Это синтетика для самых бедных. Разрушительный эффект колоссальный. Я могу показать тебе фото гниющих ног и морд, которые уже трудно назвать человеческими лицами, и ты поймешь, о чем речь. «Крокодил» убивает довольно быстро, его потребители – это совсем опустившиеся обитатели дна. Ниже ничего и никого уже нет, сколько ни копай. Понимаешь?

– Наверное, да, понимаю.

– Но есть и много всякого другого зелья… – начала свою лекцию Маруся, – так называемой дизайнерской синтетики.

Она начала рассказывать, и по мере понимания сути вопроса я все больше погружалась в кошмар. Маруся рассказывала о том, как создаются синтетические наркотики и какие жуткие последствия нередко наступают после их применения. Несмотря на чудесный день, и приятную компанию, и замечательных раков, меня пробирала дрожь. Мне трудно было представить себе, что можно по доброй воле принимать вещества, не зная даже, какое воздействие они окажут на твой организм. Я под лупой разглядываю каждую инструкцию к препарату, который выписывает врач, потому что знаю: не каждый специалист достаточно дотошно вглядывается в мой анамнез и не всегда учитывает те противопоказания, которые может иметь тот или иной препарат для меня лично. А рисковать и принимать внутрь нечто с непредсказуемым воздействием я не хочу, даже если оно произведено фармацевтической компанией, имеющей солидную репутацию. Каждый организм – это отдельная вселенная, и каждая такая вселенная живет по своим законам, одного на всех нет. Потому представить себе, что я возьму в рот некое вещество, суть которого мне неизвестна и воздействие которого на мой организм может быть самым удручающим, мне казалось такой дикостью, что я даже представить себе этого не могла. Я слушала Марусю со все возрастающим ощущением ирреальности происходящего: неужели сегодня молодежь такая безмозглая? Как можно так рисковать своим здоровьем и даже жизнью?

И когда моя новая знакомая заговорила о некоторых последствиях приема запрещенных веществ вроде кровотечения из носа или изо рта, тошноты, конвульсий и судорог, дезориентации в пространстве и времени, амнезии и тому подобном, меня уже буквально потряхивало.

– То, что я тебе рассказала, ты могла бы прочесть и в интернете, – заключила Маруся, – или со специалистом проконсультироваться. А вот о реальных случаях тебе действительно вряд ли кто расскажет.

Меня затрясло от возбуждения. Так вот зачем меня привез сюда Сережа! Мой зайчик, мой котик, будет тебе сегодня награда! Если, конечно, доживешь. Я скосила взгляд в сторону оживленно беседующих приятелей: пока что Сережа пил пиво. Доживет он или нет, зависит от того, когда он вместе с Марусиным мужем перейдет на водку.

– Серега просил, я расскажу, – начала девушка, и я вся превратилась в слух, – представь себе компанию из молодых людей… Совсем молодых. Уже не подростки, но еще и не взрослые. И знаешь, в некоторых семьях дети рано взрослеют. Там, где младшие сестры-братья есть, где серьезно экономят или семья неполная. В общем, где дети чувствуют какую-то ответственность и где у них мало претензий. Есть и другие семьи, где детишки избалованы, изнежены, находятся в постоянном поиске новых ощущений, хотя даже базовых ощущений от жизни еще не имеют пока в силу нежности возраста… Ну да ладно, мы не педагоги и не воспитание детей обсуждаем. Я веду к тому, что есть вроде бы благополучные, на первый взгляд, семьи, но детки чувствуют себя в них изгоями. Причины везде разные: где-то родители виноваты, потому что не любят и друг друга, и самих детей, постоянно ссорятся, делают скандал нормой жизни. Где-то вроде взрослые нормальные, но младшее поколение – хоть святых выноси. Тупое хамло, недоумки, бездельники, а бывает, и полные идиоты. Откуда они такие берутся, правда, непонятно. В общем, все эти категории и есть потребители «Мяу», «Фейерверка», «Кристалла», «Батарейки» и прочей дряни.

В разработку попал клуб, где активно торговали солями, через его завсегдатаев наркополицейские собирались выйти на дилеров. Вернее, дилеров знали, но задокументировать факты продажи запрещенных веществ пока не удавалось. Когда наркотики распространяются через закладки, это сложно, а из рук в руки давно уже никто ничего не продает. В клубах и на закрытых вечеринках что-то задокументировать тоже бывает сложно, потому что там все друг друга знают и обмен «деньги – товар» происходит только между своими. Пришлось разрабатывать комбинацию и наконец удалось внедрить в компанию одного пацана, который согласился сдать дилера. Парень был трусоват и очень хитер. На него в управлении имелся материал, и он прекрасно понимал свои печальные перспективы, если не окажет содействие правоохранительным органам. Однако получать репутацию стукача, от которой никогда уже не отмоешься и не избавишься, как ни старайся, ему тоже не хотелось. Он начал винтить, выкручиваться и в итоге извлек откуда-то девочку, которая, по его представлению, могла выполнить нужную функцию. Девочка была слегка не от мира сего, странноватая. По меркам сегодняшней молодежи. На вид вроде нормальная, даже хорошенькая, не скажешь, что в ней было не так, но что-то было. Она писала странные стихи о каких-то полетах вне миров и времен и совершенно не соответствовала стандартам, принятым в молодежной среде. Не красила волосы, не делала татушки, не сидела в соцсетях и не фотографировалась. Морщилась, если кто-то матерился при ней. Сначала, правда, кое-как терпела, а потом начала делать замечания, говорила, что грязный язык все равно что немытая морда. Но поскольку немытые морды далеко не везде считаются недостатком, как-то чуть было не схлопотала по своей, тщательно вымытой. Стукачу нашему она быстро надоела, но он от нее не избавлялся, чтобы подставить в нужный момент. Она же, как назло, к нему пристала, ходила следом, тем более что было куда – парень диджеем работал и был оригиналом при этом, специализировался на поп– и рок-обработках классической музыки. Особенно оперу уважал.

Девочке нравилось то, что он делает, она училась в музучилище, классику любила и знала отлично, потому он и не мог отказаться от ее присутствия. В его понимании она была дурочка, но читать восхищение в ее глазах было приятно. Волнительно. Возбуждающе. К тому же она помогала с новыми идеями. Остальные-то, кроме Моргенштерна, ничего не понимают, о чем с ними говорить? В какой-то момент стало даже жалко ее сливать, ну да ладно, таких как она в органах всерьез не принимают. Ясно же, что человек в облаках витает, таких не крутят всерьез, не жмут. А если и жмут, то не сильно. Отделается легко, тут даже сомнений нет. Так он размышлял. Кто ее тронет, какой смысл валандаться с дурочкой? Только лишнюю статью нарабатывать. Только девочка аккурат перед самым нужным моментом сорвалась с крючка. Гуляла себе на вечеринке, как обычно, выпила чуток, потанцевала, в тот вечер новые композиции привели ее в полный восторг. Он и хотел, чтобы девочка впечатлилась… Она и впечатлилась, только слишком сильно. Пока он стоял за пультом, девочка выпивала вместе с подружкой, которую притащила с собой, а потом вдруг пропала. Кто-то ее чем-то угостил или подмешал, теперь не выяснишь, но девочка, которая раньше ничего такого не употребляла, отреагировала плохо. Полетала вне миров и времен, короче говоря.

– Что случилось с этой девочкой? – в волнении спросила я, уже предчувствуя, каков будет ответ.

– Прыгнула девочка с третьего этажа да и сломала себе шею, – печально ответила Маруся.

– А откуда прыгнула-то?

– Пошла прогуляться, дошла до ближайшей высотки – это метров двести, там на третьем этаже офис какой-то бьюти-фирмы. Она поднялась, вышла на балкон, ну и…

– А подружка? Она-то куда делась?

– Она была рядом, когда поняла, что та впала в эйфорию, хотела ее удержать, но поскользнулась и тоже рухнула вниз. Ее, к счастью, спасли.

– Так это же безумие! – воскликнула я, потрясенная рассказом.

– Именно. И разве это один такой случай? – вздохнула Маруся. – Поедим раков, я тебе еще расскажу, чтобы ты лучше понимала, насколько все это серьезно. Был еще факт самоубийства, когда двадцатилетний мальчик наглотался дряни и прыгнул с моста в водохранилище, а был случай, когда девочка замерзла зимой на улице. Оба «намяукались» под завязку. Я к чему это рассказала? «Фейерверк», от которого предположительно умер твой брат, может изготавливаться в виде шипучей таблетки. Ему могли дать такой раствор под видом чего-то другого. Джина с тоником, например. Но сейчас у нас перерыв, а то у тебя от таких разговоров аппетит пропадает. А раков надо есть именно сейчас, пока у самок наличествует икра. Так что вперед.

Рассказанное Марусей произвело на меня тягостное впечатление, хотя я и старалась не испортить никому настроения. Ведь для них эти трагические истории – часть работы, они не могут относиться к этому как к чему-то личному, иначе просто-напросто сойдут с ума. Эта информация является относящейся к личной сфере только для меня, и то еще неизвестно, связяна ли она хоть как-то со смертью брата. Когда мы с Сережей собирались обратно, он на секунду взял меня за руку.

– Есть новости от оперов. Твоего Стаса опознали, – тихо проговорил он.

– Как? Кто? – выпалила я.

– Какая разница, кто именно? Официантка.

– Ты же сам говорил, что в «Лунной дороге» его не запомнили и на камерах его там нет.

– Потому и не запомнили, что его там не было. Официантка не оттуда. Из джазового кафе, которое там неподалеку.

– Там есть кафе «Братья Блюз», ты про него, что ли?

Сережа кивнул.

– Да, это заведение ему больше подходит. И что она говорит, девушка эта? С кем он там был?

– Пока не знаем, не успели еще всех опросить. Эта официантка там больше не работает, опера на нее и вышли-то случайно. В общем, она только знает, что Стас там бывал, она не раз его видела. Но в тот вечер она уже не работала, так что они сейчас опрашивают тех, кто был в смене. Далеко не факт, что мы выйдем на того, с кем у него была встреча.

– Почему ты так думаешь?

– Да меня все смущает, что никто ему эту встречу не назначал. Ну не было звонка на его трубку, хоть убейся! Так что все либо произошло случайно: Стас туда пришел по привычке, выпил, музыку послушал, потом угостился, вернее, его угостили чем-то незнакомым… Либо, дорогуша, кто-то знал, что он там бывает по вечерам и ждал его там специально. И не звонил, потому что имел твердое намерение с ним покончить. То есть знал заранее, чем эта вечеринка завершится.

– И ты мне расскажешь, когда твои опера закончат опрос?

– Ну… – скорчил физиономию Сережа, – во-первых, я имею права…

– А во-вторых что?

– Во-вторых? Ну… – опять затянул волынку мой дружок, – смотря как будет вести себя сегодня некий котенок Феофан.

– Ага, вот на что ты претендуешь! В гости к Фантику захотелось. Думаешь, я сразу не поняла?

– А чего тогда спрашивала?

– Хорошо, пошли. А если Фантик нассыт тебе в кроссовки?

– Разве такое может быть? Он же воспитанный котенок.

– Мало ли. Ну так что? Будешь рисковать?

– Буду, – решительно ответил Винник, и мы поехали ко мне.

На следующий день отец ждал меня к обеду. После вина, которое я употребила с раками, и виски, который по пути домой захватил и уговорил-таки меня пригубить перед сном Сережа, брать машину я не стала, вызвала такси, и оказалось, что очень даже кстати. В доме аккурат перед поворотом на папину улочку случилась какая-то авария, откуда-то лилась вода, велись ремонтные работы, дорогу перегородил экскаватор, в асфальте зияла дыра, вокруг которой сгрудились рабочие. Будь я на машине, припарковаться мне было бы негде, пришлось бы объезжать улицу с другой стороны, искать место. И не факт, что я его нашла бы. Таксист высадил меня перед поворотом, и я побрела к отцовскому дому. Меня одолевали скверные предчувствия. Что-то подсказывало мне, что в «Братьях Блюз» Стаса в тот вечер тоже никто не видел. Или видел одного. Во всяком случае, описания его визави мы не получим. Если этот человек проявил такую величайшую осторожность, что даже избежал назначения встречи по телефону, трудно ожидать от него, что он станет спокойно ужинать, выпивать или слушать музыку под камерами видеонаблюдения в компании того, кого собирается убить. Он просто знал, что Стас будет в «Братьях». Но откуда? А если это был не он, а она? Уж ей-то было многое известно о привычках своего любовника. И не потому ли она пропала? Осознала, что находится под подозрением? Смысла в этом исчезновении я решительно не видела, ее же все равно найдут, и она только осложнит свое положение. Ладно, если бы она была миллионершей, большие деньги открывают перед человеком большие возможности. Но откуда у Инги могут быть деньги? Этот вопрос стоит задать отцу, может быть, ему что-то известно. Но даже если у нее что-то и было, куда она могла исчезнуть? С поддельным паспортом дамочки уезжают в Таиланд только в книжках, в жизни такого не бывает. Во всяком случае, с обычными девушками. Когда я уже почти подошла к дому, в голову пришла еще одна мысль. Я остановилась посреди улицы, вызвав недовольство какой-то гражданки, стала смотреть на противоположную сторону. Отметила небольшой частный медицинский центр, торцом выходящий на проезжую часть, главным входом – в собственный дворик, с глазком видеокамеры, таращившимся на тротуар, уютное кафе в немецком стиле и рядом с ним какой-то салон. Камеры установлены везде. Можно ли будет разглядеть то, что они фиксируют в ночное время? Я еще не до конца осознала, почему мне потребовалось это знать, но в голове уже сам собой сформулировался вопрос. После банкета, закончившегося скандалом, все гости разъехались по домам на такси. Кто был первым? Стас? Судя по тому, что нашлось в его комнате, вещи он не собирал, да и Клавдия говорила, что он пулей вылетел из дому. Хотя самое необходимое он, конечно же, взял у себя в комнате: не плясал же он на юбилее с паспортом в кармане и с бумажником в штанах. Да еще и с ключами от той квартиры, куда и не думал, что придется отправиться. Так что в своей комнате он точно был, Клавдия могла просто не увидеть момент, когда Стас заскочил туда и лишь затем бросился вон из дому. Я пыталась собрать разбегающиеся мысли, но как это было трудно! У меня нет никакой информации, я блуждала в потемках. Итак, кто выехал из дома первым? Если Стас, то на чем он ехал, вызывал ли такси? Или его кто-то отвез, например, Игорек, Вита, Инга, кто-то из музыкантов… Как разъехались остальные гости? Сережа вполне может установить, сколько машин было вызвано в тот вечер на адрес отца и куда они отвезли заказчиков. У меня таких полномочий не было, у него есть. Будь я следователем, на его месте я уже давно бы это сделала, но мне казалось, что у Сережи просто нет версии, он тыкается в пыльные углы и ничего в них не находит. Потихоньку проверяет какую-то информацию, но следует по маршруту с точки места возможного преступления и причины смерти жертвы. А ведь я посвятила его в неприятные подробности семейной драмы. У него могли уже появиться подозреваемые, но не появились. Это странно, потому что в период нашего с ним общения я считала Винника очень способным парнем, собственно, такого же мнения о нем были и коллеги, и руководство. Или у него как раз есть подозреваемый? Но тогда этот подозреваемый – мой отец, который является председателем районного суда, и просто так его по допросам не затаскаешь. А Сережа хочет вернуться и в мою постель, и в мою жизнь, это мне теперь уже ясно как дважды два. И с отцом связываться ему не больно хочется. Михал Михалыч – опытнейший юрист, если он решился на преступление, то продумал все до мелочей, и для закона он останется неуязвим, потому что знает, как его обойти. Он может в точности предсказать и действия оперов, которые будут работать по делу, и логику следователя. Если бы он совершил убийство, то остался бы невидимкой, и Сереже со всеми его способностями с Михал Михалычем тягаться смысла нет. И Винник это понимает. Предвидит, что наживет себе лютые неприятности, получит влиятельного врага, оборвет связь со мной теперь уже навсегда. Потому и тычется как котенок, не продвигается ни на миллиметр. Ему проще спустить это дело на тормозах. Отец-то не требует немедленно предъявить ему убийцу, не грохочет дверями высоких кабинетов. Если эта жуткая версия верна, то ясно – почему. И где эта дура Инга? Чего смертельно боится и прячется? Или… Я все чаще ловила себя на мысли о том, что молюсь об Инге: только бы эта засранка была жива. Я остановилась перед забором. Может, не заходить? Может, ну его, этот обед? Как можно сидеть с человеком за одним столом, поедать деликатесы с его великолепных тарелок, пить итальянское вино, гладить его кошек и думать о том, что он – преступник, убийца своего сына, будь этот самый сын хоть трижды дурак и говнюк? Пока я раздумывала, уходить стало поздно, Клавдия увидела меня, надо было сматываться раньше. А мне стало и страшно, и стыдно за свои мысли одновременно.

Конечно, папа не помнил, в какой последовательности разъезжались гости, он был слишком ошеломлен произошедшим, чтобы обращать внимание на что-то еще. И, конечно, он не знал, есть ли у Инги какие-то свои деньги, и если есть, то много ли. Как ответственный мужчина, к тому же более старшего возраста, он не допускал и мысли о том, чтобы у Инги не было чего-то из необходимого ей в быту. Словом, он ее обеспечивал, что мне и так было известно, и не имел ни малейшего понятия о том, имела ли она собственные сбережения. В тот день с кошками я общалась более активно, чем с отцом, и они были мне искренне рады, ибо ощущали, видимо, недостаток внимания. Судья это почувствовал, уловил мое настроение и, когда я довольно быстро засобиралась домой, удерживать не стал. Неужели догадался? Мысли мои читает или как? Уезжала я от отца в еще более мрачном настроении, чем к нему приехала. Осталось только получить отлуп от Сережи, и все. О смерти брата надо перестать думать вообще. Пусть мальчик останется неотмщенным, а убийца безнаказанным – я-то что могу со всем этим сделать? Как повлиять?

Вопреки прогнозам, Сережа согласился с моим предложением запросить вызовы из отцовского дома в искомый вечер и их хронологию. Согласился правда вяло, мне показалось, что без всякой надежды на то, что эта информация может помочь следствию, и предупредил: хочешь, мол, поработать в этом направлении, будешь сопоставлять адреса и имена гостей сама. У меня типа на столь бесперспективную тягомотину времени нет. Я согласилась, и когда появились результаты, я поняла, что Сережа имел в виду. Сопоставление вызовов и адресов заказчиков мне дало только одно: Стас такси не вызывал. Первым заказал машину папин друг, Владислав Евгеньевич Свиридов, следующими – Игорек и Вита. Ни по одному из этих вызовов не было зафиксировано отклонение от маршрута. Сама не зная зачем, я все же сверила адреса, куда ехали эти люди, с тем, где находилось логово Стаса: любой из них мог высадить моего брата по пути своего следования, не отклоняясь от заданного пути движения. И тем, и другим было по дороге. Остальные гости стали вызывать такси уже чуть позже, минут через десять или даже пятнадцать после первых уехавших. Что это мне давало? Ровным счетом ничего. То ли кто-то его подвез, то ли нет, неизвестно. Если и подвез, то что? Мальчика убили не по дороге, не в его квартире, так что Сережа был сто раз прав: не обремененная государственной службой дамочка может тратить свое время на что угодно, но он, следователь, носящий погоны, просто не имеет на это права. Я это время тратила, но решительно не понимала зачем. Вектора движения у меня не было. На более или менее приемлемую версию не имелось даже намека. Что мне давала информация о количестве выехавших из дома машин? Пока я ее запрашивала, видимо, вопрос еще звучал где-то у меня в мозгах, но потом маячок погас. Печально, но я должна была признать этот факт. Я не детектив, не следователь. Я – адвокат, я умею делать только то, чему долгие годы училась и в чем еще более долгие годы практиковалась. Надо прекращать это позорище, эти постыдные потуги на то, чего я никогда не делала. Сережа в былые годы сказал бы мне это без обиняков, теперь не хочет. Боится. Потеряв меня, он так и не нашел свою половинку, и теперь, когда мы снова общаемся, я понимаю почему. Я не знаю, любит ли он меня, но вижу, что ему со мной интересно, у меня он – в своей тарелке, ему есть о чем со мной поговорить, у нас много общих интересов. Иногда этот общий мир бывает обширнее любви. А иногда из-за невысказанного вовремя слова мы считаем, что любви нет. А на самом деле она есть, просто мы почему-то считаем, что сказать о ней – это проявление слабости или зависимости. Причем в физической любви признаться вроде бы легко: тут вроде как организм распоряжается, а не я лично. В любви бесконечной признаться труднее. Думать об этом я сейчас больше не хочу, каковы бы ни были наши с Сережей отношения, мы оба оказались в одном положении: слепые и хромые мышки в темном чулане. Хотя вполне хватило бы и одного – быть просто слепыми.

С каждым днем во мне крепла уверенность в том, что убийство моего брата никогда не будет раскрыто. Мы зашли в тупик, в котором только пыль, хлам, ненужные предметы, тайны, до которых теперь уже никому нет дела. Я не хотела говорить этого, но думаю, что отец и так все понял. Расстроился ли? Сомневаюсь. И я смирилась довольно быстро. Лучше я буду считать себя дурой, которой доверили дело «не по зубам», это вполне можно пережить. Тем более что дело, оказавшееся мне не под силу, вовсе не по моей специальности и в профессиональном смысле никакого унижения мне не сулит. Быть дочерью убийцы куда хуже. Личные раны куда тяжелее и опаснее профессиональных, потому что с ними надо продолжать жить. Короче говоря, мне надоело тыкаться в пыльный угол, я устала ощущать себя безмозглой мышкой в темной кладовке. Ну не получается у неподготовленной девушки стать гениальным сыщиком в один день. Я всего лишь адвокат, я не Ниро Вульф, не Хари Холе, я не выдуманный персонаж, я живой человек. Поэтому если у меня не получается, то не получается. Извините. Тупик так тупик.

Глава 3

Мы похоронили Стаса и стали редко говорить о его смерти. Мне кажется, отец понял, что я молчу не потому, что не хочу ни в чем копаться, а просто потому что докопаться у меня не получилось. Так же, как и у Сережи Винника. Я стала постепенно возвращаться в рабочее русло, пора было заканчивать с ленивым существованием. Фантик рос не по дням, а по часам, из ласкового несмышленыша превращаясь в шкодного, вредного подростка. Я любила его все сильнее. Я вновь заговорила о смерти брата в тот вечер, когда моя лучшая подруга Тая решила представить мне своего нового бойфренда – владельца популярного в городе информационно-аналитического сайта. Мы с ней решили сделать что-нибудь вкусненькое и остановились на овощном рагу – лето не вечное, оно скоро кончится, надо хватать последние возможности насладиться свежими овощами.

– Так вы с Сережей вернулись к прежним отношениям? – допытывалась Тая, пока мы готовили ужин.

– К прежним – нет, – решительно ответила я, – и вообще я уже забыла, какими были те отношения.

– Не ври, терпеть этого не могу, – настаивала Тайка, – все равно же в конце концов скажешь правду. У тебя в ванной кое-что…

Она засмеялась, и я вспомнила, что так и не убрала Сережины носки, хотя к приходу Тайки собиралась это сделать. Мне удалось, хоть не без труда, убедить своего приятеля в том, что с летними мокасинами носки не носят, под давлением он согласился, снял их, и они благополучно продолжили валяться на самом видном месте. Понятное дело, человеку, привыкшему к форме, такое решение далось нелегко, но я нашла аргументы. А носки спрятать забыла.

– А вы мне всегда так нравились, – промямлила Тая, – у вас было много общего. И вообще… Сережа такой хорошенький.

– О том, что он хорошенький, я и спорить не стану, это не только мне видно, – заметила я, – однако, чтобы прожить вместе жизнь, этого мало.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Тайка, – ты просто придираешься.

– А ты к своим мужикам не придираешься? – ухмыльнулась я.

– Я – другое дело, – на полном серьезе заявила Таисия, – я придираюсь, потому что не красавица, а просто приятная и потому мне выбирать мужиков надо раз и навсегда. А ты красавица, можешь менять их по мере надоедания.

– Ты сама-то слышишь, что говоришь? – рассмеялась я. – Выбирать мужиков раз и навсегда? Раз и навсегда не мужиков, а одного мужика выбирают. Что ж ты бестолочь такая?

Тайка отмахнулась. Она не придавала значения словам. И в моем представлении она красавица, почему она себя так недооценивает? Да и насчет того, что значит «раз и навсегда», мы с ней не совсем понимали друг друга. В отличие от меня, Таисия не боялась экспериментировать с мужчинами, «раз и навсегда» сходилась, потом прощалась – легко, не создавая трагедий на пустом месте. Если кто-то не оправдывал ее ожиданий, просто говорила: «До свидания», и все.

– Ну а что этот твой новый Виктор? Ты же его на смотрины пригласила, я правильно понимаю? – осторожно начала нащупывать почву я.

– Ну да, – кивнула Тайка, – он мне все больше и больше нравится. Цельный мужик, серьезный. И вообще…

Уже несколько месяцев (хотя я, конечно, не засекала) Тая взахлеб рассказывает о своих отношениях с неким серьезным парнем, который трудится в медиасфере. Я мало что о нем знаю, но подписана на информационно-аналитический сайт, владельцем которого он является, и до сих пор мне ни разу не стало стыдно за выбор своей подруги.

Тайкин Виктор мне сразу понравился: осанистый, крупный, с открытым красивым лицом. От него исходил едва уловимый аромат моего любимого мужского парфюма от Живанши. И одет он был так, как мне нравилось: в дорогие джинсы от Армани, свободную, явно брендовую рубаху, из-под которой виднелась ослепительно-белая футболка. Он улыбнулся мне во весь рот, показав отменные зубы, и протянул огромную коробку с безумным набором суши и роллов. Я оглядела все это великолепие, искренне пожалела времени, потраченного на овощное рагу, и сказала:

– Надо звать Сережу на помощь. Втроем мы с этим не справимся.

Вечер обещал стать чуть ли не семейным.

Пока ждали Винника, решили выпить текилы, и после двух рюмок я брякнула то, что хотела бы придержать при себе. О чем уже не хотела говорить ни с кем, даже с близкими.

– Вить, а почему вы никогда не пишете о том, что у нас в городе процветает торговля наркотиками? И не только торговля, но и производство синтетических средств. О том, что этот поганый бизнес перемалывает жизни молодых людей? Что юные дурачки кончают с собой под влиянием той дури, которую покупают и употребляют? У тебя интересный сайт, но об этом никогда ни слова. Или было, да я что-то пропустила? Это не очень неудобный вопрос?

– Нет, почему неудобный? Нормальный вопрос, – не мешкая ответил Виктор, – я отвечу. Пока наркоконтроль был отдельным, самостоятельным правоохранительным ведомством, все было иначе. Когда я работал продюсером на телевидении, мы снимали множество передач, сюжетов, даже документальных фильмов по материалам наркоконтроля. Там было обо всем: о последствиях употребления синтетических наркотиков, об их разрушительном воздействии на организм человека. Наши передачи и циклы сюжетов получали награды. На мою почту каждый день приходили сообщения пресс-службы с новостями: кого задержали, где какие поля нашли… И пресс-служба у них была вполне грамотная, хорошо поставленная, хоть в ней и одни девки работали. Но курировал их лично замначальника управления, так что работа была поставлена отлично. Потом ведомство ликвидировали, функции по борьбе с наркооборотом остались только в полиции, с тех пор все как отрезало. Ни тебе рейдов, ни новых видео, ни экспертов, ничего… Вот и иди знай, что имеет место: плохая работа пресс-службы ГУВД или что-то совсем другое. На другом уровне.

– А что может быть на другом уровне?

– Откуда мне знать? – не стал изображать из себя конспиролога Виктор. – Может быть, государственная политика в том, чтобы мы как можно меньше знали о преступном бизнесе и его объемах. В том, чтобы борьба с ним не была темой всеобщего обсуждения. Я этого знать не могу.

– То есть вы перестали об этом писать, потому что нет информации?

– Строго говоря, да. Это так. А почему тебя этот вопрос так волнует?

Я немного помялась, выразительно взглянула на Тайку – неужели ничего обо мне не рассказывала? – и извинилась, надо, мол, отойти. Фантик загремел своим туалетом, возвещая о том, что сделал некие кошачьи дела и требует немедленной очистки отхожего места. Я побежала в прихожую, схватилась за кошачий лоток, метнулась в туалет сливать отходы фантиковского производства и мыть лоток начисто. Феофан не любил, когда с этим делом выходило промедление, он рос очень чистоплотным котом и меня воспитывал в духе неукоснительного поддержания чистоты принципиально важных кошачьих мест. Например, он категорически не ел из миски, если она была недостаточно стерильно вымыта после его предыдущей трапезы. В общем, котик мне достался строгий, и мне оставалось только соответствовать его требованиям.

Пока я отсутствовала, Тая потрудилась объяснить своему другу, в чем дело, и он встретил меня виноватым взглядом.

– Извини, я не знал твоих семейных обстоятельств…

– Не извиняйся, ты не обязан был их знать.

– Но теперь я понимаю, что этот разговор неспроста, ты что-то хотела мне рассказать?

– Если честно, то да.

И я стала рассказывать Виктору о нашей с Сережей поездке на природу, где приятная во всех отношениях хозяйка дачи Маруся поведала мне о реальных судьбах молодых людей, ставших жертвами производимой в городе синтетической дури. Витя слушал внимательно, и, когда приехал Винник, я уже заканчивала свой рассказ. Сережа усердно громыхал пакетом, в котором угадывались бутылки, и, когда я наконец закончила, мужчины познакомились. Я отправила Виктору на ватсап имена и фамилии жертв, контакты их ближайших родственников и телефон Маруси на тот случай, если что-то ему покажется требующим уточнения. После этого мы плотно занялись ужином, выбирая из огромного сета кому что нравится. Сережа вначале заявил, что предпочитает рагу из говядины с овощами, но потом глаза его разгорелись на угря, и наш с Тайкой кулинарный шедевр так и остался невостребованным. В какую-то минуту Сережа почувствовал неловкость за такой явный игнор домашней пищи, над которой я трудилась лично, и он заявил:

– Рагу я съем завтра с утра.

– Да ты что! Неужели не поленишься ехать через весь город ради порции овощей с говядиной? – воскликнула я.

Винник проглотил устную оплеуху и надолго замолчал. Несмотря на это, мы замечательно провели тот вечер, и мне показалось, что Виктор проникся моим рассказом, во всяком случае, он его заинтересовал.

Я даже не поняла, что именно меня разбудило – раскат грома или звонок в дверь. Слушать ночью, как барабанит дождь или даже бабахает гром, я люблю. В такие ночи особенно приятно нежиться в тепле и безопасности удобной и теплой постельки. Нудный, неотвратимый звук дождя убаюкивает, я укуталась в сползшее одеяло, подгребла под себя сонного тепленького Фантика, чтобы малыш не испугался грозы, но оказалось, что котенок уже проснулся и даже возмущенно мяукнул: до каких пор, мол, в доме будет действовать этот режим проходного двора? И тут я поняла, что вызвало кошачье раздражение – звонок в дверь. Если шум дождя и убаюкивает, то ночной звонок – точно нет. Я мгновенно проснулась. Была ночь с субботы на воскресенье, и потому мой сон был особенно чутким: когда не нужно рано просыпаться и бежать в суд или на встречу с клиентом, сонные демоны глумятся надо мной, будят посреди ночи, вставляют в голову всякие ненужные мысли, которые вообще-то нужно обдумывать днем. Если бы у меня наутро было назначено заседание, меня было бы не добудиться, потому что я спала бы как убитая. Феофан подумал, что гости пытаются пролезть в дом совсем уж в неурочное время, завозился и даже пару раз грозно рыкнул. Когда я все-таки осознала, что кто-то звонит в дверь, меня пронзило острое и весьма неприятное предчувствие. От ночных визитов ничего хорошего ждать не приходится. Я точно знала, что это не Сережа, поскольку мы расстались, обсудив время новой встречи, и она не была запланирована на два часа ночи. Залила соседей? Убили кого-нибудь? По спине пробежал мерзкий, колкий холодок страха. Я решила не подходить к двери, но звонки продолжались. Мой домофон давно не работает, и я не имею ни малейшего желания его чинить, значит, тот, кто звонит в мою дверь, как-то проник в подъезд среди ночи. После полуминутного колебания я стала склоняться к версии коммунальной катастрофы и все-таки пошла к двери. Вдруг в доме утечка газа или еще что-то в этом духе?

– Кто там? – прохрипела я.

– Ксюша, открой! Я тебя умоляю! Открой дверь! Ксюша, мне некуда идти, прошу тебя, это я, Инга. Не прогоняй меня, умоляю тебя!

На какое-то мгновение я настолько опешила, что даже не поняла, как Инга могла оказаться у моей двери и как она вообще где-то могла оказаться, если давно уже провалилась сквозь землю. Ее голос прогнал остатки сна, и, когда я открыла дверь, Инга практически ввалилась в квартиру и чуть не сшибла меня с ног. Она была совершенно мокрая и дрожала всем телом.

– Ты можешь меня впустить?

– Заходи, – пожала плечами я, – просто непонятно, что это за ночные явления и вообще…

– Я никогда не пришла бы без предупреждения и уж тем более ночью, – всхлипнула Инга, – но у меня нет выхода. Тут единственное место, где он не будет меня искать. Прости. Я уйду потом куда-нибудь, может, завтра с утра, но сейчас у меня совсем нет денег и мне негде переночевать. Если честно, я даже не помню, когда я ела в последний раз.

Инга была совсем не похожа на себя обычную. Исчезли лоск, уверенность в голосе и движениях, даже от привычной ухоженности почти ничего не осталось.

– Тебя трясет, ты промокла, иди в душ, я дам тебе халат.

– У тебя нет коньяка или чего-нибудь такого… А то меня колотит.

– Если ты голодная, то нельзя пить коньяк. Подожди минуту.

Я нашла в кухонном шкафу конфету с марципаном, которую экономно не съела, оставив до лучших времен, налила немного коньяку в рюмку. Инга все еще стояла в прихожей.

– Зайди, что ты там стоишь, – крикнула я.

Она вошла, жадно проглотила шоколадку, запила коньяком, вздохнула, но дрожать не перестала.

– Теперь иди в ванную, – велела я, – ты совсем мокрая. Дверь не закрывай, я принесу халат, его еще найти надо.

Девушку не пришлось уговаривать, через минуту я услышала шум льющейся воды.

Что все это значит? Когда мне было так важно с ней поговорить, она бесследно исчезла, а теперь вдруг появилась среди ночи из ниоткуда после почти месячного отсутствия. И еще надо помнить, что в этот период ее активно искали и не могли найти. Где же она так профессионально пряталась?

Инга вышла из ванной в халате и полотенце, благоухающая моим кремом для лица. Я пододвинула ей тарелку с едой. Готовить среди ночи горячее и потом мыть посуду я стала бы только ради близкой подруги, но никак не ради нее, поэтому предложила бывшей папиной невесте удовольствоваться хлебом с маслом, ветчиной, остатками овощного рагу с говядиной. Когда я увидела, как она набросилась на пищу, мне стало ее жалко, я еще никогда не видела, чтобы человек хватал пищу с такой жадностью. Она и правда голодала. Ну недоедала уж точно.

– Где же ты была все это время? – наконец, спросила я.

– В деревне, – с набитым ртом ответила Инга, – забилась в щель, спасибо, люди подсказали в какую. Но ничто не вечно, деньги кончились, жить не на что, даже еду купить не могу. Дня три уже голодная, ем раз в сутки какую-то лебеду.

Глядя на нее, я поверила.

– Ты выпей еще, согреешься, – предложила я, подвигая к ней бутылку.

– Да мне неудобно как-то, и так ворвалась в два часа ночи…

– О неудобстве тогда нужно было думать, когда ты в два ночи ворвалась, а теперь-то уж что…

– Прости меня, Ксения, но в данном случае мне действительно некуда было больше пойти.

– У тебя что же, и подружек нет? И друзей?

– Именно там меня и найдут. Твой дом – единственное место на всей планете, где он не станет меня искать.

– Кто он?

– Убийца Стаса, – очень просто ответила Инга. – Разве ты еще не поняла? Я – следующая, и этой участи мне не избежать. Ты не думаешь, что это мог быть ваш с ним отец?

Я застыла. По всей логике, надо было выгнать мерзавку, но что-то меня останавливало. Я не могла, мне надо было с ней поговорить.

– Почему он? Почему не ты, например?

– Ты действительно думаешь, что я могла убить твоего брата? – слегка успокоившись, спросила она – Это безумие, Ксюша. Было время, когда я любила Стасика всей душой, каким бы говном он ни был.

– Как можно любить человека, зная, что он говно?

– Еще как можно! Тебе очень повезло, что с тобой такого пока не приключилось. Это ж ведь как устроено: сначала ты начинаешь любить человека и только потом узнаешь, что он за фрукт. Редко когда наоборот. Полюбила, к примеру, зайчика, а он оказался шакалом, так что теперь?

– Ну а послать? Никогда не пробовала? В русском языке, на всякий случай, есть слово «нет» – слыхала что-нибудь об этом?

– Иронизируешь? Понимаю. Только когда ты уже по уши, это не работает. Нет никаких «нет». Только слепое, тупое, глупое «да», за которое я теперь буду расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ты и сама все понимаешь: я делала все то, что мне велел Стасик. Он меня парализовал, понимаешь?

– На мертвого валить легко. Никто не проверит. Стасик был хороший мальчик.

– Хороший?! – засмеялась Инга. – Ты действительно так думаешь?

– Даже если и не так, то почему ты считаешь, что вся эта лирика мне настолько интересна, чтобы вламываться ко мне в дом в два часа ночи, требовать сохранения конфиденциальности… На хрена мне все это нужно? Я тоже имею право на свое мнение и считаю, что жить в доме человека, собираться вступить с ним в брак и в это же время шалавиться с его сыном – это поступок, достойный приблудной шавки, если ты считаешь иначе, то это вопрос твоих нравственных ориентиров. Вернее, того места, где они должны были бы быть. А теперь еще раз внятно объясни, какого хрена ты приперлась ко мне! И не надо здесь играть со мной в ролевые игры – это к твоим мужикам, там наряжайся. Со мной будет так: станешь корчить из себя несчастную, я сейчас же позвоню Виннику, ты ему подписку давала, он тебя арестует за милую душу в пять минут. Заодно будет тебе где переночевать и что покушать. Не уверена, что там хорошее меню, но с голоду не умрешь. И пойми, я не шучу. Я так и сделаю.

– Зря ты так, Ксюша, ведь лично тебе я ничего плохого не сделала…

– Еще слово…

От бешенства меня затопила такая волна, что я просто не знала, как с ней справиться, как из нее вынырнуть. Пора было выгонять наглую девку из дому. Хоть в дождь, хоть в грозу. Плевать.

– Помнишь прошлый Новый год? – неожиданно спросила Инга.

– И что? Какое это имеет значение?

– Просто вспомни.

Под прошлый Новый год отец подарил мне маленький новенький беленький BMW «X-1», и я была на седьмом небе, так мне нравилась эта чудесная машинка. И вообще настроение у меня было отменное: у меня были хорошие клиенты, новый бойфренд, начало романа с которым внушало оптимизм. Симпатичный маленький джип – первый за всю жизнь серьезный подарок отца – дополнил картину праздника, который царил главным образом у меня в душе. Во внешнем мире все было уныло и скверно, ковид давал периодические всплески, и тогда все вокруг замирало в предчувствии наступления нового витка депрессии. Но на мне эпидемические наплывы пока почти не отражались. У мамы с ее почти мужем все шло отлично, в семье отца я тоже стала совсем своей. На 31 декабря было запланировано два важных мероприятия. Отец не поклонник ночных празднований, поскольку не любит менять режим. Куролесить до утра ему и неинтересно, и слишком утомительно, потому что после часа ночи он начинает клевать носом. Он затеял проводить старый год в семейной компании, а уж 1 января пригласить гостей. Мы договорились, что я заеду на ужин к семи вечера. До полдесятого я собиралась посидеть в компании, а потом, к двадцати двум, отправиться на вечеринку. Массовые мероприятия были в тот момент под запретом, но это была очень уж «особенная» вечеринка, к тому же закрытая, без массовости и вообще без случайной публики. Мой тогдашний поклонник руководил городским концертным залом (и сейчас, насколько мне известно, руководит), новогоднее празднование устраивалось именно там. Олег предупредил, что все будет по-взрослому: вип-гости, шоу-программа, изысканный стол. Только сливки общества, избранная публика… Он назвал несколько имен, я настолько впечатлилась, что даже подумала, не отказаться ли от приглашения. Но среди них были люди, которых в мечтах я видела потенциальными, а может, даже и постоянным клиентами – ах как хотелось бы получить одного из них в постоянное «пользование»! Конечно, я согласилась и стала тщательно готовиться. Платье у меня, к счастью, было. Я купила его в Италии и еще ни разу не надевала, не было случая. Платье было изысканное, обалденное, умеренно вызывающее. В таком не стыдно было показаться даже на искушенной публике. К нему очень подходил гарнитур из муранского стекла, купленный за страшно сказать какие деньги в Венеции, в фирменном магазине на площади Сан-Марко. С туфлями надо было что-то решать, и мне пришлось проехаться по магазинам. Потом настала очередь мелочей, в том числе записей к специалистам: маникюрше, парикмахеру. В середине дня 31-го я уже была в полном порядке.

За хлопотами я только к середине дня заметила, что погода стремительно портится. Еще вчера термометр показывал комфортные минус четыре градуса, светило солнышко, и под ногами хрустел чистенький сверкающий свежевыпавший снежок. Однако к полудню небо совсем заволокло тучами, по небу стремительно полетели хмурые снежные облака. К двум часам началась метель. Меня проблема непогоды волновала только по одной причине: транспортной, я целиком и полностью зависела от такси. Клавдия готовила гуся с яблоками, и мне совершенно не улыбалось запивать его газировкой вместо итальянского вина. Такси я заказала заранее, одна машина должна была отвезти меня к отцу на ужин, другую я заказала на адрес отца на строго определенное время, чтобы ехать в концертный зал. Будут ли в городе пробки, если все хорошенько заметет?

Я зря волновалась, такси пришло вовремя, доехали мы без приключений, хотя и сильно мело, но в городе уже работала снегоуборочная техника. У папы было хорошо, как в сказке. Перед домом красовался свежевылепленный снеговик с традиционной морковкой, изображающей нос, и шарфиком между головой и туловищем. В доме очень вкусно пахло, в гостиной стояла большая нарядная елка. Инга была в каком-то воздушном платье со сверкающими сережками в ушах, Стасик – умытый, чистенький, причесанный, как пай-мальчик из мультика – был совершенно трезв и что-то мурлыкал себе под нос. Бабка с дедом не приехали, сославшись на старческую метеочувствительность. Стол был сервирован красивой посудой. В вазочках нас дожидалась икра, на блюдах была разложена рыба, от одного вида которой сжался желудок. Мне понравилось, как на меня посмотрел папа.

– Очень хорошо выглядишь, – одобрительно заметил он.

– А ты куда так расфуфырилась? – поинтересовался Стас. – Неужели для нашей скромной семейной компании? Я тебя с такой прической еще никогда не видел. Небось деньжищ отвалила, а, сестра?

– Тебе не нравится?

– Почему не нравится? Выглядишь круто! И вообще красотка.

Я рассказала, куда собираюсь, что будет за вечеринка и кто меня пригласил.

Мы славно тогда посидели. Я себя ни в чем не ограничивала: решила, что лучше я от души поужинаю здесь, среди ночи моего аппетита вряд ли хватит на что-то большее, чем бутерброд с икрой. Тем более что гусь с яблоками в исполнении Клавдии был очень хорош. И вино папа к нему подобрал подходящее. «Пино Нуар». В самый раз!

После девяти Стасик засобирался, он планировал встречать Новый год в какой-то компании.

– Подожди, когда приедет мое такси, поедем вместе. Ты сейчас уже никого не вызовешь, – предложила я.

– Мне не нужно такси, спасибо, за мной заедут. Приятель, – объяснил брат.

Мы продолжали пить вино и наслаждаться обществом друг друга, потом Стасик выскользнул из-за стола, чмокнул всех по очереди и скрылся. Я посмотрела на часы, в половине десятого за мной должна прийти машина, мне подтвердили мой заказ. Пора было собираться и мне. Я со всеми распрощалась и вышла на улицу. Метель не унималась, мне ужасно не хотелось портить свой тщательно отработанный внешний вид. А снег между тем налипал на щеки и норовил превратить в ничто уложенную челку. По-настоящему я испугалась, когда представила, что будет с моими глазами, если снег размоет мне тушь. Первой мыслью было вернуться в дом и подождать там, понятно, что такси застряло где-то в непогоду. Но внезапно я разозлилась: я заказывала машину заранее, почему мы не готовы никому прощать неисполнение обязательств, и только транспорт может приходить, когда ему вздумается? Даже если он индивидуальный и за него заплачено по праздничному тарифу втридорога? Я спряталась под сосенкой и стала звонить в такси, чувствуя, как с каждой секундой закипает гнев и портится новогоднее настроение. Пока мне ответили, моя челка превратилась в полное дерьмо.

– Как это машина не приехала? – недовольно ответила мне девушка-оператор. – Водитель сообщил, что посадил пассажира.

– Когда это было? – взвилась я. – Кто мог взять мое такси?

– Водитель подъезжает к указанному адресу, к нему подходит пассажир и называет конечный адрес. Если он совпадает, то какие у водителя должны быть сомнения? Вы что, не знаете правил? Ни разу не вызывали такси?

– Пришлите другую машину немедленно! – потребовала я.

– Простите, но у нас сейчас нет свободных машин, – сказала девушка и дала отбой.

Я стала нажимать на кнопки, ну хоть где-нибудь есть же хоть одна какая-нибудь хромая лошадь, которая меня отвезет! Оказалось, нет. За два часа до Нового года машин не было. Где-то меня просили ждать, обещали перезвонить, но я уже понимала, что это бесполезно.

Через пару минут стало ясно, что никакого праздника у меня не будет. Я позвонила Олегу, объяснила ситуацию, но он был без машины и где ее взять в данную конкретную минуту, тоже не знал. Точнее, разъездная машина у него была, но водитель куда-то поехал по служебной надобности. Я вернулась к отцу в дом, и он довольно быстро нашел мне транспорт: какую-то служебную полицейскую машину. Но в каком я уже была виде! Тщательно наложенный тон смыл снег, тушь размазалась, челка повисла слипшимися от лака прядями. Я поблагодарила отца, села в полицейский автомобиль и поехала домой.

– Ну и к чему ты предложила мне вспомнить эту дурацкую новогоднюю ночь? – спросила я Ингу, взбудоражившую неприятное воспоминание.

– Да так… Просто чтобы ты понимала. То такси забрал Стасик.

Я опешила.

– Но зачем?

Инга пожала плечами.

– Ему не понравилось, что Михал Михалыч подарил тебе машину, – сказала она, – ему вообще не нравилось ваше сближение.

– Но ведь это детский сад! – никак не могла поверить я. – Это же выходка злого глупого ребенка!

– Он таким и был – злым глупым ребенком. Очень злым. Ну что, будешь звонить своему Виннику?

Я встала из-за стола заварить чай, мое первоначальное желание отправить Ингу спать испарилось, а Виннику я бы теперь не стала звонить и под страхом уголовной ответственности. Я кинула в чашки пакетики «Эрл Грея» с бергамотом и потянулась за бутылкой коньяка.

– Выкладывай все, что знаешь, – велела я. – Почему ты решила, что Стаса убил отец?

– Упаси бог, я так не решила, вовсе нет, просто подумала, что это мог быть и он. Тебе самой не приходило такое в голову?

– Нет, – соврала я, – это тебя Стас лишил перспективы в жизни. Разве у тебя не было никакого мотива? И почему ты вообще решила, что его убили? Может быть, он покончил с собой?

– С какого перепугу?

– Ты знаешь, у некоторых людей – я не имею в виду тебя, конечно, бывают такие странные вещи, как чувство вины.

– Это чувство Стасу было не знакомо, – отрезала Инга, – я думала, ты поняла суть моего намека на прошлый Новый год.

– Я поняла, – согласилась я, – это была злая и подлая шутка. Но убийство – это точно не шутка. Это очень серьезно, Инга. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я налила чаю, сделала еще бутерброды, булькнула коньяка в пузатые рюмки.

– Чтобы понять, кто убил Стаса, нужно сначала разобраться, кто тогда над вами-то пошутил? Кому это было нужно? Кто знал, что вы затеяли свои сексуальные игры на террасе? Ведь ты была непосредственной участницей событий, неужели у тебя нет никаких соображений?

– Почему же? Есть. Давай еще выпьем, и я еще немного поем, хорошо?

– О господи, да ты совсем голодная, давай я яичницу пожарю, что ли…

– Не надо, спасибо, тут достаточно.

– У меня еще сыр есть какой-то крутой, – вспомнила я.

– Спасибо, – с набитым ртом пробормотала Инга.

Я нашла сыр, но Инга, кажется, уже насытилась, хотя отказываться от сыра не стала.

– Я тебе сейчас скажу одну вещь, в которую тебе трудно будет поверить, но если ты хочешь знать правду, то придется.

– Постой-ка, – перебила ее я, – я юрист, люблю все раскладывать по полочкам. Ты можешь сначала рассказать мне, как вы со Стасом познакомились? Вы ведь знали друг друга раньше?

– Да, знали, – не стала отрицать она, – это он привел меня в свой дом и познакомил со своим отцом. А познакомились как обычно, как все знакомятся. Это было на открытии загородного клуба «Аква».

– Он что, там работал? Делал вечеринку?

– Нет, открытие они делали сами, но Стас старался не пропускать таких мероприятий, он сам мне это не раз говорил. Там он находил новых клиентов.

«Аква» – приличный, дорогой клуб развлечений в двадцати минутах езды от центра города. Его оборудовали на берегу водохранилища, сделали удобную автостоянку, поставили легкий в смысле конструкции ресторан в стиле шале, оборудовали широкую площадку с пирсами и романтической подсветкой. Дневной режим работы предусматривал пользование огромным бассейном на свежем воздухе. Летом, когда в городе воцаряется несусветная жара, те, кто не в отпуске, не находят себе места. Пользоваться пляжами водохранилища опасно, это делают только самые отчаянные, кто не боится бактерий и грязи. Ну и совсем пьяные, которым вообще все равно. На немногочисленных речных пляжах не протолкнуться, остальные же давно стали частными владениями. В общем, «Аква» довольно быстро набрала обороты. И меню шашлыков у них было достойным, и пиво фирменное. Цены высокие, но это было заведение не для всех.

Ингу пригласила подруга, праздновавшая годовщину свадьбы со своим мужем-бизнесменом, и она провела в «Акве» весь день. Стас тоже. Они пару раз столкнулись в бассейне, он угостил ее сначала пивом, потом шампанским. В обед ее компания расположилась в ресторане за столиками под кондиционерами пить пиво с раками, но Стас заманил красавицу на пирс в свою – отведать баранью корейку с костра. Ближе к вечеру компании напились каждая в своем режиме и стали смешиваться. В «Акве», учитывая ее разноплановое использование, есть удобные комнаты для переодевания: с диванами, фенами, зеркалами. Вечером Инга показалась во всей красе: в декольтированном платье, дорогой итальянской бижутерии. В тот вечер у них со Стасом завязался бурный роман.

– Ты любила его? – спросила я, хотя сама не терплю, когда посторонние люди стараются залезть в душу. Но тут ситуация оправдывала вопрос. Инга поймет, что это не просто бабское любопытство.

– Трудно сказать. Когда мы только познакомились, я, конечно, была им очарована. А потом… – она пожала плечами, – он довлел надо мной, мог навязать мне все, что угодно, и я слушалась. Но была ли это любовь? Может, просто мой глупый слабый характер.

– А как он объяснил тебе, зачем знакомит тебя с отцом? Какая у него была цель?

– Тогда мне казалось, что он хочет от меня избавиться, но вместе с тем держать где-то поблизости. Говорил, что не годен к семейной жизни, что пройдет неизвестно сколько времени, пока он встанет на ноги. Что я старше и мне нужно устраивать свою судьбу сейчас, а не ждать ветреного мальчика с неясными намерениями. Что мне нужен серьезный обеспеченный мужчина с положением в обществе, за которым я была бы как за каменной стеной. Ну в общем, всякое такое…

– И, конечно, объяснил, что отцу не обязательно знать о том, что между вами существуют некие отношения?

– Он сказал, что если отец будет об этом знать, он будет ко мне относиться как к девушке своего сына, и тогда знакомиться в общем-то и незачем.

– Ну, конечно, – хмыкнула я, – куда удобнее сплавить отцу любовницу, на которой не хочешь жениться, и самому пользоваться потихоньку. Тебе не казалось унизительным такое положение в доме?

– А он мною и не пользовался, – с вызовом бросила Инга, – с того момента, как Стас узнал о том, что у нас с Мишей… ну, в смысле с Михал Михалычем… он ко мне и не прикасался. И даже не претендовал. Мог чмокнуть, но не более того.

Верить ей или нет? Услышанное полностью противоречило той картине, которую за последнее время во всех деталях нарисовало мое воображение. Мне казалось, любовники использовали каждую отлучку моего отца, чтобы заняться своими делами. Любой момент, когда его взгляд не был устремлен на них.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что это правда.

– Но если между вами давно ничего не было, как мог кто-то вычислить вас на юбилее? Ведь тот, кто устроил эту подлость, был уверен, что между вами существует любовная связь, и только ждал момента, чтобы вас уличить. Разве нет?

– Да никто нас не вычислял, Ксения! Никто! Неужели ты еще не поняла?

– Кто же тогда организовал эту подлую шуточку? До сих пор я считала, что происшествие на юбилее и смерть Стаса – это непосредственно связанные между собой события.

– Эту, как ты говоришь, шуточку организовал наш мальчик. Стасик. Больше некому.

– Инга, что ты такое несешь?

– Успокойся, давай выпьем еще по рюмке, и я скажу тебе самое главное. Ты сама поймешь, что я права.

Руки у меня тряслись, я никак не могла ухватить оливку, которой хотела закусить свой коньяк. От моих воплей проснулся Феофан, мяукнул, поинтересовавшись, чего это я так возбудилась посреди ночи, и попытался вскарабкаться по моим домашним спортивным штанам мне на колени. От этих манипуляций у меня и так уже все ноги были в царапинах.

– Фантик, погоди, не до тебя сейчас. Марш спать!

– Это малыш Ульяны Андревны? Ты забрала его себе?

– Как видишь.

Коньяк от волнения пошел не в то горло, я покашляла, развела руки, расправляя диафрагму, и все вроде бы прошло.

– Так что ты хотела мне сообщить такого важного?

– Никто не мог вычислить. Я все время была с гостями, за Стасом я не следила, периодически он попадался мне на глаза, но я не обращала на него внимания. Не до того было. Он подошел ко мне неожиданно сзади, шепнул, что приготовил отцу сюрприз, чтобы я подошла к террасе. Я подошла.

– И он, конечно же, накинулся на тебя, аки дикий зверь! Я тебе не верю.

– Тем не менее так и было.

– Что ж ты не послала его куда подальше, если между вами давно все было кончено?

– Никто бы не успел никого никуда послать. Мы находились на террасе не более одной минуты, когда туда направили софит. Это была проделка самого Стаса. И свет направил тот, кого он об этом попросил.

– Не понимаю, – я не могла поверить в правдивость ее слов.

– Чтобы ты поняла, мне придется упомянуть одну интимную деталь. Там, на террасе, между нами не было секса. Он просто повалил меня на стол, грубо раздвинул ноги. Он и штанов снять бы не успел, и я не успела бы раздеться, даже если бы имела такое намерение. Все произошло слишком быстро. Понимаешь? Проникновения не было!

Это было уже слишком. Инга нагло врала мне в лицо, ведь проверить ее слова было невозможно.

– Ты лжешь! – воскликнула я.

– А зачем мне было так глупо шкодить? Я уже жила другой жизнью, Стас в ней существовал где-то на периферии. Я искренне полюбила твоего отца, он дал мне то, чего у меня в жизни никогда не было – заботу и серьезное отношение. Я была счастлива, пойми, зачем мне было блудить? Даже если смотреть на это с чисто практической точки зрения: зачем мне было так рисковать?

– Страсть, наверное.

– Какая страсть? У Стаса кто-то был, он не скрывал, я собиралась замуж, мы давно общались как родственники, страстью уже и не пахло. Он сам подстроил эту каверзу, больше никто не мог.

– Но зачем?

– А зачем он тогда забрал у тебя такси?

– Это не одно и то же, – не согласилась я.

– По масштабам подлости – да. Но принцип-то схожий.

– Так зачем он все это устроил? Ты-то сама как думаешь?

– Не знаю. Может, хотел опозорить меня перед отцом. Но это вряд ли, я вроде ничего плохого ему не сделала. А может, мстил отцу за что-то. Иногда я ловила очень злобное выражение у него на лице, когда он о чем-то спорил с отцом. Не недовольное, нет. Это было не раздражение даже, а неприкрытая злоба. А один раз он пришел домой в сильном подпитии, я его попросила не показываться на глаза Михал Михалычу, он не любил, когда Стасик сильно нажирался. И Стасик не стал спорить, ретировался, но напоследок бросил, что папочка еще ответит ему… А вот за что, я не поняла, он сильно был пьян. Бормотал себе под нос. Хотя один раз, когда мы говорили об отце, он со злобой заметил, что, если бы папаша не был таким добреньким, его мать была бы жива. Что все это могло значить, я не имею представления.

– Он с тобой своими мыслями и чувствами не делился?

– Да ну что ты! Я для него была как дорогое красивое постельное белье. Но какое бы оно ни было приятное, не будешь ведь спать на одной простыни всю жизнь? Он сбыл меня в хорошие руки, как твой отец отдает котят от своих кошек. Только к котятам Михал Михалыч все же относится как к живым существам, любит их, заботится. А меня Стас никогда не любил. Если я и служила какой-то его цели, то мне о ней неизвестно.

Зато мне теперь, кажется, известно. Как бы фантастично ни звучали признания Инги, но до меня стало кое-что доходить. И, похоже, она действительно говорит правду.

Я уложила Ингу на диван, улеглась сама, но сон, понятное дело, не шел. Я осторожно встала, вышла в гостиную. Она тоже не спала.

– Почему ты не рассказала обо всем отцу? – спросила я.

– Он бы мне не поверил. Со стороны все это выглядело хуже некуда.

– Все равно ты должна была рассказать. Ты можешь предположить, что человек глубоко страдает, что ему больно?

– Мне тоже больно.

– Верю, но ему больнее, поверь.

– А что бы это изменило?

– Не знаю, – честно призналась я, – может, сомнение облегчило бы его страдание. А может, он докопался бы до истины, пока еще не было поздно.

– Но теперь-то в любом случае поздно, – прошептала Инга.

– Для Стаса – да. А мы все равно должны узнать правду.

– А ты уверена, что действительно хочешь ее знать?

Теперь я уже не знала, что ответить ей на этот вопрос.

Глава 4

За год до описываемых событий

О тех страшных событиях Настя думала ежедневно, ежечасно, ежеминутно. С того мгновения, как отошла от наркоза. Вспоминала все в мельчайших деталях, анализировала, сопоставляла. От чувства вины это не избавляло, конечно, но ни о чем другом она все равно больше думать не могла. Да и о чем можно размышлять, будучи прикованной к больничной койке, когда мозги затуманены и еле ворочаются от обезболивающих, когда даже осознание масштаба собственного бедствия пришло далеко не сразу. То, что Веры больше нет, от нее скрывать не стали, да она и сама это чувствовала. Даже если бы ее пытались обмануть, ничего бы не вышло. Удар был такой, что хрупкая Верка разбилась как фарфоровая куколка, душа ее упорхнула, как лепесток, подхваченный ветром. Перед тем как потерять сознание, Настя успела увидеть ее и каким-то внутренним чувством понять: даже если Верка еще здесь, то ее все равно уже нет. И как она могла это допустить? Почему позволила ей общаться с этим придурком Котом? Ладно бы если б Верка была в него влюблена, но ведь там ничего такого не было, никакой романтики. Просто ей нравилось, что он делает. Кот подрабатывал диджеем, бродил куда пригласят, разрабатывал собственную жилу – обрабатывал классику в модных ритмах. «Это ж какое бомбяо можно сделать из оперной арии! – вещал Кот. – Люди этого просто себе не представляют!» Да, его клиенты в основном тупые и ограниченные, не знают, какие пласты музыкальных сокровищ хранятся на виниле или в других носителях. Возьми этот клад, этот бесценный бриллиант, ограни его в соответствии с сегодняшними запросами – и ты получишь потрясающий, великолепный эффект. И что еще очень важно – возьми бесплатно! Чтобы иметь право играть три примитивные ноты, сочиненные Димой Маликовым, нужно заплатить, чтобы пользоваться гением Моцарта, платить не нужно. Это был Клондайк, и Кот только приступил к его разработке. Вере нравилось то, что он делает, в отличие от самородка Кота, который влачил дни на эстрадном отделении и, стало быть, являлся неучем по определению, она училась на фортепианном, классику знала прекрасно, чем и привлекала Кота. Еще бы – бесплатный консультант и носитель идей. Он видел в ней всего лишь блажную дурочку, но отказаться от ее компании не мог – читать искренний интерес в ее глазах было приятно. Волнительно. Возбуждающе. К тому же она помогала с новыми задумками. Остальные-то, кроме Моргенштерна, ничего не знают, о чем с ними говорить? А он замахнулся на такую интересную штуку, как попурри из Моцарта: воткнул туда отрывок из арии «Царицы Ночи», несколько тактов из увертюры к «Свадьбе Фигаро», а Вера посоветовала самый красивый фрагмент из 20-го концерта для фортепиано с оркестром. И все это в совершенно феерической обработке. Получалось что-то невероятное.

С болью и вынужденной неподвижностью Насте бороться было легко, потому что она понимала: только благодаря этому она не увидела Веру в гробу. А если бы она не переломала себе все, что только можно, пришлось бы увидеть. И запомнить навсегда, и жить потом с образом мертвой подруги всю оставшуюся жизнь. Настя не хотела видеть Веру мертвой, не хотела запоминать ее такой, с восковым лицом, повязкой на лбу, со сложенными на груди руками. Только не это! В жизни Верка была бабочкой, уязвимой, хрупкой, трепетной. А бабочки не живут долго. Они не жизнеспособны. Это не утешало, не облегчало жизнь, просто объясняло кое-что. И ведь Настя как чувствовала: перед самым тем днем забрала у Верки тетрадку со стихами. Это был ее черновик, и Настя в шутку сказала: вот ты помрешь, и я твои рукописи продам за миллион. Верка смеялась: кому, мол, они нужны? Настя гнула свое: это сейчас не нужны, так ведь ты и не умираешь пока. А вот лет через пятьдесят… Но Верка не стремилась стать поэтессой, просто писала и читала только своим. Когда Настя смотрела на подругу, ей вспоминалась простая, но удивительно нежная прелюдия Дебюсси «Девушка с волосами цвета льна». Такие девушки живут вне времени и пространства, Дебюсси знал это.

Настя не одобряла то, что Вера завела приятельские отношения с Котом. Во-первых, Кот себе на уме и вообще не понятно, что он за человек. Мутный какой-то. Во-вторых, Насте не нравился в принципе такой образ жизни: все эти клубы, тусовки, вся эта пустая, напыщенная молодежь: мяукающие безмозглые девочки с татуировками, парни с крашеными волосами. Вере такая жизнь тоже не нравилась, Настя это точно знала, но подруга была впечатлительной, ее легко было заинтересовать и даже заинтриговать. Нечто новое могло вызвать у нее острый интерес, правда, надолго он не задерживался, утекал. Как только первое впечатление тускнело, предмет забывался. Настя понимала подругу: Вера пишет стихи, ей нужно питать свои эмоции, ей необходимы всплески каких-то новых ощущений. Настю это не пугало и не вызывало особенной ревности: она знала, что, как только всплеск уляжется, на его месте снова будет тихая вода – обычная Веркина меланхолия. Неизменной в жизни подруги была только привязанность к ней, к Насте. По-настоящему она нуждалась только в ней и в чистом листе бумаги, на котором можно писать. Верка была уязвимой, ее было легко увлечь, но еще проще травмировать, задеть, обидеть. Она нуждалась в защите от жестокого внешнего мира. И эту защиту ей обеспечивала Настя.

Она и в тот вечер не хотела никуда идти, но приглашение исходило от Кота, который обещал продемонстрировать Вере новую штуку, как он называл свои «произведения», и очень волновался. То, что он на взводе, заметила и Настя, но ей и в голову не пришло поверить, что он волнуется перед выступлением. Это его работа, вернее, халтура. Тоже мне, Мацуев, подумала Настя, – волнуется он. Небось закинулся уже, вот вам и все волнение. Настя строго следила, чтобы он не втянул в свои пристрастия Веру, только этого еще не хватало. Верка только отмахивалась: ты что, мол, с ума сошла? Вообще-то период в жизни у Большаковой был как раз хороший. Ее мама – приветливая, красивая, уравновешенная женщина – встретила приличного человека, вроде как доктора. Настя только не поняла, доктора в смысле врача или ученого, но то, что у него была степень, это точно. Человек, судя по всему, был достойный, щедрый и свой диктат в семье установить не пытался. А уж Настя как никто знала, что это такое. Ее мать пару лет назад привела в дом какого-то попугая, Насте он активно не понравился, но она смолчала: во-первых, это не ее жизнь, а матери, во-вторых, может, теперь дура угомонится наконец и перестанет безумствовать в поисках мужа. Нехорошо так о матери, конечно, но если б кто видел, во что она превратилась в последние годы, тот бы понял. Настин отец сгинул в неизвестном направлении, когда она была шестиклассницей, мать с год бесилась от злости, бухала, без всяких причин орала на дочь, но потом остановилась, решила искать нового мужа, пока не стала старухой. Настя поначалу обрадовалась, думала, наконец-то мать возьмется за ум, пока с работы не выгнали. Работала она в городском Департаменте культуры. Хоть и не большим начальником, а все-таки не шутки. Там же имела и какой-то побочный гешефт, иначе откуда у нее деньги? Она и взялась, но только не за ум: эта субстанция, по ее мнению, на успехи в личной жизни никак не влияла. Это и не страшно, ума у нее и не было никогда. Она принялась усиленно омолаживаться и «приводить себя в порядок». Наращенные в пол-лица ресницы у взрослой тетки смотрелись дико. Но когда Настя попыталась сказать матери, что та стала похожа на Дюймовочку на пенсии, то просто получила подзатыльник. И спасибо еще, что мать ограничилась только им одним. Потом она увеличила губы и стала напоминать куклу из секс-шопа, о чем Настя благоразумно промолчала. Следующим шагом стали татуировки на видных местах, а когда дело дошло до уколов ботокса, Насте уже было стыдно появляться на улице рядом с матерью. В обновленном молодежном гардеробе, с последствиями весьма неудачных процедур мать являла собой жалкое зрелище. Говорить с ней о чем-то стало совершенно невозможно, она зациклилась на поиске мужика, стала посещать неких сомнительных ведуний, платила бешеные деньги за какие-то привороты. Короче, полностью съехала с катушек. К тому же она стала злая как черт, все вокруг ее раздражало или «выбешивало» – слово, от которого Настя просто сходила с ума. Раньше мать любила, когда Настя садилась за фортепиано заниматься, и даже если произведение находилось только на стадии разбора, она устраивалась поблизости, слушала. Теперь уходила в свою комнату, закрывала дверь. Летом ее изнуряла жара, зимой бесил холод. Ее раздражали люди, фильмы, музыка, передачи о политике, разговоры о ковиде, новостные сайты и многое другое. Вернее, все вокруг. И когда матери, наконец, попался мужичок, Настя даже обрадовалась, хоть он и был похож на настоящего придурка. Скоро выяснилось, что не просто похож, он придурок и есть. Жить ему было негде, так что в их жилплощадь он вцепился мертвой хваткой. Материны несвежие, накачанные силиконом прелести его интересовали не так сильно, как ее деньги, а вот на Настю он стал заглядываться с первого же дня, а где-то через месяц даже предпринял первую попытку «заехать» по-настоящему, по-взрослому. Настя не стала грозить ему тем, что пожалуется матери, вместо этого мило улыбнулась и тихонько сказала:

– Следующий заезд будет для тебя последним.

Видно, что-то в ее интонации или в голосе насторожило маминого друга, хотя не в его правилах было показывать слабость малолетней девчонке.

– И что ты сделаешь, сопливая дурочка? Убьешь?

– Ну не сама… Наркомана найму за пять штук. А может, и сама, – сказала она, прищурившись, оценивающе осматривая противника с головы до ног, – куплю у наркош порошочек и насыплю тебе в суп. От души, с передозом. Может, сдохнешь, а может, инвалидом сделаешься. Так что не лезь ко мне, целее будешь.

– Ты что, совсем отмороженная?

– Да, – спокойно ответила Настя, – отмороженная. Не в себе я, так что ты лучше подальше держись.

Он поверил, больше не лез, смотрел волком, но не цеплялся. Терпеть его присутствие в доме становилось все труднее, но, по счастью, они с матерью долго не пробыли вместе, разругались, и попугай отвалил. К тому времени мать вроде успокоилась, нашла себе еще кого-то.

В Веркиной семье все складывалось иначе, хотя и она росла, как и Настя, – безотцовщиной. Но Веркин отец свою семью не бросал, а умер в расцвете лет от какой-то редкой саркомы. Пока он не заболел, их семья жила счастливо, и родители очень любили друг друга. Верина мама утрату переживала глубоко и тяжело. Казалось, уже никогда не заживет новой жизнью, но все же встретился ей мужчина, которому она доверилась. Спокойный, умный, серьезный. В общем, во всех смыслах положительный персонаж. Подгадал, когда в антиковидных мерах будет перерыв, когда откроют аэропорты и курорты, отвез новую семью в Грецию, на Крит. Вера каждый день присылала фотографии: то она барабульку ест, то осьминога на гриле, то в Эгейском море купается, то на экскурсии где-нибудь. Фотки были такие яркие, солнечные, радостные. И море на них было такое бирюзовое, а Вера такая счастливая, что Настя была в полной уверенности, что у подруги начался хороший период жизни. Жаль, что новый член семьи на них ни разу не попался, Насте хотелось на него посмотреть. На идиота уже налюбовалась, было желание взглянуть на нормального человека. Вера вернулась, обещала показать, да потом забылось как-то.

В тот самый день Кот пригласил Веру послушать его новую «штуку», сказал, вечеринка будет в клубе «Воздух». Настя идти ужасно не хотела, они с Верочкой собирались провести время совсем иначе: позаниматься часов до шести, а потом пойти к монастырю, пофотографировать. В последнее время им стало нравиться делать фотокартинки, как называла их Настя, а у Акатова монастыря было красиво и покойно, прямо как в раю. Чистые, выложенные камнем дорожки, фиолетовые цветы, названия которых девочки не знали, вид на спокойную гладь водохранилища, которое издали да в солнечный день казалось чуть ли не голубым. Фотографировать у Насти получалось. Сами собой находились интересные ракурсы: то бегущие по небу облака на фоне купола храма, то купающийся в луже воробей, то улыбающаяся старушка за окном домика, еще более древнего, чем она сама. На следующий год они окончат музыкальное училище, нужно будет думать о выборе профессии. Подруги не собирались продолжать музыкальное образование, хотели еще подумать, поискать себя. Музыку ведь не обязательно любить за деньги, то есть за зарплату. Можно же просто любить, а зарабатывать чем-нибудь другим.

Почему она в тот вечер не настояла на своем? Почему уступила Веркиному желанию пойти послушать Кота?

– Дался он тебе, этот дурак, – попыталась сопротивляться Настя. – Гипнотизирует он тебя, что ли?

– Вообще-то он мне не нужен, просто надо же хоть что-то делать, хоть чем-то интересоваться, – пожала плечами Вера.

– Впечатлений тебе опять не хватает?

– Наверное. Вот подумай сама, Насть, – оживилась девочка, – ты же не будешь фотографировать все время одно и то же? Правда ведь? Это же скучно. Тебе же нужна какая-то новая натура, какие-то новые образы…

– Я понимаю, о чем ты, не понимаю другого. Неужели тебя вдохновляют все эти придурки?

– Я никогда заранее не знаю, что и где меня вдохновит. Так же, как и ты. Придурки не вдохновляют, конечно, но ты так говоришь, будто я куда-то хожу в поисках придурков. Я думала, ты меня лучше понимаешь.

Вера надулась.

– Я могу пойти одна, если ты не хочешь. Схожу на час, не больше, послушаю, что он там напридумывал, потом тебе позвоню.

– Ага, так я тебя и отпустила, – вздохнула Настя, – ладно, пойдем вместе, но ненадолго. Не зависай там, хорошо? В конце концов, чем таким особенным может поразить тебя Кот?

– Вообще-то он способный, интересные «штуки» у него получаются. Давай уж не будем такими дикими, сходим, развеемся, а завтра в монастырь.

Настя согласилась, потому что всегда соглашалась с Верой и не была склонна отпускать ее одну куда-либо. Если бы у нее был парень – другое дело, а так… Кто ее защитит в случае чего? О том, что будет, когда у кого-то из них появится парень, Настя даже думать боялась. Парень – хоть свой, хоть Веркин – оторвет ее от подруги, а она без нее и дня прожить не могла. Но Большакова права: беззаботной учебы в музыкальном училище остался год, в течение которого они обе должны выбрать себе профессию. Такую, чтобы не мучиться, не маяться на работе, не метаться всю жизнь в поисках чего-то лучшего. Вот бы, мечтала Настя, каждая стала бы профессионалом в своем любимом деле. Вера бы писала, Настя фотографировала, делала иллюстрации. И они всю жизнь были бы вместе, даже когда вышли бы замуж. Но это были мечты, чтобы претворить их в жизнь, надо было крепко подумать, понять, где, в каких сферах могут быть востребованы их способности.

В какой момент Настя отвлеклась, она потом не смогла вспомнить. Просто отвлеклась, и все. Кот был весь в мыле, трясся, но «штука» у него получилась классная. На голодный желудок девочки ничего не пили – заранее договорились. Но на вечеринке, к счастью, были хорошо накрытые столики. Даже если бы не планировалось горячее, то и холодными закусками там можно было наесться до отвала: аппетитные печеные пирожки с мясной начинкой, тарелки с изысканным мясным ассорти – суджук, вяленая говядина, языки, хамон, кальмары под майонезом, овощные салаты. В общем, было чем поживиться. Особенно столики понравились Насте, которой ужасно не хотелось готовить дома ужин. Мать, как всегда, где-то шарахается, хочешь пропитаться – беспокойся сама. Короче, Настя отдала должное и кальмарам, и языкам, и вяленой говядине. Подумала и отправила всему этому вдогонку два пирожка с мясом. Вера тоже хорошо поела, Настя за этим проследила. Так что в принципе можно было и немного выпить. Ассортимент напитков поражал разнообразием: виски, текила, пиво, сухие вина, шампанское. Подруги остановились на сухом, но через некоторое время Настя заметила, что какой-то парень усиленно потчует Веру текилой, учит слизывать соль, закусывать лимончиком. Под ее бдительным взглядом Вера выпила рюмку, оценила, изобразила на лице гримасу неописуемого удовольствия, и на этом вроде все. Ну, если все, можно не волноваться.

Вечеринка оказалась на удивление приличной. Публика собралась вполне адекватная, никаких тебе придурков в женских юбочках, с крашеными ногтями и подведенными глазами. Никакого мата, никакого рэпа. И среди девчонок Настя не заметила ни одной губастой. Просто модные девочки. Высокомерные, дорого одетые. Одним словом, мажорный сейшн в рамках относительной благопристойности. Пили правда много. Но на это Настя готова была закрыть глаза – в конце концов, праздник же. Виновником торжества был сынок какого-то большого чиновника, на которого явно не распространялись антиковидные ограничения. У него день рождения совпал с еще каким-то знаменательным событием, так что настрой у парня был на серьезную гулянку. Планировался даже катер, но чиновный папаша, предвидя, чем может обернуться ночной водный маршрут, катер не согласовал. Ну ничего, попереживали, да и успокоились. Кот жег на полную катушку, официанты подносили новые блюда с закусками, вокруг Насти увивались молодые люди.

Настя знала о себе, что хороша, но не придавала этому такого уж большого значения. Придет время, станет придавать, наверное, а пока ей было просто приятно мужское внимание. Чувственность просыпалась в ней медленно, периодически тело подавало какие-то сигналы, сообщало о своей готовности к взрослой жизни. Только моральной готовности пока не было. Да и парня, который отвечал бы Настиным запросам, строго говоря, тоже. Так что девичий скептицизм пока успешно заглушал сексуальные потребности, которые вообще-то и потребностями еще не стали. Так, фантазии разве что…

На той вечеринке один мальчик ей все-таки понравился. Гибкий, даже грациозный, он привлек ее внимание во время танца, а потом пригласил Настю выпить текилы и перекусить. Они заболтались, потанцевали. Одним словом, на какой-то момент Вера исчезла из поля зрения подруги, а если уж быть предельно честной перед самой собой, то Настя просто забыла о Верке. Совсем ненадолго, но все-таки. А когда вспомнила, то нашла подругу в непонятном состоянии и еще менее понятной компании. Ее окружала группа молодых людей, Вера почему-то была в центре внимания. Она читает стихи? – с ужасом поняла Настя. Но она никогда не читает посторонним! Потом Верка закружилась в каком-то дурацком танце, который, по всей видимости, иллюстрировал прочитанный текст. Насте стало не по себе – парни и девки вокруг откровенно смеялись. Развлекались. Не может быть! Вера не могла так напиться, она вообще пьет очень мало, больше для компании, чем для получения эффекта опьянения. Кто над ней так подшутил?

Настя еле выволокла подругу из круга, но Верка сделалась совсем невменяемой. Она болтала без умолку, несла какую-то чушь, принималась танцевать и чуть не разделась на глазах у веселящейся публики – Настя вовремя остановила, утащила подальше. А потом случилось то, что случилось. Вера начала что-то плести про то, что ей нужен воздух, бросилась бежать. В какой-то момент остановилась, закачалась, начала исполнять невероятный, жуткий танец, вызывая нелицеприятные комментарии прохожих. Но она на них не обращала никакого внимания. И тут Настю осенило: Верку чем-то накачали. Она стала трясти ее, расспрашивать, но добиться вменяемого ответа от человека, находящегося под кайфом, оказалось невозможно. Настя совершенно растерялась, она просто не знала, что нужно делать в таких случаях, чтобы помочь. Верку нужно было загнать домой, но как? Настя умоляла, плакала, орала на подругу, но все было бесполезно. Дальше вспоминать не хотелось, дальше был ужас, который она не сможет забыть до самой смерти.

Мать приходила в больницу присмиревшая, часто – заплаканная, приносила домашние пирожки и котлетки. С расстройства она даже отклеила идиотские ресницы. Когда Насте наконец удалось выбраться на свободу, была уже глубокая осень. Некоторое время пришлось провести дома, уж очень не хотелось фигурировать на улице с палкой. А зимой и вовсе стало трудно выходить – гололед был страшный, Настя боялась, что успехи, достигнутые ценой невероятных усилий, пойдут насмарку. Ей очень хотелось пойти к Вериной маме, но очень долго она не могла решиться: а вдруг та винит во всем именно ее? Мать убеждала, что ее вины в смерти Веры нет, но она продолжала винить себя. Кто знает, может, и Веркина мама того же мнения. В училище пришлось взять академический отпуск, и Настя показывалась там всего несколько раз по необходимости. Не хотелось взглядов, не хотелось вопросов. Потом настал момент, когда она вдруг поняла, что визита к Вериной маме не нужно бояться, она обязана его нанести, она не имеет права этого не сделать. Верка бы ее не поняла.

Настя дождалась субботы, пошла. Перед дверью ее начал колотить озноб, втайне она надеялась, что ей никто не откроет, что не придется смотреть в лицо убитой горем матери и объяснять, как она могла не усмотреть… Так и вышло. Она вернулась вечером того же дня, но дверь опять никто не открыл. Настя не знала, какое расписание у Веркиной мамы, решила, что будет приходить каждый день в разное время. В конце концов, наткнулась на соседку, поднимающуюся по лестнице.

– Ты ведь Верочкиной подругой была? – спросила она, близоруко вглядываясь в Настино лицо. – Мне кажется, я тебя раньше видела.

– Да, мы с Верой были подругами, – подтвердила Настя, – я вот маму ее проведать хотела.

– Так ты не знаешь ничего? – вздохнула женщина. – Ну зайди.

Она открыла дверь, разделась, Настя разоблачаться не стала, только стряхнула с ног кроссовки.

– Ты проходи, чаю выпьем.

Настя вошла в уютную, по-домашнему пахнущую кухню, молча устроилась на стульчике.

– Ты та самая девочка, которая была вместе с ней, когда все случилось?

Настя кивнула.

– А вас как зовут? – спросила она. – А то ведь не знаю как обратиться.

– Меня зовут Нина Степановна, – ответила женщина, разливая по чашкам чай. – Где же ты была так долго? Почему раньше не приходила?

– В больнице была. Я ведь тогда тоже упала. Хотела Верку удержать, но не вышло. Выпала за ней следом, переломала себе все.

– Бедняжка. Вот несчастье-то.

– Хочу вот маму Верину повидать, не знаете, когда она бывает?

Нина Степановна посмотрела на Настю долгим взглядом, вздохнула.

– Теперь уже не получится. Нет больше Леночки. Умерла. Не выдержала.

Под Настей зашатался хлипкий стульчик, она почувствовала, что вот-вот упадет.

– Что с ней случилось? Сердце?

Соседка немного помялась: говорить правду или нет?

– Если честно, то покончила с собой Елена Пална. Она после смерти Верочки так и не смогла в себя прийти. Несчастливая судьба у нее, не дай бог никому: сначала любимого мужа похоронила, потом дочку. Только очень сильный человек такое выдержит, а у нее, видно, сил не хватило. Хотя ее доктор так за ней ходил, так ухаживал, чуть не за руку водил, никуда не отпускал. А все равно не уследил.

– И как она это сделала? – не удержалась от вопроса Настя. – Не сочтите за праздное любопытство, все-таки Вера мне самым близким человеком была, и мне не все равно, что стало с ее матерью.

– Да так же как Вера… – на глаза соседки навернулась слеза, – прыгнула. Только Веру хоть пытались спасти, а Лену даже и пытаться нечего было.

Женщина тихонько всхлипнула.

– Хорошая она была. Добрая, тихая. И красивая. Почему-то именно таким в жизни и не везет.

Настя старалась переварить информацию, но мысли путались, а вопросы почему-то не формулировались.

– Скажите, Нина Степановна, а кто же теперь живет в этой квартире?

– Пока никто, но у Лены осталась сестра, наверное, она и будет наследовать жилплощадь.

– А муж? Вы не знаете, как его звали? Как его найти?

– Нет, деточка, не знаю, – как-то виновато пожала плечами соседка, – они ведь тут жить не собирались. Мне как-то Лена говорила… Она с тестом обращаться не умела, приходила ко мне за консультациями, потому что ее муж очень уж любил всякие пирожки-беляши и с собой в больницу на обед ему давать их было очень удобно, так она говорила. Так вот как-то раз она и сказала мне, что как только Верочка окончит училище, они со Славиком переедут к нему, у него, мол, очень хорошая квартира, лучше этой. Но наш дом от вашего училища в десяти минутах ходьбы, так что Лена хотела быть спокойной, что дочь спокойно доучится без поездок в транспорте. Тем более когда весь этот ковид начался… Какой уж тут транспорт?

– Так его зовут Славик, это вы все-таки помните? Может, и отчество знаете?

– Нет, детка, не знаю. Славик и Славик.

Настя почувствовала, что начинает женщину утомлять, поблагодарила за чай и ушла.

Она брела, отворачивая лицо от ледяных порывов зимнего ветра, и совершенно не понимала, что теперь делать. Жизнь без Веры стала пустой и одинокой, и ей совершенно не хотелось, чтобы это одиночество кто-то нарушал. У нее вообще не осталось никаких желаний, кроме, пожалуй, одного. Ей нужно было знать, кто в тот день довел Веру до того состояния, с которым ее не привыкший к допингу организм не смог справиться. Кто скормил ей таблетки или дал нанюхаться порошка. Самой ей бы и в голову не пришло. Верка могла выпить кружку пива или два бокала сухого вина. Иногда, когда требовала компания, могла пропустить пару рюмок чего-то крепкого, но она всегда обращала внимание на то, что пьет. Напиток должен был быть качественным, над своим организмом Вера никогда не экспериментировала. Когда они были вдвоем и никак не могли расстаться, разговорившись о чем-то важном или даже просто заболтавшись, то могли себе позволить выпить чуть больше, но ненамного. Например, не по две маленькие рюмки, а по три. Но Верка всегда вовремя останавливалась до того, как начиналось состояние опьянения. Она его не любила и не понимала, в чем его кайф. Веселость – да, опьянение ни в коем случае. Она не любила пребывать в состоянии, которое не могла контролировать. Настя была уверена, что из любопытства нюхать или глотать таблетки Верка бы не стала ни за что. Кто-то ее обманул, кто-то подшутил над ней, кто-то охмурил ее настолько, что она просто не поняла, что делает и к чему это может привести. Кто-то… Но кто? Как теперь это узнать? Что нужно сделать, чтобы все выяснить? Задача казалась Насте непосильной. Все равно что стоять на берегу океана и понимать, что его надо переплыть. Она зажмурилась от страха и ненависти, по щекам потекли колючие слезы. Там, на другом краю этого океана, живет и радуется жизни кто-то, кто шутки ради отнял у нее подругу, самого дорогого в ее жизни человека. И Настя не сможет жить дальше, если не отомстит, ее сердце не выдержит, она не сможет… И если для того чтобы уничтожить этого человека, нужно переплыть океан, она его переплывет.

Глава 5

– Они все боятся штрафов и закрытия из-за нарушения антиковидного режима, – сообщил Сережа, – объяснять им всем, что меня интересует совсем другое, я уже устал, и они все равно не верят. Дистанция между столами не соблюдается, временной режим работы тоже. Ты не представляешь, сколько я с ними мучился, прежде чем заставил что-то говорить.

Сережа с видимым удовольствием уписывал говядину с луком и картошкой – ни на что большее у меня не хватило ни времени, ни фантазии.

– Как вкусно, – с полным ртом проговорил он, – а малосольного огурчика у тебя случайно нет?

– Случайно есть, Клавдия дала, – я встала к холодильнику, – просто я про них забыла и потому тебе не предложила. Минуту.

Сережа сосредоточенно захрустел, по всему видно, он был чертовски голоден.

– Малосольный огурец к картошечке с мясом – это высший пилотаж, – заключил он.

Хотя высшим пилотажем была, конечно, ледяная рюмочка, которой он с удовольствием наградил себя после трудного дня.

Попрошайка Феофан сидел у его ног, ждал подношения, смотрел глазами несчастного бродяги, которому не давали есть как минимум два дня.

– Ты его иногда кормишь? – съязвил Сережа.

– Тебе не стыдно, гаденыш? Ты что меня перед людьми позоришь? – строго сказала я Фантику, взяла наглого поросенка на руки и унесла на диван.

Но Фантик знал цену моей строгости, он тут же повернулся на спину и ухватил меня за палец своими крошечными, но острыми зубками.

– Вот же злобная гиена! – еле вырвавшись из лап котенка, прошипела я.

– Корми бедное животное.

– Сейчас у тебя твою еду заберу, – пригрозила я.

– Пошутил, – успел вставить Винник и налег на жаркое.

Когда он наконец наелся, начал рассказывать.

– Та девчонка дура, конечно, и как свидетель не слишком надежная. Но Стаса она помнит.

– Так, подожди, девчонка эта откуда? Какой клуб посещал Стас?

– Я не говорил? А думал, что сказал. Это клуб в квартале от «Лунной дороги». Последняя работает сейчас просто как кафе, ограничения не позволяют им проводить мероприятия. И по ночам работать тоже. Они, правда, все равно проводят и все равно работают, но либо в закрытом режиме – под вывеской «Кафе закрыто», либо просто вешают амбарный замок. С «Воздухом» сложнее, у них хозяева все на фарше, сильно модные, не люблю таких.

– Так его там опознали?

– Да, девчонка его там раньше видела. Когда-то одного, а в последнее время он с малолеткой какой-то приходил. Не часто, пару-тройку раз.

– Что за малолетка?

– Дык кто ж ее знает? У них паспорта не спрашивают. Красивая, говорит, девочка.

– Описала ее?

– Более или менее. Рост примерно 165, стройная, волосы каштановые, выше плеч, очень вьющиеся. Особая примета – шрам на лбу, но якобы он ее не портит, вроде девчонка очень хороша собой. Одета модно, но ходит как-то странно, медленно, не хромает, но наступает осторожно, смотрит под ноги. Может, травму перенесла?

– У меня легкий перелом был, и то под ноги смотрю, так что это очень может быть. И как все это может помочь? Ты ищешь эту девочку? Есть хоть что-то, за что можно зацепиться? Не может же быть, чтобы он ей ни разу не звонил. Или она ему. Значит, ее телефон можно найти.

– Самое смешное, что никого, подходящего под это описание, у него в телефоне нет. У него огромное количество контактов и множество тех, кто ему звонил и кого он сам набирал, но проверил все очень внимательно, там нет ни одной девочки 18–20 лет. Хочешь сама проверить? Посиди, посмотри, может, у меня глаз замылился, может, ты случайно что-то усмотришь, чего я не углядел. Но это вряд ли. У меня же до этого опера все проверили. Нет там девочек. То есть они есть, но то клиентки, и постарше, и опять же их проверили. Но я тебе список дам. Видишь, какой я щедрый?

– Пока только слышу. Дашь список – увижу.

Сережа встал со стула, и Феофан, предатель, рванул к нему. Определенно котенок выбрал себе папу. А меня спросить забыл, засранец.

Мы уже выпили чаю с вареньем, а конструктивная мысль никого еще не озарила.

– Ну вот сама подумай. Диджей – это же явно по работе? Фейерверки – тоже? А дальше? Кейтеринг, катер, какой-то шашлычник, администраторы клубов и ресторанов, музыканты, банкетные залы. Да тут все по работе, Ксюш! Вот в чем проблема. Есть кое-какие приятели, но он с ними общался, похоже, раз в полгода, не чаще. Среди всего этого никакой любовницы я не вижу. Не мог же он не прислать ей хотя бы один раз какую-нибудь глупую эсэмэску, правда? Типа «люблю тебя, котенок».

– Фу, как ты испортился, Винник! – скривилась я.

– Это не я. Я такие не пишу. Уж тебе-то это известно.

– Может, другим и пишешь, откуда мне знать?

– Нет, не пишу, – настаивал Винник, – но другие-то пишут. Может, не такие, а другие какие-то, но пишут же. А у него ни одной. Ни он – ни ему. Странно.

– Скажи, Сереж, а почему ты решил, что никто из тех, с кем он общался по работе, не может быть тем, кто нам, собственно, и нужен?

– Я ничего не решал, мы со всеми беседовали. Ты что ж думаешь, я халтурщик какой-то? – обиделся Сережа.

– Брось, я никогда не считала тебя халтурщиком. Ты свое дело знаешь, поэтому я и спросила. Ты уверен, что эта девушка – не по работе? И что убийца к работе тоже отношения не имеет?

– С чего бы мне иметь такую уверенность? Нет, конечно. Но тогда надо понимать, какую версию мы разрабатываем. Тогда его убийство должно быть как-то связано с работой.

– А ты отметаешь такую возможность?

– Я следователь, гражданка, я не могу отметать ни одну возможность, даже самую призрачную.

– Отрадно это слышать, – отозвалась я, – и что же? Ни один из абонентов не вызвал твоего интереса? Если дама работает администратором ресторана, это же не значит, что она не могла быть его любовницей. Познакомились по работе, а потом закрутилось… По-моему, все вполне правдоподобно.

– Но ты забываешь, что девушка, с которой видели Стаса, была очень молоденькая, то есть совсем. А администраторами в дорогих кабаках в двадцать лет не становятся.

– Да, ты прав. Но разве у него не могло быть двух любовниц? Одна взрослая, другая малолетка. С одной его видели, с другой нет. Мало ли, может, она замужем.

– Тоже может быть, – согласился Винник.

Я задумалась. Надо спросить у Инги, вот что! Ей что-то известно о девушке Стаса, она говорила, что он не скрывал, что у него роман. На время визита Сережи я отправила ее к Тае, я пока не было готова к тому, чтобы предъявить ее следствию. Придется, конечно, но пусть она хоть чуть-чуть придет в себя. И еще мне хотелось сначала поговорить с отцом.

– Скажи, а вот это что за дамочка? – Я ткнула пальцем в распечатку. – Ольга Леонидовна Говоркова. Она что из себя представляет? Какого возраста, что за персонаж? Тут помечено, что она работает в Управлении культуры городской администрации. Она что говорит о своих отношениях со Стасом?

– Вот как раз эта дама ничего не говорит. Отрицает знакомство напрочь.

– И тебя это не насторожило?

Сережа скорчил гримасу.

– Насторожило, но не особенно. Эта баба, скорее всего, врет. Но Стас для нее связь не любовная, а коррупционная. Управление культуры… Скорее всего, он через нее получал заказы на организацию праздников или чего-то такого.

– Но если так, то отрицать связь как раз бессмысленно: она может обеспечить ему заказы, но любая бюджетная копейка проходит через муниципальные торги, ты же понимаешь. И это очень легко проверить: участвовала ли фирма Стаса в таких аукционах или нет.

– Проверяют уже, – буркнул Сережа, и я поняла, что эту ниточку он просто упустил из виду. Но ничего, теперь даст задание, если еще не проверили, то проверят, дело недолгое. – Но она могла помогать ему и в частном порядке, рекомендовать кому-то… Без всяких там конкурсов обойтись.

– Если она его рекомендовала просто как частное лицо, то чего ей бояться?

– Хм, да сейчас во всех администрациях антикоррупционные отделы работают. Знаешь, чем они не брезгуют заниматься?

– Могу догадаться…

– Ага, способствуют освобождению некоторых рабочих мест, на которые появляется спрос.

– Какая гадость, – сморщилась я.

– Не то слово.

– А как же эта культурная мадам объяснила звонки со своего телефона?

– Сказала, что этим телефоном не пользуется давно, с тех пор как купила себе продвинутый айфон. А старый телефон вроде как валяется где-то дома, она и забыла про него давно.

– Интересно… – протянула я.

Больше мы о той даме не говорили, но я выписала себе в блокнот номер ее телефона, о котором она якобы забыла, имя-отчество и адрес. Очень захотелось мне эту чиновницу повидать лично. Нужен только повод, что-то, что помешает ей послать меня куда подальше.

Следующий день выдался напряженным, я провела в суде гораздо больше времени, чем предполагала, и к вечеру устала, совершенно оголодала и оттого изрядно обессилела. Инга вернулась в мою квартиру, а я, пообещав привезти ей что-нибудь съестное от Клавдии, поехала к отцу. В окнах горел свет, но я тщетно нажимала на кнопку домофона, встроенного в калитку, – мне никто не открывал. Постояв несколько минут, я не на шутку забеспокоилась. Дома явно кто-то есть, почему же мне не открывают? Я набрала номер отца, но он не ответил на звонок, и по спине у меня пробежал колючий холодок. Пришлось сделать то, чего в обычной ситуации я не делаю – открыть калитку брелоком, который имелся у меня на всякий пожарный случай. Я вошла во двор, решив, что звонить тоже не имеет смысла, придется открывать самой. Клавдия, вопреки обыкновению, не встретила меня, и я, перепуганная, пошла на свет, который ярко горел и в кухне, и в столовой. В доме что-то происходило, слышались мужские голоса, одним из которых был отцовский. Внутри у меня все сжалось, я вошла в комнату и столкнулась с папой лицом к лицу. Он, похоже, услышал, что в доме кто-то есть.

– Ксюша, иди в кабинет, нам тут еще пара минут, и все, мы заканчиваем. Угостись там чем-нибудь. Там кампари есть, свежие орехи. Давай, дочь, я страшно занят.

Я решительно ничего не поняла, но послушно поплелась в кабинет, который мне очень нравился, включила свет, уселась в мягкое кресло. Через пару минут тягостного ожидания, так ничего и не поняв, я достала из бара бутылку кампари, набросала в стакан побольше льда, чтобы было не так сладко, немного подумала и не поленилась отрезать ломтик лимона. Действие вкуснейшего напитка было приятным, обволакивающим, но пустой желудок требовал горячей и желательно сытной еды. Я съела несколько орехов, когда хлопнула входная дверь. Это могла быть только Клавдия. Я выскочила из кабинета ей навстречу и поняла, что не ошиблась, пришла папина помощница, в руках у нее был какой-то пакет.

– Клавдия, что происходит? Кто это у папы?

– Ветеринар, – пояснила женщина. – Ты, наверное, есть хочешь?

– Хочу – это не то слово, но что у вас делает ветеринар? Что с кошками? Кто-то заболел?

– Слава богу, нет. Да ты заходи, я тебе пока бутербродик сделаю.

В это время в коридоре послышались шаги и голос отца. Он прощался с доктором, и, судя по тону, ничего страшного ни с кем не произошло. Через пару мгновений он вошел в кухню, держа в руках какой-то кулек.

– Вот, извольте, – сказал он, протягивая мне сверток для ознакомления, – Ульяна Андревна сегодня с улицы притащила.

В маленьком одеяльце моргал глазками-пуговками и отчаянно дрожал крошечный щенок йоркширского терьера. Отец рассказал, что Ульяна Андревна нашла на обочине выброшенного щенка примерно два часа назад, схватила его за загривок и принесла домой. Кто-то безжалостно выбросил «лишнего» песика на улицу. Он был голоден, глазки заплыли от гноя, нос сухой и горячий. Отец немедленно вызвал ветеринара, тот приехал, осмотрел детеныша, промыл ему глазки, сделал укол. Малыш поел и вроде немного успокоился, но время от времени проявлял беспокойство и начинал дрожать.

– Можешь не пожирать его глазами, – строго предупредил отец, – я тебе уже отдал Феофана, этого не отнимешь. И не надо так на меня смотреть. Это собственность Ульяны Андревны.

Я вздохнула, щенок был такой маленький и хорошенький, что сердце мое сжалось в комок. Ульяна Андревна, на которую я до сих пор как-то не обратила внимания, громко шикнула на меня, когда отец устроил щенка на диване. Она улеглась рядом с ним, всем видом показывая, что приближаться к ребенку не следует. Было ясно, что она уже считает щенка своим. Это было справедливо, ведь, в конце концов, именно она его нашла и именно ей он обязан спасением жизни.

Мы почти закончили ужин, на который Клавдия подала изумительный суп из белых грибов и запеченную красную рыбу, когда я наконец решилась.

– Папа, мне нужно тебе кое-что рассказать, – объявила я и выложила все, что мне стало известно об отношениях Стаса и Инги, а также о том, что произошло в юбилейный вечер.

– Я не готов сейчас это обсуждать, – сказал отец, когда я умолкла, – мне нужно обо всем этом подумать.

– Папа, я ей верю, она не врет.

– Что ж, это тоже может быть. Но мы поговорим об этом позже.

Я не стала настаивать.

После ужина я устроилась за отцовским ноутбуком – вчера у меня был Сережа, сегодня завал работы – и стала шерстить все соцсети подряд. Ольгу Говоркову я обнаружила в «ВКонтакте» и в «Одноклассниках». До чего же соцсети упростили сбор информации о человеке: то, за что раньше платили частным детективам, что раскапывали, придумывая хитроумные оперативные комбинации и опрашивая множество свидетелей, теперь люди выкладывали сами. Места отдыха, увлечения, друзей, свои геолокации, информацию о времяпровождении… Поскольку я не числилась у дамы в друзьях, вся полнота информации о ней оказалась мне не доступна, но кое-что стало понятно и так. К моменту, когда настала пора уходить, у меня уже почти созрел план. Мы с отцом еще полюбовались ребенком, которого по-прежнему бдительно охраняла Ульяна Андревна, и я стала собираться.

– Пожалуй, он будет Славиком, – сказал отец, с нежностью глядя на маленький комок шерсти, тщательно вылизанный кошкой.

Марфа Васильна тоже решила включиться в воспитание младенца, вспрыгнула на диван и облизала щенка по новой. Дочь не посмела ей противостоять.

– Почему Славик? Это ведь жутко породистый щенок.

– А он паспорт с собой не принес, и Ульяна Андревна родословную где-то по пути забыла.

– Но почему Славик-то?

Отец вздохнул и покачал головой.

– Ах да! – дошло до меня. – Князь Милославский, что ли?

Отец только улыбнулся.

– Папа, а откуда повелось называть животных по «Иван Василичу»?

– Еще твои дед с бабкой называли своих кошек по именам героев советских комедий. Потом мы с Екатериной продолжили эту традицию, сейчас вот дошла очередь до «Иван Василича». И не смотри на него такими глазами. Не отдам.

В прихожей отец сунул мне в руку конверт с деньгами.

– Папа, мне не надо, я же теперь работаю, – запротестовала я.

– Ты – да, а Инга нет. Она, наверное, совсем без денег. Ей отдашь.

– Так ты…

– Не сейчас, – выставив ладонь, прервал меня отец, – просто отдай, не надо, чтобы она побиралась. Тут много, ей пока хватит.

По дороге домой у меня в голове крутилась только одна мысль: этот человек не мог никого убить. Никогда и ни за что.

Дома я отдала Инге деньги, и она засобиралась домой, вытирая бегущие по щекам слезы.

– Как ты думаешь, он сможет меня простить?

– Не хочу загадывать, но я бы не стала этого исключать.

На прощание Инга обняла меня, поблагодарила и, поцеловав крест, еще раз заверила, что все, что она мне рассказала, – правда.

– Ольга Леонидовна, здравствуйте, извините, что беспокою вас, не будучи лично знакома, но мне очень нужна ваша консультация. Ваш телефон мне дали в ветклинике на Пушкинской и сказали, что вы очень опытный человек в том вопросе, который меня интересует. Хотя я знаю вас и по группе террариумистов в «Одноклассниках».

– Так что вас интересует?

– Меня интересует ваш замечательный хамелеон Гоша и ваш опыт в разведении ящериц.

– Вы знаете, это очень долгая тема, много нюансов, можно до ночи говорить.

– Да, я понимаю! У вас нет никаких причин тратить на меня свое драгоценное время. И с моей стороны совсем неприлично просить вас об этом. Поэтому у меня такое предложение: я бы хотела пригласить вас в какое-то симпатичное местечко рядом с вашим домом, чтобы не затруднять вас… Вы в каком районе живете?

– Рядом с кинотеатром «Марина».

– О! Как это здорово! У вас там прелестный ресторанчик, где делают мраморную говядину. Вы любите мраморную говядину? И еще там изумительное французское вино. Как вы относитесь к французскому вину и мраморному мясу?

– В принципе положительно. Но мы с вами не знакомы, и это как-то не очень удобно.

– У нас с вами гораздо больше общих знакомых, чем вы думаете, и меня зовут Ксения. Вы не подумайте, я не какая-нибудь проходимка, я очень востребованный в городе адвокат. Ольга Леонидовна, ну я вас очень прошу, не откажите, мы с вами можем поговорить и заодно насладиться вкусным блюдом и вином.

– А в чем ваша проблема? Может, я и не смогу вам помочь?

– У меня долгое время жили эублефары, но в последнее время с ними начались проблемы, они стали мало жить. Страдать рахитом.

– Чем вы их кормите?

– Так в том-то и дело, что со сверчками проблемы, они не всегда есть в продаже, а зофобасом их часто кормить нельзя. И я решила переключиться на хамелеона. У меня уже на примете мальчик есть, но существует много вопросов, нужен компетентный совет. Я не займу у вас много времени.

– Хорошо, когда вы хотели бы встретиться?

– Как вам удобно, я подстроюсь. По мне, так хоть сейчас.

– Давайте через час, я приведу себя в порядок.

– Может быть, я пока сделаю заказ?

– Пусть охладят красное сухое. Я пью только холодное.

В общем, мы договорились. Со снимком нарядного, желтого в фиолетовое пятнышко эублефара, скачанным из интернета в телефон, рядом с фоткой Стаса, я отправилась в весьма дорогое заведение делать заказ. Выбрала хорошее вино, попросила, чтобы нас посадили на летней веранде и ровно через час принесли салаты из авокадо с креветками. А пока стала обдумывать, чего я, собственно, хочу от госпожи Говорковой.

Сережа Винник, скорее всего, прав, и хорошо, что я не стала с ним спорить. У Говорковой со Стасом мог быть небольшой побочный гешефт, и признаваться в контакте с ним означало обнародовать сей нелицеприятный с точки зрения чиновничьего кодекса факт. Подобная откровенность со следствием не сулила Ольге Леонидовне ничего хорошего: Винник мог сообщить в соответствующий отдел городской администрации, а там и до «утраты доверия» недалеко. Если мадам и была знакома со Стасом, официальному лицу она в этом ни за что бы не призналась. На всякий случай я решила позвонить Игорьку, Стасову партнеру, спросить о возможном участии их фирмы в каких-либо муниципальных закупках.

– Вообще-то поиском партнеров и клиентов у нас занимался Стас, – напомнил Игорь, – но закупки и аукционы требуют большой работы с документами, если бы что-то такое было, я бы знал. Мы бы кого-то нанимали для этой работы, у нас некому этим заниматься. Но никаким юристам мы не платили, не было такого.

– Но какие-то чиновники среди ваших клиентов были?

– И не раз! А у кого еще деньги есть? Это как раз самая наша публика и была.

Мне оставалось только согласиться с Сережей в предположении, что сотрудничество Ольги Леонидовны со Стасом носило сугубо конфиденциальный характер. Если так, на что я сейчас собираюсь потратить драгоценное время, не говоря уже о деньгах? У меня даже появилась смутная, неясная, но очень соблазнительная мысль: а не уйти ли отсюда? Но какой-то червячок сомнения все-таки копошился в мозгу. Или это была моя дисциплинированность, которая заставляла любое дело доводить до конца. А вдруг? Все-таки с ее телефона были сделаны звонки Стасу, и от этого факта просто так не отвертишься. Борьба с соблазном закончилась победой червячка. А тут и Ольга Леонидовна пожаловала, уходить стало поздно.

Мы поговорили положенное время на совершенно не интересующую меня тему, которую поддерживать было не так легко, ибо я никогда не держала дома ящериц, и все мои знания были почерпнуты из интернета. Поэтому я быстро съехала с опасного обсуждения эублефаров и переключилась на хамелеона: согласно легенде, с ними я до сих пор дела не имела, полагалась исключительно на советы новой знакомой, так что на этой территории можно было расслабиться. Мясо оказалось отменным, вино пилось как вода, и очень скоро я дождалась момента, когда мадам Говоркова выказала первые признаки опьянения. Я заказала еще, потом еще, и в итоге Ольга Леонидовна совершенно забыла о том, что мы не давние подруги, а познакомились только что. Мы поговорили о пластической хирургии, об особенностях некоторых курортов, о мужчинах, нашли общих знакомых. Обсудили и их. Наевшись и напившись, Ольга развеселилась и, когда обед был закончен, не захотела со мной расставаться.

– Ну что, хочешь посмотреть на моего Гошу? – спросила она, когда мы выходили из ресторана.

К тому времени, признаться, я совершенно забыла, кто такой Гоша, и чуть не села в лужу, но вовремя спохватилась:

– Конечно! Я боялась тебя просить об этом, это так неловко – навязываться в гости.

– Ты не навязываешься, я тебя приглашаю, – заявила моя новоиспеченная подружка, – только зайдем в магазин, я возьму еще вина.

– Давай лучше я…

– Нет, теперь я угощаю. У меня еще и икра есть. Хоть мы и объелись, но для икры-то место найдется, правда?

– А то!

На нужную мне тему разговор не выводился никак. Но, может, я дома увижу что-то полезное? Или наведу ее наконец на нужную тему. Обидно было потратить впустую время на глупую пьяную бабу. После магазина мы прошли, оживленно болтая, с полквартала и свернули в приятный тенистый дворик. Зашли в подъезд, поднялись на второй этаж.

– Чувствуй себя как дома, – предложила Ольга, – я сейчас сварганю бутерброды с икрой.

– Я уже объелась, – предупредила я.

– Тогда давай положим икру не на масло и батон, а на ржаные хрустящие хлебцы, тоже очень вкусно.

– А мы не обожремся? – с сомнением спросила я.

– Так они ржаные и низкокалорийные! – разъяснила Ольга. – Я почему так настаиваю? Мне икру привезли прямо с Волги, ты такой больше нигде не попробуешь, это чистейший свежак! Не заваль из банок какая-нибудь. Поняла?

– Уже слюнки потекли, – ответила я.

Ну а пока мне предъявили великолепного Гошу, хамелеона, обитавшего в огромном аквариуме, который хозяйка приспособила под террариум. Он действительно был очень хорош, двигал глазками во все стороны, дразнился длинным язычком, перебирал пальчиками по деревцу, на котором сидел. Гоша вызвал мое не притворное, а вполне искреннее восхищение. Я даже подумала: а как бы отреагировал на появление такого существа Феофан? Ревновал бы или мечтал его съесть?

– Можно выудить у тебя служебную информацию, не представляющую государственной тайны? – после очередного бокала наконец решилась я.

– Попробуй.

– Не знаешь, что у нас будет с антиковидными мерами? Отменят их когда-нибудь?

– Смотря о чем ты.

– Да я о том, что по твоей части. О режиме работы всяких там заведений и всего такого прочего.

– А… да не знаю я. Уже собирались ослабить режим, потом передумали. Тут же все зависит от кривой заболеваемости. И от прививочной кампании тоже.

Я нарочито вздохнула.

– Ох, чувствую, никогда это не кончится.

– Кончится. Не переживай, – заявила Ольга, – сама страдаю. Но я больше из-за отпуска. Цены изменились, как посмотришь, глаза на лоб вылезают.

– Я по другому поводу. У отца юбилей, хотелось отметить по-человечески.

– А в семейном кругу? Не подходит?

– Да он у меня человек такой… Значительный, если правильно сказать. Если будем все делать своими силами, то я знаю, во что это превратится. Либо его домработница котлет нажарит на двадцать человек, да с баклажановой икрой еще… либо его друзья шашлыки будут жарить во дворе, и пока пожарят, всю водку выпьют. Мне хотелось чего-то изысканного, чтобы с кейтерингом – перепелками на гриле, раками, бараниной на вертеле. Чтобы были музыканты, джаз, например. Чтобы фейерверк сделали. Вот что я хочу.

Ольга задумалась.

– Это тебе надо какую-то фирму нанять, да и все. Не самой же всем этим заниматься. По-моему, сейчас полно фирм, которые делают праздники под ключ.

– Порекомендуешь какую-нибудь? Я в интернете принципиально ничего не покупаю. Ни товары, ни услуги. Не хочу нарываться на мошенников. А тут еще такой случай, испортить никак нельзя.

– Не-а, – после небольшой паузы выдала Ольга, – так навскидку не посоветую. Могу на работе спросить, я-то по своему профилю с организацией праздников никак не связана, но может, кто-то и знает. Из других отделов.

На меня словно вылили ушат холодной воды. Неужели я потратила день впустую? Боже, как это было обидно!

Мы немного поговорили, и я засобиралась домой. Делать мне тут больше было нечего. Для правдоподобности еще раз взглянула на Гошу – он был воистину прекрасен. Я уже направлялась в прихожую, когда в двери заворочался ключ.

– Дочка явилась, – прокомментировала Ольга Леонидовна.

И через несколько секунд в комнате действительно появилась девочка.

– Мама, я дома. Ой, здравствуйте, – сказала она, смутившись неожиданной гостьи.

– Привет, – как можно более нейтрально ответила я.

Передо мной стояла молоденькая девушка лет, наверное, восемнадцати или девятнадцати. Ладно скроенная, с аппетитной фигуркой, каштановыми, сильно вьющимися волосами. У нее было красивое, выразительное личико: тонкий, слегка вздернутый носик, широкие брови без малейшего намека на косметическое вмешательство, изящно изогнутый рот. Она сделала несколько шагов внутрь комнаты. Прихрамывает?

– Пришли посмотреть на нашего Гошу? – спросила она. – Правда, он красавчик?

– Да, Гоша просто великолепен, – подтвердила я, не отрывая глаз от лица девушки.

На чистой юной коже имелся один-единственный изъян. Как сказал Винник? Особая примета – заметный шрам на лбу.

Глава 6

Где же она видела эту тетку? Лицо у нее запоминающееся, такую, пожалуй, ни с кем не спутаешь. На Изабель Юппер похожа. Вместе с тем ее повадка, походка, голос казались совершенно незнакомыми. Может, она видела ее на каком-то фото? Определенно на фото. И еще про себя отметила сходство с Изабель Юппер. Но на каком именно фото она видела эту мадам? Насте не понравился ее взгляд: слишком внимательный, слишком заинтересованный. Случайных знакомых так пристально не рассматривают. Кто же это такая?

– Ма, что за гостья у тебя была?

– Знакомая, – скупо ответила мать, обдав Настю свежим винным ароматом.

– Исчерпывающий ответ, – ухмыльнулась Настя, – я тебе тоже буду так отвечать.

– Да зачем она тебе? С каких пор ты моими знакомствами стала интересоваться? Она хамелеона хочет завести, консультировалась со мной. А мне что, ее визит с тобой надо было сначала согласовать?

– Да я просто спросила. Ты раньше случайных людей домой не приглашала.

– Мошенников боишься? Это не тот случай. И это она меня пригласила, мы с ней в ресторане были, вино пили, стейки ели. Уж потом я решила ей Гошу живьем показать. Приятная девушка, умная, воспитанная и очень симпатичная.

– А откуда она взялась-то? Как на тебя вышла?

– Да что ты прицепилась-то, как репей?! Видишь, не напоили меня, не обокрали, дома все в целости и сохранности. Иди, занимайся своими делами, от меня отстань.

Насте визит материной гостьи не понравился. С таким лицом не пьянствовать ходят, а вынюхивать что-то. Да и не пьяная она была, а мамашу вон как развезло. И тут Настя вспомнила, где она видела это лицо, так напомнившее ей лицо французской актрисы. На странице Стаса Кондрашова, вот где, у него в друзьях. Имени девушки Настя не помнила, да это было и не так важно. Важно то, что она – Стасова сестра. В одно мгновение Настю охватил ледяной ужас.

За полгода до описываемых событий

Зима пришла довольно рано, и Настя поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется выходить на улицу. Она боялась оступиться, поскользнуться и опять что-то сломать. Травмы были еще слишком свежими, она все время смотрела под ноги, ступала осторожно, но все равно ей казалось, что одно движение – и она упадет. Дома делать тоже было нечего. О фортепиано можно забыть. Но куда двигаться дальше? Что делать? Чем заниматься? Ответов на эти вопросы не было. Одиночество обволакивало как коконом. Но сможет ли этот кокон защитить ее от внешнего мира? От людей, которые в нем живут и радуются? На этот вопрос ответа тоже не было.

Долгое время она не могла понять, с чего нужно начать. Камеры видеонаблюдения в клубе «Воздух», конечно, были, но записи хранятся дней десять, максимум месяц, так что на это рассчитывать было нечего. Кроме того, их наверняка проверяли, когда расследовали обстоятельства гибели Веры. И раз не последовало никакой реакции, значит, ничегошеньки на них не оказалось. Что-то мог прояснить именинник, но Настя даже фамилии его не знала. Компания была совершенно незнакомой, чужой. Девочки были гостями придурка Кота, но он летом окончил училище, и найти его теперь представлялось не таким легким делом. Общих знакомых с ним у Насти не было, он приятельствовал с Верой, Настя лишь с трудом мирилась с этим общением. У Вериной мамы теперь не спросишь, где ее телефон или блокноты. Антиковидные меры только усложнили Насте поиски: в обычном режиме клубы не работали, вечеринки проводились в закрытом формате, при спущенных роль-ставнях, под вывесками «Извините, мы закрыты». Иногда проверяющим удавалось кого-то накрыть, но это были единичные случаи. Пришлось методично обзванивать всех училищных знакомых, выспрашивать телефон придурка Кота. На это ушла неделя, но его номер Настя получила. Оставалось сделать так, чтобы Кот захотел разговаривать, лучше было бы иметь адрес, подкараулить его так, чтобы не отвертелся. Но адреса Кота никто не знал. В училище Насте сочувствовали, но предоставить адрес отказались: персональные данные, мол. Неожиданно придурок Кот расчувствовался, услышав Настин голос, который она постаралась сделать максимально несчастным и просительным.

– Да я ведь и сам этого именинника не знаю, – признался он, – вечеринка была организованная, все заказали заранее: и клуб, и меню, и музыку, и последующие развлечения.

– То есть это какая-то фирма все организовывала? – уточнила Настя.

– Ну да, меня, во всяком случае, приглашали из фирмы, – ответил Кот. – Но они-то тебе зачем? Это приличная контора. Они меня уже не раз приглашали, ответственные ребята, платят аккуратно, все у них всегда на высоком уровне. Никаких нареканий не бывает. Не было, во всяком случае.

– Они всякие вечеринки делают или только элитные?

– А кто сейчас заказывает готовые вечеринки? Ты сама себе и ответила. Элитные, конечно. Так ты что хочешь, зачем они тебе?

Придумать версию, которая не испугала бы Кота, который, видимо, очень не хотел потерять верных заказчиков, времени не было, вопрос застал ее врасплох.

– Они сами мне не нужны, они же только организаторы. Что они могут мне рассказать? Мне именинник, наверное, нужен.

– А зачем, ты можешь объяснить? Хочешь разбираться, не мог ли кто ее накачать? Зачем? Ты все равно уже ничего не выяснишь, только растравишь душу себе.

– Да ну что ты, что теперь выяснишь? Да и зачем? Верку все равно не вернешь. Было следствие, если бы что-то такое было, менты бы установили.

– Вот и я так думаю! – уж слишком поспешно согласился Кот.

– Я ищу Веркин блокнот, она его кому-то дала, но, кроме меня, он все равно никому не нужен. Вот думаю, может, еще не выкинули, может, найду.

– А что за блокнот? – насторожился Кот.

– Со стихами. Для меня это память. Кому другому он не нужен.

– Я тебе могу только координаты фирмы дать, объяснишь все сама.

– Да, пожалуйста, если не трудно. Может, он и у них, если блокнот никто не забрал, то могли организаторам отдать. Валяется у них где-то. Ведь выбросят же.

– Щас эсэмэской пришлю визитку. Там у них главный Стас Кондрашов, помощника его зовут Игорь. Приличные ребята.

Настя поблагодарила Кота и через минуту получила нужные ей координаты. Теперь надо было решать, что с ними делать.

А ведь это не так просто – двигаться вперед, когда совсем нет сил. Ни физических, ни моральных. Есть глубинное, дикое, страшное чувство ненависти, но оно даже не имеет адресата. Оно живет само по себе, как некая злобная собака, которая готова напасть, но не знает на кого. Настя дала себе день на обдумывание ситуации, после чего поклялась действовать. Если она не начнет, ей не будет покоя. Пока Верка не отомщена, она будет задыхаться, не спать ночами, о боже! Она не знала, что еще будет! Ей нужно было отомстить, это было жизненно необходимо, только после этого можно продолжать жить дальше.

Позвонить Стасу Настя попросила соседа, они иногда слушали музыку или пили пиво. У него был очень взрослый голос, и Настя дала ему четкие инструкции. Надо было изобразить клиента и назначить встречу в клубе «Воздух» для обсуждения деталей. На встречу «клиент», разумеется, не придет, зато явится Настя, чтобы иметь возможность присмотреться и встретиться со Стасом Кондрашовым воочию. Она и сама не знала, чего именно от него хочет, но он был единственным связующим звеном с тем страшным роковым вечером, который отобрал у нее Верку. При мысли о подруге сердце сжало невыносимой болью, в горле запрыгал комок, пульс опять рванул вскачь. Уже не первый раз, кстати. И без тонометра было ясно – не меньше 180. Но все-таки она достала прибор, давление было низким, пульс – 186. Настя полезла в аптечку, нашла нужную таблетку, рассосала. Метапралол помогает минут через сорок, надо полежать. Когда все успокоилось, стала думать. На кой черт ей нужен этот Стас? Можно подумать, что тот день рождения был каким-то эксклюзивным, необычным или что-то в этом духе. Скорее всего, просто день рождения, просто мажорная тусовка. И вряд ли он вообще ее помнит. Но один маленький шанс, крошечная надежда у нее есть? Вдруг он расскажет что-то полезное об имениннике? А вдруг он и сам там был? И тогда мог что-то видеть или запомнить. Настя в это, конечно, не верила, но ничего другого предложить самой себе не могла. Но как произвести впечатление на взрослого и, скорее всего, искушенного парня? Залезла в его соцсети, изучила все до последней фотографии. Красивый, холеный. Обаятельный. Дуся, как сказала бы Верка, поклонница Акунина.

Настя нашла в своем ящике новые, единожды надеванные лосины, стащила с вешалки черное итальянское с узором то ли платье, то ли тунику – как посмотреть. Надела. Выглядело стильно, но мрачновато для девушки, пришедшей потусоваться. Украшения спасут дело. Покопалась, нашла кое-что подходящее. Либо браслет «Пандора», либо безумно крупное, но очень стильное кольцо испанского бренда «Один из 50». Остановилась на испанцах: «Пандору» носят все подряд, никого не удивишь. А ей нужно было выглядеть оригинально.

Она даже не волновалась, когда шла на встречу со Стасом Кондрашовым: чувства были атрофированы настолько, что уже ничто не шевелилось в душе. Но перед клубом «Воздух» ее начало мелко потряхивать. Здесь они с Верой в последний раз были вместе, они пришли сюда здоровые, веселые, предвкушающие расслабленную вечеринку. Вернее, такой была Вера, Настя, как всегда, брюзжала и не хотела идти. И ведь как она была права!

Найти Стаса удалось не сразу, он стоял спиной к залу и разговаривал с каким-то жутким мужчиной с оранжевыми волосами. А когда закончил, опустился на свой стул за барной стойкой и принялся за недопитый коктейль. Настя села поодаль, стала смотреть, но вскоре парень понял, что никто не придет, и засобирался. Согласно ее инструкции, сосед позвонил и извинился: мол, попал в ДТП на трассе, все планы смещаются, он обязательно перезвонит. Простите-простите, но совсем не виноват. Вот теперь стало понятно, что Стас поднялся, чтобы уходить. Этого Настя допустить не могла.

– Не совсем удачный день? – сказала она, глядя ему прямо в глаза и опускаясь на стульчик рядом. – Бывает. Это лучше, чем не совсем удачный год.

– У такой девушки не может быть неудачного года.

– Это почему же?

– Ты еще слишком молода для неудач.

– Смотря для каких, для некоторых – в самый раз.

– Хочешь познакомиться? – усмехнулся Стас, метнув на Настю острый плотоядный взгляд.

– Нет, выпить хочу. И занять твой стульчик. Он лучше.

– А как же познакомиться? Меня зовут Стас.

– Это бесценная информация для человека, который тебя больше никогда не увидит.

– Да ладно! Не я же с тобой первый заговорил, а ты. Так что не придуривайся.

– У меня нет комплекса, согласно которому я не могу заговорить с кем бы то ни было. Ты удивишься, если я скажу, что разговаривать с людьми – это вполне естественный процесс? Бог дал тебе голосовой аппарат. Ты обладаешь речью. Если ты не хочешь тратить эти бесценные ресурсы, не разговаривай, я тебе не навязываюсь. Я просто уйду в другой зал.

Настя соскользнула со своего барного стула и была мгновенно остановлена.

– Умная девочка, не по твоему возрасту.

Стас уже откровенно разглядывал ее.

– Где ты учишься? На юридическом?

– Почему ты так подумал?

– Ну, во-первых, у тебя какая-то юридическая логика, – заулыбался Стас, – я хорошо ее изучил.

– Семья юристов?

– Не то слово! Дед с бабкой, отец, сестра… Одни юристы.

– А ты? Ты тоже юрист?

– Упаси бог! Я человек свободной профессии. Я дарю людям радость. Пошли за столик, я закажу что-нибудь перекусить. Мы уж познакомились, хотя я и не знаю, как тебя зовут.

– Настя.

– Только обещай, Настя, что ты не юрист.

– Я пианистка.

– Боже, какое счастье! Ты тоже человек, несущий людям радость.

Она и не думала, что получится так легко.

Пока они ели бутерброды с икрой и пили джин с тоником, Настя старалась на нового знакомого не смотреть, но отводить взгляд не всегда получалось. Стас был так хорош, что у Насти захватывало дух. У него был такой овал лица, такие красивые губы, такие чудесные волосы, которые волной падали на плечи. «Поплыла девочка», – сказала она сама себе. Более того, она почти забыла, зачем здесь находится. Перед ней было только его лицо – такое совершенное, почти ангельское. Надо было как-то исхитриться не забыть, зачем она с ним познакомилась. Она вовсе не была уверена в том, что получит хоть какую-то толику информации, но все-таки это было хоть что-то. Хотя бы призрачный шанс выспросить про тот день. Вдруг Стас укажет на кого-то, кто вспомнит подробности той вечеринки?

Настя умела ждать. «Я пока буду звонить тебе сама, ты не звони, ладно?» – попросила она. То ли ему было все равно, то ли – что скорее всего – Стас не любил сложностей, но он безоговорочно согласился. Они стали встречаться. Не часто. Не каждый день. Но так Стас привязывался к Насте еще сильнее и даже сам этого не понимал.

В конце концов она разузнала все о его бизнесе, познакомилась с его друзьями, но к ответу не приблизилась ни на йоту. Сначала Настя все пыталась ответить себе на вопрос, а не влюбилась ли она? Или ее просто очаровал этот красивый парень? И пока не находила ответа. И время, как назло, не лечило, все это брехня, что оно якобы лечит. Становилось все больней, все меньше хотелось общаться с окружающим миром, и Настя стала понимать, что и Стас, если не сможет помочь в том, что ей нужно, скоро сделается ей неинтересен.

Насчет себя Настя не особенно обольщалась: она всего лишь молоденькая девушка, не имеющая жизненного опыта. Она не знала, как вытянуть из Стаса нужную информацию, более того – она даже не была уверена, что он ею обладал. В какой-то день пустое утекание времени показалось ей настолько безнадежным и отчаянным, а собственное бездействие настолько предательским по отношению к Веркиной памяти, что она совершила, казалось бы, абсолютно бесполезный поступок. Но потом оказалось, что совершенно случайно он привел ее к решению загадки.

Они со Стасом сидели в уютном кафе, собирались поужинать, а пока пили каждый свое: он водку с мартини, она – белое сухое вино.

– Тебе просили передать, – сказала Настя, когда Стас вернулся после того, как отлучился поговорить по телефону.

И положила на стол бумажку, на которой было написано всего два слова.

– Что это? – удивившись, спросил он. – Кто оставил?

– Парень какой-то, – не моргнув, ответила Настя.

– Странный парень или обычный?

– Обычный. А почему он мог быть странным?

– Ну, я не знаю… Проповедник, может, какой-то?

– Нет, не похож.

– Фигня какая-то, – сказал Стас и хотел уже смять бумажку, но Настя остановила.

– А что там, если не секрет?

– Да какой тут секрет? На, сама посмотри.

На бумажке было написано: «Помнишь Веру?» И тут Настя поняла свою ошибку: «Веру» она от волнения написала с почти что прописной буквы. Если не объяснить человеку, не поймет, что Вера – это имя. Потому он и подумал, что подходил проповедник.

– И что это за Вера такая? Бывшая твоя? – Настя изобразила гримаску ревности на лице.

– Нет, Веры у меня никогда не было, имя редкое, я бы помнил.

– Остальных, стало быть, не помнишь?

– А ты сцену ревности хочешь устроить? Валяй, мне приятно. Мы с тобой знакомы уже месяца три, а только и знаем что ходим по кафе. Но если ты ревнуешь, значит, у тебя есть на меня и другие планы? Это обнадеживает.

– Так что за Вера все-таки?

– А с чего ты взяла, что это имя?

– А что еще?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Стас.

– Имя, имя… Просто тот, кто это писал, букву недостаточно большую нарисовал.

– Ну может быть. Спутал меня, наверное, с кем-то, давай забьем.

– Давай, просто было интересно, – равнодушно пожала плечами Настя.

– Мне тоже кое-что интересно… Я ведь тебя не тороплю, я хороший мальчик. Но ты мне нравишься, и я хочу понимать, разделяешь ли ты мои чувства к тебе?

– Я же не знаю, какие это чувства.

– Глупая кокетка. Я же говорю тебе, что ты мне нравишься, и я хотел бы быть с тобой. А ты хотела бы?

– Да.

– Так что нам мешает?

– Уже ничего.

Стас широко улыбнулся.

– Ну наконец-то.

– Но поужинать-то можно?

Он рассмеялся.

– Нужно.

Официант принес заказанные блюда, и Настя вернулась к прерванному разговору.

– Ты работаешь в такой сфере, где тебе приходится пересекаться с огромным количеством людей, как же ты можешь быть уверен, что человек с каким-то именем тебе никогда не встречался?

– Да далась тебе эта записка! Что в ней такого особенного?

– Как сказать… Мне не нравится все то, чему я не могу найти разумного объяснения. Меня это пугает.

– Ты паникерша.

– Не без этого, – согласилась Настя. – Но вдруг кто-то тебе угрожает? Ты не подумал об этом?

– Не подумал, но все может быть.

– У тебя же наверняка бывали случаи неудачных праздников? Когда кто-то упивался вдрызг или укуривался, расквашивал кому-то морду или разбивал в заведении баснословно дорогой аквариум.

– Я организовываю вечеринки, но не отвечаю за последствия человеческих поступков. Если бы я еще и должен был следить за порядком или отвечать, если кто-то у кого-то что-то сопрет, я бы этим не занимался.

– То есть тебя все это не касается?

– Ни в малейшей степени. Никто же не обязывает производителей сигарет лечить рак легких, который возникает у курильщиков, правда? Курить или не курить – это выбор, который человек делает сам, и не надо возлагать ответственность за него на кого-то другого.

– Твоя логика мне понятна, – задумчиво проговорила Настя, – я спрашиваю просто из интереса.

– Спрашивай, я не против.

– Ну а если все-таки что-то случается, тебя просят вмешаться?

– Я такого не припомню. На корпоративах, бывает, коллеги морду друг другу побьют, но это случается редко. На взрослых праздниках, если люди солидные, вообще все проходит гладко. Когда гуляет молодежь, бывают эксцессы.

– Какие, например? – напряглась Настя.

– Ну, если сильно унюхаются, то могут быть любые. Если алкоголя обожрутся, тоже. Один дурак с катера в водохранилище прыгнул. Хотел всем показать, как он круто ныряет.

– Спасли?

– Спасли.

– Он пьяный был или под кайфом?

– Пьяный.

– Стас, а ты не боишься организовывать вечеринки, где принимают наркоту? Вдруг тебя привлекут? Или люди с собой приносят?

– А ты что, Настюша, беспокоишься?

– Да мне бы не хотелось, чтобы у тебя были неприятности.

– Не волнуйся, ничего со мной не случится.

Стас доел свой стейк и сосредоточился на стакане с напитком. Водка, мартини, немного льда, лайм и веточка мяты. Это был уже третий коктейль за вечер, Стас быстро допил его, и на столе практически сразу возник новый.

– Я сам лично никогда и ничего никому не продаю. Я слежу, чтобы опция была доступна, но сам… Нет, это не мой бизнес.

– Практически твой, если ты следишь за наличием опции.

– Что сделаешь, если ее заказывают? У меня был один мальчишник, туда заказали девок, и я должен был ко времени их подвезти. Но это же не значит, что я сутенер. Девки – это опция. Фейерверки – тоже. Независимо от того, что имеется в виду: салют или меф.

– Интересно, а как вы проверяете качество опции, – игриво спросила Настя, хотя ей было уже совсем не до смеха, – лично или требуете сертификат?

– Хитрая девчонка, ты хочешь понять, трахаю ли я девок, которых хотят мои клиенты? Нет, милая, я этого не делаю. Достаточно того, что я знаю своего партнера и уверен, что у него нет больных и заразных. А сам лично оцениваю только внешность, но не профессиональные качества. Мне и в голову не приходило, что ты такая ревнивица.

– Я не ревнивица, я любопытная, – поправила его Настя.

– И даже слишком, – заметил Стас, который под влиянием коктейлей уже потерял бдительность.

– А «Фейерверк» – это какая-то модная штука, да? Что-то для эйфории? Ты это тоже на себе не проверяешь?

– Нет, киска, на себе я вообще ничего никогда не проверяю и тебе не дам, если ты все это завела для этой цели.

– Почему?

– Все это отрава, и последствия от нее могут быть непредсказуемыми. Короче, тебе нельзя. Одну уже неудачно протестировали, на этом все.

Настю как будто ударили кулаком в живот. Дыхание перехватило, перед глазами пошли круги.

– Неудачно – это значит со смертельным исходом? Так я, конечно, не захочу.

– Сама доза смертельной не была, ничего такого… Просто девчонка была малахольная, она и без «Фейерверка» с головой не дружила, а уж под ним…

– А что значит «не дружила»? Что за девочка-то?

– Да что ты пристала, ей-богу, я еле-еле ее помню. Сказал же: тебе не дам, даже не намекай.

– Просто мне уже предлагали, – соврала Настя, – я отказалась просто из страха, но хотелось бы понимать. Ну чтобы сознательно, что ли…

– Сознательно? Тогда пей только те напитки, в которых уверена, – дорогую текилу, виски. Не покупай пакетное вино. Хочешь коктейль – иди в хороший бар. Не ешь шаурму на улице. В общем, не нюхай, не кури и не тяни в рот то, в чем ты не уверена.

– Так зачем же ты дурочке «Фейерверк» дал все-таки?

– Никто ж не знал, что ее так попрет. Просто пошутил. Я ж говорю, она малахольная была, дурацкие стихи читала, даже не понимала, что над ней все смеются.

– Хотел проверить эффект?

– Ну типа того.

– И что же эта девочка сотворила?

– Точно не знаю, – буркнул Стас, начиная раздражаться, – что-то было, но я не в курсе подробностей. Видимо, производители с каким-то компонентом перестарались. Это же самопальная синтетика, ее состав постоянно меняют, никто ничего не гарантирует.

– Мне кажется, таких производителей нужно судить, а не помогать им.

Лицо у Насти пылало, она боялась, что Стас уже догадался, что она выспрашивает его не просто так. Скорее всего, она уже разоблачена. Но его ответ ее удивил.

– А я не уполномочен никого судить, – жестко сказал он, – ни судить, ни оправдывать. И не хочу иметь такого права. Ты знаешь, что мой отец – судья? Когда-то, в начале своей карьеры, он вынес очень мягкий приговор одному пьяному водителю. И этот приговор мерзавца ничему не научил. Прошли годы, но он не перестал бухать и снова обзавелся правом садиться за руль. И в один такой пьяный заезд сбил насмерть мою мать. Какого приговора он заслужил, как думаешь? Я бы убил его своими руками, но и такого права у меня нет. Тот, кто производит водку, виновен в смерти моей матери, как ты считаешь? Вот и я не собираюсь терзаться муками совести за то, что какая-то дурочка наглоталась дерьма и сломала себе шею.

– Значит, ты все-таки в курсе того, что с ней произошло? Значит, ты ее и протестировал…

– Я просто пошутить хотел. Никто не желал ей зла. И вообще не пойму, чего ты ко мне прицепилась с этой ерундой?

– Жизнь человека ты считаешь ерундой?

– Я еще раз повторяю тебе: производителей сигарет не судят за то, что кто-то заболел раком легких. Каждый человек делает свой собственный выбор, и я не вижу смысла обсуждать дальше эту дурацкую тему, тем более что я ничего никогда не производил и даже не продавал. Ты хотела испортить вечер, и тебе это удалось. Только вот какой вопрос меня интересует: ты что, вот так легко зацикливаешься на каких-то темах или просто не хочешь ложиться со мной в постель? Если вариант ответа второй, ты только скажи, и я отстану от тебя навсегда. Во всяком случае, посвящать жизнь безуспешной охоте за твоими прелестями я не намерен.

Он тогда разозлился не на шутку, а Настя не была уверена в том, что стоит его в чем-то переубеждать. Она промолчала и не стала его останавливать, когда, расплатившись за стойкой, он ушел из кафе, даже не попрощавшись.

– Эти экспертизы самые подробные и самые что ни на есть дотошные, – втолковывал мне как нерадивой ученице невыученный урок Сережа Винник, – более подробных и информативных у нас не будет.

Он получил результаты каких-то новых исследований, которые кое в чем дополнили предыдущие, но в противоречие с ними не вступили. Первоначальные выводы подтверждались. Смерть моего брата вызвало действие так называемого дизайнерского синтетического наркотика «Фейерверк» с высочайшей концентрацией действующего вещества. Употребил он его в жидком виде, так что действие смеси началось практически мгновенно. Эксперт предположил, что вещество было принято растворенным в газированном напитке – например, минеральной воде без консервантов. Единого образца «Фейерверка» не существует: его постоянно меняют, дорабатывают, модицифицируют. Или подгоняют под вкусы потребителя. Далеко не каждая смесь из имеющих хождение на рынке попадает на экспертизу: не все же потребители умирают или оказываются в спецотделениях, где у них берут кровь, стало быть, и о составе коктейлей известно далеко не все. Потому однозначно судить о том, что имело место в данном случае, нельзя. Наркотик могли изготовить как новый, модифицированный вариант имеющегося «Фейерверка», а могли добиться высокой концентрации вещества для того, чтобы использовать его как яд. В последнем случае никто бы не мог гарантировать результат: каждый организм имеет свои особенности и реагирует по-разному. То есть, угощая Стаса коктейлем, отравитель мог преследовать цель убить его, а мог лишь хотеть доставить ему неприятности в виде тяжелой абстиненции и еще каких-нибудь последствий принятия большого количества отравляющего вещества.

– Меня интересует вот что, – отплатила я Сереже, заговорив тоном строгого интервьюера, – помнишь, твоя подружка Маруся рассказывала, что производители этой дряни были арестованы. Но ведь все это продолжает оставаться на рынке, значит, лаборатории ликвидированы не все?

– Нет, конечно! Пару лет назад разобрали один цех и недавно еще одну маленькую лабораторию. По оперативным данным, в городе действует еще как минимум две.

– Но ведь должен же кто-то их консультировать, этих умельцев.

– Ну, те, которые уже сидят, сами кого хочешь проконсультируют, – парировал Винник, – но ты скажи, что тебя беспокоит, чтобы я понимал, куда ты клонишь.

– Я хочу понять, кто все это изготавливает, что это за люди. Они же должны что-то понимать в химии, в фармакологии.

– Одни хорошо понимают, другие хуже, потому и качество разное. Те первые, которых взяли, работали вообще вдвоем, только на подхвате у них были какие-то шестерки. Девчонка-химик, талантливая, и парень чуть постарше, тот вообще звезда. Вот они круто работали. Но опять же это не профессора седовласые в черепаховых очках, просто молодые дарования. А вторая лаборатория – это недоумки и недоучки, оттуда и некоторые трагические случаи, которые за ними числились.

Я задумалась.

– Хорошо, но полицию-то кто-то консультирует, там своих специалистов точно нет. Им кто помогает?

– Есть такие, кто помогает. А как же.

– А ты не мог бы запросить их данные? Поговорить… Может, они выведут на кого-то. Ведь кто-то же усовершенствовал, вернее, усилил действие препарата для определенных целей.

– Сейчас это умеют слишком многие, увы, – вздохнул Сережа, – лаборатории есть не у всех, а вот умения у многих.

– И все-таки. Давай попробуем?

– Да ради бога!

Щедрость Винника сегодня не знала границ. Я так поняла, что он хочет в гости и пытается создать благоприятный фон. Широким жестом он достал из сейфа файлик, проверил, заперт ли кабинет, и положил его на стол.

– Смотри, если любопытно, но то, что из этого извлечешь, сразу докладывай мне. Никакой самодеятельности.

– Это само собой, – совершенно искренне заверила его я.

Список был совсем небольшой, он включал в себя специалистов по растениеводству, химиков, фармакологов. Так-так-так… Петраченко, Завьялов, Геворгян, Кошелева, Свиридов, Безлунная… Стоп. Я ничего не путаю?

– Кажется, мне пора бежать, – сказала я, делая вид, что увидела на часах какую-то страшную картину.

– Вот прямо так и уйдешь? И ни слова благодарности? – поинтересовался Сережа, решивший, что меня ничего не заинтересовало и я не хочу больше тратить время на пустое сидение в его кабинете.

Я чмокнула его в щеку.

– Щедро, – огрызнулся он.

– А у вас тут можно? – съязвила я, делая вид, что собираюсь устроиться на столе.

Винник опустил голову, и я подумала, что он вовсе не заслужил такого хамского отношения с моей стороны.

– Ну, вообще-то меня просили тебе передать кое-что…

– Кто именно? Давайте быстрее, гражданка, я занят.

– Феофан просил сказать, что сегодня на ужин будет жареный карп, папе кто-то привез свежачок, он просил приехать взять что-то себе, ему много. Мне только надо заскочить к нему забрать рыбу. Если удобно, заезжай за мной туда, маякнешь, я выйду.

– Ладно, – милостиво согласился Винник.

– Скажи, Сереж, а если рыбу пожарит папина Клавдия, ты уже не захочешь ее есть? Тебя только прямо со сковородки устроит?

– Устроит, почему же меня может не устроить-то? Тем более что твои кулинарные способности далеки от мишленовских, – отомстил он, – только телефончик Клавдии подскажи. Ты за меня замуж не выходишь, слава богу, может, она согласится? Я бы попробовал.

– В семь будь у дома! Я тебе еще кое-кого покажу, – смилостивилась я.

– Кого? Клавдию, надеюсь?

– Дурак! Славика. Папина кошка щенка на улице нашла, малыша йорка. Хорош так, что сердце останавливается.

– Мне пока рано. Останавливаться, я имею в виду. Щенка посмотрю, но мне хотелось бы еще карпа и Клавдию. Да, кстати, а почему породистый щенок и вдруг Славик?

– Так князь Милославский же.

Я не стала дожидаться, пока до него дойдет, закрыла за собой дверь и убежала на улицу.

Славик, кстати, уже вполне освоился в доме и искренне не понимал, почему кошки никак не могут его поделить, он, похоже, одинаково любовно относился к обеим «мамашам». Формально больше прав на него имела Ульяна Андревна, поскольку она нашла его, спасла и теперь мнила себя полноправной родительницей. Марфа Васильна ревновала, она считала себя главной в доме и решила, что дочь принесла щенка специально для нее.

– Что, бьются они за него? – спросила я отца, который не мог без смеха наблюдать за этими внутрисемейными разборками.

– Первые дни шипели, даже драться пытались. Потом поняли, что насилием ничего не решишь, перешли к хитрости, носятся теперь с ним как с писаной торбой.

– А он?

– Он как ласковый теленок – двух мамок сосет. Будешь ужинать или с собой хочешь рыбу взять?

– Ты не обидишься, если с собой? А то у меня гость планируется… – я виновато опустила глаза.

– Сережа?

Я кивнула.

Папа вышел из кабинета, и я не поняла: неужели обиделся? Оказалось, посещал Клавдию в кухне.

– Она запекла самого большого карпа в фольге, его можешь забрать, она тебе подготовит, – сообщил он, вернувшись в гостиную, – а мне пожарит кусочками потом. Ты только за карпом или хочешь что-то сказать? Я по глазам вижу, что хочешь.

– Хочу. Папа, я не знаю, как это выговорить, но есть вопрос, который тебе не понравится.

– Давай, – нахмурился отец, – и можно без предисловий.

– Ты давно знаешь Владислава Евгеньевича Свиридова? – выдохнула я.

– Славика? – удивленно поднял брови Михал Михалыч. – Я не считал. Давно. Еще Катя жива была. Он ведь поначалу был ортопедом, а у нее имелись проблемы, очень болезненная позвоночная грыжа. Никто так виртуозно не мог сделать инъекцию между позвонками, чтобы купировать приступ. Один укол дипроспана – и она вставала на ноги. Мы тогда и подружились, он еще с первой женой жил. А почему ты о нем спрашиваешь?

– Сначала ответь мне на один простой вопрос, а то, может, тогда другие и задавать не придется. У твоего друга есть брат?

– Есть. Он в сфере фармакологии работает, точнее не скажу. Так что: будешь теперь задавать свои вопросы, которые мне не понравятся?

– Теперь буду, – кивнула я, – ты не следователь, папа, но обобщать и сопоставлять факты – это тоже твой хлеб, так ведь?

– Это, дочь, вполне удобный вопрос, и я тебе охотно отвечу на него. Я действительно не следователь, и не мое дело искать факты, но мое дело оценивать их достоверность. И сопоставлять тоже.

– Ну тогда и сопоставь кое-что. Мне нужно еще подсобрать кое-какую информацию, полной картины нет, но все равно я хотела бы, чтобы ты оценил некое совпадение. В злополучный вечер юбилея первым уехал из твоего дома Владислав Евгеньевич Свиридов. Стас либо уехал с ним, либо ушел пешком, потому что мы с Сережей проверили – такси он не вызывал. Об этом я тебе уже рассказывала. Он мог уехать со своими компаньонами – Игорьком и Витой, но их такси пришло позже. И Стас не мог предвидеть, когда именно оно появится. По всей логике, он должен был либо просто убежать, либо уехать с тем, кто отъезжал первым.

– Так, может, он и убежал? Еще до того, как приехало первое такси?

– Вряд ли. Он забегал в свою комнату, забрал документы, портмоне, очки. Значит, он уехал с Владиславом Евгеньевичем, скорее всего. Кроме того, Сережа ознакомился с записями камер видеонаблюдения, которые есть в разных заведениях на вашей улице, и одиноко шагающего Стаса камеры не зафиксировали, папа. А уходить огородами – это слегка не в его стиле, правда?

Отец промолчал.

– Само по себе это ничего не значит. Ну, уехал – и уехал. Имеет значение только тот факт, что человек, который его подвозил, наверное, был единственным, кто знал, куда именно отправился Стас.

– Такси высадило его у подъезда того дома?

– Нет, по дороге. В минуте ходьбы от него.

– Тогда твоему факту – грош цена, – заключил отец.

– Возможно, – не стала спорить я, – но давай теперь зайдем с другой стороны. Согласен?

– Ну. Давай попробуем.

– Просто информация, папа, и ничего более. Стас погиб вследствие употребления непотребной дозы синтетического наркотика «Фейерверк». Он производится у нас в городе. По мнению эксперта, наркотик был модифицирован путем усиления концентрации действующего вещества. То есть, грубо говоря, использован как яд.

– Но, заметим, без гарантии, что человек, его принявший, обязательно умрет, – уточнил отец.

– Да, без такой гарантии. Но последствия принятия вещества в любом случае были бы тяжелыми. Может быть, преступнику было достаточно и этого результата.

– И к чему ты все это ведешь?

Я достала из портфеля лист.

– Это список экспертов, которые консультируют Управление по борьбе с наркотиками нашего ГУ МВД. Почти каждый из них способен скорректировать формулу препарата. Прочти фамилии.

Я ни разу не видела, чтобы человек так быстро, практически мгновенно, менялся в лице. Отца было не узнать.

– Это может быть случайностью, – наконец выдавил он. – Зачем Славику все это?

– Надо проверять, – уклончиво ответила я, – меня вот что еще интересует. Давно Свиридов обзавелся новой семьей? И что случилось с прежней?

– С первой женой он развелся. И развод был очень болезненным. То есть речь не шла о том, что супруги друг другу надоели и расстались как добрые приятели. Я не люблю лезть в чужую жизнь, но если я правильно все понял, то его бывшая жена нашла другого мужчину и уехала. То ли в Испанию, то ли в Италию, не знаю точно.

– А с новой семьей что случилось?

– У него появилась хорошая женщина, он буквально воскрес, стал совсем как новенький, – отец грустно усмехнулся, – а потом произошла трагедия. Дочка этой женщины наглоталась какой-то дряни и сиганула из окна. Разбилась насмерть. А через пару месяцев ее путь повторила ее мать. Не смогла справиться с депрессией. Славик тогда с большим трудом пережил это горе. Я бы сказал, с огромным трудом.

– Девочка была наркоманкой?

– В том-то и дело, что нет. Хорошая была девочка, правильная.

– Тем более странно. А давно все это было?

– Несчастье с девочкой произошло год назад, я точно помню, что был конец лета. А с женой парой месяцев позже.

– Очень важно, что ты мне все это рассказал.

Отец хотел что-то спросить, но в этот момент из сумки донеслись звуки вибрирующего телефона, и я поняла, что приехал Сережа.

– Можно мне показать товарищу Славика?

– Вряд ли сейчас это будет уместно, – ответил отец, – если ты, конечно, не хочешь показать образец засранца.

Оказалось, князь Милославский, пользуясь всеми привилегиями, которые имеет в семье маленький ребенок, навалил кучку под шторой и теперь крутился вокруг нее.

– Ах ты, поросенок, – укорила его я.

Щенок сделал вид, что не услышал адресованного ему упрека.

Ульяна Андревна, застукав приемыша на месте преступления, успела первой подсуетиться, сбегать на кухню и привести Клавдию – убирай, мол. Все ж таки ребенок в доме.

После замечательных посиделок с раками Маруся отнеслась ко мне почти как к подружке.

– Я не просто помню такой случай, я тебе о нем рассказывала.

– Даже?

– Я тебе говорила, что девочка наглоталась «Фейерверка» и пошла «полетать», подружка хотела ее удержать, но не смогла и сама получила серьезные травмы.

– А та подружка тоже была под кайфом?

– Чистая была подружка. Только выпила немного, незначительно как-то…

– Марусенька, а ты могла бы найти мне данные на этих девочек? Фамилии, адреса, телефоны, если есть. Саму фабулу событий.

– Вечером. Сейчас завал на работе, а это искать надо. Часам к восьми пришлю, только скинь мне адрес своей почты.

Мы договорились, что в следующий раз угощение за нами с Сережей, и я не мешкая пригласила Марусю с мужем на бараний шашлык в одно очень милое летнее заведение. Однако встречи с Винником стали носить систематический характер, отметила про себя я. А ведь ты, Ксюша, не собиралась восстанавливать с ним отношения? Так ведь? Но почему-то восстанавливаешь. Из корыстных побуждений? Чтобы разобраться в смерти брата? Что-то не похоже.

Информация Маруси была вполне исчерпывающей: в ней указывалось время, место, известные обстоятельства тех событий. Приличная девочка Вера Большакова вместе со своей подругой Анастасией Оловянниковой, обе учащиеся фортепианного отделения музыкального училища, посещали вечеринку в клубе «Воздух» по приглашению своего приятеля, также учащегося эстрадного отделения музыкального училища, Сергея Котова. Предварительным расследованием было установлено, что на какой-то момент подруги потеряли друг друга из виду, а когда встретились, Вера уже находилась в неадекватном, на взгляд Анастасии, состоянии. Вера потащила подругу на улицу, устроила там пляску, потом ее внимание привлек открытый балкон на третьем этаже многоэтажного дома, на котором была реклама салона красоты… К описанию фабулы Маруся присовокупила заключение о причине смерти Веры Большаковой со ссылкой на анализ крови. А также заключение заведующего травматологическим отделением областной больницы В. Е. Свиридова о состоянии пациентки Анастасии Оловянниковой с описанием полученных ею травм. Вишенкой на торте был контактный телефон матери Анастасии Оловянниковой – Ольги Леонидовны Говорковой.

Меня затрясло. Все дорожки, которыми я шла, привели меня к девочке Вере, которая погибла год назад. Только какое отношение к этой трагической истории имел Стас?

– Настя, да ты ли это? Тебя не узнать! Настоящая принцесса!

Настя была так рада увидеть Елену Викторовну, что чуть не заплакала, обнимая ее. С этим местом были связаны тяжелые воспоминания: громыхание каталки, на которой везут из реанимации, кресло, бесконечная боль, наркозы, уколы и капельницы, тоска по Вере, слезы, которые душили ее, отвлекая от собственных страданий. Мать, присмиревшая и тихая, которая пыталась кормить ее домашней едой, невнимательный следователь, который и не собирался искать того, кто накачал Верку отравой. Все это было тяжело и больно вспоминать. Но была ведь и Елена Викторовна, которая не только ставила капельницы, всегда точно и виртуозно попадая в вену, но и утешала, говорила ласковые слова, гладила по голове, а порой и тихонько плакала рядышком, когда Насте становилось совсем невыносимо. Были и другие сестры: пухленькая Танюшка, у которой всегда находилось доброе слово, внимательная Ниночка, которая возила Настю на процедуры. Была санитарка Петровна, добрая, сердобольная женщина, которая мыла Насте голову и порой угощала домашними блинчиками. Они все сочувствовали Насте, жалели ее, ухаживали за ней. Она привыкла к ним, полюбила, они спасли ее. Они все – Владислав Евгеньевич, который собрал по кусочкам то, что развалилось после падения из окна, и все они – чудесные женщины, ставшие такими родными. Настя скучала по ним, а по Елене Викторовне особенно.

– Насчет принцессы вы загнули, Елена Викторовна, – засмущалась Настя, – принцесса я та еще…

– Ну, конечно! И вообще мне лучше знать. Это ты не в себе была, а я-то хорошо помню, какая ты красавица сюда попала. И лежала тут бледная, как смерть, сердце кровью обливалось. Идем, чаю попьем, расскажешь, как у тебя дела.

– Так мне Владислав Евгеньевич назначил явиться с новыми рентгенами, с КТ. Вот принесла. Может, я сначала к нему забегу?

– Он в реанимации, вызвали, так что пойдем, в каморке посидим, у меня печенье есть.

– И у меня есть, – улыбнулась Настя, вручая сладкоежке Елене Викторовне пакет со свежайшими профитролями и безе из модной кондитерской.

– Какое богатство! – обрадовалась медсестра. – Пойдем, скоро еще Ниночка появится, тоже будет рада тебя видеть.

Они беседовали довольно долго, прежде чем разговор перешел на Владислава Евгеньевича.

– Он тоже очень тяжело выходил из той истории, – скорбно покачала головой Елена Викторовна, – мало несчастья с девочкой, так потом еще его гражданская жена… Такая трагедия! Это было ужасно, он весь черный сделался. Некоторое время сам не оперировал. Это у нас травматология, плановых больных нет, а если б были, еще труднее ему бы пришлось. В общем, пережил все это он тяжело.

– А каким боком та история к нему-то, я не пойму, – заволновалась Настя, – моя подруга попала в нейрохирургию, здесь ее не оперировали. Да и потом она ведь как-то очень быстро умерла…

– Она попала в реанимацию, оперировали ее нейрохирурги, это правда, но у нее были травмы, не совместимые с жизнью. Тебе тогда не стали говорить… когда она умерла, ты сама еще из наркоза не вышла, была под действием препаратов. Тогда было принято решение тебе ничего пока не говорить. Но ты сама как-то поняла…

– Просто я видела, как она упала, я сразу все поняла. Я еще до того, как отключилась, знала, что ей не выжить. Но Владислав Евгеньевич-то здесь при чем? Он же ее не оперировал.

– Но ведь мама твоей подруги, она же была его гражданской женой, разве ты не знала?

– Как это? – изумилась Настя. – Как женой?

– Они собирались пожениться официально, но не успели. Разве тебе твоя подруга не говорила, что у ее матери появился муж? Не сообщила хотя бы, как его зовут?

– Говорила, но я не знала, кто это. Только что он доктор. Что зовут его Славик. Я не подумала, не сопоставила… Если бы у меня был отчим с таким именем, я бы звала его Владик, наверное. Я даже его фоток из отпуска не видела. А дома у нее я бывала только днем, когда все на работе, чтобы никому не мешать. Вечерами мы гуляли, ходили куда-то. Иногда, когда не было погоды, сидели у меня, там мы никому не мешали. Моя мать редко вечерами бывала дома. Почему же Владислав Евгеньевич мне ничего не сказал?

– Не сказал… Ты хоть помнишь, в каком ты была состоянии? Да и он тоже переживал сильно. Все, что нужно, у тебя следователь спросил, а Свиридов просто понял, что ты больше ничего не знаешь. Вот, наверное, потому тебя и не травмировал лишний раз.

Настя не могла больше усидеть на месте. Как же так? Свиридов знал, что они с Верой самые родные люди, но ничего не сказал ей. Ни о чем не спросил. Он не просто оперировал ее, он ее спас, вернул ее к жизни, он столько с ней возился, проявлял такую заботу. В память о Верке? Наверное. Он жалел ее, Настю, не говорил с ней о произошедшей трагедии, не расспрашивал, а у самого в душе был кромешный ад, он же видел, как страдает ее мать, его жена, пусть и гражданская – какая разница? Настя боготворила Владислава Евгеньевича, молилась на него, считала своим спасителем, и сейчас из глаз все-таки хлынули слезы. Как же так? Как она могла не знать таких подробностей?

Прошло еще долгих пятнадцать минут, которые показались Насте часами, пока у Елены Викторовны не зазвонил внутренний телефон – с поста сообщили, что заведующий отделением вернулся к себе в кабинет. С мокрыми от слез глазами Настя побрела к нему, сердце колотилось в груди как бешеное.

Владислав Евгеньевич был рад ее видеть, тепло улыбнулся, похвалил ее внешний вид, ласково погладил по голове. Расспрашивал обо всем, что положено, осматривал, изучал снимки, а Настя все не могла решиться заговорить. Когда травматолог приступил к рекомендациям, девушка решилась.

– Владислав Евгеньевич, извините, если мой вопрос покажется вам неуместным, – замялась Настя, – но почему вы мне тогда не сказали, что мама моей Верки была вашей женой? Что вы жили одной семьей?

Вопрос если и застал доктора врасплох, то виду он не подал. Поднял голову от своих записей, посмотрел на Настю долгим взглядом, в котором читались бесконечная печаль и неистребимое страдание.

– А что бы это изменило, деточка моя? – наконец проговорил он. – Ты стала бы меньше страдать? Или твои кости срослись бы быстрее?

– Но вы же знали, что я – это я? Что я подруга Веры?

– Я узнал об этом на следующий день, – кивнул врач, – вас привезли уже вечером, Веру сразу отправили в операционную, но она доживала уже последние мгновения, даже волшебник ничего не смог бы сделать. Приехала Лена, но она была в таком состоянии, что о тебе тогда даже речь не зашла, потому что в половине десятого вечера Вера умерла. Тебя готовили к операции, которая должна была состояться на следующее утро, и мне доложили, что ты – вторая жертва несчастного случая. Тогда я принял решение, что оперировать буду сам. Ну а потом ты сама все знаешь. Ты рассказала следователю, что на некоторое время выпустила Веру из виду, а когда вы снова встретились, она уже была в неадекватном состоянии. Ты пошла за ней… В общем, ты была не в курсе того, что там произошло на самом деле, кто ее угостил, и я решил, что сверх того, что сказала следователю, ты все равно мне ничего не добавишь. К тому же ты была в депрессии, тебя не следовало травмировать лишний раз. Соблазн расспросить тебя у меня возникал неоднократно, но я так и не решился. Но ты ведь действительно ничего не знала?

– Не знала, – подтвердила Настя, – зато теперь знаю.

Владислав Евгеньевич резко встал из-за стола.

– Что ты такое говоришь, деточка? Ты такими вещами не шути.

– Я не шучу, – пролепетала Настя.

Он помолчал.

– Вера была особенной девочкой, очень ранимой, – сказал он, глядя в окно, и лицо его исказила гримаса боли. – Да что я тебе рассказываю? Ты ее знала лучше, чем я. Она была очень, как бы это правильнее сказать, несовременная, что ли. Не похожая на других девчонок. И ей не требовались никакие допинги. Она не курила, я ни разу не видел ее пьяной, хотя сейчас даже подростки пьют. Когда мы были на Крите, она и пила-то только рецину – самое низкоградусное греческое вино и добавляла в него лед. Она тебя любила, музыку любила, стихи писать любила. Она больше ни в чем не нуждалась, это то, что ей было необходимо по жизни. Тот, кто над ней так жестоко подшутил, разрушил еще и жизнь ее матери, она так и не смогла справиться, не выдержала муки. Этот человек и мою жизнь едва не пустил под откос, но я мужчина, я должен быть сильнее. Но, поверь, все это далось мне очень нелегко. Я ведь только начал жить заново – с ними обеими, с Леной и Верочкой. Они стали моей семьей, я был с ними счастлив. И ты сейчас говоришь, что знаешь, кто это сделал? Ты понимаешь, какую ответственность берешь на себя?

– Понимаю, – кивнула Настя, – я ведь тогда действительно даже не представляла себе, что могло произойти, пока я танцевала. Прошло много времени, пока я встала на ноги, пока нашла тех, кто мог мне помочь разобраться. Но зато теперь я все знаю. И потому решила все рассказать вам.

– Потому – это почему?

– Потому что вам это тоже должно быть не все равно, как и мне. И еще я хочу посоветоваться. Вы старше, умнее, опытнее меня, вы должны подсказать мне.

– Какой совет ты хочешь получить, Настя?

– Я хочу понять, должен ли тот человек понести наказание? И вообще имеет ли он право жить на свете?

Владислав Евгеньевич буквально вцепился в девушку взглядом.

– Что ты задумала?

Настя пожала плечами, по ее щекам катились слезы, душили, жгли.

– Он никогда не будет наказан по закону, понимаете? Он мне признался, потому что был нетрезв, потому не видел во мне никакой опасности и даже не знал, что мы с Верой были знакомы. Он был уверен, что я даже не понимаю, о ком именно он говорит. Думал, что он просто рассказывает эпизод с некой незнакомой девушкой. Если бы он чувствовал хоть малейшую опасность, ни в чем бы не признался.

– Ты уверена, что он говорил именно о Вере?

– На сто процентов, абсолютно уверена. Так же, как и в том, что по закону его наказать невозможно. Вера уже была совершеннолетняя. Да и статьи такой нет в Уголовном кодексе. За что его привлечешь? И как докажешь? И самое главное. У него отец – судья, он никогда не допустит, чтобы сын попал в неприятности с законом. Этот парень неуязвим.

Свиридов задумался.

– Не плачь, Настя, успокойся. Не поддавайся эмоциям. Не хватало, чтобы еще одна жизнь рухнула из-за твоего необдуманного поступка.

– Какая жизнь? Чья?

– Твоя, дурочка!

– С тех пор, как погибла Верка, я и не живу.

Они замолчали, потому что кто-то дернул дверь, потом постучал. Свиридов сделал Насте предостерегающий жест: молчи, мол. Было уже пять вечера, заведующий отделением вполне мог уйти домой. Только те, кто с ним работал, знали, что Владислав Евгеньевич, с тех пор как остался один, так рано не уходит никогда. Торопиться ему теперь некуда.

– Знаешь, Настя, я не хочу, чтобы ты наделала глупостей. Скажи мне честно, что ты задумала?

– Я хочу, чтобы с ним в конце концов произошло то же самое. Я тоже хочу пошутить. Чтобы око за око.

– Хочешь отравить его, что ли?

– А почему нет? Куплю какую-нибудь дрянь и пошучу с большим удовольствием.

– А у тебя тоже отец судья? – усмехнулся Свиридов.

– У меня вообще отца нет. А что?

– Значит, нет того, кто оградит тебя от неприятностей в случае, если тебя накроют?

– А почему меня обязательно должны накрыть? Я аккуратно.

– Настя, скажи, а этот парень, он сам-то наркоман?

– Нет, он не такой дурак, чтобы закидываться этой дрянью. Он работает в сфере развлечений, организовывает частные вечеринки для богатых придурков. Он розовый брют жрет, дорогой виски хлебает. Будет он таблетки глотать или там «мяукать»… Не тот персонаж.

– Вечеринки, говоришь? – задумчиво протянул Свиридов. – Отец судья! А как же его фамилия, пацана этого?

– Стас Кондрашов.

Владислава Евгеньевича словно ударило током. Он еще сильнее помрачнел, хотя, казалось бы, больше уже и некуда.

– Вот что я тебе скажу, раз уж ты за советом пришла. Ничего не предпринимай. Ни в коем случае. Он твое угощение не примет, у тебя ничего не получится.

– А если он не будет знать, что я ему даю? Верка ведь не знала.

– Ты не сможешь правильно рассчитать дозу и концентрацию вещества. Тут нужен специалист.

– А вы сможете? – с надеждой спросила Настя.

– Я могу спицу тебе из ноги вытащить, а в дозах я не разбираюсь. Тут нужен специалист.

– Я найду.

– Не надо. И не надо ничего ни у кого покупать, вдруг попадешься? Есть кому это сделать без всякого риска.

– Правда?! – Настя вскочила со стула так резко, что в бедро вонзилась резкая боль.

– Все, ты сделала все, что могла. Остальное предоставь другим. Никуда больше не вмешивайся и ничего не предпринимай. Обещаешь?

– Нет. Я не могу все это пустить на самотек. Если я увижу, что ничего не происходит, я тогда сама…

– Хорошо, тогда обещай хотя бы дать мне некоторое время. И пока ничего не предпринимать самостоятельно. Хотя бы это ты можешь мне пообещать?

– Только вы меня не обманите, пожалуйста.

Настя направилась к двери.

– Ради памяти Верки. Я очень вас прошу, – прошептала она и выскользнула в пустой больничный коридор.

Глава 7

День получился нелегкий: с утра меня вымотал нудный клиент, а в судебном заседании, назначенном на два часа, истца представляла адвокатесса, которую я совершенно не могла переносить. Истеричка, не дающая никому и рта раскрыть, она, слава богу, так же сильно раздражала и судей. Заседание закончилось хорошо для моей стороны, но я чувствовала себя как выжатый лимон. Однако это не освобождало меня от необходимости готовить ужин: после обеда, которого у меня, кстати сказать, не было, если не считать крошечного пирожка из кулинарии и чашки невкусного чая, мне на вотсап пришло сообщение от Винника. Мол, жди к ужину, принесу красного сухого. «Жди к ужину» – это, понятное дело, значило «готовь ужин». Поутру, не думая о гостях, я ничего не достала из морозильника, собираясь обойтись жареной колбасой и овощным салатом или макаронами с тертым сыром. Но прожорливый Винник такое меню не потерпел бы, и, идя домой, я ломала голову: что же приготовить, чтобы он наелся, а я не свалилась под стол от усталости? В фирменный мясной магазин, на мое счастье, завезли свежую свиную шейку, и у меня груз с плеч свалился. Жареная шейка и капустный салат. Не утомительно и сытно.

Феофан ждал мамочку у двери. Потерся о мои ноги высоко поднятым хвостиком, но мяукнул укоризненно: где, мол, так долго ходишь? Неужели суд важнее? У тебя дома ребенок не кормлен, туалет у него уже полный. Не мамаша – кукушка какая-то.

– Сейчас, Фантик, сейчас, маленький, будет тебе твоя любимая палочка.

Фантик засеменил в кухню, кошки отлично знают, когда их моральное давление дает эффект.

Пока переодевалась и готовила еду, я ломала голову над вопросом: какое отношение Стас имел к истории, произошедшей год назад? Строго говоря, плоды моих изысканий нельзя было причислить к уликам, даже косвенным. Это вообще никакие не улики! Да, брат Владислава Евгеньевича Свиридова фармацевт, он консультирует полицию, отлично разбирается в тех веществах, из которых изготавливают дурманящие зелья. Но значит ли это, что именно он изготовил тот самый коктейль, которым кто-то напоил Стаса? Скажи я такое где-то в официальной обстановке, меня подняли бы на смех. Да, Владислав Евгеньевич год назад пережил страшную трагедию, потерял сначала падчерицу, а затем и любимую женщину, с которой собирался построить жизнь, но при чем здесь Стас? Какое отношение он имеет ко всему произошедшему? Теперь девочка Настя. Она потеряла близкую подругу и будущую профессию, сложный перелом руки лишил ее возможности играть на фортепиано. Да, она звонила Стасу со старого телефона своей матери, она встречалась с ним, ходила в кафе, но что в этом такого уж подозрительного? И она, и Стас были просто молодыми людьми со своими потребностями в любви и близости. Они нравились друг другу, вот и все объяснение. Формально между происшествием с Верой Большаковой и моим братом никакой связи не просматривалось. Они даже не были знакомы, между ними не имелось ничего общего. После смерти девушки было проведено предварительное следствие, но оно ничего не дало. Потому что ничего не было? Или потому что его провели формально, спустя рукава? Смерть Веры, в конце концов, была квалифицирована как несчастный случай. Никто не стал разбираться, что ему предшествовало, может быть, в этом и кроется причина тех пробелов, которые существуют в этом деле? А пробелы были, я это чувствовала, ощущала каждой своей клеткой. Глубокие такие пробелы, страшные черные пропасти, а не пробелы, если уж называть вещи своими именами. Почему хорошая девочка, никогда не принимавшая наркотиков, вдруг оказалась в совершенно чужой компании и наглоталась там «Фейерверка», к которому раньше не проявляла никакого интереса? Почему даже ее лучшая подруга не смогла объяснить следователю, как это произошло? Кто дал девочке эту отраву? Почему следователь не ответил на эти важнейшие вопросы? Не захотел? Поленился? Не увидел ничего из ряда вон выходящего в том, что юная девчонка закинулась на вечеринке? Но ведь она никогда не принимала наркотики до того. Или следователь принял за основу постулат о том, что все когда-то происходит в первый раз…

Скоро придет Винник, и перед ним нужно будет поставить целый ряд вопросов. Во-первых, ему необходимо оценить, насколько качественно и всесторонне были рассмотрены обстоятельства смерти Веры Большаковой. Такого в их среде не любят. Оценивать работу других никому не нравится – только врагов себе наживать, – и Сережа может заартачиться, тем более что увязать смерть девочки с убийством моего брата пока нечем. Надо было мне поговорить с Настей до того, как убеждать в чем-либо Винника. Может быть, она мне что-то рассказала бы. По крайней мере, могло стать понятно, что у нее было со Стасом: роман или что-то иное? Вполне возможно, девочка не захотела бы говорить правду, но и это тоже стало бы результатом, из которого можно сделать выводы. Я взглянула на часы: не успею. По телефону такие вещи не обсуждаются, а чтобы изловить девчонку для личной беседы, нужно хоть какое-то время. Мои размышления прервал звонок мобильника. Винник. Значит, он уже где-то на подходе. Как же его убедить? Мои ощущения и предчувствия вряд ли смогут послужить для него достаточным обоснованием для разработки новой версии. Единственный шанс – рассказать ему о том, что я уже встречалась с Настей Оловянниковой в доме женщины, с телефона которой Стасу звонили не один раз. Об этой встрече я ему пока, кстати, не говорила.

– Ксюш, ты извини, но я к ужину никак не успеваю, – извиняющимся тоном пробормотал Сергей, – у меня тут полная запарка, потом расскажу, хотя ничего интересного… Не стоит тогда, наверное, приезжать?

– А какой прогноз? Когда ты освободишься? Просто я уже шейку пожарила, хотела с капустным салатом ее подать.

– Шейку? Вот гадство! Жрать хочется так, что от одного слова челюсти свело. Но раньше девяти у меня не получится.

– Ну и ничего, опоздаешь немного. Завтра шейка уже не та будет, жалко, уж больно хороша.

– Не трави душу, а то я захлебнусь слюной и будешь сама есть свою шейку. Ну если ты не против, тогда я к девяти постараюсь прибыть.

– Делай свою работу, я подожду.

Я представила, как на другом конце связи Винник удивился моей покладистости. Наверное, даже что-то себе вообразил. На самом же деле я оценила расстояние и решила, что если мне повезет, то я смогу поговорить с девочкой Настей и успеть вернуться домой.

К концу рабочего дня пробки прочно сковывают город, и я решила проехать на машине до середины пути, а по центру пробежаться пешком. Езды тут минут на пять, ходьбы на столько же. Только бы девочка оказалась дома.

Только сев за руль, я поняла, что не придумала, как извлечь девочку из квартиры. Если ее мамаша дома, мне придется объясняться, и тогда станет очевидно, что знакомство с Ольгой Леонидовной на самом деле не имело никакого отношения к великолепному хамелеону Гоше. Я вообще не любила врать, но еще больше терпеть не могла, если меня уличали. Позвонить девочке на бывшую мамину трубку? Если этот телефон служил только для связи со Стасом, то девочка трубку не возьмет. Я оставила машину на платной стоянке и задумалась, как же быть. Войдя во двор нужного дома, я поняла, что надо разворачиваться. Нельзя такие беседы проводить спонтанно. Сначала обдумаю, потом уж…

– Вы снова к маме? – услышала я за своей спиной.

Пока я вычисляла окна квартиры, пока старалась понять, есть ли кто дома, открыты ли на проветривание стеклопакеты, Настя стояла сзади. Наблюдала.

– Нет, я к тебе, – несколько опешив, ответила я.

– А что же Гоша? Он вас больше не интересует? – усмехнулась девушка, и я поняла, что она давно сообразила, что целью моего прошлого визита было не знакомство с хамелеоном. Если она близко знала Стаса, то наверняка хорошенько покопалась в его соцсетях, где вполне могла видеть меня.

– Ваш Гоша действительно очень хорош, – парировала я, – но в данный момент мне нужно поговорить с тобой, Настя.

– Говорите, раз надо, – пожала плечами девушка.

– Давай отойдем, – я кивнула в сторону уютной скамеечки под раскидистым деревом.

– А что, это надолго? Если вас не интересует Гоша, то я не представляю, о чем мы с вами могли бы беседовать.

Тем не менее девочка медленно, осторожно ступая и слегка прихрамывая, поплелась следом за мной. Мое сердце сжалось. Такая юная, такая красивая малышка! И уже такая изломанная, искореженная жизнь.

– Настя, я хочу попросить тебя об откровенности, хотя я понимаю, что ты можешь послать меня куда подальше. И все же. Тебе лучше поговорить со мной, я неофициальное лицо и ничего плохого тебе не сделаю. А с официальными лицами так не получится.

– О чем вы? Я не понимаю.

– Ты все понимаешь, – я пресекла ее попытку прикинуться дурочкой, – с телефона твоей матери, которым она давно не пользуется, было совершено множество звонков Стасу Кондрашову. Ты общалась с ним, и отрицать это бессмысленно, потому что никто другой к этому телефону доступа не имел.

– Может, мама где-то потеряла свою старую трубку? Вы ее не спрашивали?

– Ее следователи спрашивали, и она сказала, что ее трубка цела и невредима, хотя она ею и не пользуется.

– Может быть, но я-то здесь при чем?

– Давай не будем унижать себя ложью и дурацкими детскими отмазками. Я уже далеко не девочка и не хочу тратить время на детские игры. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что Стас был моим сводным братом. А я знаю, что у вас со Стасом были отношения. Тебя опознали в одном из заведений, куда вы часто захаживали.

– И что? О чем это говорит? В чем вы меня подозреваете? Или, может, уже обвиняете?

– Я не хочу тебя ни в чем обвинять, Настя. Тем более что я не прокурор, я адвокат, моя профессия защищать людей, даже если они в чем-то виновны. Понимаешь разницу?

Она промолчала.

– Ты знаешь, что Стас погиб, и я просто хочу разобраться в обстоятельствах его смерти. Я узнала о нем много нового за последние дни, и это новое оказалось для меня очень неприятным открытием. Еще раз повторю, что я тебя ни в чем не обвиняю, я лишь хочу понять.

– Но понять-то для чего? Чтобы обвинить?

– Нет, это нужно мне лично. Еще раз подчеркиваю, что я лицо неофициальное. И очень прошу тебя ответить мне на такой вопрос. Почему погибла твоя близкая подруга Вера Большакова? Вы с ней не употребляли наркотики, однако у нее в крови нашли приличную дозу синтетического наркотика под названием «Фейерверк». А у тебя в крови ничего подобного не было. Как она ухитрилась упороться без тебя? Что ты знаешь об этом? И самое главное: какое ко всему этому имеет отношение Стас Кондрашов?

– А вы сами как думаете? – в уголках глаз девочки уже закипали слезы.

– Пойми, Настя, я не умею искать черных кошек в темной комнате. Как я могу строить предположения о том, чего не знаю? У меня никакой информации. Вернее, она есть, но весьма разрозненная. Я чувствую, что Стас имел какое-то отношение к тому, что произошло год назад, но не могу понять какое. А мне нужно это понять.

– Для чего? Думаете, это поможет вам найти убийцу вашего брата?

– А ты считаешь, что его убили?

– Вы так считаете, иначе не стали бы копаться во всем этом. Когда умерла Вера, никто не копался. Подумаешь, упоролась дурочка, прыгнула из окна, да и хрен с ней. Никто не стал разбираться. Никому это было не нужно. Может, и ваш брат так же – упоролся, не рассчитал… Все когда-то бывает в первый раз. Только для него этот первый раз оказался и последним. Разве такого не могло быть?

– Могло. Но я не хочу никого обвинять, мне понять нужно. Не для следствия, для себя.

– А зачем?

– Не знаю. Правда, не знаю.

Я обессиленно опустилась на скамейку.

– Просто хочу понять.

Настя молчала еще минуту. И я думала, что она уже не заговорит, но она вдруг произнесла:

– У Верки был приятель, Кот, на эстрадном учился. Он подрабатывал диджеем в клубе «Воздух», еще где-то, куда пригласят. Редкий придурок, но со способностями. Делал очень крутые современные аранжировки из Моцарта и другой классики. Верке нравилось, таскалась за ним, когда он звал куда-то его послушать. Я с ней, хотя мне это было не интересно. Просто я не могла отпустить ее одну.

– Почему?

– Она хрупкая была, ее легко было обидеть. Я бы волновалась.

– Ты так ее любила? – спросила я и заплакала.

– Я не задумывалась. Просто мы друг без друга жить не могли.

Настя еще помолчала, проглотила слезы, собралась с силами.

– В тот вечер он пригласил нас в клуб «Воздух» на свою новую «штуку», как он называл свои творения. Верка потащила меня туда, хотя мы собирались идти снимать монастырь.

Настя рассказывала, и картина во всей своей полноте вставала у меня перед глазами. Как девочки перекусили, как выпили, как Настя пошла танцевать с симпатичным парнем. Я даже представила себе Веру, которая читает свои странные стихи в компании, которая привыкла к другим девушкам и другому времяпровождению. Я представила себе все. Верины танцы на улице, ужас Насти, которая поздно поняла, что произошло, ее попытки удержать подругу. И страшный, дикий, трагический финал.

– Ты обещала сказать мне, при чем тут Стас, какую он сыграл во всем этом роль.

– Он просто пошутил, – ответила Настя. – Ему стало интересно, как отреагирует девушка… Хотел развлечь публику. Пошутил, понимаете? Ну и заодно протестировал новую модификацию их синтетического дерьма.

– Ты хочешь сказать, что он торговал наркотиками? – ужаснулась я.

– Нет. Но он должен был иметь такую опцию. Для тех, кому это нужно на празднике. Так он мне объяснил. Он же не сутенер и не продает проституток, но если заказчики хотят, то проститутки будут. Это опция. Не люди, понимаете? Просто опция.

– Он сам тебе это сказал? Но это же аморально, он что, совсем не стеснялся?

– Нет, не стеснялся. Он говорил, что производителей сигарет не заставляют отвечать за то, что курильщики болеют раком легких. Это была его жизненная философия.

Сказать, что я была раздавлена, это не сказать ничего. Слезы текли по моим щекам, и теперь настал черед Насти меня уговаривать.

– Может, подниметесь к нам, я вас хоть чаем напою. Куда вы в таком состоянии? – засуетилась она, когда я, ничего не видя перед собой, затопала вон из двора.

– Нет, Настя, не надо, спасибо тебе. Я справлюсь.

Я вдруг остановилась.

– Ты уверена, что так все и было? Что это он угостил Веру отравой?

– Он сам мне рассказал.

Она рассказала, как подсунула ему глупую записку со словами «помнишь веру?». А он даже не знал Веркиного имени и ничего не понял. И я вспомнила, как нашла эту бумажку в кармане его джинсов. Двор вертелся у меня перед глазами, и я поняла, что не смогу сесть за руль.

– Наверное, мне стоит вызвать такси.

Настя набрала нужный номер, и мы снова сели на скамейку в ожидании машины.

– И вы не спросите меня о самом главном? – проговорила девочка.

– О чем?

– Ну как о чем… Вы же хотите знать, не я ли убила Стаса.

– Нет, я не хочу этого знать.

– Почему?

– Потому что если ты его убила… – я подбирала и не могла подобрать слова, – потому что на твоем месте я сделала бы то же самое.

В машине я пришла в себя и пожалела о том, что села в такси. Помутнение рассеялось, а за машиной завтра с самого утра придется тащиться за несколько остановок, терять время. Я попросила водителя изменить маршрут, доехала до места парковки, заплатила столько, сколько стоило до моего дома, и пересела в свой маленький уютный «икс-первый». Папин подарок.

Еще час назад мне ничего не было понятно, и я металась в поисках ответов на главные вопросы: кто и почему убил Стаса. Теперь я имела ответы на них, но передо мной встал вопрос куда более серьезный: что теперь со всем этим делать?

То есть что делать, теперь как раз становилось понятно: Винник должен установить (что теперь не представляет никакого труда) нанимателей фирмы «Маска», которые заказывали вечеринку в день гибели Веры Большаковой. Со слов хозяина праздника составить полный список приглашенных и допросить каждого. Если Стас хотел повеселить публику, то не один гость должен вспомнить, как он обихаживал и угощал незнакомую девушку. А может, об этом вспомнит кто-то из персонала. Оснований скрывать эту информацию у свидетелей нет: кто мог знать о том, какую шуточку заготовил мой брат для странноватой девушки? Наверняка он рассчитывал на какой-то другой эффект, не на то, что девчонка побежит на улицу, а потом полезет из окна. И, конечно же, Стас вряд ли кому-то докладывал о том, каким именно образом он собирается пошутить. Хотя его партнер Игорек мог знать правду. Потому-то мне и показалось в момент нашего разговора, что он что-то недоговаривает или в чем-то лжет. Может, он тогда все понял, а может, сумел сопоставить факты, когда Стас погиб. Не совсем же пропил свои мозги, в конце концов. Но говорить мне об этом он не захотел, прежде всего потому, что не желал представать в негативном свете сам. Так что такая задача следствию вполне под силу, установить свидетелей можно. Что это даст? Это свяжет прошлогоднюю трагедию в клубе с событиями сегодняшнего дня. Это даст главное – мотив. Останется только установить возможность. А возможность изготовить «Фейерверк» усиленной формулы была у брата человека, который является в том годичной давности деле пострадавшей стороной. У брата Владислава Евгеньевича Свиридова. И он, и Настя вполне могли скормить продукт Стасу. Как говорит Маруся, «Фейерверк» можно изготовить в виде шипучего порошка, значит, его можно было растворить в тонике или каком-то другом безобидном напитке. Это могла сделать Настя за ужином. Это мог сделать и Свиридов, угостив Стаса баночкой джин-тоника. Оба они знали, где обретается Стас, и никому из них не нужно было с ним созваниваться, чтобы найти его. Достаточно было просто подождать, пока он появится в этом месте. И любой из них подождал бы… Они оба столько уже ждали…

Своим омерзительным поступком Стас уничтожил хорошую девочку. Мечтательную, поэтичную, несколько несовременную. Хрупкую, как говорит Настя. И, видимо, совсем беззащитную. Этим же поступком он раздавил жизнь еще одной девочки, ее подруги, которая теперь не имеет ни малейшего шанса вновь сесть за инструмент. Но для нее даже не это самое страшное. Она потеряла куда большее: она потеряла часть – и очень важную – своей души. Ей 19 лет, но она глубоко несчастна. Как древняя старуха, впитавшая все горе этого мира. Будет ли она когда-нибудь снова беззаботна? Найдет ли свое счастье Владислав Евгеньевич Свиридов, у которого шуточка озорного мальчика Стасика забрала любимую женщину и ее дочь, а вместе с ними и все надежды на будущее? Что теперь будет с Ингой, которая нашла человека, которого искренне любила и уважала и которого мстительный шутник лишил ее за несколько секунд? И ведь он даже не ей мстил – ей-то не за что бы. Он мстил отцу, а Инга просто оказалась расходным материалом. И за что он наказал отца? За мягкость приговора, с которого только начиналась его судейская карьера? Но он судья, а не оракул, и как всякий судья, имел строго очерченный законом арсенал мер наказания преступника. Он не мог ни расстрелять пьяницу, ни посадить на двадцать лет. Закон такой возможности ему не предоставляет. За что он так унизил отца, раздавил его в глазах окружающих?

И наконец, что мне рассказать Виннику? Ничего – вот был первый вариант ответа, который напрашивался сам собой. Но Сережа хороший специалист, если он и не пошел моим путем, он доберется до правды другим. Просто тот, другой, путь будет более длинным. Но до цели он все равно добредет. И каждый свой шаг на пути к истине оформит в строгом соответствии с процедурой, предусмотренной Уголовно-процессуальным кодексом. И каждое слово из его протокола будет окончательным приговором людям, которые уже и так несчастны. Которые уже и так наказаны без всякой вины.

Я уже не хотела знать, кто убил Стаса: Настя или Свиридов. Они соучастники одного преступления, в этом у меня уже нет никаких сомнений. Как нет сомнений и в том, что они оба будут неистово выгораживать друг друга. Настя, потому что боготворит своего спасителя. Он – потому что жалеет девочку и не позволит ей взять вину на себя. Он мне, естественно, об этом не говорил, но это понятно и так. Они друг друга не сдадут ни за что.

Сережа уже ждал меня у подъезда.

– А я уж собирался звонить, – сказал он, и улыбка стала медленно сползать у него с лица. – Что случилось? На тебе лица нет. Ты плакала? Быстро говори, что произошло.

– Произошло то, что я знаю, кто убил Стаса.

– О боже! Так ты же именно это и хотела узнать! Или это…

Сережа вдруг нахмурился и даже как-то нервно поежился.

– Это кто-то, кто тебе особенно дорог? – корректно намекнул он на судью Кондрашова.

– Нет, не в этом дело.

– Тогда в чем? Тогда мы доведем дело до конца, и убийца будет наказан. Разве ты не этого хотела?

– Хотела. Но в том-то и дело, что теперь не хочу. Я не могу этого позволить, я никогда себе этого не прощу.

Я заплакала, и Винник подхватил меня под руку и потащил домой. Мы поднялись в квартиру, где нас радостно встретил соскучившийся Фантик.

– Ты растешь не по дням, а по часам! – воскликнул Сережа, хватая котенка на руки и целуя в розовый нос. – А мамаша твоя зануда. Только и знает что рыдать. Ладно, сейчас мы все исправим.

Он переобулся, вымыл руки, прошел в спальню, чтобы снять китель, рубашку и надеть свою гостевую майку. Потом уложил меня, отупевшую, на диван, погромыхал бутылками вина, которые извлек из пакета и поставил в холодильник. Затем продолжил хозяйничать: налил мне чуть не полбокала коньяку и, еще где-то пошарив, извлек шоколадку.

– Успокойте нервы, гражданка, – сказал он, протягивая мне угощение на маленьком подносике, – у следствия имеются к вам вопросы.

– Я не буду отвечать, – просипела я.

– Будете, гражданочка, никуда не денетесь, – заверил он, – первый вопрос: где у вас капуста, я так понимаю, что салат к моему приходу не готов.

– Капуста в холодильнике, в ящике для овощей, – покорно ответила я.

– Лежи, я порежу.

– А ты сумеешь? Ты яйцо в сковородку не разобьешь!

– Будете оскорблять представителя власти, привлеку.

Я выпила коньяк и, к своему великому удивлению, заснула. Впрочем, ненадолго: Фантик, когда хотел, прекрасно играл кота-баюна, но и разбудить мог тоже без всяких усилий. Я проснулась от его шершавого язычка, которым он тщательно вылизывал мой нос. Не уверенный в результате, он его еще и прикусывал.

Я встала, мы поужинали, у меня от голода уже кружилась голова, а Винник уписывал мясо так, будто это были последние куски в его жизни.

– Ну что, гражданка, будем колоться или в молчанку играть? – наконец проклюнулся он.

– Начальник, ты какие фильмы смотришь? – скривилась я. – Откуда такой жаргон?

Мы еще немного помолчали, я должна была принять решение. Носить информацию в себе? Этот сейф был бы надежнее всего, но в случае, если Винник докопается без моей помощи, мне уже будет его не остановить. А если он не то что узнает, а хотя бы предположит, что правда мне известна давно, то он отправит преступников за решетку недрогнувшей рукой. И я уже ничего не смогу сделать. Еще это мое дурацкое, неискоренимое отвращение ко лжи! Иногда нужно соврать, всем это известно. Но врать нужно уметь, а у меня такого навыка не было.

– Слушай, Сережа, мне нужно тебе кое-что рассказать…

И я рассказала Виннику все, что знала. О том, как Стас докопался до первого приговора убийце своей матери и как он возлагал ответственность за ее смерть на отца. Об его отношениях с Ингой и о том, как он легко пожертвовал ею, чтобы опозорить отца и отомстить ему. Об его опасных шуточках, которые он устраивал на вечеринках. И, наконец, о той чудовищной, непревзойденной по своей подлости шутке, которую он устроил бедной девочке Вере Большаковой. О том, чем закончилась эта шутка для подруги Веры, для Вериной мамы, для Свиридова. Сережа слушал и все больше мрачнел. Когда я сделала паузу, он сказал:

– Я думал, мы с тобой как белые люди выпьем сухого, купил французское… Но тут все не так просто. Коньяку у тебя нет? Или давай я лучше схожу.

Пока Сережа ходил в магазин, я впала в ступор. Правильно ли я сделала, что все ему рассказала? Кто меня тянул за язык? Ведь он не просто мой друг, он следователь, который не может поступиться своими служебными принципами. И осуждать его за это нельзя. Боже мой, что же я наделала?

Я чувствовала, что поход за коньяком – только повод, чтобы обеспечить себе возможность побыть одному и подумать. Наверное, ему сейчас тоже не так уж легко принимать решение.

Сережа вернулся темнее тучи, но какое-то решение он принял, я видела это по его лицу. Учитывая серьезность темы, он не стал стесняться, налил себе щедро, мне поскромнее. Выпил.

– Иногда закон и справедливость – это не одно и то же, – наконец сказал он то, что я больше всего боялась услышать, – но закон един для всех, а понимание о справедливости может быть у каждого свое. Для одних людей одно справедливо, для других – совсем другое. Мы не можем подгонять закон под различные представления о справедливости. Иначе мы окажемся в дремучем диком обществе, в котором не будет ни закона, ни справедливости. Ты меня понимаешь? Ты со мной согласна?

Я кивнула. По моим щекам текли слезы.

– Но в жизни иногда случается такое, за что судить должен только Бог. Я как-то не чувствую себя вправе. Хотя я не судья и вообще не должен никого судить, но мои материалы лягут на стол судьи и в конечном счете определят вердикт.

Я давно не видела Сережу таким серьезным. И даже не предполагала, что он задумывается на такие темы.

– Если я сейчас доведу это дело до конца, люди будут осуждены, их жизни будут сломаны окончательно. Я бы этого не хотел, честно скажу. С другой стороны, эти люди взяли на себя ответственность, на которую не имели права. Они линчевали твоего брата. Это был суд Линча. Он тоже имел право на защиту, но ему такого права не предоставили.

– Но ведь ты сам понимаешь, что Стаса невозможно было обвинить в смерти той девочки. Никто и ничего не смог бы доказать. А значит, проблема не только в том, что у него не было права на защиту. Проблема еще и в том, что у его жертвы не было права на обвинение.

– Вот за это я тебя и люблю.

– За что же?

– За то, что ты такая умная и нравственная. Потому я и не женился, когда ты меня отшила.

– Так почему же?

– Другой такой умной и нравственной не нашлось.

– Так что же мы будем делать, такие умные и нравственные?

– Звони отцу, поедем к нему. Он – представитель потерпевшей стороны, он имеет право не только знать, но и решать. И не потому, что он судья, а именно потому что он представитель потерпевшей стороны. Пусть он решит, он имеет право.

Слезы брызнули у меня из глаз.

– Скажи, а ты все еще хочешь на мне жениться?

– А что?

– Ну если что, то я согласна.

– Я подумаю, – заявил Сережа, который, понятное дело, хотел, чтобы я хоть чуть-чуть просушила слезы до приезда такси, – вообще-то я на свободной девушке жениться хотел, а ты теперь с прицепом. Это Феофана усыновлять придется… Надо думать.

Когда мы приехали к папе, время близилось к полуночи, но он нас ждал. На столе в кабинете на подносе стоял чайник, из клювика которого еще поднимался благоухающий пар, вазочка с какими-то ягодами и засахаренными орехами. Сережа метнул жадный взгляд на графин с коньяком – перенервничал парень. Я представила папе Винника, хотя он и так прекрасно знал, кто перед ним. Отец предложил нам рассаживаться. И Сережа уступил право рассказчицы мне. Я вздохнула и начала.

– Мне очень тяжело все это тебе рассказывать, папа, но придется, иначе просто нельзя. Ты имеешь право знать все.

Я пересказала отцу все, что удалось узнать и во что я еще не успела его посвятить.

– Так чего вы от меня хотите? Чтобы я вынес свое решение? – наконец спросил отец, когда я умолкла. – Но мы не в суде. И я тут не судья.

– В данный момент – нет, но ты отец. И нам нужно понимать: ты бы хотел, чтобы преступники были наказаны по закону?

– Я судья, – строго ответил папа, – я всегда буду за то, чтобы преступники отвечали по закону.

– Но ведь Стас не ответил за то, что он сделал. Он остался безнаказанным. До поры до времени.

– И ты считаешь это нормальным?

– Наверное, нет. Но когда общество не в состоянии наказать злодеяние, эту функцию берут на себя люди, те, кто от этого злодеяния пострадал. Так было всегда.

– Скажите, Сережа, – обратился отец к Виннику, – вам не скучно с такой заумной особой?

– Напротив, – ответил Сергей, – мне с ней интересно.

– Ты понимаешь, дочь, как тяжело мне ответить на твой вопрос? Это ведь не только вопрос преступления и наказания. Это я воспитал такого сына, по-хорошему, мне и отвечать.

– Папа, что ты такое говоришь! Даже думать об этом не смей! – вскочила я.

– Да не волнуйся, я не застрелюсь и не прыгну с моста. Просто мне есть о чем подумать, и неизвестно, о чем думать легче: о том, что мой сын мертв, или о том, что он успел сделать, пока был жив.

Судья налил Сереже и себе, они оба молча опрокинули свои рюмки, похрустели орешками.

– В течение своей жизни я много размышлял на эти темы. О праве людей вершить правосудие, о справедливости, о том, отвечают ли ей наши законы. И, в конце концов, пришел к выводу, что не это главное.

– А что же главное? – Сережа аж подался вперед всем корпусом, так сильно ему хотелось не пропустить ни слова из ответа.

– Главное – не множить зло и страдание. И тут формулы, единой для всех случаев, нет. Увы. И бывают ситуации, когда нами должны руководить не те законы, которые написаны на бумаге, а те, которые соблюдать велит нам наше внутреннее чувство. Не возмездие, нет. О нем представление у всех разное, и это далеко может завести. А чувство, которое не велит нам именно это – не множить зло. Я слишком сумбурно говорю, потому что не предполагал, что сегодня мне придется формулировать эти свои мысли. Но думаю, что вы меня поняли.

Мы с Сережей переглянулись. Мы его поняли.

Возвращаться домой в ту ночь мы не стали, мы оба уже еле стояли на ногах от усталости, да и смысла не было, когда мы закончили, было уже три часа. Проснулась я одна, Сережи рядом не было, но на тумбочке лежала записка: «Я в кабинете у М.М.». За моим порогом дежурил Славик, всем своим видом показывая, что ему не нравятся закрытые двери. И правда, я вспомнила, отец говорил, что в доме повсюду оставляют щелки для того, чтобы своенравный щенок мог беспрепятственно проникать в помещения. Всего несколько дней в доме, а уже установил свои порядки, молодец. Я взяла его на руки и была немедленно облизана. В кухне я столкнулась с Ингой и была так изумлена, что чуть не выронила щенка.

– Ты вернулась?

– Михал Михалыч так захотел, – сказала она, счастливо улыбнувшись, – но если бы не ты, ничего этого бы не было. Ты не представляешь, как я тебе благодарна.

– Раз так, тогда сделай кофе, что ли, – попросила я.

Инга подтвердила, что Сережа и Михал Михалыч с раннего утра заперлись в кабинете и даже еще не завтракали, только выпили кофе.

Я полезла в айфон посмотреть новости и увидела, что Тайкин друг сдержал свое обещание – написал большой материал о трагических случаях, к которым привело употребление синтетики. Я решила, что внимательно прочитаю статью попозже, но глазами все же пробежала: есть ли упоминание о гибели Веры Большаковой? Да, есть.

Сережа вышел из кабинета отца какой-то торжественный и очень серьезный. Мы позавтракали и разъехались каждый по своим делам. Сережа еще вчера, перед поездкой к отцу, надел форму, так что заезжать ко мне ему не пришлось, а я поехала домой. На утро у меня была запланирована встреча, которую вполне можно было перенести на завтра, и я сделала это. У меня совсем не было сил, ни моральных, ни физических. Я чувствовала себя разбитой и опустошенной. К какому решению пришли отец и Винник? О чем совещались? Что теперь будет с девочкой Настей? Со Свиридовым? Груз ответственности, который я взвалила на себя, рассказав все Виннику, давил на плечи в буквальном смысле слова. Даже спина разболелась. Серьезно, это не шутка. Мне вообще было не до шуток. И не до фигур речи.

Я еле доползла до дома, разделась, обслужила Фантика и рухнула в кровать. Через три часа я поняла, что не могу больше находиться в неведении и в одиночестве. Звонок Тайке не помог, подруга мне сочувствовала, но ничем не могла помочь. Она предложила приехать, но я внезапно поняла, что мне сейчас это не нужно. В итоге я привела себя в порядок, оделась и поплелась к машине. Я знала, куда я поеду, хотя и совсем не хотела этого. Мне нужно было увидеть Винника и прямо спросить его, что он намеревается предпринять дальше. Неведение оказывалось для меня слишком мучительным.

Я припарковалась за квартал от здания областного Управления Следственного комитета и дальше пошла пешком. Небо хмурилось, явно собирался дождь. Я не взяла зонтик, но мне было плевать. От стены четырехэтажного серого здания отделилась знакомая фигурка. Сегодня девочка прихрамывала сильнее, ступала осторожно, будто боялась упасть, я бросилась ей навстречу.

– Что ты здесь делаешь, Настя? – я машинально схватила ее за руку, но она вскрикнула и выдернула ее.

– Вы что? Больно же! У меня тут такой перелом был…

– Прости, я не подумала, – извинилась я, – просто не ожидала тебя тут увидеть. Зачем ты пришла?

– А что мне делать? Готовиться, что ко мне придут? И выведут в наручниках? Или ждать, когда они придут к Владиславу Евгеньевичу и сломают то, что осталось от его жизни? А так все-таки сотрудничество со следствием, раскаяние, все такое. Тем более что смерти я никому не хотела, это правда. Можете мне не верить.

Я опустила глаза, не зная, что ей сказать на это.

– Вы же догадались, следователь, наверное, не глупее вас, тоже все поймет. И ему легче, у него полномочия.

– Так ты была у следователя? У Винника? Дура! Зачем ты это сделала? – в сердцах воскликнула я. – И что он? Он тебя принял, ты с ним говорила?

Мне хотелось встряхнуть дурочку, но я уже боялась прикасаться к ее изломанному телу.

– Говорила, – кивнула Настя, – но он странный какой-то. Я хотела признаться, все рассказать, объяснить.

– А он?

– Он меня выгнал, сказал, чтобы не мешала работать.

В глазах внезапно прояснилось, сердце будто кто-то выпустил из железных тисков.

– Так и сказал? Иди, мол, отсюда?

– Вроде того. И еще сказал, чтобы я свои фантазии держала при себе. Не чесала языком где ни попадя.

– Так и сказал?

– Вроде того, – снова кивнула Настя.

– Ну что ж, он прав. Ему виднее. Он власть.

– Но как же так? Он ведь не закроет дело? Значит, рано или поздно все равно за мной придут. По-другому ведь не бывает. У них свои принципы.

– Бывает и по-другому. Знаешь, один очень мудрый человек сказал, что есть кое-что важнее закона и справедливости.

– И что же это?

– Не множить зло, – ответила я и зашагала по тротуару, на который уже начали падать первые капли.

Content

Алла Холод
Злая шутка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7