Нелли Гореславская

Андрей Громыко. Ошибка Мистера Нет

© Гореславская Н. Б., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Редактор Т. И. Маршкова

Художник Б. Б. Протопопов

* * *

Внешняя политика – это продолжение внутренней. Страна не может быть сильнее за рубежом, чем у себя дома…

Вашингтон с более слабыми, чем он, на равных не разговаривает.

А. А. Громыко

Загадка века?

Вспоминая минувшую эпоху и сравнивая ее с днем сегодняшним, вдруг понимаешь, что тогда мы совсем не интересовались политикой. Тем более не интересовались мы ею во времена беспечной студенческой юности. Несмотря на то, что были мы все-таки студентами «самого идеологического», как любили напоминать нам наши преподаватели, факультета – журналистики. Опять же только теперь понимаешь, что это верный признак благополучных времен.

Если же иногда разговор о политике все же заходил, мы обычно приходили, в конце концов, к выводу, что внешняя политика у нас вполне разумная и правильная – разрядка международной напряженности, мирное сосуществование, разоружение… а вот внутренняя не очень. Хотя, в общем-то, нам, студентам главного и лучшего по общему убеждению университета страны, грех было жаловаться – ведь именно благодаря этой политике мы, провинциальные мальчишки и девчонки, и попали сюда, в столицу, в величественный храм знаний на Ленинских Горах. И досаждала она нам немного: ни акций, ни пикетов, ни политических демонстраций, как сейчас у каких-нибудь «Наших», ни комсомольских собраний с идеологической тематикой – ничего не было. А если и было, то в малых и мало затрагивавших нас формах. Даже в праздничных демонстрациях на очередную годовщину Октября или Первомай участвовать нас, иногородних студентов, не заставляли – считалось, что мы на эти праздники разъезжаемся по домам повидаться с родителями. Да и не всегда разъезжались.

Однажды мы даже сами то ли на четвертом, то ли на пятом курсе решили поучаствовать ради интереса в первомайской демонстрации, тем более что погода стояла прекрасная. Наша студенческая колонна оказалась тогда по соседству с колонной рабочих, кажется с «Трехгорки». У них был баян, легкое вино, которым они нас радушно угощали, и праздничное веселье с песнями, плясками и частушками, прямо на подходе к Красной площади. Это праздничное, радостное настроение тут же передалось и нам, заставив нас, уже ироничных, зараженных скепсисом по отношению к нашей власти и ее партийным вождям, ощутить себя частью своего народа – отзывчивого, хлебосольного, добродушного, размашисто-веселого и в то же время наполненного какой-то уверенной силой. И мы вдруг тоже прониклись ею, этой мощной внутренней силой, которая исходила от праздничной, нарядной первомайской колонны, и неожиданно для себя, в приливе радостной эйфории, размахивая букетами сирени и почему-то радостно вопя «Ура!» вполне еще бодрому Леониду Ильичу со товарищи, стоящими на мавзолее, весело побежали по Красной площади. Потом нам стало даже неудобно за это «Ура!» и эту непонятную радостную эйфорию, но воспоминание о ней и том чувстве общего праздника, той общности и сопричастности со страной и народом, которое испытали мы в тот далекий Первомай, осталось в памяти навсегда.

Поняли ли мы, что такое чувство тоже есть результат политики? Той самой внутренней политики, которая вызывала у нас отторжение? В общем-то, поняли и поставили про себя этой политике маленький плюс, не забывая, однако, о ее минусах. Таких, например, как совершенно излишнее количество досаждавших нам вполне бессмысленных идеологических дисциплин, вроде «Теории и практики партийно-советской печати» или «Марксистко-ленинского учения о печати», которые мы, спихнув на очередной сессии, тут же с облегчением выбрасывали из головы. Таких, как очереди за всяким дефицитом, вроде финских сапог, или отсутствие модных и красивых вещей, которых нельзя было свободно купить в магазинах даже в Москве, не говоря уж о провинции. В общем, бытовых неурядиц, заставлявших нас критически относиться к нашей внутренней политике, хватало.

Нам ведь тогда, в благополучные 70-е, и в голову не приходило, что скоро все будет иначе. И главный университет страны, проходящий по разряду элитных учебных заведений, станет для таких, как мы, практически недоступным. Как и многое другое, чем заполнились теперь сияющие роскошные витрины. Были бы деньги… Но вот они-то и стали для подавляющего большинства граждан страны самым главным дефицитом.

Но тогда о подобных изменениях и в страшном сне не могло присниться. Поэтому, критически относясь к реалиям нашей советской жизни, мы с гораздо большим удовлетворением относились к внешней политике государства, там минусов мы не видели – в самом деле, у кого из нормальных людей может вызвать отторжение борьба за мир? И человек, неуклонно проводивший эту политику, вызывал уважение: интеллигентный мужчина со строгим, неулыбчивым лицом – Андрей Андреевич Громыко, которого, как мы знали, за его высокий профессионализм уважали не только мы, но и все зарубежные партнеры.

Сколько раз за последнее постперестроечное двадцатилетие, когда наша страна (вернее, те, кто стоял у власти) сдавали все и вся – то, что сдавать было, как мы думали, нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, вспоминался он, наш самый долговременный министр иностранных дел, жесткий, неуступчивый «Мистер НЕТ» советской внешней политики! Казалось, будь он, Андрей Андреевич Громыко, сейчас, сегодня в МИДе, не потеряли бы мы наши военные базы на Кубе и в Камрани, не лишались бы островов, нефтеносных шельфов, кусков территории вместе с ее гражданами, не теряли бы наших союзников и даже соотечественников, в одно мгновение вдруг ставших чужими нам и изгоями там, где они, волею судеб и политики государства, в свое время оказались.

Однако в не столь еще далеком по времени, но эпохальном по изменениям в жизни страны 1985 году именно он, Андрей Андреевич Громыко, верный ленинец и, как считалось, твердокаменный коммунист, выдвинул в генсеки Горбачева, столкнувшего СССР в хаос перестройки. Перестройки, разрушившей все, что они, коммунисты-ленинцы, так долго строили, опустившей страну и народ (в отличие от элиты!) в пучину бедствий и страданий, разрухи и межнациональных кровавых разборок и приведшей, в конечном итоге, к построению на месте великой державы с принципом социальной справедливости в основе ее Конституции – постыдного криминального государства с неслыханным разрывом в доходах его граждан, ставшего сырьевым придатком Запада. Перестройки, разрушившей не только нашу страну, но и весь мировой порядок, установившийся после Второй мировой войны, то хрупкое равновесие, удерживающее землю от ядерного апокалипсиса, сохранению которого дипломат и министр иностранных дел СССР Андрей Громыко посвятил всю свою жизнь.

Между тем к 1985 году СССР, по общему мнению, достиг на мировой арене максимального влияния. И даже американский президент Рональд Рейган после переговоров с Громыко сделал сенсационное заявление: «Соединенные Штаты уважают статус Советского Союза как сверхдержавы, и у нас нет желания изменить его социальную систему».

У США такого желания не было, а у нашей властной элиты оно вдруг появилось. Или не вдруг. Как бы то ни было, после смерти предпоследнего генсека Константина Черненко Андрей Громыко вдруг изменил своему постоянному принципу «оставаться вне партсхватки».

Как он потом объяснял: «Я не просто выступил на заседании Политбюро, а сразу же после его открытия, не раздумывая ни секунды, встал и сказал: «Предлагаю Генеральным секретарем ЦК КПСС избрать Михаила Сергеевича Горбачева». Весь смысл моего выступления сводился к тому, что другой приемлемой кандидатуры у нас нет. Меня первым поддержал Чебриков. Никакой полемики или дискуссии у нас не было. Политбюро единогласно проголосовало за Горбачева».

Вот так он сам, своими руками воздвиг на пьедестал высшей власти того, который результаты дела всей его жизни уничтожил, разнес в прах, в пыль, а стало быть, уничтожил, обесценил, приравнял к нулю и саму жизнь, ее главный смысл. А потом, добившись желаемого, выбросил из политики, из жизни государства как ненужную вещь, как лишнюю обузу и самого Андрея Андреевича, отправив его на пенсию.

Почему же это произошло? Неужели искушенный политик и дипломат Громыко, на которого с опаской смотрели во время переговоров такие зубры международной политики, как Киссинджер и Бжезинский, с мнением которого считались такие лидеры запада, как Черчилль и де Голль, не видел и не понимал, кого он выдвигает на высший пост государства? Мог ли он настолько плохо разбираться в людях, что, лишь оказавшись за бортом государственной власти, увидел истинную суть своего выдвиженца и позволил себе сказать сыну о нем: «Не по Сеньке шапка»? А до того заученно повторял навязчивые горбачевские мантры о «новом мышлении», гласности и демократии и даже заявлял, что «у нас сложилось руководство, достойное великих задач, вставших перед страной на новом переломном этапе развития советского общества и на новом этапе развития международной обстановки». И неужели действительно не было «другой приемлемой кандидатуры», которая сумела бы и необходимые изменения произвести, и страну не разрушить вместе со сложившимся в ней строем? Или все же, говоря о социализме «с человеческим лицом», было задумано этот строй разрушить, а страна пала жертвой?

Поистине загадка века. Вот только ответ на нее Громыко уже не даст. Его не стало 2 июля 1989 года, буквально за несколько дней до восьмидесятилетия. Нынче, в 2009-м, ему исполнилось бы сто лет. Разве не повод вспомнить одного из самых главных политических деятелей нашей внешней политики и попытаться разгадать загадку его поведения, которая столь роковым образом повлияла на историю не только великой страны, но и на весь ход мировых событий?

Громыко – фамилия распространенная

Как и положено, начнем танцевать от печки – той самой, возле которой появился на свет Божий и рос наш будущий Наркоминдел. Ведь не зависящие от нас обстоятельства: какие у нас были мама с папой и дедушка с бабушкой, в каком доме или квартире мы росли, какие люди нас окружали – очень влияют на то, какими мы станем, как сложится наша жизненная дорога. Поэтому расскажем, хотя бы не слишком подробно, о жизненном пути политика, так сильно повлиявшего на судьбы страны и граждан, ее населяющих, тем более что и сам он, Андрей Андреевич Громыко, свои мемуары начинает с той же мысли.

«Человеческая память – удивительна, – пишет он. – За повседневными заботами, все новыми и новыми событиями, как правило, не хватает времени предаваться воспоминаниям о днях минувших. Поэтому иногда кажется, что жизнь безжалостно стирает былое и пережитое. Но это только кажется. Когда остаешься с собой наедине, то нескончаемой чередой проходят картины прошлого. Особенно настойчиво всплывают в памяти те, которые относятся к ранним годам жизни».

А печка, у которой прошли ранние годы Андрея Андреевича, находилась в крестьянской избе, в белорусской деревне под названием Старые Громыки, где его фамилию, принадлежавшую, как нам казалось, лишь ему одному – дипломату № 1 в Советском Союзе, – носили практически все ее жители. То же самое было и в соседней деревне, которая звалась Новые Громыки. Громыками звалось и большинство жителей ближайшего села Потесы. При этом, конечно же, не все они были родственниками. Поэтому, чтобы не путаться, были у жителей еще и прозвища, как бы вторые фамилии. У семьи Андрея Андреевича такая вторая фамилия была Бурмаковы, на которую они откликались и которой пользовались в пределах своей деревни. Почему Бурмаковы – не известно, а вот по поводу фамилии Громыко Дмитрий, брат Андрея Андреевича, работавший одно время в Гомельском облисполкоме, провел собственное исследование. И, покопавшись в архивах, обнаружил интересные факты. Оказывается, в их родных местах в стародавние времена проживали славяне-радимичи. Одного из воевод звали Громыко. В мирное время тот Громыко точно так же, как и его соплеменники, пахал землю, но, когда дружина выступала в поход, становился воеводой. По его прозвищу Громыками называла себя и вся его дружина – видимо, так же, как сегодня называют себя таманцами бойцы Таманской дивизии или дзержинцами Дзержинской. Вернувшись из похода в родные края, снова занявшись хлебопашеством, они, очевидно, так Громыками и оставались. Громыками стали называть и их поселения.

Нашел Дмитрий следы деяний своих предков и в более поздние времена. Так, он узнал, что полковник Михайло Громыко по поручению Богдана Хмельницкого ездил в город Корсунь с мирным поручением: убедить народ встать под знамена знаменитого гетмана. Увы, враги Хмельницкого Михайло Громыку убили и перебили весь его отряд. Случилось это в 1649 году. Но род Громыко не прервался, сын Михайлы, Василий Михайлович Громыко, как свидетельствуют архивные материалы, ездил посланцем Хмельницкого уже в Москву. Потом в роду Громыко было еще много военных различных званий – от простого казака до майора. Но от кого из них пошла ветвь наших Громыко, Дмитрий разобраться не сумел.

Во всяком случае, фамилия Громыко сейчас довольно распространенная, встретить ее можно в разных краях страны, однако корни всех их лежат в родных местах самого известного из них – Андрея Андреевича Громыко, между верховьями Днепра и Десны, в бассейне Сожа. Эти территории, включая Витебскую и Гомельскую области, до Октябрьской революции входили в состав России, проживали там преимущественно русские люди, белорусов в деревне Старые Громыки не было. Русским считал себя и Андрей Громыко.

Ближайшим городком от Старых Громык, а также районным центром была Ветка. Откуда пошло такое название, никто толком объяснить не мог, но многие считали, что поскольку жители его, как и окрестных сел, происходили в основном из старообрядцев, бежавших в эти края еще при патриархе Никоне из московской земли, то они и назвали свой городок в честь выросшей здесь в их лице малой веточки Москвы. Красивая легенда. Кстати, и старообрядцы, по воспоминаниям Андрея Андреевича, тут были не угрюмые и замкнутые, сторонящиеся иноверцев, как это у них принято, а приветливые и радушные.

«Едешь, бывало, – вспоминает Громыко о годах своей юности, – всего-то десяток с небольшим километров от нашей деревни до Ветки, остановишься у какого-нибудь колодца, чтобы коня напоить, глядишь: а из дома уже выбегает хозяйка, дает тебе ведро и участливо спрашивает:

– А может, еще чего надо?»

Позднее, уже после его смерти, сын Андрея Андреевича Анатолий Громыко в своих воспоминаниях об отце вспомнит и еще одно его высказывание о старообрядцах: «Крепки духом они были невероятно. Дело было не только в защите ими старой веры, но и справедливости. Они понимали ее по-своему, мистически, но, главное, были большими патриотами».

Возможно, поэтому, из-за своей приверженности к справедливости, славилась Ветка своим бунтарским духом, за что ее жителям приходилось не раз жестоко расплачиваться. Так, в 1735 году императрица Анна Иоанновна, оставившая в истории России о себе недобрую память, не пощадила и ветковчан: сорок тысяч из них выслала с обжитого места в дальние края, а сам город предала огню. Город не исчез с лица земли и через некоторое время снова отстроился, но через тридцать лет уже другая императрица, на сей раз Екатерина Великая, снова наказала его непокорных жителей. Екатерина самодурством не грешила, она наказала ветковчан за то, что в их городе нашел себе укрытие Емельян Пугачев. Было, правда, это еще до начала той крестьянской войны, которую он возглавил и которая тогда охватила своим пламенем немаленькую часть Российской империи. Именно в Ветке Пугачев провозгласил себя императором Петром III, именно там он получил «пашпорт», который помог ему благополучно проходить опасные места. Екатерина, к счастью, город не жгла, но вот двадцать тысяч его жителей отправились пешком через всю страну в Сибирь – на вечное поселение. Их потомки и до сих пор живут в тех местах.

Кроме бунтарства славилась также Ветка своими мастерами: строителями, краснодеревщиками, резчиками по дереву, золотильщиками, иконописцами, чеканщиками. Они ездили строить и украшать соборы и богатые дома в Москве, Петербурге, Киеве. А еще были в Ветке люди редкой профессии – книгары. Так называли здесь создателей книг. Некоторое время назад в Париже была продана за огромную сумму книга «Апостол», ее издал еще в 1574 году первопечатник Иван Федоров. Так вот, вторая такая же книга хранится в Ветке, в местном музее. Есть чем гордиться ее жителям.

«Два чувства дивно близки нам…»

Возможно, именно почтительное отношение к книге, принятое в родных местах, пробудило у маленького крестьянского мальчугана любовь к ней, к знаниям, оставшуюся у него на всю жизнь и сыгравшую, похоже, главную роль в его удивительной судьбе. Судьбе, которая вознесла его из забытой Богом деревеньки, расположенной на далекой окраине Русского государства, к вершинам власти и политики. Впрочем, в те первые годы существования молодой Советской страны такая судьба отнюдь не была исключением – социальные лифты, возносившие ребятишек из глухих российских деревень и захудалых городишек к вершинам политики, науки, техники, искусства, работали с полной нагрузкой. Главное – было бы желание, был бы характер и способности, а возможности осуществить эти желания и раскрыть способности талантливой молодежи предоставлялись самые широкие.

Ну а характер и способности – это уже от Бога и от родителей.

Родился Андрей Андреевич в 1909 году в семье крестьянина-бедняка, который, чтобы сводить концы с концами, был вынужден постоянно уходить на заработки – в основном на заготовку и сплав леса. Лет с тринадцати участвовал в этих походах за заработком и Андрей.

О своих родителях Громыко всю жизнь вспоминал с огромной благодарностью. Обыкновенные крестьяне, они оба, и Андрей Матвеевич и Ольга Евгеньевна, были грамотными, умными в житейском смысле людьми и неутомимыми тружениками. Увидеть их праздными было невозможно: если отец не работал в поле или во дворе, то плотничал, косил, ремонтировал упряжь, заготавливал в лесу дрова. Собственно, иначе, не трудясь в поте лица своего с утра до вечера, было и не выжить. И все-таки домишко их на окраине деревни был таким старым, словно простоял уже лет сто. На дворе корова и лошадь, но и те на две семьи, как и домишко, потому что был у отца Андрея еще брат.

Сегодня многие любят поговорить о том, какой хорошей и процветающей была жизнь в дореволюционной России, как зажиточно жили крестьяне до коллективизации – те, кто умел и любил трудиться, как, например, кулаки, о которых столько слез пролито в перестроечные и постперестроечные годы. Но сами-то крестьяне почему-то называли кулаков мироедами. Почему, интересно? Почему не у всех крестьян получалось стать такими зажиточными хозяевами? К примеру, родители Андрея Громыко были грамотными, непьющими, не чурались никакого труда и детей к тому же приучали. А жили вот так – едва-едва сводя концы с концами, не всегда картошки хватало до нового урожая. Так же жили и их соседи. О такой же жизни до революции мне рассказывала моя бабушка, которая родилась в начале прошлого, двадцатого века, но жила не на Гомельщине, а в нашем среднерусском Нечерноземье. Конечно, может, и жили где-то крестьяне неплохо, но не в наших краях. Возможно, там, где земли плодородные – где-нибудь на Кубани. Но велика ли Кубань по сравнению со всей Россией…

Впрочем, думается, еще убедительнее, когда о «зажиточной жизни» в дореволюционной России рассказывает совсем уж беспристрастный свидетель, такой, например, как белоэмигрант, монархист и антикоммунист Иван Солоневич: «Факт чрезвычайной экономической отсталости России по сравнению с остальным культурным миром не подлежит никакому сомнению. По цифрам 1912 года народный доход на душу населения составлял: в САСШ 720 рублей (в золотом, довоенном исчислении), в Англии – 500, в Германии – 300, в Италии – 230 и в России – 110. Итак, средний русский, еще до Первой мировой войны, был почти в 7 раз беднее среднего американца и больше чем в 2 раза беднее среднего итальянца. Даже хлеб – основное наше богатство – был скуден. Если Англия потребляла на душу населения 24 пуда, Германия 27 пудов, а САСШ – целых 62 пуда, то русское потребление хлеба было только 21, 6 пуда – включая во все это и корм скоту. Нужно при этом принять во внимание, что в пищевом рационе России хлеб занимал такое место, как нигде в других странах он не занимал. В богатых странах мира… хлеб вытеснялся мясными и молочными продуктами и рыбой» (Солоневич И. Народная монархия. М., 2003. С. 77–78).

Поэтому неудивительно, что Октябрьскую революцию крестьянство в своем большинстве поддержало. Поддержало, надеясь на лучшую жизнь, которую увидят если и не они сами, так хотя бы их дети. В случае с семьей Громыко эти надежды оправдались полностью.

Отец Андрея прошел две войны – японскую и германскую, повидал мир и людей и частенько рассказывал ребятишкам о сражениях в степях Маньчжурии или на Юго-Западном фронте во время Первой мировой, не переставая что-то мастерить, строгать, чинить, приводить в порядок немудреные орудия крестьянского труда. Как вскользь отмечает сын Андрея Андреевича Анатолий Громыко в своей книге «В лабиринтах Кремля», его дед не только две войны прошел, он даже в Америку на заработки ездил, но богатым там не стал, только повредил руку и вернулся домой ни с чем. Так что, надо думать, кругозор у отца будущего министра иностранных дел СССР в самом деле был широкий и рассуждал он об окружающем со знанием дела. В том числе и о политике. Конечно, уже не с ребятишками, а со своими сверстниками. После трудового дня мужчины любили иногда посидеть на завалинке и обсудить то, что происходит в стране и мире, тем более что и времена тогда были не менее переломные, чем сегодня, – шли войны, менялась власть в стране, менялась жизнь людей… Говорили обо всем со знанием дела, высказывались о высоких чинах часто нелицеприятно, не стесняясь порой и крепкое словцо употребить.

Чинопочитания, благоговения перед начальством, генералами и офицерами у отца, как вспоминает Андрей Андреевич, совершенно не чувствовалось, судил он их критически – да, были боевые, храбрые офицеры, которые делили с солдатами все тяготы военной жизни, им он отдавал должное, но не мог забыть и то, как часто не хватало снарядов, оружия, боеприпасов, когда их недостаток приходилось возмещать солдатскими жизнями. Андрей Матвеевич хорошо рисовал: стоило ему взять в руки карандаш, и обступившая ребятня с восхищением смотрела, как на листе бумаги появляются, как живые, фигурки людей и животных. А как завидовал маленький Андрей красивому, четкому отцовскому почерку – у него самого буквы почему-то всегда плясали, разбегаясь в разные стороны…

Под стать отцу была и мать, такая же неутомимая труженица, без устали хлопочущая и в поле, и дома. Ольга Евгеньевна была удивительно доброй, совсем не умеющей и не желающей видеть в людях плохие черты, все у ней были хорошими. Проучившись в школе всего два года, она, тем не менее, очень любила книги, в деревне ее за это даже звали «тетя Оля-профессор».

А еще были дед Матвей и бабушка Марфа, которая тоже сердиться не умела. И если грозила шаловливому внуку пальцем, приговаривая грозно: «Ах ты, «демократ»! – то внук ее совсем не боялся, хотя она рассказывала, что этих «демократов-смутьянов» сажают в тюрьмы и ссылают в Сибирь на каторгу. Но для внука это были всего лишь бабушкины сказки. А вот дед был героем настоящим, не сказочным. Ведь во время германской, когда отца забрали на фронт – Андрей Матвеевич воевал в одной из армий Юго-Западного фронта, которым командовал генерал Брусилов, – Гомельщину, родные места Громыко, оккупировали немецкие войска. Немцы бесчинствовали вовсю – грабили города и села, отбирали и угоняли скот, а тех, кто пытался сопротивляться грабежу, избивали и даже убивали. Пришли и к Громыко за их коровой. Дед бросился на защиту кормилицы, немецкий солдат стал целиться в деда из винтовки. К счастью, в тот момент реквизированная корова упала, запутавшись в веревке, и отвлекла внимание солдат. В это время вся семья – а в доме оставались, понятное дело, лишь женщины и дети – бросилась к деду и насильно увела его от греха подальше. Деда спасли, но коровы лишились. После подобных случаев, происходивших массово, ненависть к захватчикам у населения выросла до такой степени, что люди стали объединяться в партизанские отряды и организовывать сопротивление. А немцы в ответ – жечь окрестные села.

Ребятишки, по примеру взрослых, тоже организовывали свои партизанские отряды и уходили в леса. Взрослые их, конечно, искали, ругали и даже наказывали, опасаясь беды, но толку было мало – дети все равно играли в партизан, воображая себя настоящими народными мстителями. Однажды такой «партизанский отряд», в котором был и девятилетний Андрей Громыко, засел посреди ржаного поля. Тут-то и появился вражеский кавалерийский разъезд – настоящий, не игрушечный. «Отряд» понял, что всем им пришел конец – ведь из оружия у «партизан» были только кухонные ножи. К счастью, немцы, увидев, что перед ними дети, воевать с ними не стали и ускакали своей дорогой…

К январю 1919 года Гомельщина была полностью очищена от немецких оккупантов. Андрей Андреевич Громыко, вспоминая те события, свидетелем которых был сам, считает, что преступления кайзеровских солдат того времени в Белоруссии если и уступают кому-то в жестокости, то разве что гитлеровцам. А дети еще долго играли в войну, воображая себя то Суворовыми, то Кутузовыми, наголову разбивая в этих «битвах» ненавистных вражеских оккупантов…

А еще через два с небольшим десятка лет они снова бились с тем же врагом на родной земле и опять одолели его, на сей раз по-настоящему заплатив за победу своими жизнями. Почти никто из сверстников и однофамильцев Громыко не вернулся в родную деревню с полей Великой Отечественной…

«Откуда же все взялось?»

Но до того времени еще должно было пройти два десятка лет, а пока деревенские ребятишки ходили в школу, учились, помогали родителям в повседневном труде, который в деревне составляет неотъемлемую часть жизни и детей, и взрослых: работали в поле и на огородах, пасли скотину, ходили в лес за грибами и ягодами, гоняли коней в ночное…

Да, деревня наша всегда жила тяжелее и труднее, чем город с его большими магазинами, в которых можно было все купить, с его заводами и фабриками, машинами, высокими каменными домами и мощеными улицами, с электрическим освещением, театрами, потом кинотеатрами и прочими благами цивилизации, о которых деревенские жители часто и представления не имели. И потому деревня считалась отсталой, невежественной, архаичной, жителей ее «городские» нередко презрительно называли «деревенщиной». Что ж, блага цивилизации, вроде электричества или кино, позднее – телевидения и компьютера, действительно пришли в деревню намного позднее, чем в город. А куда-то так и не дошли.

Но чем деревенские ребятишки были безусловно богаче своих городских сверстников, так это природой, которая их окружала, среди которой они росли, частью которой они себя ощущали, нимало о том не задумываясь, которая щедро отдавала им свои дары и неприметно наполняла детские души чувством прекрасного, будила воображение и фантазию. Какой же мягкой была травка-муравка, по которой они с весны до поздней осени бегали босиком, какой красивой речка, в ласковых водах которой так весело было плескаться и так приятно сидеть с удочкой на бережку, дожидаясь поклевки. А уж если повезет и удастся поймать несколько рыбешек, какое счастье переполняло душу удачливого рыбака! А лес, где водились не только грибы и ягоды, но и волки и, наверно, лешие… Отправляясь с отцом в лес за дровами, маленький Андрей часто представлял, как он будет топором обороняться от серых хищников, рубя их направо и налево. К счастью, волки так ни разу и не напали, и он втайне был рад – героем быть хотелось, конечно, но все же страшновато.

С лешим тоже встретиться не пришлось, хотя сказок про лесную и прочую нечисть было рассказано без счета. Однажды Андрей с двоюродным братом Артемкой, годом постарше его, даже решились сами проверить наличие нечистой силы опытным путем. Как говорилось в поверье, для этого надо темной или, еще лучше, ненастной ночью в отдаленно стоящей баньке при лучине сесть против зеркала или хотя бы его осколка, причем так, чтобы в зеркале была видна приоткрытая дверь. Ровно в полночь у двери появится видение – твой суженый или суженая или еще что-нибудь такое же загадочное и чудесное. Или страшное. На этот случай решили захватить с собой «холодное оружие» – нашли дома какой-то железный прут. Но сидеть в бане надо одному. Поэтому бросили жребий, кому идти, второй должен был сидеть на подстраховке с прутом рядом с баней в кустах, чтобы, если нечистая сила появится, броситься на помощь. Идти в баню выпало Андрею, Артемка засел в кустах. Часов у храбрецов не было, конечно, поэтому решили сидеть подольше, наверняка.

Сидел Андрей очень долго. Тьма стояла кромешная, страху натерпелся сполна – казалось, что вся нечистая сила собралась тут, в старой баньке, но сидел, знал: если не выдержит, мальчишки засмеют, так что на улице не покажешься. Да еще и лучина, догорев, погасла. Наконец, Артемка, видимо, решив, что все сроки прошли, начал звать брата и друга. Ах, какое облегчение – и испытание выдержал, и нечистая сила не появилась, цел остался.

Особенно много разговоров и рассказов о всяческих чудесных и необыкновенных явлениях, будивших фантазию, любопытство, желание новых знаний и тягу к приключениям, происходило в ночном, во время ребячьих посиделок у костра. Как-то зашла речь о курганах, которых было множество рядом со Старыми Громыками. Откуда они взялись, что в них захоронено – ответа не знал никто, даже учителя в местной школе. Кто-то говорил, что они появились после нашествия поляков в начале XVII века, кто-то – что после битвы со шведами под Полтавой, кто-то – после наполеоновского нашествия на Россию. Любопытство так разгорелось, что ребятишки решили сами заняться раскопками. Копали несколько дней, но так ничего и не нашли, кроме кусочка чего-то, напоминавшего конскую сбрую.

А как манили тайны звездного неба, которым так часто любовались ребята во время ночного! Неудивительно, что, когда Андрею однажды попалась книга «Живописная астрономия», еще дореволюционного издания, он ее выучил чуть не наизусть. А какие там были интересные рисунки! «Земля наша несется на крыльях Времени, стремясь к неведомой цели», – гласила подпись под одним из них, запомнившаяся на всю жизнь. Какая же это цель? Почему она неведомая? Кто ее поставил? А что такое люди? Откуда взялись животные, домашние и дикие, птицы, растения?

Где найти ответы на все эти вопросы? Конечно же, в книгах. И маленький Андрей Громыко читал запоем, читал все подряд, что попадалось. Узнав о книге с интересным названием, готов был идти за ней любое расстояние, только бы достать, – в соседние деревни и села, в центр волости, где была большая библиотека. В ней он и добыл книгу немецкого ученого Вильгельма Бельше «Любовь в природе». Вот тут-то, уж наверно, все описано! Да, из нее он много узнал и о природных явлениях, и о растениях, и о животных. Но многое так и осталось непонятным.

С возрастом его все больше стала интересовать история – и мировая, и история России. Особенно нравились книги про революционеров – про Веру Засулич, про Халтурина, шлиссельбуржца И. Морозова и других борцов за народное счастье. Какое восхищение они вызывали у деревенского мальчишки! Ну и, конечно, ничего не могло быть увлекательнее рассказов о путешествиях и географических открытиях, о приключениях отважных первооткрывателей неведомых земель… Потом вдруг Андрей увлекся геометрией и тригонометрией. Интересно же, как это люди догадались о существовании математических законов. Он даже ходил в лес, чтобы самому проверить эти законы, – неужели, например, можно измерить высоту дерева, не забираясь на него? Убедился, что все было правильно, законы действовали.

Потом любовь к геометрии постепенно прошла, уступив место художественной литературе. Пушкин, Гоголь, Гончаров, Тургенев – из их произведений сами собой заучивались наизусть целые страницы, красота языка, точность и меткость выражений, музыка стихов брала за сердце… Что же это за люди, сумевшие написать такие книги? Откуда в них родился такой талант? И вдруг страшно захотелось самому попробовать что-нибудь написать… Например стихи. Завел альбом, прилежно рифмовал строчки, конечно, в строжайшем секрете от всех. Потом так же секретно все это творчество сжег. Ничего, Гоголь вон целый второй том «Мертвых душ» сжег, а был ведь великим писателем.

Это было их время

Годы шли, страна менялась, ребята из Старых Громык взрослели и менялись вместе с ней. Им нравились эти изменения, это было их время – молодых граждан молодой Советской страны, перед которыми вдруг открылись все пути и все дороги, было бы желание, стремление учиться и познавать новое, настойчивость в этом желании добиться высот, которые их родителям и не снились. Взрослые это тоже чувствовали и детям своим не только не мешали, но даже, как ни удивительно казалось такое отношение самим ребятам, прислушивались к их мнению – ведь дети были уже грамотнее, чем они. А ребята жадно читали книги, газеты, журналы, брошюры, которых тогда, после революции, выпускалось много и в которых говорилось о том, какой должна стать новая жизнь. Однажды подростки затеяли постановку пьесы, тоже взятой из такой брошюры, на волнующую всех тему – столкновения «белой» и «красной» идей, где об этом спорили между собой красный командир и офицер-белогвардеец. Андрея выбрали «красным командиром» – он грамотный, доклады делает, вот пусть и сражается с «белым офицером». Им стал тоже боевой парнишка по имени Иван. Были в пьесе и другие персонажи, но уже второстепенные. «Белому офицеру» сделали погоны, но главным атрибутом его костюма стали новые сапоги, начищенные до блеска. «Красный командир» был одет скромно, и сапоги у него были поношенные, хоть и добротные. Спор завязался не на шутку, чуть не до драки.

– Ведь кто-то должен работать? – спрашивал «белый офицер». – Должен, и все тут. Вот пусть и работают – на заводах, фабриках, в поле, строят дороги, сплавляют плоты. А другие должны ими руководить.

– Все должны быть равными, – спорил с ним красный командир. – Работать должны все. Для этого рабочие и крестьяне и делали революцию.

Другие персонажи тоже вмешивались в спор, но «красных», конечно, было больше, и они побеждали. Самое главное, что зрители остались довольны, хотя не все актеры успели как следует выучить свои слова и время от времени импровизировали. Раньше-то ведь никаких спектаклей в деревне вовсе не видали.

– Я только боялась, как бы тебе этот «офицер» рубашку новую не порвал, – сказала дома Андрею мать, которая тоже была на спектакле.

В тринадцать лет Андрей Громыко стал комсомольцем. Вступили в комсомол и многие его друзья-товарищи. И выбрали его, как самого начитанного, секретарем сельской комсомольской ячейки. Произошло это в начале 1923 года. С какой жадностью и энтузиазмом читал он инструкции, приходившие ему, юному новоиспеченному комсоргу, из волостного комитета комсомола! В них говорилось обо всем, обо всех сторонах сельской жизни, но главное – постоянно подчеркивалось, что комсомольцы всегда должны быть примером для остальной молодежи. Андрею казалось, что, читая эти слова, он разговаривает с самими вождями – Марксом, Энгельсом, Лениным… Сталин тогда еще вождем не стал, он занимался черновой работой, скорее, больше был известен Троцкий.

Но вскоре, в 1924 году, Ленин умер. Юных комсомольцев охватила растерянность – как же теперь страна будет жить без вождя? Тот же вопрос им, комсомольцам, задавали и односельчане, и в первую очередь спрашивали его – комсомольского секретаря Андрея Громыко. Что же отвечать? Он и сам бы хотел, чтобы ему кто-нибудь об этом рассказал. Но все же не растерялся, вспомнил, как говорили сразу после Октябрьской революции агитаторы: «Революцию сделали Ленин и его помощники». И стал отвечать так: «Ленин умер, но его помощники, партия живы. Вот с партией и будем жить». Как оказалось, попал в самую точку.

К тому времени Андрей уже прочитал речь Ленина на III съезде комсомола, и его призыв «Учиться, учиться и еще раз учиться» полностью отвечал его самому большому желанию. Тем более что и родители в этом его поддерживали. Мать первая сказала ему: «Ты книги любишь, это хорошо, учись, может, и в люди выйдешь». Отец был с ней согласен. Так и решилась судьба, которая могла сложиться и по-другому, если бы родители настояли, чтобы сын пошел работать, а не учиться. Но родители у Андрея Громыко, как уже говорилось, были мудрыми людьми. Поэтому он закончил семилетку и профтехшколу в Гомеле, а потом поступил в техникум, который находился в городе Борисове, неподалеку от Минска, потом – в Минский сельскохозяйственный институт.

Однако время стояло трудное, поэтому учеба учебой, но и о работе забывать не приходилось – ведь дома оставались еще несколько младших братишек и сестренка. Вот какие, например, воспоминания о юности Громыко передал в газету «Красноярский рабочий» сын одного из его старых знакомых по Гомельщине Михаила Мейтина, в те годы работавшего секретарем комсомольской ячейки гомельской спичечной фабрики «Везувий».

«Шла суровая зима тысяча девятьсот двадцать пятого года. Небольшая бревенчатая деревянная пристройка к каменному зданию фабричной администрации служила так называемым офисом для общественных организаций. В этой деревянной избушке площадью около тридцати квадратных метров приютились партийное и комсомольское бюро предприятия, благо были выгорожены две малюсенькие комнатки, их и кабинетами было назвать смешно – закутки, да и только.

В один из морозных январских дней, когда я сидел за столом и прорабатывал план работы ячейки на ближайшее время, отворилась дверь избы, и сквозь клубы морозного пара в нее ввалился худющий подросток примерно пятнадцати-шестнадцати лет, одетый в изорванный полушубок. На ногах у мальчишки была латаная-перелатаная обувка с надорванными подметками, обмотанными в несколько оборотов толстой бечевкой. Мальчишка был встревожен и озабочен, его глаза нервно бегали из стороны в сторону, а зубы клацали от холода. Оказалось, что пришел он из деревни Верхние Громыки (на самом деле – Старые Громыки. – Н.Г.), дома осталась мать и несколько детских ртов, кушать было нечего, вот он и решил поискать своей рабочей доли.

– Не гоните меня, дядько, домой! Я любую работу охоч выполнять. Во у меня какие мускулы. – И мальчик, скинув шубейку, напрягаясь, сжал локоть. – Я уже взрослый, мне стукнуло шестнадцать годков.

Мальчишка назвался Андреем. Фамилия у него тоже была очень распространенная, в его деревне почти все жители носили фамилию Громыко. Трудно сказать, были ли они родственниками между собой, возможно, и были, только не все, однако жили в деревне дружно, не лаялись почем зря.

Я вышел из своей каморки посоветоваться с парторгом. Посовещавшись с ним накоротке, мы решили оставить мальчишку при себе истопником. Пусть приходит каждое утро пораньше и топит печку…

Как показало время, отец не ошибся в юном Андрее. Старательный истопник недолго находился при «кочерге». Уже через полгода его приняли в комсомол и ввели в актив, в это время Андрюша сменил занятие, ему нашли работу с металлом, перевели на инструментальный участок учеником слесаря.

Так уж получилось, что среднее образование отец получил в двадцать восьмом году, а накануне его торжественно приняли в ряды большевиков. Что же касается его питомца, то и он не огорчил. Уже в тридцатом году окончил девять классов и подал документы на рабфак. Все эти годы отец и его друзья внимательно следили за недавно еще неуклюжим деревенским пареньком, который выделялся, с одной стороны, тактичной молчаливостью, а с другой – умением заставить собеседника слушать, его манера убеждать была построена как на логике, так и на здравом смысле. У этого парня оказалась незаурядная интуиция и профессиональное чутье на развитие событий».

В этих воспоминаниях, как часто бывает, есть ряд неточностей: так, в комсомол Андрей вступил еще в деревне, здесь же, во время появления на фабрике, он, судя по возрасту, то ли одновременно с работой учился в профтехшколе, то ли уже окончил ее. Но это свидетельство интересно зарисовкой того далекого трудного времени, а также портрета и характера юного Андрея Громыко.

Кончается очерк примечанием сына Мейтина о том, что А. А. Громыко после смерти отца прислал ему на могилу венок с надписью «Другу и соратнику от члена Политбюро ЦК КПСС А. А. Громыко».

Образцовая семья. Неожиданный поворот в судьбе

После окончания профтехшколы Андрей Громыко поступил в Борисовский сельхозтехникум. В это время, кроме учебы, произошли два весьма важных события в его жизни: в техникуме он вступил в партию и женился на студентке того же техникума Лидии Дмитриевне Гриневич, с которой прожил всю жизнь. Лидия Борисовна была родом из деревни Каменка, чуть западнее Минска, из семьи белорусских крестьян. «Покорили меня красота, скромность, обаяние и еще что-то неуловимое, чему, возможно, и нет названия, – писал в своих воспоминаниях Андрей Андреевич. – Это, как мне кажется, самое эффективное «оружие» женщины, и от него, наверно, мужчина никогда не научится обороняться. А может, и хорошо, что не научится. Тысячи дарвинов и ученых-психологов не смогут объяснить, откуда у женщины появляются такие качества. Это – тайна самой чародейки-природы». Более таких романтичных строк в мемуарах Громыко не встречается, о каких бы эпизодах своей богатой событиями жизни он ни рассказывал. Как-то не свойственна ему была романтичность. Другое дело – ум, логика, активная жизненная и общественная позиция, даже юмор, который ему, как отмечают многие знавшие его, был совсем не чужд. Видимо, все эти качества и покорили красивую и обаятельную студентку Гриневич, вскоре согласившуюся стать его женой. В самом деле, лет Андрею Громыко было уже слегка за двадцать, невеста на два года моложе – по сельским меркам, в таком возрасте люди уже давно считаются взрослыми и самостоятельными.

Жила молодая семья поначалу очень бедно – на две студенческие стипендии не разгуляешься, а родители мало чем помочь могли, к тому же там еще младшие подрастали, о которых надо было заботиться. Но молодость на то и молодость, чтобы бытовые трудности переносить легко и весело. После стипендии в складчину с друзьями по студенческой жизни покупали на базаре продукты и устраивали пир на весь мир, а потом затягивали пояса потуже, по вечерам подрабатывали, иногда продавали что-то «лишнее», делились друг с другом тем, что было.

Но, несмотря на бедность, семейная жизнь у Громыко складывалась на редкость гармонично. По свидетельству многих коллег и знакомых, их семья была просто образцовой. Громыко был очень предан своей Лидуше. И в молодости, и позднее, в МИДе, не было ни одной, даже беспочвенной сплетни о его изменах. Так же относилась к нему и жена. После переезда в Москву она окончила библиотечный институт, во время работы Громыко в Америке выучила английский язык, устраивала приемы для жен других послов, всячески стараясь помогать мужу в его очень непростой работе. Все, кто с ней встречался, вспоминают: это была очень приветливая и привлекательная женщина. Общаться с ней было одно удовольствие, говорят, что, например, Элеонора Рузвельт запросто заходила к ней в советское посольство поболтать. В быту Лидия Дмитриевна, по свидетельству знающих ее людей, была человеком простым и добродушным. Так, Валентин Житарев, много лет служивший поваром в разных советских посольствах за рубежом, в одном из интервью рассказывал, что многие жены послов торчали на кухне над душой часами, чеки из магазинов проверяли, а вот Лидия Дмитриевна Громыко никогда в его дела не вмешивалась.

Другие, те, которым ни Громыко, ни его жена не нравились, также отмечали прекрасные отношения в их семье, однако считали нужным добавить, что именно через жену, с помощью комплиментов и презентов, на Андрея Громыко можно было повлиять, чтобы улучшить чье-либо положение на службе.

Но в то время – начала 30-х годов – о головокружительной карьере Андрея Громыко никто еще не подозревал. Впрочем, уже тогда его восхождение по служебной лестнице было вполне впечатляющим. Вскоре после вступления в партию его избрали секретарем партийной организации техникума. Все более времени он тратил на выполнение партийных поручений, часто ездил по поручению партийной организации и вышестоящих партийных органов в командировки – то для чтения лекций и усиления партийной работы на селе, укрепления колхозов, то для помощи в выполнении планов заготовок тех или иных сельхозпродуктов, например льна.

После техникума Андрей Громыко поступил в Минский сельскохозяйственный институт. Однако на очном отделении удалось отучиться только два года, после чего его направили на работу директором средней школы неподалеку от Минска, в совхоз, где его жена работала зоотехником. Дальнейшую учебу пришлось продолжать заочно. Но и тут долго задержаться не дали. Однажды к Громыко приехал специальный представитель ЦК Компартии Белоруссии. Предложение для молодого директора школы было неожиданным – ему предложили поступить в аспирантуру.

– Но я ведь еще институт не окончил, – удивился Громыко.

– Ничего, окончите экстерном, и тут же поедете учиться в аспирантуру.

– Дайте хоть подумать, – взмолился тогда Андрей Андреевич.

Подумать было над чем. В молодой семье появилось прибавление – у четы Громыко родился сын. Работая директором школы, Андрей Андреевич получал нормальную зарплату, семье было где жить, а жене – работать. И вдруг снова на студенческую скамью.

Выступает А. А. Громыко. Конференция Объединенных Наций. Сан-Франциско. 1945

Крымская конференция лидеров России, США, Великобритании. 1945

Берлинская конференция. 1945 Первый ряд справа налево: А. А. Громыко, С. А. Голунский, И. В. Сталин, В. М. Молотов, А. Я. Вышинский

В. М. Молотов и А. А. Громыко среди американской интеллигенции. Сан-Франциско. 1945

А. А. Громыко подписывает Устав ООН. Сан-Франциско. 26 июня 1945

Советская делегация на конференции в Думбартон-Оксе. 1944

На конференции Объединенных Наций. Сан-Франциско. 1945

А. А. Громыко прощается с Г. Трумэном

Вручение верительных грамот

А. А. Громыко, Л. И. Брежнев и личный врач Генсека Н. Г. Родионов

Л. И. Брежнев и А. А. Громыко в рабочем кабинете В. В. Щербицкого. Киев

Л. И. Брежнев и А. А. Громыко в Крыму. 1980

К. У. Черненко, Л. И. Брежнев, А. А. Громыко. Крым. 1981

Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, М. А. Суслов, А. А. Громыко, Ю. В. Андропов на приеме по случаю 20-летия Победы в Великой Отечественной войне

Л. И. Брежнев и А. А. Громыко с супругами

Возложение венков в Трептов-парке

Астрахань. Август 1973. Слева А. А. Громыко

Л. И. Брежнев с Фиделем Кастро

Встреча Л. И. Брежнева с президентом США Дж. Фордом. Владивосток. 1974

С Л. И. Брежневым Супруги

Супруги Л. И. Брежнева и А. А. Громыко – Виктория Петровна и Лидия Дмитриевна

Супруги Г. А. Алиева, К. У. Черненко, Л. И. Брежнева, А. А. Громыко

Советская делегация на международном совещании. Хельсинки

Встреча Бабрака Кармаля во Внукове

А. Н. Косыгин, А. А. Громыко, президент Финляндии У. К. Кекконен, Ю. В. Андропов

Советская делегация на совещании ГКК в Праге. 1983

Золотая свадьба Брежневых. Приглашенные Ф. Д. Кулаков, К. У. Черненко, Н. А. Тихонов, А. А. Громыко. Ноябрь. 1977

С К. У. Черненко и Ю. В. Андроповым. Красная площадь. Май 1977

На встрече с Ясиром Арафатом

Эпохальная встреча М. Горбачева с президентом США Р. Рейганом

На трибуне Мавзолея с М. Горбачевым и Н. Тихоновым. 1 мая 1985

Официальный визит А. А. Громыко в ГДР. 1984

На встрече К. У. Черненко с премьер-министром Канады Пьером Трюдо

На трибуне мавзолея Фидель Кастро, А. Громыко, М. Горбачев, Н. Рыжков, Войцех Ярузельский. Октябрь 1987.

– Я не все знаю об условиях учебы в аспирантуре, – честно сказал Андрею Андреевичу уполномоченный. – Знаю только, что за оставшееся до окончания института время вам надо будет сдать нужные экзамены, не прекращая работы в школе. Все неясные вопросы вам нужно будет выяснить в Минске.

В Минске Громыко выяснил, что на него уже подготовлена и послана характеристика не только по учебной, но и по партийной линии. К тому времени он был членом партии уже три года. Оказалось, в Минске намереваются создать институт, подобный московскому Институту красной профессуры, в который его и собираются зачислить, учитывая его успехи в учебной, производственной и общественной работе. Предполагалось, что в аспирантуре Андрею Громыко придется изучать проблемы экономической науки. Направление в аспирантуру дали не только ему, но и некоторым другим молодым коммунистам, причем все они сразу же согласились. Громыко же все еще раздумывал. И честно объяснил, в чем дело: трудно жить на стипендию семейному человеку.

Однако его успокоили:

– Аспирантам, вероятно, дадут стипендию в размере так называемого партмаксимума, а это вполне приличные деньги. Аспирантская группа, видимо, начнет занятия через полгода. Этого времени вам хватит на сдачу оставшихся экзаменов.

В конце разговора профессор Борисевич, ведущий собеседование, добавил:

– Насколько я знаю, вас все равно собираются переводить на работу в Минск, даже если вы и не согласитесь на учебу в аспирантуре.

Это означало, что со школой все равно придется расстаться. И Громыко дал согласие.

Все институтские экзамены он сдал строго по графику и все на «отлично» – в ЦК хорошо знали свои кадры и знали, кого направлять на учебу в аспирантуру. Вот так Громыко снова переехал в Минск, и, как казалось ему, надолго.

Начались серьезные и интенсивные занятия наукой. Правда, к слову «аспирант» они, семь человек, вошедшие таким образом в круг научных работников, привыкли не сразу – оно казалось слишком непривычным. Непривычным им казалось и свое положение. Но когда на каком-то юбилее их, аспирантов, посадили рядом с настоящими, заслуженными учеными, академиками и те разговаривали с ними уважительно и внимательно, Андрей Громыко понял: видимо, ученые стране очень нужны и важны, если она так заботится о молодых научных кадрах. Значит, он сделал правильный выбор.

Первые полтора года практически все время и внимание уделялось изучению философии, политэкономии, английского языка. Состав преподавателей оказался довольно сильным. Ведущим лектором и консультантом по философии являлся профессор И. С. Вольфсон, знаток марксистской теории и автор учебника по историческому материализму. Главным руководителем по курсу политической экономии был профессор А. И. Ноткин, прекрасно разбиравшийся в экономической теории Маркса. Позднее профессор Ноткин станет известен всей стране как автор вопроса Сталину по экономике социализма, а ответ ему вождя будут изучать студенты всех вузов страны. Молодой Андрей Громыко не раз обсуждал с А. И. Ноткиным вопросы политической экономии, каждый раз восхищаясь глубокой эрудицией своего учителя.

«Москва! Как много в этом звуке…»

В 1934 году произошло еще одно судьбоносное событие, как оказалось, перевернувшее всю дальнейшую жизнь Андрея Громыко. Неожиданно руководство института объявило:

– Ваша группа переводится в Москву в научно-исследовательский институт аналогичного профиля.

Вот это новость! Поразмыслив, молодые ученые поняли: назвался груздем – полезай в кузов, отступления быть не может. В Москву, так в Москву. Хоть и страшновато казалось отрываться от родных мест и до сердечной боли жаль их было оставлять, но и неизвестность манила. Все же Москва – столица всей огромной страны! Там центр всей ее жизни. Там принимаются самые главные решения. И даже в поезде с трудом верилось, что вот-вот, через несколько часов они своими глазами увидят Кремль, Красную площадь, пройдут по ее знаменитой брусчатке.

Поселили аспирантов из Белоруссии в Алексеевском студгородке, на северо-восточной окраине Москвы. Когда-то здесь находился дворец царя Алексея Михайловича, возле него разрослось село Алексеевское, от него и пошло название района Москвы. Неподалеку было Останкино, тогда еще без телебашни, но, как и сейчас, со знаменитым Шереметьевским дворцом, ставшим музеем. В общем, прекрасные и знаменитые места, ставшие в 30-е годы молодежным районом благодаря студенческому городку, – казалось, что столько молодых, жизнерадостных лиц не встретишь больше ни в одном из районов столицы. Может, так оно и было.

Ну а сами занятия в аспирантуре мало отличались от учебы в Минске. Разве что было еще больше командировок в подмосковные города и села по заданию партийных органов. В основном приходилось читать лекции по вопросам текущей политики, разъяснять крестьянам положения Устава колхозов, а также выполнять задания, связанные с работой по ликвидации неграмотности. Обстановка была не очень спокойная, однажды, например, Громыко «обрадовали», что в сарае, где на сене он собирался переночевать, кулаки недавно убили такого же, как он, командированного, выступавшего перед крестьянами. Не слишком-то спокойно он спал в ту ночь, но все прошло благополучно.

Словом, все ладилось, в институте и в партийной организации его хвалили, все поручения он выполнял отлично, учеба тоже давалась легко. Но он вдруг решил резко изменить уже налаженную и стабильную жизнь – Андрею Громыко страстно захотелось стать летчиком. Надо сказать, что тут он был не оригинален. В то время – начала-середины тридцатых годов – стать летчиками мечтали едва ли не все мальчишки и юноши Советского Союза. В стране царил буквально культ неба, который подогревали подвиги и достижения Чкалова, Громова, Коккинаки и других знаменитых пилотов, облетавших земной шар, перелетавших через полюс, спасавших затертых во льдах полярников, поднимавшихся в стратосферу.

В общем, он решил поступить в летную школу. Окончить ее без отрыва от научной работы, а потом видно будет. Но, увы, его ожидало разочарование.

– Сколько вам лет? – спросил его начальник летной школы.

– Двадцать пять, – ответил Громыко.

– Уже исполнилось? – уточнил летчик.

– Да.

– К сожалению, вы опоздали. Мы принимаем только до двадцати пяти, а вам уже пошел двадцать шестой. У нас строгая инструкция, нарушить ее мы не можем.

Мечта разбилась вдребезги, и переживал ее крушение Громыко сильно и долго. Не знал он еще тогда, что взлет ему скоро предстоит, причем взлет поистине головокружительный, хотя и совсем не в небесную высь.

В 1936 году Андрей Громыко защитил диссертацию на звание кандидата экономических наук, получил направление на работу в Институт экономики АН СССР в качестве старшего научного сотрудника. По совместительству начал преподавать политэкономию в Московском институте инженеров коммунального строительства и был уверен, что его место в жизни и положение определено всерьез и надолго. Но человек полагает, однако судьба его решается часто отнюдь не им самим. С конца 1938 года Громыко пришлось, в силу производственной необходимости, некоторое время исполнять обязанности ученого секретаря в Институте экономики. Видимо, благодаря этому ему вдруг предложили должность ученого секретаря Дальневосточного филиала Академии наук. Громыко был не на шутку озадачен. И честно сказал: «Я ведь молодой научный работник. А на эту должность, по-моему, нужен, по крайней мере, доктор наук». В. Л. Комаров, тогдашний президент Академии наук, подумав, вынужден был согласиться – Громыко был прав. И все же долго поработать на ниве науки ему не пришлось – жизнь уже приготовила ему большой сюрприз.

В начале 1939 года Громыко неожиданно вызвали в Наркомат иностранных дел. Там, оказывается, заседала комиссия ЦК, подбиравшая из числа коммунистов новых людей, которые должны были быть направлены на внешнеполитическую, дипломатическую работу. На Кузнецком вместе с Громыко собралась целая группа кандидатов, ожидавших решения своей судьбы.

Вызывали приглашенных поочередно. Дошла наконец очередь и до Андрея Громыко. Он вошел в комнату и поразился: за столом вместе с другими членами комиссии сидели В. М. Молотов и Г. М. Маленков – члены сталинского Политбюро. Да, речь шла о призыве людей на службу, от которой зависели судьбы страны, ее будущее. Как же он попал в число кандидатов? Чем заслужил такую честь? Почему на нем остановили выбор?

Очевидно, потому, что он, в буквальном смысле слова, с малых – с тринадцати! – лет связал жизнь с комсомолом и партией, всегда добросовестно старался выполнять все порученные ему дела, постоянно вел научно-пропагандистскую деятельность: читал лекции, выступал с докладами, вел кружки и семинары, непрерывно, все годы, где бы он ни работал и ни учился, выезжал в командировки для партийно-просветительской работы. Наконец, в дополнение ко всему, он старательно изучал английский, что было уже редкостью в то время. И, может быть, не случайно определяющим, как ему показалось, стал вопрос:

– А что вы читали на английском?

Перечислив некоторые книги, он добавил:

– Труд американского экономиста Стюарта Чейза «Богатая земля, бедная земля».

Это оказалось решающим, Громыко сразу почувствовал расположение комиссии, хотя сразу результата собеседования ему, конечно, никто не объявил. Однако через несколько дней его вызвали в Центральный Комитет:

– Мы приняли решение перевести вас из Академии наук на дипломатическую работу. Если вы, конечно, согласны.

Да, можно было думать, поступать ли в аспирантуру, но тут… От таких предложений не отказываются. Так, весной 1939 года Андрей Громыко был назначен на должность заведующего американским отделом Наркомата иностранных дел СССР. Вот уж поистине головокружительный пируэт судьбы!

Но что он несет? Сумеет ли вчерашний аспирант справиться с новыми обязанностями, сумеет ли стать дипломатом? Ведь ошибки на этом поприще стоят дорого… Поэтому на новую работу он шел со смешанными чувствами. Уж очень все было неожиданно. Но отступать было некуда. И Громыко погрузился в новую работу, стараясь как можно скорее войти в курс дела, изучить все нюансы советско-американских отношений, их развитие, узнать все, что можно, о дипломатах, представляющих американскую сторону.

С момента установления дипломатических отношений между СССР и США в 1933 году в Москве уже поработали два посла. Сначала, с 1933 по 1936 год, – Уильям Буллит, который был настроен по отношению к Советскому Союзу откровенно враждебно. Дело в том, что он успел поработать в новой России еще в 1919 году по поручению президента США В. Вильсона и премьер-министра Великобритании Д. Ллойд-Джорджа, когда ему, в разгар наступления Красной Армии, было поручено договориться об условиях прекращения в России военных действий. Ленин тогда пошел на переговоры с Буллитом, но в ходе их отверг все предложения, считая, что они направлены на реставрацию старого строя. Действительно, проект Запада тогда рассчитывал, что начавшееся наступление Колчака опрокинет Советскую власть, но Колчак, как известно, был разгромлен, как и остальные деятели Белого движения, иностранные интервенты изгнаны с территории Советской России. Видимо, посчитав, что Буллит в силу своей прежней деятельности лучше, чем кто-либо другой, разбирается в обстановке в СССР, Рузвельт и назначил его послом. Конечно, ничего позитивного в отношениях с США во время работы Буллита достигнуть не удалось.

Другим был его преемник Джозеф Дэвис. Он считал (и внушал это администрации Рузвельта), что с СССР надо развивать отношения, по крайней мере торговлю, которая была весьма выгодна Америке во время ее выхода из Великой депрессии. Кроме того, Дэвис был убежден, что правительства Англии и Франции совершают ошибку, «умиротворяя» Гитлера и пытаясь изолировать Советский Союз. Сторонников таких взглядов в США тогда было немного. Может быть, поэтому у Дэвиса сразу установились хорошие деловые отношения со Сталиным, о котором он и впоследствии отзывался неизменно уважительно и даже тепло.

– Надо исходить из того, – говорил Дэвис, – что идеологические расхождения и различия в общественном строе наших государств должны быть оставлены в стороне при рассмотрении практических вопросов.

Такая точка зрения была близка и Рузвельту, которого все более беспокоила агрессивность германского фашизма. Однако в 1938 году Джозеф Дэвис стал послом США в Бельгии, а в СССР весной 1939 года был назначен Лоуренс Штейнгардт. Громыко не раз задавался вопросом: «Почему Рузвельт остановился именно на Штейнгардте, работа которого не вносила какого-либо заметного вклада в развитие советско-американского сотрудничества, учитывая его особое значение?» И не находил ответа. Впрочем, скоро сама жизнь скорректировала такое решение. Штейнгардт долго на должности посла не задержался, однако новый посол Америки в СССР был назначен уже после того, как сам Громыко отбыл на работу в Америку.

Произошло это менее чем через полгода его руководства американским отделом МИДа. Однажды Громыко вызвал к себе один из руководителей наркомата и сказал:

– Вас вызывают в Кремль, к Сталину.

Андрей Громыко такого никак не ожидал. Сталина до того ему приходилось видеть лишь на демонстрациях, когда тот стоял на мавзолее, приветствуя демонстрантов, и однажды в президиуме торжественного заседания в Большом Кремлевском дворце, куда Громыко пригласили вместе с другими представителями предприятий и учреждений. Через считаные минуты он уже был в Кремле в приемной Сталина, представляясь Поскребышеву, знаменитому сталинскому помощнику и секретарю.

И вот он стоит перед вождем в его кабинете. Спокойная, строгая обстановка, мгновенно настраивающая на деловой лад, небольшой письменный стол, за которым работает Сталин. Рядом стол побольше, для совещаний, за ним впоследствии Громыко придется сидеть много раз. Сегодня Сталин сидел именно возле него, тут же, сбоку, – Молотов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, с которым Громыко уже встречался в наркомате. После приветствия Сталин, не ходя вокруг да около, сразу же сообщил главное, ради чего молодой дипломат и был вызван:

– Товарищ Громыко, мы хотим послать вас на работу в посольство СССР в Америке в качестве советника.

Это было еще более неожиданно, чем вызов в кабинет вождя. Но недаром говорилось, что дипломаты, как солдаты, всегда должны быть готовы к неожиданным заданиям и перемещениям. Кратко, как он это хорошо умел, Сталин назвал области, которым следовало придать особое значение в советско-американских отношениях.

– С такой крупной страной, как США, – говорил он, – Советский Союз мог бы поддерживать неплохие отношения, особенно с учетом возрастания фашистской угрозы.

Потом он дал только что назначенному работнику советского посольства в Америке несколько конкретных советов, дополненных Молотовым.

– Мы хотим направить вас в Америку не на месяц и, возможно, даже не на год, – добавил Сталин и тут же поинтересовался:

– Как у вас с английским языком?

– Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс сложный, особенно потому, что отсутствует разговорная практика, – ответил Громыко.

– А почему бы вам не захаживать иногда в американские церкви, чтобы послушать проповеди их пастырей? – вдруг посоветовал Сталин. – Проповедники ведь говорят на чистом, правильном английском языке, и дикция у них хорошая. Многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому способу совершенствования иностранного языка.

Громыко даже смутился. Может, Сталин его проверяет, испытывает на прочность? Хотел было даже задать встречный вопрос, прибегал ли сам Сталин к такому методу, но удержался. Вспомнил, что Сталин иностранными языками не владел. Впрочем, позднее, вновь припоминая тот разговор, понял, что Сталин тогда, скорее всего, обратил бы свой ответ в шутку, как он часто делал, попадая в затруднительное положение. И все же в церковь в США Громыко не ходил, решив, что не стоит давать повод к домыслам пронырливым американским журналистам, которые обязательно бы пронюхали о таком странном поведении советского посла.

Так произошла первая встреча Громыко со Сталиным, произведшая на него, надо сказать, глубокое впечатление, хоть прямо он об этом в своих мемуарах и не написал – ведь создавались они тогда, когда уже девятым валом шла перестроечная волна антисталинизма, – однако впечатление такое ощущается. И действительно, его дочь Эмилия в своих воспоминаниях пишет, как во время работы над мемуарами Андрей Андреевич не раз говорил ей, что Сталин обладал могучим умом, и в вопросах внешней политики это проявлялось особенно сильно.

На обратном пути из Кремля Громыко вспомнил, что незадолго до того в Москву был вызван посол СССР в США К. А. Уманский. Как он слышал, работой посла в Москве были не очень довольны – претензии к нему были и у Сталина, и у Молотова. Посольство решили укрепить новыми кадрами, в том числе и ему, совсем еще молодому дипломату, доверить столь важный пост советника… Это и вдохновляло, и тревожило – справится ли он, опыта-то ведь, по сути, нет? Правда, тогда Уманский в США возвратился и проработал еще два года, до 1941-го, когда его сменил славившийся своим проамериканским настроем М. М. Литвинов, получивший к тому же широкую международную известность благодаря его работе в Лиге Наций. Однако Литвинов тоже проработал послом в США недолго – в 1943 году его сменил 32-летний Андрей Громыко.

Но до того времени надо было еще дожить, а пока семья Громыко стала собираться в дальний путь. Понятно, что до того никто из них – ни сам Андрей, ни Лида – за границей не бывали, поэтому на них просто обрушился огромный поток новых впечатлений. Особенно их потрясла Италия и итальянцы с их бурным темпераментом: когда на улице они видели двух разговаривающих итальянцев, казалось, что один перед другим произносит речь, которую, не дослушав собеседника, тут же начинает произносить второй – настолько страстно они говорили и жестикулировали. Казалось, что весь город состоит из маленьких митингов и митингующих, хотя участвовали в них всего по два-три человека. Бросились им в глаза и контрасты в одежде горожан, удивили и веревки с бельем на балконах и даже во всю ширину улочек. Лидию Дмитриевну это особенно впечатлило – неужели итальянки никогда свое белье с чужим не путают, ломала она голову, так все тесно, такие лабиринты… Или это нам так кажется с непривычки?

В Генуе они сели на итальянский лайнер «Рекс», впоследствии, во время Второй мировой войны, потопленный англичанами, и через некоторое время увидели Неаполь. Почему-то, живя в Советском Союзе, им казалось, что в солнечном Неаполе все должны петь. Но ни одной песни они там не услышали. Зато увидели Везувий, побывали на раскопках легендарной Помпеи. Мог ли себе представить мальчишка, для которого все детство ассоциировалось только с одним «Везувием» – спичечной фабрикой в губернском Гомеле, что он когда-то будет стоять у подножия настоящего Везувия, да еще проездом в Америку?! Однако стоял. А потом гид водил их по раскопкам погребенной под пеплом Помпеи, рассказывая о том, как жили и как погибли обитатели античного города с такой трагической судьбой. Под конец они увидели трогательную картину – два окаменелых, сплетенных в объятиях скелета. «Любовь сильнее смерти», – прокомментировал это зрелище гид.

Однако не был бы Громыко дипломатом и политиком, если бы не заметил, любуясь достопримечательностями, и огромного количества военных на улицах итальянских городов – время их переезда в США фактически совпало с началом Второй мировой войны, а до нападения Гитлера на Советский Союз оставалось меньше двух лет…

В пути они встретили и праздник – 22-ю годовщину Великой Октябрьской революции. В этот день капитан корабля пригласил Уманского и Громыко в свою каюту. Угощая их прекрасным итальянским вином, капитан неожиданно для них вдруг негромко произнес, подняв бокал:

– За Октябрьскую революцию! За Ленина!

Они были тронуты. Особенно учитывая, что Италия в то время уже находилась под властью Муссолини.

Через несколько дней, впервые в жизни пережив сильный шторм, семья Громыко в полном составе, вместе с детьми, семилетним Толей и двухлетней Эмилией, сошла на американский берег.

Америка их ошеломила несравненно сильнее, чем Италия, – невообразимым шумом и столь же невообразимым, непрерывным движением. Казалось, на месте стояли только небоскребы, все остальное двигалось, ехало, гудело, скрежетало, скрипело, грохотало. Со всех сторон теснились каменные и металлические громады зданий, пропорции между шириной улиц и высотой зданий казались какими-то смещенными.

– А что, в этом городе американцы всегда живут или только днем? – спросил, увидев эту ужаснувшую их поначалу картину американской жизни, семилетний Толя.

– Всегда, – ответил отец. – Причем живут не только американцы. И мы тут будем жить. В этом городе находится и советское посольство.

Отцу маленького Толи, Андрею Громыко, Нью-Йорк тоже показался ужасным современным Вавилоном, в котором нормальным людям жить, наверное, несравненно более тяжко, чем в уютной, спокойной, уже родной и милой сердцу Москве, да что ж поделаешь – дипломаты, как солдаты. Город даже показался ему враждебным, и вовсе не оттого, что он, советский человек, оказался в центре чуждого капиталистического мира. Просто сам город, с его избыточной техникой и каменными джунглями, словно отталкивал человека. «Разве нельзя строить так, чтобы было не только технократично, но и красиво?» – подумал про себя молодой дипломат. Но вслух он это, разумеется, не произнес. К счастью, в Нью-Йорке они задержались ненадолго, целью их путешествия был Вашингтон – столица и гораздо более тихий и сравнительно небольшой город США.

Америка, Америка – великая страна…

Вашингтон – столица США – был и остается городом в основном чиновного люда. В Вашингтоне нет крупной промышленности. В основном там мелкие предприятия, мастерские, представляющие своеобразный симбиоз фабрики и магазина. Словом, обслуга многочисленного штата служащих разного уровня, встроенных в сложную иерархию огромного государственного механизма. Важной частью этого механизма являлась, естественно, его внешнеполитическая и дипломатическая службы, с которыми и приходилось постоянно иметь дело советскому посольству.

Громыко, как он пишет в своих мемуарах, сразу же пришлось почувствовать, что к Уманскому отношение в американском официальном аппарате сложилось настороженное, словно его кто-то там невзлюбил – американская печать постоянно распространяла различные выдумки о советском посланнике, носившие персональный характер. Общего языка между послом СССР и представителями американской администрации из тех, кто занимался внешней политикой США, так и не было найдено. Это осложняло работу советского посольства, тем более что в Европе уже разгоралась Вторая мировая война, развязанная Гитлером, и неумолимо возрастала опасность фашистской угрозы для Советского Союза.

Впрочем, официальная точка зрения на роль советского посла в США К. Уманского, как и на его отношения с американским истеблишментом, расходится с мнением Громыко. Напротив, говорится, что Уманский немало способствовал укреплению отношений СССР с США и успел сделать очень многое для налаживания военных поставок из США, когда началась война с Германией. Как пишет «Независимая газета» в материале, подготовленном к его 105-летнему юбилею, Уманского хорошо знали и уважали в Вашингтоне, его не раз принимали Рузвельт, госсекретарь Хэлл, к нему внимательно прислушивались американские журналисты.

Что ж, как бы там ни было и как бы ни относились к советскому послу в высших кругах американской элиты, надо было работать, стараться эти отношения улучшать, чтобы сделать Америку союзником в предстоящей великой битве народов, приближение которой всем было очевидно. А для этого, во-первых, надо было как можно лучше изучить страну. Поэтому вскоре после прибытия в США Громыко воспользовался первой же возможностью для поездки по стране, чтобы увидеть хотя бы некоторые промышленные города, а заодно и ознакомиться с условиями жизни и работы советских специалистов, стажировавшихся на американских заводах – была тогда такая форма сотрудничества с индустриально развитым Западом, чтобы построить свою индустрию. Поездка эта состоялась в середине 1940 года. Вместе с еще одним сотрудником посольства Громыко тогда побывал в Чикаго, Детройте, Кливленде, Буффало, Цинциннати, Милуоки, Вустере, Камдене, обязательно посещая в каждом из городов хотя бы одно предприятие и беседуя с советскими специалистами там, где они были, рассказывая им об обстановке в СССР и в мире – ведь в американских газетах события трактовались в выгодном для США свете и далеко не всегда объективно. Посмотрели на работу конвейера на знаменитом фордовском автомобильном заводе в Детройте, воочию увидев многократно описанный выматывающий силы непрерывный трудовой процесс. Работали там в то время в основном негры, как правило, крупные мужчины большой физической силы. И все же пот лил с них градом. Конечно, и на советских заводах рабочим прохлаждаться не приходилось, но все же таких безостановочных, изматывающих людей конвейеров тогда еще не было.

Побывали сотрудники советского посольства и на съезде демократической партии, который проходил как раз в то время в Чикаго и на котором должны были выдвинуть кандидатом на третий президентский срок Ф. Рузвельта. Это было интересно, было с чем сравнить наши съезды.

Надо сказать, что зрелище американской демократии советских коммунистов просто поразило. В зале, где собралось несколько тысяч человек, было бесчисленное количество всяческих лозунгов и плакатов, причем не на стенах, а в руках у депутатов съезда, которые этими лозунгами и плакатами беспрерывно размахивали и при этом еще что-то кричали. Раз это съезд демократической партии, то, видимо, крик свидетельствовал о поддержке демократов и демократии, но разобрать что-то было абсолютно невозможно. Председатель съезда беспрерывно стучал молотком по столу, пытаясь утихомирить делегатов, но бесполезно – спасибо, что благодаря громкоговорителям его слова и стук молотка хоть как-то слышны. Тем более не было слышно выступающих, как они ни пытались добиться внимания зала. Вот пожилой сенатор из штата Алабама, стоя на трибуне, воздевает руки кверху, пытаясь добиться тишины. Бесполезно! Он начинает говорить, судя по всему, весьма прочувствованно. Нет, его снова никто не слушает. Тем не менее удалось уловить, что упоминание имени Рузвельта вызывает у депутатов съезда взрывы одобрения и его избрание, видимо, предрешено, этого хочет большинство населения Соединенных Штатов. Этого хотел и Советский Союз, уже оценивший его доброжелательную политику.

– Да, крепкие нервы надо иметь, чтобы участвовать в таком предвыборном шоу! – делились потом впечатлениями друг с другом советские сотрудники. – Да что там – выдержать такое зрелище, хотя бы наблюдая со стороны, и то нелегко.

Но главное, что Рузвельта снова переизбрали на должность президента США.

Война. И на дипломатических фронтах тоже

Летом 1941 года Вашингтон жил своей обычной, размеренной и спокойной жизнью. Конгресс был распущен на летние каникулы, чиновники из тех, кто не был в отпусках, дружно выезжали каждый уик-энд на природу или, по крайней мере, за город, чтобы провести выходные в кругу семьи. Совсем другая атмосфера была в советском посольстве, куда постоянно поступала информация из Москвы и из других источников, в том числе и из американской администрации, о все более усиливающейся напряженности в отношениях СССР и гитлеровской Германии. Никаких выходных здесь уже не было, работали и в субботу, и в воскресенье.

Поздно вечером 21 июня американские радиостанции, со ссылкой на европейские источники, передали срочное сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз, о бомбежках Киева, Минска, Каунаса и других советских городов. В СССР это было уже трагическое утро 22 июня.

Началась Великая Отечественная война.

В Америке на тот момент оказалось довольно много советских граждан, тех же специалистов, которые стажировались на американских предприятиях, стараясь освоить передовые методы организации промышленного производства. Большинство из них тут же связывались с посольством, чтобы каким-либо образом вернуться на Родину. Но не так-то это было просто, причем не только из-за организационных трудностей, – фашисты уже вовсю бомбили и торпедировали транспорты с людьми и грузом, направляющиеся в СССР. И, тем не менее, каждый, на кого поступал вызов из Союза, стремился как можно скорее выехать туда, в воюющую родную страну, чтобы самому встать на борьбу с врагом.

В США оставались только те, кто был необходим здесь для решения важнейших вопросов, без которых нельзя обойтись в военное время: работники посольства, консульств, государственной закупочной комиссии, «Амторга», занимавшегося вопросами советско-американской торговли. В советском посольстве, где и до войны уже работали без выходных, работа стала еще более напряженной, атмосфера – еще более суровой, даже аскетичной. Подгонять, заставлять трудиться, часто без отдыха, никого не приходилось – это делали все более тревожные вести с Родины и… похоронки. У Лидии Дмитриевны во время войны на фронте погиб ее любимый брат Аркадий, у Андрея Громыко – двое братьев. А их родные края оказались во власти захватчиков – Белоруссия, Украина и значительная часть России были оккупированы. Каждый понимал: они должны сделать все, чтобы помочь Родине, помочь фронту. Для работников посольства это означало – добиваться наиболее благоприятных международных условий для организации отпора врагу, создания и укрепления антигитлеровской коалиции, открытия второго фронта. Увы, тогда они и не представляли, каким долгим и трудным будет путь к нему, казавшийся им столь естественным.

Эти первые месяцы войны были наполнены тревожным ожиданием: как, куда повернется ход событий на советско-германском фронте. Быстрое продвижение гитлеровцев на восток, в глубь советской страны, ввергло большинство американцев едва ли не в состояние шока, а уж когда фашистские войска оказались под Москвой, пессимистические настроения стали и вовсе преобладающими. Это было, пожалуй, самое тяжелое и суровое время для всех. Вести из Москвы поступали одна тревожнее другой. 19 октября там было объявлено осадное положение. Что же будет дальше? Дальше потрясенный мир услышал о параде советских войск 7 ноября на Красной площади осажденной советской столицы и о том, что наступление гитлеровцев захлебнулось. Однако в середине ноября оно возобновилось снова. Правда, ненадолго. Уже 6 декабря в ежедневной радиосводке «От советского Информбюро» прозвучал ликующий голос Юрия Левитана:

«6 декабря 1941 г. войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся громадные потери!»

Войска Красной армии освободили Истру, Солнечногорск, Клин, во второй половине декабря – Калинин (Тверь), Волоколамск и Старицу, Наро-Фоминск, Малоярославец и Боровск, Калугу и Сухиничи, подошли к Ржеву. Ту радость и ликование, которое испытывали тогда все советские люди, где бы они ни находились, трудно описать. Казалось, что стало легче дышать. Американцы тоже радовались русским победам, группами и поодиночке они приходили в советское посольство, чтобы поздравить его сотрудников с успехом наших войск под Москвой.

Однако, прежде чем до Вашингтона дошла весть об этом радостном событии, Америку постиг неожиданный удар (во всяком случае, неожиданный для большинства американцев, о степени осведомленности политиков до сих пор спорят) – 7 декабря внезапно, без объявления войны, японские вооруженные силы подвергли бомбежке американскую военно-морскую базу Перл-Харбор на Гавайских островах и потопили значительную часть тихоокеанского флота США. 11 декабря Германия и Италия объявили войну Соединенным Штатам. Америка вступила в войну. Так СССР и США волею судеб оказались по одну линию фронта, в одном строю против общего врага.

Как свидетельствует Элеонора Рузвельт, 7 декабря 1941 года, «несмотря на все беспокойство, Франклин выглядел более безмятежным, чем на протяжении долгого предшествующего периода». Министр труда Ф. Перкинс также отмечает признаки облегчения после недель и месяцев неопределенности: на лице президента она прочитала «выражение спокойствия». По телефону Черчилль выражал свое удовлетворение. Позже он напишет:

«Иметь Соединенные Штаты на нашей стороне было для меня величайшей радостью… Теперь я знал, что Соединенные Штаты погрузились в войну по переносицу и будут в ней до конца. Итак, мы победили в конце концов!.. Гитлер обречен. Муссолини обречен. Что касается японцев, то они будут стерты в порошок… Я пошел к кровати и спал сном человека спасенного и исполненного благодарности».

Если чувства Черчилля понятны не только политику, но и обычному человеку, потому что с вступлением Америки в войну значительно увеличивались силы союзников, то облегчение Рузвельта при известии о нападении японцев на Перл-Харбор вызывали бы недоумение, если бы мы не знали, что война дала мощный импульс для развития всей экономики США. С 1933 г. было построено 122 000 общественных зданий, 77 000 мостов и 285 аэропортов, проложено 664 000 миль новых дорог. Вся нация получила работу, а Рузвельт – необходимую ему прослойку для «нового курса». А уже в 1943–1944 гг. Америка производила 40 % военной продукции мира!

То есть США, как ни цинично это звучит, война была выгодна. Она не только помогла им выйти из Великой депрессии, но и стать самой великой державой послевоенного мира. Поэтому еще 1 сентября 1939 г., когда американский посол сообщил из Парижа о вторжении немецких войск в Польшу, президент радостно произнес: «Прекрасно, Билл! Наконец свершилось. Да поможет нам Бог!». Потому что только огромные доходы от господства военной продукции США на чужих рынках смогли радикально решить финансовые проблемы экономики. Когда же Германия напала на СССР, Рузвельт облегченно вздохнул, понимая, что угроза Америке отсрочена – Гитлер привык бить противников поодиночке. Однако дело не только в подъеме экономики. Рузвельт понимал, что эта война неизбежно повлечет за собой передел мира, перекройку границ и рынков сбыта, и не собирался стоять в стороне от процесса.

О том, как Рузвельт смотрел на роль США в войне, рассказал в своей книге «Его глазами» сын президента Эллиотт.

«Ты представь себе, – пояснял отец сыну, – что это футбольный матч. А мы, скажем, резервные игроки, сидящие на скамье. В данный момент основные игроки – это русские, китайцы и в меньшей степени англичане. Нам предназначена роль игроков, которые вступят в игру в решающий момент… Я думаю, что момент будет выбран правильно».

Странно, конечно, что Рузвельт не упомянул тут о немцах, хотя и понятно, что после нападения японцев для Америки большее значение имели события в Азии. Впрочем, стоит ли обвинять политика за то, что он говорит о наиболее близком и радуется выгодному для своей страны повороту мировых событий. Политика вообще дело циничное, в котором каждый за себя, а все выгоды практически всегда – за счет других. Исключение в этом грешном мире составляют разве что наши либералы, которые чужие страны, в основном западные, любят гораздо больше своей Родины.

Однако вернемся в Америку военных лет. В США тогда начали проводиться благотворительные концерты, встречи, приемы, сбор средств для бойцов Красной армии. Американцы, сами участвовавшие в войне с Японией, отдавали средства и теплые вещи для советских воинов, боровшихся с фашизмом. Вся эта помощь шла по линии различных общественных организаций.

На одном из митингов американо-советской дружбы, состоявшемся в 20-тысячном зале «Мэдисон-сквер гарден» (в Нью-Йорке), выступала и Лидия Дмитриевна, причем выступала на английском языке, который она за два-три года пребывания в США уже выучила.

После победы под Москвой заметно изменилось и отношение руководства США к Советскому Союзу, которое уже по-другому, гораздо более высоко стало оценивать военный потенциал СССР и его шансы на победу. Участились встречи сотрудников советского посольства с представителями американской администрации. В ходе их разрабатывалась и готовилась к подписанию Вашингтонская декларация, которая была подписана в первый день нового, 1942 года от имени 26 государств. Она вошла в историю как Декларация Объединенных Наций, дав впоследствии название главной международной организации послевоенного мира.

По настойчивому предложению советской стороны во вступительную часть декларации было внесено положение о том, что полная победа над немецким фашизмом необходима для защиты жизни, свободы, независимости, для сохранения человеческих прав и справедливости во всех странах. Правительства государств, подписавших ее, обязались употребить все свои экономические и военные ресурсы для победы над врагом; сотрудничать друг с другом и не заключать сепаратного мира или перемирия с общими врагами. Это было начало оформления широкой антигитлеровской коалиции, во главе которой стояли СССР, США и Великобритания.

Между руководителями стран, возглавивших коалицию, осуществлялась систематическая связь, шел постоянный обмен посланиями через их посольства, в которых поднимались и согласовывались важнейшие, поистине судьбоносные вопросы международной жизни и политики. Ничего подобного раньше не было. Впрочем, и войны такой раньше не было. Когда в посольство поступало очередное письмо от Сталина в адрес Рузвельта, в советское посольство приезжал военный помощник президента генерал Эдвин Уотсон. Все делалось срочно и архисрочно, несрочных вопросов тогда не было. Получив от Громыко, в то время поверенного в делах, очередное послание Сталина, генерал немедленно доставлял его Рузвельту. На все уходило от пятнадцати до двадцати минут, иногда даже меньше.

– Уотсон, наверно, надоел вам своими частыми визитами? – как-то шутливо спросил Громыко Рузвельт.

– Господин президент, мы рады этим визитам, – ответил Громыко, как и полагается дипломату. – Впрочем, в Москве ведь делается то же самое.

Однако он не покривил душой. Тесному общению и взаимопониманию глав государств, конечно же, можно было только радоваться – Америка являлась сильным союзником, крайне необходимым не только Великобритании, но и Советскому Союзу в этой жесточайшей, кровопролитнейшей войне. Кроме того, американский президент очень импонировал молодому дипломату как трезвым и доброжелательным отношением к его стране, так и своими деловыми и человеческими качествами. Он уже в те годы пришел к убеждению, что Рузвельт является одним из самых выдающихся государственных деятелей Соединенных Штатов за все время их существования, что это необыкновенно умный политик, человек широкого кругозора и незаурядных личных достоинств.

Через два года, в 1943-м, уже в качестве посла СССР вручая Рузвельту верительные грамоты, Громыко от всей души произнес необходимые по протоколу слова:

– Я буду работать на благо сотрудничества между нашими странами, укрепления наших союзнических отношений.

– Считаю развитие дружественных советско-американских отношений делом абсолютно необходимым и соответствующим интересам народов обеих стран, – ответил Рузвельт.

А после этого добавил:

– Теперь давайте мне вашу речь, а я вам отдам свою. Завтра обе они будут напечатаны в газетах. А нам с вами надо заняться делом – обсудить возможность организации совещания руководителей США, СССР и Англии.

Речь шла о предстоящей Тегеранской конференции. На Андрея Громыко, которому тогда было все лишь 34 года, такой деловой стиль, чуждый дипломатических реверансов и протокольных условностей, произвел очень сильное впечатление. В самом деле, идет страшная война, стоит ли терять дорогое время на выполнение дипломатического протокола, когда надо заниматься делом? Хорошо, что хозяин Белого дома – не аристократ, больше всего пекущийся о том, чтобы облечь свои мысли в правильную, изящную форму, а именно человек дела, с волевым характером, которому может позавидовать любой генерал.

Президент Рузвельт…

Впервые Андрей Громыко увидел Рузвельта вскоре после своего приезда в Америку, когда тот выступал в Вашингтоне на открытии Национальной художественной галереи. Рузвельт выступал с речью стоя, опираясь на приспособления, умело скрытые трибуной. Громыко еще тогда поразился мужеству и воле этого человека, который, несмотря на мучавший его тяжелейший недуг, выглядит таким спокойным и уверенным.

Впрочем, и потом, уже работая послом и достаточно часто встречаясь с Рузвельтом по различным вопросам, Андрей Громыко всегда отмечал эти качества американского президента, как и его способность вести разговор свободно, не торопя собеседника и не ожидая от него мгновенной реакции на свое замечание или высказанное предложение. Напротив, он с удовольствием пояснял свою точку зрения, возвращаясь к ней, высказывая ее уже другими словами, глядя на проблему с иного ракурса. Его лицо никогда не покидала знаменитая «американская улыбка». Он любил юмор и иронию, ценил их в словах собеседника и сам любил пошутить, умел метко «припечатать» человека или явление. Знаменитые афоризмы Рузвельта вслед за ним подхватывала вся Америка, и не только она.

«Нация не нуждается в жестокости, чтобы быть стойкой».

«Не идите в политику, если кожа у вас чуть потоньше, чем у носорога».

«Война заразна… Изолируйте агрессоров!»

«Дайте мне 10 миллионов долларов – и я провалю принятие любой поправки к конституции».

«Нам нечего бояться, кроме страха».

«Может быть, это сукин сын, но это наш сукин сын».

«Наш прогресс проверяется не увеличением изобилия у тех, кто уже имеет много, а тем, способны ли мы достаточно обеспечить тех, кто имеет слишком мало».

«Мы всегда знали, что безоглядное себялюбие – это признак дурного нрава; а теперь поняли, что это также признак плохой экономики».

Все это сказал Франклин Делано Рузвельт. Его не зря боготворила Америка. Избранный 32-м президентом США 8 ноября 1932 года в разгар Великой депрессии, Рузвельт сумел преодолеть коллапс и, общаясь с народом простым и доступным языком, по праву заслужил звание народного президента. Во время кризиса жена Элеонор подавала ему 19-центовый завтрак, дабы не нарушать политику всеобщей экономии. Рузвельт внес огромный вклад в создание и победу антигитлеровской коалиции, кроме того, с подачи Альберта Эйнштейна стал «крестным отцом» Манхэттенского проекта, в результате которого была создана первая атомная бомба, сделал США новой супердержавой и содействовал возникновению ООН. Огромное внимание уделял Рузвельт средствам массовой информации. Он был постоянным гостем радиоэфира и прессы, из года в год дважды в неделю собирал вокруг своего письменного стола до двухсот журналистов. Причем они могли задать ему любой вопрос без предварительной заявки.

И в то же время казалось, что его никогда не оставляет грусть, которую он старается скрыть за шуткой и веселостью. Причиной тому, конечно, была болезнь, которая причиняла ему тяжелые страдания, – полиомиелит, или детский паралич, которым он заболел во взрослом возрасте, на сороковом году жизни. К сожалению, никакие лекарства, гимнастика, термальные ванны не помогли ему победить болезнь до конца. Однако он никогда и никому не позволял видеть себя инвалидом, он умел вести себя так, что окружающие забывали о его недуге. Даже сидя за столом в своем кабинете, Рузвельт постоянно двигался, поворачивался, брал бумаги, что-то писал или чертил, обращался к помощникам, вызывая ощущение энергичного и деятельного человека.

Именно при Рузвельте в 1933 году между США и СССР были установлены дипломатические отношения, именно Рузвельту, трезвому и реалистичному политику, СССР обязан установлению взаимовыгодных торговых связей между странами и военному сотрудничеству во время Второй мировой войны, укреплению доверия между Москвой и Вашингтоном. Выждав всего одни сутки (!) после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, американский президент уже 23 июня 1941 года в кратком выступлении решительно осудил нацистскую агрессию и обещал оказывать помощь Москве в «рамках существующих обязательств». Рузвельт не боялся говорить об огромном вкладе СССР в разгром фашистов, который он осознавал и высоко оценивал. Особенно высоко он оценивал роль Сталина, о котором всегда отзывался, по свидетельству Громыко, по роду своей деятельности часто встречавшегося с Рузвельтом во время войны, с неизменным уважением и даже теплотой. Впрочем, о том есть свидетельства не только Громыко. «Этот человек умеет действовать, – например, говорил Рузвельт сыну в 1943 году. – У него цель всегда перед глазами. Работать с ним – одно удовольствие. Никаких околичностей. Он излагает вопрос, который хочет обсудить, и никуда не отклоняется». (Рузвельт Э. Его глазами. М., 1947. С. 186).

Рузвельт, в соответствии с конституцией, принял на себя все обязанности главнокомандующего в военное время. Он приложил немало усилий для укрепления антигитлеровской коалиции, придавая большое значение созданию Организации Объединенных Наций. Вместе с тем Рузвельт долгое время занимал выжидательную позицию в вопросе об открытии второго фронта. Но после впечатляющих побед Красной Армии под Сталинградом и на Курской дуге он все больше убеждался в том, что СССР является решающим фактором поражения гитлеровской «оси» в Европе и что необходимо активное сотрудничество с ним в послевоенном мире. На Тегеранской конференции «большой тройки» в 1943 году Рузвельт не поддержал У. Черчилля, уклонявшегося от решения конкретных вопросов об открытии второго фронта. Проявляя особое внимание к вопросам послевоенного мирного урегулирования, Рузвельт впервые на Квебекской конференции (1943) изложил свой проект создания международной организации и ответственности США, Великобритании, СССР и Китая («четырех полицейских») за сохранение мира. Обсуждение этой темы было продолжено на Московской конференции, Тегеранской конференции и на конференции в усадьбе Думбартон-Окс в Вашингтоне. Переизбранный в 1944 году на четвертый срок Рузвельт внес значительный вклад и в исторические решения Крымской конференции. Его реалистическая позиция была продиктована трезвым учетом текущей военно-стратегической и политической обстановки в связи с успешным продвижением советских войск в Восточной Европе, желанием договориться о вступлении СССР в войну с Японией и надеждой на продолжение послевоенного американо-советского сотрудничества.

Впрочем, как считает дипломат, политический и общественный деятель Валентин Фалин, «…нельзя рисовать Рузвельта одной краской. Считать, что он был либерал, чуть ли не возлюбил Советский Союз…

Нет, он был очень трезвый, очень далеко глядящий политик, который считал так: экономическая мощь США, даже в отсутствие ударных вооруженных сил, все равно обеспечит им руководящую роль в мире… Вашингтон контролировал мировые финансы, мировую торговлю. Он уже тогда осуществлял свой план контроля над основными нефтяными месторождениями, который был принят в сорок третьем году. Над всеми месторождениями расщепляющихся веществ. И прочее, прочее. Если мы этого не поймем, мы ничего не поймем в том, что произошло потом.

Стетиниус пишет: в сорок втором году США были на волосок от катастрофы. Если бы русские дрогнули под Сталинградом, если бы на Волге произошло все так, как спланировал Гитлер, то непосредственным результатом этого было бы завоевание рейхом Великобритании, установление полного контроля над Африкой, Ближним Востоком со всеми его нефтяными ресурсами, захват Латинской Америки и печальные последствия от всего этого для Соединенных Штатов. Вот как американцы видели в годы Второй мировой войны свои перспективы. И союз со Сталиным был для Рузвельта совершенно не случайным.

В сорок пятом году, когда американцы прилетели в Ялту, Рузвельт был под впечатлением: а) поражения, которое нанесли немцы американским войскам во время Ардено-Эльзасской операции; б) того, что Сталин их спас там от разгрома, когда досрочно, по их просьбе перешел в наступление на Восточном фронте и вынудил нацистов отозвать с Запада треть своих войск, которые были задействованы в той операции. И, наконец, он понял, что все обещания Черчилля, что вот-вот Германия окажется у англосаксов в кармане, а русских мы оставим с носом, остановим их где-то на Висле, в крайнем случае, на Одере, ничего не стоят. Это не практическая политика, а фантазии. И лучше не рвать отношения с Россией, а продолжить сотрудничество с Советским Союзом, чтобы послевоенный мир был обозримым, предсказуемым, не таил тех угроз, которые обрушились и на Соединенные Штаты, и хоть в чем-то отвечал его, Рузвельта, представлениям о демократии, о человеческой и социальной справедливости».

Политике Рузвельта по отношению к Советскому Союзу, которую после 1945 года часто критиковали, не было альтернативы. Президенту США нужен был Советский Союз, потому что Рузвельт должен был вести и выиграть американскую войну, т. е. войну с беспримерным применением техники и относительно незначительными жертвами. США нужны были русские солдаты, чтобы победить немецкие и японские войска. Уже в 1942 году Рузвельт знал, «что русская армия убьет больше людей держав «оси» и уничтожит больше военной техники, чем все 25 объединенных наций вместе». Из этого вытекал неизбежный вывод, что мощь и влияние Советского Союза после совместной победы будут несравнимо больше, чем в 1939 году. Никто не мог помешать тому, что победа во Второй мировой войне сделает из Советского Союза евро-азиатскую мировую державу и, как следствие, мир после этой самой убийственной войны в истории будет зависеть от сотрудничества с Советским Союзом. Это Рузвельт, как и Черчилль, понимал со всей ясностью.

…Умер Рузвельт неожиданно. Вот как это описывают: «Почта 12 апреля запоздала. ФДР (сокращенное от Франклин Делано Рузвельт) безмятежно болтал с Люси (Люси Мерсер – секретарша Элеоноры Рузвельт. – Авт.). Б. Хассет осведомился у президента, подпишет ли он бумаги утром или отложит на вторую половину дня. «Нет, давай их сюда, Билл». Рузвельт поставил размашистую подпись у громадного камина. Хассет терпеливо стоял рядом, ожидая окончания процедуры. ФДР не умолкал ни на минуту: «Ну вот, типичный документ госдепартамента. Ни о чем!»

…Около часа дня Хассет ушел, оставив несколько документов, которые Рузвельт хотел прочитать. Рузвельт принялся за марки. Он осмотрел японские марки, выпущенные для оккупированных Филиппин, рассортировал их. Позвонил в Вашингтон, напомнив министру почт Ф. Уокеру о его обещании прислать образцы нового выпуска американских марок в связи с конференцией в Сан-Франциско. Президент был в отличном настроении. Вошла Елизавета Шуматова продолжить работу над портретом. Шуматова установила мольберт. Мягкие лучи раннего в этих местах летнего солнца освещали комнату, блики от отделанных стеклом панелей бросали причудливый свет. Рузвельт погрузился в чтение, художница спокойно работала. У окна сидела Люси, на кушетке напротив – племянница Рузвельта Сакли. Другая племянница – Делано, мягко ступая, наполняла вазы цветами. Внесли столик для ленча. Рузвельт, не поднимая глаз от бумаг, сказал Шуматовой: «Нам осталось пятнадцать минут». Она кивнула и продолжала писать. Профессионально художница отмечала: Рузвельт выглядел удивительно хорошо. Он закурил, затянулся. Внезапно он потер лоб, потом шею. Голова склонилась. Рузвельт побледнел и проговорил: «У меня ужасно болит голова». То были его последние слова. Он потерял сознание и скончался через два часа».

…И его окружение

Разумеется, президент Рузвельт не был одинок в своих взглядах ни на проблемы взаимоотношений США с Советским Союзом, ни на вопросы сотрудничества с СССР в годы войны. Его окружала узкая, но сплоченная и весьма квалифицированная команда сотрудников и помощников, разделявшая его взгляды и помогавшая в их осуществлении. Да, Рузвельт не колебался в принятии решений, обоснованность которых у него не вызвала сомнения, но, прежде чем сделать это, он советовался с теми людьми, на чью компетентность и беспристрастность мог положиться. Пожалуй, первое место среди них занимал его помощник Гарри Гопкинс, который находился при президенте в течение двенадцати лет его правления. По мнению многих, в это время никто из государственных деятелей не был так близок к Рузвельту, как он. Это подтверждал и сам президент, не раз советовавший при обсуждении какой-либо щекотливой темы послам, в том числе и Громыко:

– Побеседуйте об этой проблеме с Гарри Гопкинсом. Он, конечно, вряд ли сумеет решить все вопросы, но докладывать их мне будет точно.

Послы, конечно же, следовали совету Рузвельта. Они знали, что Гарри Гопкинс – человек умный и сложный. Его политические взгляды полностью совпадали со взглядами президента, в этом и состоял секрет их близости. Неофициально его называли «заместителем президента», «начальником штаба Белого дома» и «главным советником по вопросам национальной безопасности». Он и в самом деле был и тем, и другим, и третьим, причем, что больше всего поражало американцев, никак не хотел наживаться на своей близости к высшей власти. Его хладнокровию в самых сложных кризисных ситуациях, умению четко и ясно выражать свои мысли можно было лишь позавидовать. Зная все это, премьер-министры и президенты зарубежных стран, приезжая в Америку, всегда стремились увидеться и побеседовать с Гарри Гопкинсом, который являлся не только глазами и ушами, но и ногами президента.

В январе 1941 года, когда в Европе уже вовсю бушевал пожар Второй мировой войны, Гопкинс прилетел в Лондон к Черчиллю, в июле того же года, сразу после нападения Гитлера на СССР, он уже беседовал в Москве со Сталиным. Доверие Рузвельта к своему помощнику было настолько велико, что он даже никогда не давал ему письменных инструкций. После смерти Рузвельта Гопкинс сразу же подал в отставку. Он был настолько тяжко болен, что от слабости уже не мог сам расстегнуть привязные ремни в самолете и выйти наружу. Единственным его желанием было успеть до своей смерти написать книгу о Рузвельте, но оно не исполнилось – он умер через девять месяцев после кончины президента.

Громыко не раз приходилось доверительно общаться с Гопкинсом, в том числе и в советском посольстве, куда тот приходил с супругой. Гопкинс любил такие беседы в узком кругу. Однажды он завел разговор о будущем:

– Как же, интересно, будут складываться отношения США с Советским Союзом после войны? То, что Германия уже поставлена на колени, у Рузвельта нет сомнения.

Надо сказать, что этот разговор происходил задолго до Ялтинской конференции, на которой и шла речь о послевоенном устройстве мира. Но Красная армия уже уверенно шла на Запад, и в Америке понимали, что остановить ее не сможет никто. Возможно, Гарри Гопкинс хотел прощупать настроение советского руководства на этот счет.

– Рузвельт, – говорил он, – не раз затрагивал этот вопрос, пытаясь заглянуть в будущее. К тому же его об этом постоянно спрашивают представители разных кругов, правда, больше политики, чем бизнесмены. У самого Рузвельта пока еще нет устоявшихся взглядов на этот вопрос, слишком много факторов следует учитывать. Но главный из них, конечно, – это политика Советского Союза. Из высказываний президента я понял, – заключил Гопкинс, – что он будет делать все возможное для того, чтобы и в будущем поддерживать хорошие отношения с СССР.

– Все высказывания Сталина, которые мне пришлось доставлять президенту, в том числе и через вас, мистер Гопкинс, проникнуты уважением к президенту и вашей стране, – ответил тогда Громыко. – Если у обоих лидеров сходные взгляды на данный вопрос, то разве это не говорит о многом? Хотя, конечно, Сталин не всегда получал благоприятные ответы на свои пожелания и даже настоятельные просьбы.

И Громыко напомнил Гопкинсу о том, как в первые дни после нападения гитлеровцев на СССР Сталин через советское посольство просил правительство США поставить Советскому Союзу бронированные плиты для танков, которых нам тогда остро не хватало. Однако США в то время ничем не помогли воюющему СССР.

– Понятно, что тогда у нас осталось сильное чувство горечи, – заключил Громыко.

– Я помню этот факт, – откликнулся Гопкинс. – Но потом мы все же исправили положение и поставляли вам довольно много и военных самолетов, и морских судов, и автомашин, и продовольствия.

Громыко не собирался с ним спорить – да, поставки были. Но начались они только тогда, когда Америка убедилась, что Советский Союз выстоит, в первое же, самое тяжелое время мы были одни, без всякой поддержки. Одно было несомненно: говоря о намерении поддерживать хорошие отношения с Советским Союзом в будущем, Гопкинс высказывал мысли президента, и эти мысли обнадеживали. Да и сам Гарри Гопкинс, будучи патриотом своей страны, многое сделал для развития советско-американских отношений в годы войны, на пользу и во имя победы над фашизмом.

Политические взгляды Гопкинса, а значит и Рузвельта, во многом разделял и министр финансов Генри Моргентау, с которым, как и с его заместителем Гарри Декстером Уайтом, у Громыко во время его работы послом СССР в США тоже сложились прекрасные отношения. Еще осенью 1941 года Уайт во время беседы в советском посольстве заверил Громыко:

– Все, что я вам скажу, представляет не только мнение Моргентау, но и президента Рузвельта. Президент с министром не просто друзья, но и политические единомышленники. Их связывает прочная дружба.

А потом разъяснил позицию руководства Белого дома. По словам Уайта, президент Рузвельт был убежден, что Гитлер рано или поздно развяжет войну против Советского Союза, неожиданностью для него оказалась лишь дата начала военных действий, поскольку хотя спецслужбы США и говорили о скором начале агрессии, но они делали при этом всевозможные оговорки. Поэтому в начале фашистского вторжения в Россию Рузвельт и его администрация пребывали в состоянии растерянности. Никто тогда не брался предсказывать, как будут развиваться события, все только перебирали различные варианты хода военных действий на советско-германском фронте. Особенно активны в прогнозах, естественно, были военные. Однако большинство их не верило, что СССР соберется с силами и устоит против колоссальной военной машины Гитлера. Но сама администрация во главе с президентом, следя за ходом событий, все более, как говорил Уайт, становилась уверена в силе Советского Союза, причем главным образом из-за решимости руководства страны, несмотря на огромные потери, продолжать борьбу.

Громыко тогда спросил этого высокопоставленного сотрудника американской администрации:

– А учитывает ли правительство и президент США, что после так называемого татаро-монгольского ига, по существу, ни одна война, навязанная нашей стране, не приносила ощутимого успеха неприятелю?

На что Уайт только повторил, что правительство и президент Рузвельт верят в успех Красной армии, тогда как большинство американцев эту надежду после стремительного продвижения фашистских войск по территории СССР потеряли.

Однако, как уже говорилось, после разгрома гитлеровцев под Москвой настроения американцев изменились. Сам Моргентау говорил тогда Громыко, что война, которую ведет Советский Союз против фашистской Германии, это война и Соединенных Штатов, хотя пока американская армия еще и не соприкасалась с германской непосредственно. Поэтому, считал министр, надо еще более укреплять советско-американские отношения. Однако он, как и другие члены правительства Рузвельта, избегал называть какие-либо сроки открытия второго фронта. По всему было видно, что с этим вопросом союзники предпочитали не спешить. Только после Сталинградской битвы члены администрации стали делиться своими долгосрочными планами с представителями советской стороны.

– Германия после окончания войны, – считал, например, Моргентау, – должна быть лишена возможности вновь начать агрессию, если ей вдруг это придет в голову. Хватит тех преступлений, которые были совершены при Гитлере. И наша, и ваша страна не должны этого допускать.

Причем Моргентау утверждал, что такая политика не встретит сопротивления ни в военных, ни в политических, ни в финансовых кругах. Почему министр финансов делал такие категорические заявления, остается только догадываться. Не мог же он не знать, что на протяжении всей войны американские монополии своими капиталами помогали германской промышленности производить оружие для фашистской армии. Между прочим, многие факты на эту тему после войны выплеснулись на страницы американской прессы, однако расследование, начатое конгрессом, почему-то было быстро свернуто. Очевидно, слишком многим влиятельным лицам оно было невыгодно. Может быть, Генри Моргентау просто не представлял себе масштабов такого сотрудничества? Во всяком случае, по поводу будущего Германии он рассуждал смело:

– Наиболее надежным путем предотвратить новую агрессию в Европе было бы расчленение Германии и даже переселение определенной части ее населения в другие районы мира. Например, в Северную Африку.

Правда, при этом он все же оговаривался:

– Сам президент этого плана еще по существу не рассматривал, хотя о таких идеях знает.

Позиция Моргентау по поводу судеб Германии была наиболее радикальной. Однако вообще ничего сколько-нибудь конкретного до Потсдама никто сказать не мог, а там, как оказалось, у бывших союзников одинаковые взгляды были отнюдь не по всем вопросам. Тем более что к тому времени Рузвельта уже не стало.

Тем не менее, надо отдать им должное – эти государственные деятели, при всей своей приверженности капиталистическому строю, считали, что различия в социальном устройстве США и СССР не должны мешать сотрудничеству в борьбе против общего врага, а в мирной жизни – установлению добрых союзнических взаимовыгодных отношений.

В послевоенной жизни они, как мы знаем, своего воплощения не нашли.

Политики и миллионеры

Надо добавить, что взглядов, близких к мнению Рузвельта, Гопкинса и Моргентау, придерживались и многие другие члены высшей американской государственной и финансовой элиты, с которыми у Громыко также установились дружественные отношения. Среди них были, например, министр внутренних дел Гарольд Икес, вице-президент Генри Уоллес, государственный секретарь Кордуэлл Хэлл, военно-морской министр Джеймс Форрестол, мультимиллионер Нельсон Рокфеллер, глава банкирского дома Морганов Томас Ламонт…

Так, Генри Уоллес, происходивший из потомственных землевладельцев, перебравшихся в Америку еще в первой половине XIX века, выражал, как и весь его клан, интересы фермерства, точнее, их верхнего слоя, который пытался найти некий «средний» путь общественного развития. Получив разностороннее образование, Уоллес хорошо ориентировался в экономике и статистике, в биологии и истории, интересовался вопросами философии и считался крупным специалистом в области сельскохозяйственных наук. До того, как стать вице-президентом, он в течение семи лет возглавлял министерство сельского хозяйства. Уоллес, что было особенно ценно, руководствовался в своей деятельности не категориями сиюминутной выгоды, а старался заглядывать вперед, выступал за активное сотрудничество с Советским Союзом во время войны и за сохранение прочного мира после нее. Он, один из немногих, был убежден, что без СССР нельзя решить ни одного сколько-нибудь значимого вопроса в мировой политике. У него даже хватало смелости заявлять о решающем вкладе СССР в разгром фашистской Германии.

– Русские наносят потери противнику, выводят его из строя и берут в плен, по крайней мере, в двадцать раз больше, чем все остальные союзники вместе взятые, – говорил он.

Уоллес изучал русский язык и мечтал увидеть Советский Союз, что ему и удалось сделать в 1944 году, когда он совершил поездку по СССР, посетив Магадан, Якутск, Комсомольск-на-Амуре, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Алма-Ату, Ташкент и некоторые другие города. Поездка произвела на него огромное впечатление, особенно тем духом мужества, самоотверженности и стойкости, которым отличались советские люди в военные годы.

– Я верю, что Советский Союз восстановит свою пострадавшую от войны экономику и будет успешно ее развивать, – говорил он Громыко. Но советско-американское сотрудничество должно означать прежде всего исключение военных столкновений между СССР и США.

Уоллес признавал мир непреходящей ценностью. Войне как общественному явлению он противопоставлял идею широкого плодотворного сотрудничества между странами и народами.

Да, далеко ушли современные политические деятели США от своих коллег времен Рузвельта! Причем – в противоположную сторону. Впрочем, наши западные союзники начали отрекаться от его курса в международных делах чуть ли не на его могиле. А Уоллеса, который еще до кончины Рузвельта был назначен министром торговли, сместил с этого поста Трумэн, вскоре ставший президентом. Больше никаких официальных должностей Уоллес не занимал. Он, правда, еще попытался выставить свою кандидатуру на президентских выборах 1948 года, но в новых условиях, сложившихся в стране после смерти Рузвельта, перспектив у него не было. Громыко, симпатизировавшему ему, оставалось лишь с теплотой вспоминать его.

С несколько меньшей симпатией вспоминал Громыко Кордуэлла Хэлла – одного из столпов рузвельтовской администрации, в течение одиннадцати лет, с 1933 по 1944 г., когда он по болезни вынужден был уйти в отставку, занимавшего пост государственного секретаря. Да, при Кордуэлле Хэлле были установлены дипломатические отношения между США и СССР, да, Хэлл проводил в советско-американских отношениях линию Рузвельта, однако в советском посольстве хорошо знали, что, в отличие от президента, государственный секретарь не слишком последователен в этом плане и не будет торопиться с их развитием. Встречаться с Хэллом советским послам, будь то Уманский, Литвинов или Громыко, приходилось часто – время, предвоенное и военное, было напряженным, как и обсуждаемые вопросы, – но беседа никогда не приобретала крутой оборот, Хэлл прекрасно умел владеть собой. Если же в ходе переговоров возникали трудности или расхождения, Хэлл предпочитал просто отложить их на время, чем рассориться. Даже отрицательное решение он умел преподнести с такой гибкостью, что атмосфера оставалась вполне рабочей. Самые же неприятные вопросы он предпочитал передавать кому-нибудь из своих заместителей, например, первому заместителю государственного секретаря Уэлльсу, который, не являясь членом кабинета и уступая государственному секретарю в правах и политическом весе, тем не менее, фактически являлся организатором всей практической работы дипломатической машины США. Уэлльс слыл человеком англосаксонской закваски, был также чрезвычайно корректен, но дипломаты, которым приходилось иметь с ним дело, знали: Уэлльс мягко стелет, да жестко спать. В советско-американских отношениях ему поручались задания, не отличавшиеся дружелюбной позицией: сделать советской стороне представление, заявление или другой подобный демарш. Разумеется, он умел выполнять их с соблюдением необходимого такта и чувства меры, но все равно советские дипломаты старались иметь дело с ним как можно реже.

Совсем другим человеком был военно-морской министр Джеймс Форрестол, с которым во время войны Андрею Громыко приходилось встречаться особенно часто. Форрестол был тогда сравнительно молод, энергичен и общителен. При каждой встрече с русским послом он неизменно и решительно высказывался о необходимости довести войну с фашистской Германией до полной победы и не стеснялся в самых резких выражениях в адрес Гитлера. Он нередко сам приезжал в советское посольство, приглашал и советского посла к себе в гости. Однажды во время такого визита с юмором рассказал чете Громыко детективную историю об ограблении своей жены, у которой во время одного из званых приемов украли много дорогих украшений. Но, главное, он хорошо знал свое дело, а также умел мыслить политическими категориями. Тем страннее и неожиданнее оказалась его смерть – в пятидесятые годы он выбросился из окна военного госпиталя, в котором лечился, с исступленным криком: «Русские танки!» Что случилось с его психикой, как там появилась и возобладала мысль о советской угрозе, об опасности со стороны СССР, которым он в годы войны восхищался и с которым сотрудничал, так и осталось тайной. Впрочем, после войны он так же активно участвовал в разработке военно-политической доктрины США, направленной против СССР, как во время войны в разработке союзнических договоренностей между США и Советским Союзом. Может быть, такая кардинальная смена взглядов и приоритетов и оказалась трагической для его психического здоровья?

Если добавить к сказанному, что и широко известный благодаря своему плану, названному его именем, Джордж Маршалл во время войны также многократно высказывался в пользу развития союзнических отношений между нашими странами, то становится ясно: изменения во взглядах ведущих военных и политических деятелей после 1945 года стали следствием решений, принятых на самом высоком уровне. А за этими решениями стоял всемогущий крупный капитал, монополии, военный бизнес. Между тем во время войны Д. Маршалл в 1939 году исполнял должность начальника генерального штаба, а в 1939–1945 гг. являлся начальником штаба сухопутных сил США. За свою «выдающуюся военную деятельность и заслуги в деле руководства американскими вооруженными силами в борьбе против общего врага Советского Союза и Соединенных Штатов Америки – гитлеровской Германии» он был награжден орденом Суворова I степени. После вручения высокой советской награды Маршалл сказал Громыко:

– И я лично, и мои подчиненные восхищаемся не только мужеством ваших солдат, но и тем искусством побеждать, которое проявляют ваши военачальники. Красная Армия заслужила, чтобы ее называли непобедимой. И это говорю я – человек, скупой на комплименты…

В качестве посла Андрею Громыко довольно часто приходилось общаться и с представителями крупного бизнеса Америки. Владельцы миллионов и миллиардов долларов очень интересовались тем, как идут дела на советско-германском фронте. Причем, как казалось Громыко, интересовались искренне. Надо думать, Громыко был прав – ведь для них вопрос о ходе войны являлся еще и вопросом бизнеса. Впрочем, не стоит, конечно, исключать и политический интерес. Одним из таких людей, с которым Громыко приходилось часто встречаться, был, например, Нельсон Рокфеллер, исполнявший в администрации Рузвельта роль координатора по делам Латинской Америки. В чем заключалась эта роль, в Вашингтоне не объясняли, понятно было, что Рузвельт использовал Рокфеллера для того, чтобы амортизировать критику экономических экспериментов президента со стороны крупного бизнеса.

Правда, эти беседы советского посла и представителя одного из богатейших семейств США меньше всего касались дел Латинской Америки. Гораздо больше собеседников занимали проблемы международной политики и отношений между СССР и Соединенными Штатами.

– Я принадлежу к числу тех, кто считает, что между нашими странами должны поддерживаться нормальные и даже добрые отношения, – говорил Рокфеллер. – И меня не смущает, что будут говорить о моих высказываниях политики-профессионалы.

Думаю, что я скажу то, чего вам, вероятно, еще никто не говорил, – заявил он Громыко в одной из бесед после того, как стал заместителем государственного секретаря в администрации Рузвельта. – Конечно, СССР и США – разные страны. Вы – страна социалистическая, мы – капиталистическая. Я бы сказал: мы – страна частной инициативы, Советский Союз – страна инициативы общественной. Ну что же! Оставайтесь тем, чем являетесь, а мы останемся самими собой. Нас наши порядки вполне устраивают, и революция нам не угрожает. Главное, что ни одна из стран не должна пытаться навязывать свои порядки другой, поскольку такие попытки принесут только одно – расстройство отношений. Сам Рузвельт недавно высказал мне такую мысль. Зато сотрудничество двух таких сильных союзников неизбежно приведет нас к победе. Американский бизнес от этого не только не пострадает, но, напротив, получит огромный рынок для своих товаров. Советский Союз еще долго будет испытывать нужду в импорте американского оборудования, да и товары легкой промышленности вы будете у нас покупать.

Конечно, вы для нас как пришельцы из других миров, и многие еще долго будут смотреть на вас с опаской. Но коль скоро мы убедимся, что вы не собираетесь делать у нас революцию, то будем все смелее и смелее идти на сотрудничество с вами. Тогда не только я, но и вся династия Рокфеллеров будет стоять за добрые отношения с Советским Союзом.

– Уверены ли вы, – с сомнением спросил тогда Громыко, – что ваши взгляды разделяют другие американские бизнесмены? Что у них после победы над фашистской Германией не возьмут верх идеологические мотивы? Уж очень часто приходится читать и слышать, мягко говоря, совсем недружественные высказывания в адрес СССР.

– Что касается моей семьи, – ответил Рокфеллер, – то возможно, не все они полностью разделяют мои взгляды, но среди них нет никого, кто занимает недружественную политику по отношению к вашей стране.

Увы, ситуация в США после войны сложилась совсем не так, как предполагал Нельсон Рокфеллер. Однако, справедливости ради, надо сказать, что сам он всегда относился к Советскому Союзу корректно, никогда не опускаясь до враждебных высказываний…

Робсон, Чаплин и другие знаменитости

За почти восемь лет, проведенных Андреем Громыко в Америке сначала в качестве советника, а потом и посла, у него, конечно, состоялось множество встреч не только с политиками, но и с общественными деятелями США, известными писателями, артистами, учеными. Среди них были Чарли Чаплин и Мерилин Монро, Эдвард Робинсон и Поль Робсон, Фрэнсис Синатра и Леопольд Стоковский, писательница Лилиан Хелман и журналист Альберт Рис Вильямс. Практически все они хорошо относились к Советскому Союзу. Особенно большой прилив симпатии к СССР вызвала, конечно, война и то героическое сопротивление, которое оказывал советский народ немецко-фашистским захватчикам. Но и в тридцатые годы, которые сегодня в России вспоминают почти исключительно как годы чудовищных сталинских репрессий, огромное количество людей на Западе смотрело на Советский Союз как на страну осуществившейся тысячелетней мечты народов о социальной справедливости.

Не знали о репрессиях? Знали. О процессах над врагами народа писали в газетах. Причем как в советских, так и в западных. В СССР ехали многочисленные делегации западных общественных деятелей, некоторые из них, например Лион Фейхтвангер, даже присутствовали на показательных процессах и почему-то не принимали их за политическую фальшивку. Может быть, потому что искушенные, умные люди хорошо знали, что ради власти всегда совершались и совершаются такие преступления, какие становятся трагедией для целых народов, – вроде чудовищных провокаций, развязывающих войны, страшных терактов и катастроф, в результате которых гибнут миллионы людей и уничтожаются тысячи. На этом фоне предательство, связь с врагами страны ради того, чтобы погубить политического противника и перехватить власть, выглядит вполне банально и заурядно. Это один из самых обычных методов политической борьбы. Почему же он не может иметь место среди властной верхушки СССР? Тем более после совсем недавних по историческим меркам революции и Гражданской войны, когда за власть в стране не на жизнь, а на смерть боролись самые разные политические силы, вряд ли растерявшие за прошедшие два десятилетия свои амбиции и надежды на перемены в свою пользу. Но бороться с политическими противниками методом репрессий недемократично и нелиберально, скажут современные защитники всяческих прав и свобод. Да, нелиберально, недемократично, но не в условиях набирающей силы фашистской Германии, надвигающейся войны, которую предчувствовали все.

В подтверждение хочется привести слова посла США в Советском Союзе в 1936–1938 годах Джозефа Дэвиса через несколько дней после нападения Германии на СССР, когда он, отвечая на вопрос «А что вы скажете относительно членов «пятой колонны» в России?», сказал: «У них нет таких, они их расстреляли». И продолжил: «Неожиданно передо мной встала такая картина, которую я должен был ясно видеть еще тогда, когда был в России. Значительная часть всего мира считала тогда, что знаменитые процессы изменников и чистки 1935–1939 годов являются возмутительными примерами варварства, неблагодарности и проявления истерии. Однако в настоящее время стало очевидным, что они свидетельствовали о поразительной дальновидности Сталина и его близких соратников».

Разумеется, не все на Западе были согласны с Д. Дэвидом, тем не менее тогда, в 30—40-е годы, никому не приходило в голову называть СССР империей зла – такое название дал нашей стране, как известно, Рейган в 80-х годах, когда все процессы над врагами народа, ГУЛАГи и Беломор-каналы остались в далеком прошлом и в стране давно уже установился вполне либеральный и гуманный режим. Напротив, в те далекие 30-е годы Советский Союз пользовался широкой общественной поддержкой в мире, и внутрипартийная борьба с расстрелами побежденных (или изменников) ее не слишком охладила. Зато в Советской стране не было богатых и бедных, не существовало расовой или национальной сегрегации, как в заокеанском «светоче свободы и демократии», где тогда еще не прекратились «суды Линча». Впрочем, федеральный закон, который запрещал бы линчевание, в США, оказывается, так и не принят до сих пор. Сейчас у нас любят цитировать строчку из Маршака – из стихотворения о мистере Твистере, «бывшем министре, владельце заводов, газет, пароходов», забыв, похоже, что главным-то смыслом того детского стиха было не богатство, а возмущение мистера, приехавшего в Союз, когда его пытались поселить в одной гостинице (между прочим, «Англетер») с «цветными». «Только смотрите, чтоб не было рядом негров, малайцев и прочего сброда. Твистер не любит цветного народа!» – предупреждал представитель туристской компании из США. Но это требование в СССР не захотели соблюдать.

Как же было не восхищаться Союзом, например, тому же Полю Робсону, которого у нас обожали, а в Америке, несмотря на всю его всемирную славу, не считали равным «белым людям». В 1931 году Робсон познакомился в Нью-Йорке с режиссером Сергеем Эйзенштейном и по его приглашению в 1934 году впервые приехал в СССР. С тех пор он стал нашим преданным другом, был частым гостем советского посольства, своего сына Поля, которого в посольстве звали Павликом, заставил выучить русский язык, и тот действительно мог на нем изъясняться. Потом и сам Робсон начал учить русский.

В 1936–1937 гг. Робсон поехал с концертами в Испанию. «Эта поездка, – писал он, – стала поворотным пунктом в моей жизни… Я понял, что борьба с фашизмом должна стать нашим основным и самым важным делом». Вернувшись домой, Робсон выступает с лекциями о своих поездках в Испанию и СССР, продолжает свою концертную деятельность, отличающуюся публицистическим, пропагандистским характером. Его репертуар был обширен: он пел на 25 языках, стараясь передать национальный колорит каждой песни.

Певец стал одним из организаторов помощи СССР в его войне с гитлеровской Германией, призывал к скорейшему открытию второго фронта. В 1943 г. за выдающиеся заслуги в общественной деятельности Робсону была вручена медаль Авраама Линкольна, в 1944 г. – медаль Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и медаль Американской академии искусств и литературы.

Больше всего его восхищало в Союзе, как он говорил, что здесь не остается места национальным и расовым предрассудкам.

– А у нас в Штатах, – говорил он, – то выступления профашистов, то вылазки ку-клукс-клана.

Причем говорил Робсон, не стесняясь в выражениях, обличал власти и систему, которая, говоря о демократии, не принимает никаких мер, чтобы остановить расистов. Власти платили ему той же монетой, не прощая ему ни его антирасистских выступлений, ни его восхищенного отношения к СССР – вместе с публичными наградами его самолюбию постоянно наносились удары.

После войны Поль Робсон снова выступает с концертами в нашей стране. Гастроли Робсона в СССР официальные круги США расценили как подрывную деятельность. В 1950 году Государственный департамент США лишает певца заграничного паспорта, и он не может совершить турне по Европе, а также поехать на Всемирный конгресс сторонников мира, в числе учредителей которого состоит. Одна из крупнейших киностудий отзывает свое приглашение сниматься в фильме.

После концерта в Пикскилле, где куклуксклановцы пытались линчевать певца, даже профсоюзы стали бояться приглашать его. И вот один из величайших вокалистов современности постепенно расстается с тем, что было нажито в лучшие времена. Робсоны продают домик, отказываются от машины.

Артист начинает выступать по воскресеньям в маленькой негритянской церкви в Гарлеме. Но даже этой возможности его вскоре лишили.

«Как же все это сочетается со знаменитыми американскими свободами?» – спрашивали иногда американских дипломатов. Ответа не было.

В конце концов, возмущение народов, требования прогрессивных сил самой Америки заставили вновь открыть перед Робсоном концертные залы, вернуть ему заграничный паспорт. «Робсон снова поет, веселый, вдохновенный, могучий!» – кричали огромные заголовки газет. Люди часами простаивали в очередях, чтобы купить билет на его концерт…

Впрочем, не один Робсон испытывал к себе такое отношение со стороны официальных властей, не избежал его и знаменитый комик всех времен и народов, вполне белокожий Чарли Чаплин. Для Громыко, который, как и многие советские любители кино, знал Чаплина и восхищался им с детства, стало приятной неожиданностью, когда на одном из официальных приемов во время войны к нему подошел улыбающийся невысокий человек со словами:

– Здравствуйте, господин посол. Я – Чарли Чаплин.

Улыбка ему шла. Может быть, он знал, что без улыбки его, прославленного создателя веселых персонажей комических фильмов, и не представляют? Грустного Чаплина зрители узнали несколько позднее.

– Рад с вами познакомиться лично, – ответил Громыко. – Не только я, но и все в нашей стране, кто любит кино, хорошо вас знают. У нас еще до войны шли «Огни большого города», «Новые времена» и другие фильмы с вашим участием. Так что в СССР вас знают и любят.

– Спасибо за добрые слова, – ответил Чаплин. – Я слышал о том, что зрители в вашей стране доброжелательно относятся к моим фильмам и ко мне.

– А уж когда наши люди узнали о ваших высказываниях против фашизма, о вашей поддержке Советского Союза, симпатии возросли еще больше, – продолжил Громыко.

Чаплин высоко отозвался об известных ему советских кинокартинах. Самое главное, считал он, что в них нет ничего гнилого и пошлого, а это говорит о многом.

– Но почему же вы не ставите картин по произведениям таких великих писателей западного мира, как Гете, Байрон, Бальзак? – тут же поинтересовался Громыко.

– Потому что зритель более живо воспринимает картины, которые создают настроение оптимизма, веселое настроение, – тут же, не задумываясь, ответил Чаплин. Было очевидно, что он говорит давно продуманные им вещи, что у него есть своя философия и свои принципы. – Люди идут в кино, чтобы отвлечься от забот, потому что им нужна разрядка. Да ведь и в самой жизни много несерьезного. На экран попадает лишь ничтожная частица всего этого. Я думаю, что я прав, потому что мои фильмы пользуются популярностью.

К удивлению Громыко, оказалось, что великий американский киноартист неплохо знает русскую классику, что он читал Достоевского, Толстого, Тургенева, знает о Пушкине и Лермонтове…

Вторая встреча с Чарли Чаплином у Громыко произошла через несколько лет в Лондоне, когда великий комик уже навсегда покинул Соединенные Штаты, после довольно продолжительной кампании травли Чаплина как человека и артиста.

– Кто же вы теперь – американец или англичанин? – шутливо поинтересовался Громыко у знаменитого артиста.

– Пожалуй, правильнее всего – не американец, – в тон ему ответил Чаплин и уже серьезно добавил: – После тех помоев, которые выливали на мою голову в течение нескольких лет, меня начинает тошнить, когда я об этом вспоминаю. А за что – до сих пор не могу понять.

На самом деле он понимал.

– Меня преследуют за то, – волнуясь, говорил он советскому послу, – что я в своем искусстве придерживаюсь определенных убеждений и принципов, которые они не разделяют. А обвинения выдвигают, конечно, другие: то, что я будто бы не выплатил всех налогов, которые должен, но это неправда, а также то, что я не один раз женился. Если это преступление, то преступников в этом мире многие миллионы. Вот потому мне и пришлось сказать Соединенным Штатам: «Прощайте!». Но зачем я вам это говорю? Наверно, потому, что верю в честность вашей страны и ее представителей, хотя и не коммунист. Верю, что вы не используете мои слова мне во вред.

Громыко, конечно, хорошо знал, что в определенных кругах США Чаплина действительно считали чуть ли не левым радикалом и коммунистом. Он был тронут доверием знаменитого артиста и успокоил его: разумеется, никогда ничего из сказанного не будет использовано ему во вред.

Такая разная эмиграция

Во время работы в советском посольстве в США не раз приходилось встречаться Громыко и с представителями русской послереволюционной эмиграции, той самой, которую в наше время принято называть эмиграцией первой волны. Причем фамилии посетителей советского посольства часто бывали не просто громкими – легендарными.

Через несколько дней после нападения фашистской Германии на Советский Союз в советском посольстве раздался телефонный звонок. Звонил заместитель государственного секретаря Альфред Беркли.

– Видите ли, господин Громыко, я разговаривал с господином Керенским, который возглавлял Временное правительство вашей страны в канун Октябрьской революции. Он хотел бы встретиться с поверенным в делах СССР и просил меня посодействовать этой встрече.

Кажется, если бы Громыко сказали, что ему звонят из потустороннего мира, он бы удивился меньше. Да, он знал, что Керенский жив, что он действительно живет где-то в США и даже женат на какой-то богатой вдове. Но сейчас, когда началась страшная война с жестоким, сильным врагом, уже подмявшим под себя половину Европы, дела давно минувших дней стали не просто неактуальными – они были лишними. Из Москвы поступали сообщения одно тревожнее другого, все силы нужно было направить только на то, чтобы помочь стране, организовать хоть какую-то международную поддержку.

Что в такое время могло понадобиться Керенскому? Зачем он хочет встретиться? Чтобы позлорадствовать? Вряд ли. Его никто не будет слушать. Чтобы помочь? Чем он, политический банкрот, может помочь стране в эти дни смертельной опасности? Нет, в любом случае выходило, что встречаться с Керенским незачем. Об этом Громыко и заявил Беркли. Тот не настаивал. Громыко сообщил о происшедшем в Москву. Его отказ о встрече с бывшим Верховным правителем России там приняли как должное. Не до Керенского было Москве в те дни.

Из политических «мастодонтов» минувших времен пришлось Громыко встретиться в США еще с одним из их представителей – со знаменитым меньшевиком Даном. Правда, Дан в советское посольство не звонил, о встрече не договаривался. Она произошла случайно, когда Громыко с сотрудником посольства В. Базыкиным решили однажды посетить один из популярных русских ресторанчиков на 41-й стрит и, если повезет, пообщаться с кем-либо из русской эмиграции, узнать их настроения. Назывался ресторан «Тройка». В этом-то ресторане и подошел к ним пожилой мужчина с изборожденным морщинами лицом, вежливо представившись:

– Я российский эмигрант Федор Дан. Известен в вашей стране как меньшевистский лидер. Могу ли я проверить в беседе с вами свои представления о Советской России?

– А знаете ли вы, с кем говорите? – поинтересовался Громыко.

– Да, – ответил Дан. – Вы советский посол Громыко.

И начал излагать свои взгляды. На вопросы политической стратегии и тактики во время революции, Гражданской войны, на вопросы структуры власти, которая, по его мнению, наилучшим образом была выражена в идее Учредительного собрания. Словом, своим взглядам типичного меньшевика Дан не изменил. Правда, сейчас, во время бушевавшей на полях России Великой Отечественной, он выступал как патриот России, убежденный, что победа СССР над фашистской Германий в союзе с США и Великобританией предопределена, поскольку «не могут три таких гиганта склонить голову перед Германией, независимо от того, Гитлер там или не Гитлер».

– Мы вас выслушали, – сказал в ответ Громыко, – но не хотим вставать на путь политической дискуссии с вами. Судя по всему, вы продолжаете верить во многое из того, во имя чего в свое время боролись с Лениным и внутри страны, и за рубежом.

– Я ценю терпение, с которым вы меня выслушали, – заметил Дан. – Мы знаем, что Россия пойдет той дорогой, на которую она вступила – дорогой социализма.

На том они и расстались. А через два года после войны Громыко прочитал в «Нью-Йорк Таймс» некролог на смерть Дана. В нем, в частности, было сказано, что незадолго до смерти Дан выпустил книгу «Происхождение большевизма». В ней, как потом увидел Громыко, он признал, что большевизм является законным наследником русской социал-демократии, а Советский Союз – «главным щитом, который защищает мир от фашизма». Хорошее признание.

Были встречи и с другими интересными представителями русской эмиграции – известным дирижером Сергеем Кусевицким, близким другом Есенина и Маяковского Давидом Бурлюком, крупным ученым-биологом С. А. Вороновым, академиком Ипатьевым, бывшим заместителем военного министра Временного правительства В. А. Яхонтовым, философом Питиримом Сорокиным… Однако самым запомнившимся стало знакомство с великим русским композитором Рахманиновым, хотя встречался с ним Громыко всего один раз. Во время войны Сергей Рахманинов подал заявление в советское консульство в Нью-Йорке с просьбой о возвращении на Родину. Громыко как раз был в Нью-Йорке, когда Рахманинов зашел в консульство, чтобы обговорить все детали оформления документов и переезда в СССР.

– Я рад, что вы приняли такое решение, – сказал тогда Громыко, здороваясь с ним. – Мы гордимся вами и ценим ваше творчество, поэтому, я думаю, весь народ будет рад вашему возвращению.

– Постарайтесь, пожалуйста, ускорить оформление, – попросил Рахманинов.

Громыко не мог не обратить внимания на его нездоровый вид – бледное лицо, болезненную худобу. Спрашивать о здоровье он не решился, все было ясно и без расспросов.

– Мы вам очень благодарны за ваши концерты и сборы в пользу раненых советских воинов, – добавил он. – Моя жена бывала на ваших концертах и видела, как восторженно вас встречала публика. Наше посольство и консульство выражает вам свою искреннюю признательность.

– Американцы преклоняются перед силой духа и мужеством советских людей, – сказал Рахманинов. – А я с восхищением слежу за успехами Красной Армии.

Какая-то отрешенная печать грусти лежала на его лице, когда он покидал консульство, словно знал, что Родину ему уже не увидать. Секретарь консульства, провожавший Рахманинова на машине до его квартиры, рассказывал, что тот сам по пути заговорил о своем здоровье.

– Вот руки, – сказал он, – они еще могут ударять по клавишам, но скоро станут безжизненными…

Увы, быстро решить вопрос возвращения этого выдающегося человека, истинного патриота России на Родину не удалось. Шел грозный 1943 год, обстановка на фронтах была сложной, возможно, поэтому с оформлением документов Рахманинова не поторопились. В том же году великого композитора не стало.

Тегеран. Первая встреча «Большой тройки»

В конце 1942-го – начале 1943 года положение в антифашистской коалиции оставалось противоречивым. Основной удар германских войск по-прежнему принимал на себя Советский Союз. Вопрос о втором фронте продолжал вызывать взаимное раздражение. О послевоенном урегулировании было сказано много, но решено не было ничего. Англо-американское сотрудничество было интенсивным и хорошо отлаженным; все же прямые контакты со Сталиным ограничены. До сих пор Сталин не имел случая встретиться с Рузвельтом. Черчиллю же он абсолютно не доверял.

Дело в том, что до конца 1943 года не произошло ни одной встречи руководителей трех основных держав антифашистской коалиции – СССР, США и Великобритании, хотя разговоры о ее необходимости велись еще с 1942 года. В 1941–1943 гг. имели место лишь встречи дипломатов и политиков этих стран в Москве, Лондоне, Касабланке, Вашингтоне, Квебеке на уровне послов, министров. В Касабланке, Вашингтоне, Квебеке в январе – августе 1943 года встречались Рузвельт и Черчилль. Политические и военно-стратегические решения принимались в основном Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем на их многочисленных личных встречах, занявших в период войны более 120 дней. Сталина о них только информировали, а все просьбы СССР об открытии второго фронта в Европе фактически игнорировались. Открытие второго фронта предусматривалось союзниками лишь в случае близкого поражения СССР или Германии, как и произошло, – для предотвращения советского проникновения в «цивилизованную» Европу.

Иначе говоря, политические и военные руководители западных держав стремились решать международные дела и военные проблемы, самым тесным образом касающиеся Советской страны, без ее участия, а порой и вопреки ее национальным интересам.

Между тем обозначился перелом в войне в Европе. Ситуация на Восточном фронте радикально изменилась. Разгром германской группировки под Сталинградом, а затем на Курской дуге знаменовал начало общего германского отступления. После Курской битвы стало ясно, что военная машина Германии уже не оправится.

Соответственно возросла и международная роль СССР. Как главная военная сила антифашистской коалиции он претендовал на одну из ведущих ролей в деле послевоенного урегулирования. Пора было всерьез говорить не только о втором фронте, но и о практических аспектах послевоенного миропорядка.

Выдающиеся победы советских армий в 1943 году вынудили правительства США и Англии пересмотреть свою политическую линию, стратегию и тактику в ходе войны. Недаром президент Рузвельт говорил осенью 1943 года своему сыну полковнику Эллиотту Рузвельту: «Ведь если дела в России пойдут и дальше так, как сейчас, то, возможно, что будущей весной второй фронт и не понадобится».

Но в 1943 году второй фронт так и не был открыт. Высадка союзников в Северной Африке и Италии абсолютно не воспринималась Сталиным как второй фронт. По его мнению, второй фронт может означать только высадка в Северной Франции, откуда можно было наносить удары по сердцевине рейха. 26 января 1943 года Рузвельт и Черчилль направили Сталину послание по итогам их встречи в Касабланке. В нем они говорили о сосредоточении крупных сил в Великобритании для высадки на континент. Сталин потребовал деталей. Черчилль, с согласия Рузвельта, назвал август или сентябрь, с оговоркой, что время высадки будет зависеть от оборонительных способностей немцев в районе Ла-Манша. Переписка продолжалась. Сталин не скрывал своего раздражения. Чтобы его успокоить, Рузвельт и Черчилль предложили ему встретиться на Аляске. Сталин ехать отказался, но согласился с идеей созвать трехстороннюю конференцию министров иностранных дел. После дальнейших дебатов было решено созвать такую конференцию в Москве.

Московская конференция состоялась 19–30 октября 1943 года. На ней союзники постарались доказать, что высадка в Италии имела большое стратегическое значение и ослабляла германскую мощь на Восточном фронте. Вопрос о послевоенных границах, в котором СССР был заинтересован более всего, почти не обсуждался. В итоге дискуссий главы внешнеполитических ведомств СССР (В. Молотов), США (К. Хелл) и Великобритании (А. Иден) подписали совместное коммюнике, где было указано, что союзные державы признают «первейшей целью ускорение конца войны», но точных сроков открытия второго фронта в Европе министрам иностранных дел согласовать так и не удалось.

В Москве, Вашингтоне и Лондоне в целом были довольны результатами совещания, которые открывали перспективы для переговоров на более высоком уровне. Дорога к встрече руководителей трех держав была открыта. Идея проведения такой встречи принадлежала президенту США: 5 мая 1943 года Рузвельт предложил Сталину провести встречу, которая «была бы неофициальная и совершенно простая», а 19 августа писал ему из Квебека, где совещался с Черчиллем: «Мы снова желаем обратить Ваше внимание на важность встречи нас троих…» Однако Рузвельт снова скрыл от Сталина важную деталь – он не сообщил о подписании американо-британского соглашения об объединении усилий по созданию атомной бомбы. Когда разведка представила Сталину этот совершенно секретный документ, он в очередной раз задумался об искренности «друзей». Не готовится ли бомба против Советского Союза?

Все стало на свои места, когда советскому руководству стало известно, что второй фронт будет открыт лишь после того, как Сталин лично пообещает союзникам, что в случае высадки их экспедиционных войск во Франции Красная Армия предпримет широкое наступление, которое не позволит немцам перебросить на запад дополнительные войска. Когда Сталин понял, что сможет во время встречи добиться от американцев и англичан принятия конкретных обязательств, он принял приглашение Рузвельта. Он также считал, что настало время обсудить с союзниками и другие международные проблемы – следовало определить пути возрождения Польши, решить вопрос о будущем Литвы, Латвии и Эстонии, согласовать условия обеспечения независимости, суверенитета и территориальной неприкосновенности Ирана, на территории которого находились союзные войска, и т. д. Что касается Германии, то Сталин был против идеи Рузвельта, которую поддерживал и Черчилль, о расчленении страны на пять государств.

Важным условием принятия Сталиным окончательного решения о проведении переговоров были добытые военными разведчиками данные о позиции США и Великобритании практически по всем вопросам предстоящей конференции. Удалось также заранее узнать, какие противоречия имеются между Рузвельтом и Черчиллем по основным вопросам предстоящей конференции. Из Вашингтона сообщали, что американский президент придерживался позиции, близкой к предложению СССР: США и Великобритания открывают второй фронт во Франции и наращивают свои усилия по разгрому фашистской Германии с запада. Черчилль же, напротив, хочет, чтобы англо-американские войска наращивали удары по Германии и ее союзникам на Балканах. Становилось ясно, что хотя американский президент и опасался продвижения советских войск в глубь европейского континента, но он не хотел реанимации Британской империи, восстановления ее влияния в Европе. Если Черчилль не мог согласиться с тем, что Англия безвозвратно теряла статус мировой колониальной державы, то Рузвельт его точки зрения не разделял и помогать Черчиллю не хотел.

В работе Тегеранской конференции, в отличие от Ялтинской и Потсдамской, Андрей Громыко не участвовал, только в подготовке к ней. Однако даже сам процесс подготовки к встрече был сопряжен с большими препятствиями, он требовал огромных усилий не только в сфере дипломатии. Между тремя великими державами существовали серьезные разногласия по ряду коренных военных и политических вопросов. Существовали трудности и другого порядка, иногда чисто престижного характера и т. п. Как писал У. Черчилль по поводу подготовки первой встречи глав правительств трех держав: «В принципе было достигнуто общее согласие относительно того, что она должна быть организована в самом ближайшем будущем, но тот, кто сам не участвовал во всем этом, не может представить себе, сколько тревоги и осложнений пришлось испытать, прежде чем была достигнута договоренность о времени, месте и обстановке этой первой конференции «большой тройки», как ее стали называть потом».

Первую трудность составлял вопрос о месте встречи. Сталин предлагал сделать это на территории СССР – либо на юге, в Астрахани, либо на севере, в Архангельске. Рузвельт сказал, что СССР для переговоров не подходит, и опять предложил собраться на Аляске, на что нашлись возражения у Сталина – уехать от фронта в «столь отдаленный пункт» в такое напряженное время он не желал. Варианты Багдада и Каира тоже были отклонены. Советское правительство с самого начала считало наиболее подходящим местом встречи глав трех государств Тегеран. Оно исходило из следующего. В ходе наступления советских войск летом и осенью 1943 года выяснилось, что наши войска могут и впредь продолжать наступательные операции против германской армии, причем складывалось такое положение, когда летняя кампания перерастала в зимнюю. «Все мои коллеги считают, – писал И. В. Сталин Рузвельту 19 октября 1943 г., – что эти операции требуют повседневного руководства Главной ставки и моей личной связи с командованием. В Тегеране эти условия могут быть обеспечены наличием проволочной телеграфной и телефонной связи с Москвой, чего нельзя сказать о других местах. Именно поэтому мои коллеги настаивают на Тегеране как месте встречи».

После длительных переговоров союзники согласились на встречу в Тегеране.

До начала войны Иран симпатизировал немцам, там находились германские военные, но в 1941 г. в страну вступили войска СССР и Англии, а также небольшое количество американских солдат (для обеспечения ленд-лиза). Завоевание прошло молниеносно и почти бескровно, однако в Иране осталась мощная хорошо законспирированная агентурная немецкая сеть, насчитывающая около тысячи человек. Нередко по утрам иранцы находили на улицах трупы людей европейской наружности – это сотрудники четырех разведок, опознав вражеского агента, убивали его без суда и следствия. Обстановка в столице Ирана была сложной, но контролируемой и управляемой. В Тегеране размещался советский 182-й горнострелковый полк, солдаты которого охраняли наиболее важные объекты. Большинство иранцев с уважением относилось к Советскому Союзу, что облегчало работу представителей военной разведки, которые находили среди них добровольных помощников.

Существуют свидетельства историков, сотрудников спецслужб и очевидцев событий о том, что нацистская Германия замышляла убрать «Большую тройку».

Среди фашистских агентов, чувствовавшие себя в Иране как дома, был, например, офицер СД Франц Майер, который работал могильщиком на армянском кладбище Тегерана. Гауптштурмфюрер СС Юлиус Шульце служил муллой в Исфахане и каждую пятницу проповедовал мусульманам в мечети, что «религиозный долг всех правоверных – объявить джихад англичанам и русским, оскорбляющим своим присутствием священную землю ислама». Майера арестовали за пару месяцев до встречи, и на допросе он рассказал о планах проникновения в посольство по водостоку. После этого систему водоснабжения взяли под контроль британцы. Тогда абвер решил заложить взрывчатку под здание советского посольства. Проникнуть в подземные помещения можно было при помощи отца Михаила, священника единственной православной церкви в Тегеране. По словам иранского историка профессора Мухаммада Ахмади, немецкие разведчики предложили священнослужителю за сотрудничество огромную по тем временам сумму – 50 тыс. английских фунтов. Несмотря на ненависть к Сталину и Советам, отец Михаил, служивший в церкви еще с царских времен, сразу же раскрыл сотрудникам советского посольства планы нацистов.

Но немцы не теряли надежды. Они забросили в Иран два отряда эсэсовских спецназовцев, которые обосновались в окрестностях Тегерана. СС подготовило три засады на пути следования Рузвельта из американского посольства в советское, но эта возможность нападения была исключена, поскольку президент США даже не заезжал к себе, сразу отправившись в гости к Сталину. Что еще готовили коммандос из СС, точно до сих пор не известно, так как все документы по этому делу засекречены. Британская разведка обещает раскрыть их после 2017 года. Как бы там ни было, русские и английские разведчики сумели взять в плен один из фашистских отрядов и с его помощью уничтожили остальных эсэсовских спецназовцев. Тогда, говорят, известный нацистский «супердиверсант» Отто Скорцени предложил руководству рейха арендовать легкий самолет, набить его до отказа взрывчаткой и направить на советское посольство. Доброволец-смертник нашелся быстро, но пока его перебрасывали к месту событий, политики уже разъехались по домам.

Итак, в целях безопасности в иранской столице президент США остановился не в собственном посольстве, а в советском, которое находилось напротив британского. Между посольствами создали брезентовый коридор, чтобы перемещения лидеров не были видны извне. Созданный таким образом дипломатический комплекс окружили тремя кольцами пехоты и танков. На три дня конференции город был полностью блокирован войсками и спецслужбами. В Тегеране приостановили деятельность всех СМИ, отключили телефон, телеграф и радиосвязь. Даже семьи советских дипломатов были временно эвакуированы из зоны предстоящих переговоров.

Основное внимание на Тегеранской конференции было уделено военным вопросам, прежде всего вопросу об открытии второго фронта. Советская делегация указывала, что грубое нарушение Англией и США обязательств об открытии второго фронта не только в 1942-м, но и в 1943 году привело к затяжке войны и нанесло большой ущерб общей борьбе против фашистского блока. Еще до Тегеранской конференции СССР настаивал на установлении твердого срока открытия второго фронта в целях сокращения потерь и ускорения освобождения порабощенных народов от фашистского ига. Но характер постановки вопроса об открытии второго фронта объективно изменился по сравнению с начальным периодом войны. Теперь победа над фашистской Германией уже была предрешена и могла быть достигнута силами одной Красной Армии. В Тегеране советская сторона заявила, что, «как только будет осуществлен десант в Северной Франции, Красная Армия, в свою очередь, перейдет в наступление. Если бы было известно, что операция состоится в мае или в июне, то русские могли бы подготовить не один, а несколько ударов по врагу». Советское правительство желало узнать точную дату начала операции «Оверлорд», как условно именовалась десантная операция на северном побережье Франции.

Черчилль, как и Рузвельт, не желал допустить появления советских войск в Западной Европе. Но он рассчитывал достигнуть этого не посредством высадки в Северной Франции, что привело бы к борьбе на главном стратегическом направлении, где союзников ожидало сильное сопротивление германских войск. Черчилль предполагал закрыть путь советским войскам на Запад посредством высадки на Балканах, где германское сопротивление обещало быть более слабым и где англо-американские войска должны были опередить Красную Армию и создать там прочные позиции для западного империализма. «Всякий раз, – рассказывал впоследствии президент Рузвельт своему сыну Эллиотту, – когда премьер-министр настаивал на вторжении через Балканы, всем присутствовавшим было совершенно ясно, чего он на самом деле хочет. Он прежде всего хочет врезаться клином в Центральную Европу, чтобы не пустить Красную Армию в Австрию, в Румынию и даже, если возможно, в Венгрию». Однако Черчиллю не удалось подменить открытие второго фронта во Франции вторжением на Балканы.

На конференции четко обозначилось стремление Рузвельта и Сталина договориться. Идея глобального регулирования международных отношений равно импонировала лидерам США и СССР. Черчилль в этом отношении был консервативен, не особенно верил в послевоенное сотрудничество с СССР, сомневался в эффективности новой международной организации и видел за этой идеей план оттеснить Великобританию на политическую периферию.

Самым болезненным вопросом был вопрос о Польше. Сталин к этому времени порвал отношения с польским правительством в изгнании. Москва требовала изменений в польском кабинете. Катынский вопрос рассматривался Кремлем как польский шантаж с целью заставить Москву пойти на территориальные уступки. В Тегеране Сталин предложил передвинуть польскую границу на Запад, к Одеру, за счет Германии. Советско-польская граница должна была проходить по линии, установленной в сентябре 1939 года. Понимая, что могущественный союзник будет стоять в этом вопросе насмерть, даже Черчилль согласился с таким требованием, заметив, что земли, получаемые Польшей, гораздо лучше земель, которые она отдает. Сталин также заявил, что СССР рассчитывает получить Кенигсберг и передвинуть границу с Финляндией дальше от Ленинграда.

Таким образом, на конференции четко обозначилось согласие западных союзников пойти навстречу Сталину в территориальном вопросе. Здесь же была сделана заявка на то, что послевоенный мир будет управляться четырьмя державами, действующими под эгидой международной организации. Для СССР это был колоссальный прорыв, США также впервые после неудачной попытки президента Вильсона брали на себя глобальные функции. Великобритании же, роль которой относительно уменьшалась, оставалось довольствоваться тем, что она не выпала из «Большой тройки».

Сталин пообещал вступить в войну против Японии после поражения Германии. В ноябре 1943 года для союзников это было чрезвычайно важно.

Рузвельт предложил обсудить вопрос о расчленении Германии после войны на пять автономных государств; Сталин не согласился и предложил передать рассмотрение вопроса в Европейскую консультативную комиссию. В декларации по Ирану было подчеркнуто желание правительств СССР, США и Великобритании «сохранить полную независимость, суверенитет и территориальную неприкосновенность Ирана». О Польше в предварительном порядке было достигнуто соглашение о том, что ее восточная граница будет проходить по «линии Керзона», а западная – по реке Одер, т. е. в соответствии с секретными соглашениями от 23 августа 1939 года между Молотовым и Риббентропом. До разгрома фашистской Германии еще было далеко, тем не менее, в беседе со Сталиным 29 ноября Рузвельт предложил обсудить послевоенное устройство мира. Американский президент говорил о том, что необходимо создать такую организацию, которая смогла бы обеспечить длительный мир после войны. Сталин поддержал идею создания мировой организации, которая должна быть основана на принципах Объединенных Наций.

Об объединении усилий США и Великобритании в области создания атомной бомбы Рузвельт и Черчилль не сказали Сталину ни слова. Зато вечером 30 ноября в британском посольстве был устроен торжественный прием по случаю дня рождения Черчилля. Сталин прибыл на прием в парадной маршальской форме, его сопровождали Молотов и Ворошилов. Он подарил Черчиллю каракулевую шапку и большую фарфоровую скульптурную группу на сюжет русских народных сказок. Рузвельт преподнес британскому премьеру старинную персидскую чашу и исфаганский ковер. На приеме было много тостов, но один запомнился всем. Президент США сказал: «В то время, как мы здесь празднуем день рождения британского премьер-министра, Красная Армия продолжает теснить нацистские полчища. За успехи советского оружия!»

К вечеру 1 декабря в Тегеране похолодало. В горах Хузистана внезапно выпал снег, метеоусловия резко изменились. Это вынудило Рузвельта поторопиться с отлетом из иранской столицы. В спешном порядке был согласован текст заключительной декларации. Торжественной церемонии ее подписания не проводили. Подписи под этим важнейшим документом, как писал потом переводчик Сталина В. Бережков, собирали методом опроса. Каждый из главных участников конференции в отдельности наскоро поставил свою визу. «У нас в руках, – писал Бережков, – остался изрядно помятый листок с подписями, сделанными карандашом». Внешний вид листка никак не гармонировал с содержанием документа, который стал известен всему миру как Тегеранская декларация трех держав. В этой декларации говорилось, что участники конференции согласовали планы уничтожения германских вооруженных сил и пришли к полному соглашению относительно масштаба и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга. «Закончив наши дружественные совещания, – заявляли Рузвельт, Сталин и Черчилль, – мы уверенно ждем того дня, когда все народы мира будут жить свободно, не подвергаясь тирании, и в соответствии со своими различными стремлениями и со своей совестью…»

В письме Рузвельту 6 декабря 1943 года Сталин, отмечая успех Тегеранской конференции и особое значение ее решений, писал: «Надеюсь, что общий враг наших народов – гитлеровская Германия – скоро это почувствует». Позже Рузвельт говорил, что Сталин настойчиво отстаивал позиции СССР по каждому вопросу. «Он казался очень уверенным в себе», – особо подчеркивал американский президент.

Если бы немцам удалось сорвать встречу, устранить хотя бы одного из лидеров, то история бы пошла совсем по другому пути. Однако все случилось так, как записано в учебниках: 6 июня 1944 года союзники высадились в Нормандии, а 10 октября 1946 года открылась первая Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций.

После Тегерана. Ялта

Политические и общественные круги США встретили результаты Тегеранской конференции, в своем подавляющем большинстве, с одобрением. «Большая тройка» достигла в Иране полного согласия», «Союзники клянутся предпринять трехстороннюю атаку», – гласили огромные заголовки американских газет. Как доверительно сообщал Громыко министр почт Фрэнк Уолкер, входивший в ближайшее окружение президента Рузвельта, «итоги конференции высоко оцениваются американским правительством. Конференция показала, что существуют реальные возможности для сотрудничества между США и СССР не только во время войны, но и в послевоенный период».

Сам Рузвельт некоторое время после Тегерана болел, так что Громыко встретился с ним только в начале февраля наступившего 1944 года.

– У меня установились хорошие отношения с маршалом Сталиным, – тут же сообщил советскому послу американский президент.

Потом он вкратце рассказал Громыко, как проходила конференция, хотя тот уже хорошо знал все подробности. Однако мнение Рузвельта по различным моментам встречи в верхах было крайне важным для правильного выстраивания советско-американских отношений, поэтому Громыко внимательно отмечал все нюансы этого рассказа.

– Для достижения согласия приходилось иногда нажимать на Черчилля, который довольно медленно поворачивался, но все-таки повернулся в нужную сторону – в сторону поиска взаимоприемлемых договоренностей. И мы их нашли, – говорил президент, одаривая собеседника своей знаменитой «рузвельтовской» улыбкой, которая яснее всяких слов давала понять, какой трудный партнер английский премьер, сколько хлопот он доставлял не только советской стороне, но и своему американскому союзнику.

Через год, в феврале 1945-го, когда состоялась вторая историческая встреча «Большой тройки», на сей раз на территории СССР – в освобожденной от фашистов Ялте, Громыко и сам убедился, как по-разному реагируют на заявления и высказывания Сталина американский президент и английский премьер-министр. Если Рузвельт неизменно спокойно и с пониманием, то Черчилль – со столь же неизменно строгим лицом, а то и с выражением плохо скрытого недовольства. Черчилль пытался скрывать свои чувства, но его выдавало количество выкуренных сигар – когда он был недоволен, количество окурков резко возрастало. Сталин тоже не скрывал своего расположения к Рузвельту, возможно, из-за его тяжелого физического состояния, но, скорее всего, все же из-за его политической позиции, сильно отличавшейся от позиции Черчилля.

Перед Ялтой британская и американская делегации встретились на Мальте; это, однако, не сняло противоречий между ними. Рузвельт был твердо намерен вести сотрудничество с Советским Союзом. По его мнению, СССР, в отличие от Великобритании, не был империалистической державой, а ликвидацию колониальной системы демократ Рузвельт считал одним из приоритетов послевоенного урегулирования. Поэтому ему приходилось вести сложную дипломатическую игру: с одной стороны, Великобритания продолжала оставаться ближайшим союзником США и атомный проект разрабатывался с ведома Лондона, но втайне от Москвы; с другой стороны, советско-американское сотрудничество, на взгляд президента, позволяло осуществлять глобальное регулирование системы международных отношений.

Встреча руководителей трех великих держав состоялась в бывшем царском Ливадийском дворце в период, когда наконец-то был открыт второй фронт в Западной Европе, когда в результате наступления Красной армии и высадки союзных войск в Нормандии военные действия были перенесены на германскую территорию и война против фашистской Германии вступила в завершающую стадию. Все было обставлено очень торжественно, и всем присутствовавшим на конференции было ясно, что они присутствуют на событии исторического значения, что решения, принимаемые здесь, будут иметь огромное значение для будущего всего мира.

Первое заседание началось с рассмотрения военных вопросов, доклад о положении на советско-германском фронте делал входивший в советскую делегацию заместитель начальника Генерального штаба Красной армии генерал армии Антонов. К этому времени советские войска вышли к Одеру, заняли Силезский промышленный район, за восемнадцать дней прошли с боями свыше пятисот километров. Наступление было предпринято раньше запланированного срока в ответ на просьбу союзников о помощи, которые на Западном фронте сражались гораздо менее успешно – в январе в связи с прорывом немецких войск в Арденнах там сложилось весьма тревожное положение. Поэтому помощь союзникам наши войска оказали немалую – гитлеровцы уже начали перебрасывать свои дивизии с Западного фронта на Восточный. В зале стояла полная тишина, с сосредоточенным вниманием слушал слова переводчика Рузвельт, не сводил глаз с выступавшего советского генерала Черчилль. Им было ясно, что мощь советских войск, их определяющий вклад в разгром фашистской армии весьма способствуют усилению международного веса СССР, а значит, и позиции Сталина в переговорах. Не случайно после Ялты появился анекдот, отразивший роль Советского Союза, так стремительно и уверенно вышедшего на позиции мировой державы, и его лидера на переговорах «Большой тройки»:

«Однажды, после официальных переговоров состоялся легкий обед-фуршет, на котором президент Рузвельт и Черчилль решили разыграть Сталина, намекая на его диктаторские замашки.

Черчилль – Рузвельту: «Фрэнк, мне приснилось сегодня ночью, что я стал властелином Земли».

Рузвельт – Черчиллю: «Уинстон, а мне приснилось, что я стал властелином мира… А вам что приснилось, маршал Сталин?»

Глава советской делегации, поняв, что его разыгрывают, тут же парировал: «А мне приснилось, что ни вас, президент Рузвельт, ни вас, господин премьер-министр, я в этих должностях не утвердил!»

Рузвельт и Черчилль рухнули от смеха, и беседа за обедом перешла в дружеское русло».

Молотов, которому поэт Феликс Чуев рассказал этот анекдот много лет спустя, ответил, что подобные шутливые разговоры между членами «Большой тройки» в самом деле возникали и Сталин действительно прекрасно умел их парировать.

Но если говорить серьезно, то участниками Конференции рассматривался широкий круг вопросов: ситуация на фронтах и координация военных усилий, оккупация Германии, создание ООН, польский вопрос, война на Дальнем Востоке и некоторые другие. И почти по всем им стороны сумели прийти к согласию. В Ялте ими было заявлено о необходимости безоговорочной капитуляции Германии, уничтожении германского милитаризма и нацизма и создании гарантии в том, что Германия никогда больше не будет в состоянии нарушить мир всего мира. Участники подтвердили, что военные действия будут прекращены только после безоговорочной капитуляции Третьего рейха. В Ялте союзники провозгласили свои общие цели в отношении Германии. Были рассмотрены и определены военные планы трех союзных держав в целях окончательного разгрома общего врага. Были также полностью согласованы и детально спланированы сроки, размеры и координация новых и еще более мощных ударов, которые будут нанесены по Германии союзными армиями.

Там же была достигнута договоренность о том, что через два-три месяца после окончания войны в Европе СССР вступит в войну против Японии на стороне союзников.

В Декларации об освобожденной Европе было заявлено, что установление порядка в Европе и переустройство национально-экономической жизни должно быть достигнуто таким путем, который позволит народам уничтожить следы нацизма и фашизма и создать демократические учреждения по собственному выбору. В Крыму было провозглашено о создании ООН, призванной поддерживать мир и безопасность. И, разумеется, речь шла о послевоенном сотрудничестве.

Самое удивительное, что весь комплекс поднятых на конференции вопросов стал предметом изучения Сталина, а также его переговоров с лидерами стран антигитлеровской коалиции еще в конце 1941 года, когда войска вермахта были совсем близко от Москвы. В 1943 году эти вопросы разрабатывались уже более детально, вся подготовительная работа к конференциям глав трех союзных держав в СССР была сосредоточена в созданных при Наркоминделе комиссиях: по вопросам мирных договоров и послевоенного устройства – во главе с М. М. Литвиновым, по вопросам перемирия – под председательством К. Е. Ворошилова. Позже возникла еще одна комиссия под председательством И. М. Майского – по возмещению ущерба, нанесенного Советскому Союзу нацистской Германией и ее союзниками.

В этих комиссиях было написано множество рекомендаций, которые затем направлялись Сталину. Именно он, в конечном счете, определял содержание принимаемых внешнеполитических решений. Многие положения и соображения, изложенные в документах комиссий НКИД, также принимались в расчет в переговорах на высшем уровне с западными лидерами. Например, рассекреченная записка Майского, подготовленная для Молотова и датированная 11 января 1944 года, под заголовком «О желательных основах будущего мира» была использована при подготовке Крымской, а затем Потсдамской конференций. В качестве общей установки Майский назвал в ней создание такого положения, при котором длительное время была бы гарантирована безопасность СССР и сохранение мира. Для достижения такой цели необходимо, «чтобы СССР вышел из войны с выгодными стратегическими границами». При этом Майский имел в виду границы СССР 1941 года, а дополнительно к этому ряд поправок, в том числе возвращение СССР Южного Сахалина и Курильских островов.

Направляясь в Ялту, Сталин еще не знал, как отреагирует Рузвельт на выдвинутые советской стороной условия вступления СССР в войну с Японией, в частности по вопросам, затрагивавшим интересы Китая. Можно сказать, от того, какую позицию займут союзники по дальневосточным проблемам, во многом зависел политический климат на заседаниях конференции. Это понимал и Рузвельт. Это понимание нашло свое выражение в подготовленной для президента Рузвельта и американской делегации «Памятке» для переговоров в Ялте. В ней особо подчеркивалось: «Мы должны иметь поддержку Советского Союза для разгрома Германии. Мы отчаянно нуждаемся в Советском Союзе для войны с Японией по завершении войны в Европе». Можно сказать, что по сравнению с этой стратегической задачей все остальные обсуждавшиеся в Ливадийском дворце проблемы выглядели второстепенными, во всяком случае для Рузвельта. Стремясь не раздражать советского лидера мелкими вопросами типа крошечных японских островов, а сосредоточиться в первую очередь на координации действий в войне против Японии, он счел целесообразным еще до начала обсуждения дальневосточных проблем письменно сообщить Сталину о согласии с политическими условиями и пожеланиями СССР. По воспоминаниям Громыко, уже утром следующего дня после открытия конференции Сталин через специального посыльного получил весьма срочный пакет от американского президента. Именно Громыко, которого Сталин вызвал к себе, и пришлось перевести это историческое послание.

Письмо посвящалось Курильским островам и Сахалину. Рузвельт сообщал о признании правительством США прав Советского Союза на находившуюся под японской оккупацией половину острова Сахалин и Курильские острова. Этим письмом Сталин остался весьма доволен. Прохаживаясь по кабинету, он повторял вслух:

– Хорошо, очень хорошо!

Громыко заметил:

– Такой позицией США как бы реабилитируют себя в наших глазах за то, что они сочувствовали Японии в 1905 году. Тогда в Портсмуте, после Русско-японской войны, велись мирные переговоры между японской делегацией и делегацией России, которую возглавлял глава правительства граф Витте. В то время США, по существу, помогали Японии оторвать от России ее территории.

По всему было видно, что Сталин мнение Громыко о попытке США «реабилитировать себя» полностью разделяет. Он несколько секунд помолчал, обдумывая содержание письма. Потом начал высказывать свои мысли вслух:

– Это хорошо, что Рузвельт пришел к такому выводу. Америка заняла хорошую позицию. Это важно и с точки зрения будущих отношений с Соединенными Штатами.

Словом, Сталин был полностью удовлетворен. Надо сказать, что свидетельство Громыко опровергает существующую в историографии, в том числе и в советской, версию о том, будто бы в Ялте американцы пытались добиться согласия СССР на превращение Южного Сахалина в подопечную территорию, на установление международного контроля над частью Курильских островов, но им это не удалось. На самом деле, как видим, идея «интернационализации» этих ранее принадлежавших России территорий с самого начала была отвергнута Рузвельтом. Документы Ялтинской конференции свидетельствуют о том, что никакой «острой борьбы» по поводу Южного Сахалина и Курильских островов между Сталиным и Рузвельтом не было. Черчилль же вообще не принимал активного участия в определении будущего этих островов. Дело в том, что Рузвельта заботило будущее советско-американских отношений, он стремился перенести дух сотрудничества с СССР в годы войны и на послевоенный период, дальновидно предполагая, что гарантами обеспечения прочного мира в будущем должны стать именно США и СССР.

На конференции также обсуждался вопрос об оккупации Германии и контроле над ней. Было решено, что СССР контролирует восточную часть Германии, Англия – северо-западную, США – юго-западную. Союзные державы пригласили Францию принять участие в оккупации Германии. Район Большого Берлина будет оккупирован силами трех союзных держав. Для проведения согласованной политики в отношении Германии было решено учредить в столице центральную контрольную комиссию, обладающую функциями верховной власти в Германии. В ее состав должны были войти главнокомандующие вооруженными силами СССР, США и Англии на территории Германии.

Черчилль, Рузвельт и Сталин провозгласили своей целью «уничтожение германского милитаризма и нацизма и создание гарантий в том, что Германия никогда не будет больше в состоянии нарушать мир всего мира». Вместе с тем они заявили, что в их планы не входит уничтожение германского народа.

Зафиксировав в своих решениях главные принципы обращения с Германией (демилитаризация, денацификация, демократизация), союзники не смогли, однако, прийти к общему мнению по поводу двух вопросов – о расчленении этой страны и о репарациях. К тому времени в США и Великобритании обозначились самые разные подходы к решению германской проблемы, усилились позиции тех, кто опасался чрезмерного ослабления Германии, видя в ней противовес росту военной мощи и влияния СССР в Европе. А. А. Громыко информировал 26 января 1945 года заместителя наркома иностранных дел А. Я. Вышинского: «Идея расчленения Германии в свое время находила немало сторонников в правительственных кругах Соединенных Штатов. Имеется в виду расчленение на Пруссию, Саксонию, Баварию, Вюртенберг. Эта идея в последнее время, однако, не находит много сторонников».

На Крымской конференции руководители западных государств вновь подняли вопрос о ликвидации единого германского государства. Рузвельт, например, предлагал расчленить Германию на 5–7 государств, Черчилль со своей стороны выразил принципиальное согласие на расчленение Германии. Но Сталин был категорически против этого.

В итоговом заявлении стороны провозглашали: «Мы полны решимости разоружить и распустить все германские вооруженные силы, раз и навсегда уничтожить германский Генеральный штаб, который неоднократно содействовал возрождению германского милитаризма, изъять или уничтожить все германское военное оборудование, ликвидировать или взять под контроль всю германскую промышленность, которая могла бы быть использована для военного производства; подвергнуть всех преступников войны справедливому и быстрому наказанию и взыскать в натуре возмещение убытков за разрушения, причиненные немцами; стереть с лица земли нацистскую партию, нацистские законы, организации и учреждения; устранить всякое нацистское и милитаристское влияние из общественных учреждений, из культурной и экономической жизни германского народа и принять совместно такие другие меры к Германии, которые могут оказаться необходимыми для будущего мира и безопасности всего мира».

Участниками конференции была принята Декларация об освобожденной Европе. Она предусматривала согласование политики держав и совместные их действия в разрешении политических и экономических проблем освобожденной Европы в соответствии с демократическими принципами. Разногласия возникли по Польше и Югославии. Сталин не соглашался, чтобы Польша получила старые территории, но и не хотел, чтобы она была слабым союзником. После длительных дискуссий было зафиксировано, что восточная граница Польши пройдет вдоль линии Керзона, но западная граница еще не была определена, это было отложено до мирной конференции. Серьезным вопросом был и вопрос о правительстве Польши. В самой Польше находилось прокоммунистическое правительство, а в Лондоне – эмиграционное старое. Было решено, что Временное правительство должно быть реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы в Польское Временное Правительство Национального Единства, которое обязано было как можно скорее провести выборы в стране. По Югославии было заключено соглашение о том, что будущее правительство будет коалиционным.

Необходимость создания ООН обсуждалась еще на Тегеранской конференции, когда три державы заявили о своей готовности принять на себя ответственность за создание такого мира, который получит одобрение всех народов. Учредительную конференцию ООН было решено созвать 25 апреля 1945 года в Сан-Франциско. Черчилль позднее отмечал: «Мы сочли, что это существенно как для предупреждения агрессии, так и для устранения политических, экономических и социальных причин войны путем тесного и постоянного сотрудничества всех миролюбивых народов».

Но по вопросу о репарациях позиции участников конференции разошлись радикально. В результате дискуссий было принято решение, что для выработки подробного репарационного плана в Москве учреждалась межсоюзная комиссия по репарациям в составе представителей от СССР, США и Англии. Советская и американская делегации согласились, что общая сумма репараций должна составлять 20 миллиардов долларов и что 50 % этой суммы идет СССР. Британская делегация считала, что впредь до рассмотрения вопроса Московской комиссией по репарациям не могут быть названы никакие цифры репараций.

О чем думали союзники, обсуждая этот вопрос, спрашивали себя участники советской делегации. Разве они не знали, какой колоссальный ущерб понесла Советская страна в результате фашистской агрессии? Позднее он был оценен в 2600 миллиардов рублей. Но, даже не зная в то время точной цифры, размеры ущерба главы США и Великобритании, конечно же, представляли. Однако смысл их действий состоял в том, чтобы жестоко пострадавшая советская экономика как можно дольше не могла восстановиться. Конечно, Рузвельт вел себя более дипломатично, чем Черчилль, он был готов рассмотреть вопрос о некоей компенсации, которая имела бы, скорее, символическое значение. Черчилль не хотел говорить даже об этом.

Улучив момент, Сталин наклонился к Громыко и тихо спросил его:

– Как понять Рузвельта? Он не разделяет позиции Черчилля или это лишь тактика?

– Разница между ними есть, – ответил Громыко. – Но настораживает то, что президент уж очень корректен в отношении премьер-министра. А ведь он с соблюдением той же корректности мог бы и поднажать на Черчилля. Однако он этого не сделал. Едва ли это случайно.

Сталин, видимо, считал так же. Уже поднимаясь со стула в конце заседания, он тихо, как бы сам себе, сказал:

– Не исключено, что США и Англия просто распределили роли между собой.

Вскоре, на конференции в Потсдаме, справедливость этого предположения подтвердилась, там уже не только англичане, но и американцы не желали обсуждать вопрос о репарациях всерьез. Правда, на Потсдамской конференции вместо Рузвельта был уже Трумэн, но именно уклончивая политика Рузвельта в Ялте позволяла ему быть крайне жестким по отношению к СССР.

Итак, Ялтинская конференция завершила свою работу, заложив основы новой системы международных отношений, получившей название Ялтинской или Ялтинско-Потсдамской системы. ООН стала одним из важных элементов нового миропорядка, и участники Ялтинской конференции, принадлежа к различным странам, культурам и внешнеполитическим традициям, акцентировали в разное время именно значение создания международной организации безопасности.

Американский посол Гарриман, говоря позднее о значении встречи «Большой тройки» в Крыму, подчеркнул: «Во-первых, Ялтинская конференция являлась конференцией войны и победы в этой войне. Во-вторых, это была встреча, во время которой ее участники попытались представить себе возможный мир и построить его. Не было никаких переговоров о каком-либо разделе мира. И из всех документов, сейчас уже опубликованных, не вытекает, что велись переговоры о каком-либо разделе мира. Ялтинская конференция отразила период самой высокой степени сотрудничества между Россией, Великобританией и Соединенными Штатами и увенчалась большим успехом. Именно там – я считаю необходимым напомнить об этом – был разработан проект Устава Организации Объединенных Наций».

Осторожный и внимательный постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании Кадоган писал в те дни жене: «Я думаю, конференция была довольно успешной. Мы достигли соглашения по Польше, которое может уладить разногласия, по крайней мере на некоторое время, и обеспечить некоторую степень независимости полякам. Мы согласовали думбартон-окский план, и мы достигли урегулирования некоторого количества других дел, включая важное соглашение с русскими о возвращении наших военнопленных, которых они освобождают. Я надеюсь, что мир будет впечатлен!».

Советский адмирал Кузнецов в своих мемуарах отмечал: «Основная мысль заключительной части Декларации, принятой на конференции в Ялте, заключается именно в решимости союзников сохранить и усилить в мирный период единство целей и действий Объединенных Наций, сделавшей возможной победу во Второй мировой войне».

В Ялте руководители трех держав исключительно точно определили сроки существования своего детища – новой системы международных отношений – 50 лет. Они связывали это время, в сущности, со сроками жизни политического поколения. И опыт Ялтинской системы показывает, что время существования той или иной модели мирового порядка действительно ограничено двумя поколениями государственных деятелей: пока живы творцы системы и их последователи, она существует. С их уходом усиливается тенденция к пересмотру международной системы.

Кроме всего прочего, Ялта стала успешным примером вхождения великой державы – СССР (уклад жизни которой был построен на другой системе ценностей, но доказавшей свое право силой оружия и потрясающими военными успехами) – в число грандов мировой политики, определявших систему международных отношений, в том числе и через Организацию Объединенных Наций.

Таким образом, 60 лет назад международная организация безопасности объединила, в первую очередь, державы-победительницы, стремившиеся наряду с решением проблем всеобщей безопасности к стабилизации устраивавшей их международной системы.

Ялтинские решения дали пример успешного сочетания особых прав великих держав с принципом демократического устройства мира, что нашло свое выражение в структуре Организации Объединенных Наций с ее постоянными членами Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеей и в последующей деятельности ООН, обеспечивавшей, по крайней мере, механизм обсуждения возникавших проблем и привлечение к ним внимания широких кругов общественности разных стран. Справедливо отмечается и то, что принцип суверенитета, который в предшествующие столетия определял отношения между весьма ограниченным числом европейских государств, распространился на весь мир и основанная на нем система международных отношений стала универсальной. Принцип суверенного равенства государств был закреплен в Уставе Организации Объединенных Наций и стал основополагающим элементом системы международного права. Создание ООН ознаменовало переход от старой системы, в которой ограничение суверенитета оставалось практикой, основанной на праве сильного, к новой, которая ограничила возможности использования силы против суверенного государства.

Увы, с разрушением Ялтинско-Потсдамской системы это вновь стало возможным.

Победа. Потсдамская конференция. Итоги войны

В США стоял чудесный ясный майский день. Громыко вместе с другими членами советской делегации был в Сан-Франциско, где проходила конференция по разработке Устава создаваемой Организации Объединенных Наций. Вдруг его позвали к телефону. Звонил Леопольд Стоковский, знаменитый американский дирижер.

– Я вас поздравляю, господин Громыко, – счастливым голосом произнес Стоковский, – ваша великая страна одержала победу над Германией!

Стоковский был первым, кто сообщим советскому послу о победе и принес свои поздравления. Потом поздравления хлынули потоком. Звонили самые разные люди, знакомые и незнакомые, известные и простые граждане Америки. Звонили дипломаты, государственные и общественные деятели, русские эмигранты, из тех, кто переживал за Россию и продолжал ее считать своей страной.

– К нам в посольство без конца идут люди, – сообщала ему прерывающимся от волнения и счастья голосом Лидия Дмитриевна, которая оставалась в Вашингтоне. – У ворот огромная очередь. Все ждут, что ты выйдешь и скажешь речь. Мы объясняем, что ты в Сан-Франциско на конференции, а они все равно стоят и ждут. Говорят: «Пусть русские выходят, мы будем их поздравлять…»

Да, это был незабываемый день. И тогда всему миру было ясно, кто победил Гитлера, кого надо поздравлять с этой великой победой.

Увы, короткой оказалась эта память. В наши дни и государственные деятели США, и простые американцы считают, что победу над фашистской Германией одержали именно США, а вот СССР в той войне вел чуть ли не бои местного значения. В нынешних американских учебниках из всех событий на Восточном фронте упомянута лишь Сталинградская битва, да и то вскользь. Ни битвы за Москву, ни Курска, ни танкового сражения под Прохоровкой как будто и не было вовсе! По мнению авторов учебника, «блицкриг застал Сталина врасплох, но немцы, подобно Наполеону, натолкнулись на русского генерала Зиму». Словом, после окончания школы внуки наших бывших союзников останутся в полной уверенности, что победную точку во Второй мировой поставили Соединенные Штаты. В гордом одиночестве, с помощью ядерной бомбы. Могло ли такое прийти тогда в голову Громыко, другим дипломатам, которые искренне считали американцев не только своими союзниками, но часто и более искренними друзьями, чем другие союзники?

Хотя после смерти Рузвельта, которая произошла, как уже сказано, в апреле, перемены в отношении к вчерашним соратникам уже чувствовались. Чувствовалось даже в тоне, с каким новый президент США Гарри Трумэн говорил о победе, выступая в тот день по телевидению перед американским народом. Народ ликовал, а лицо его президента было каменно-сдержанным, слова сухими и казенными. Еще более заметно это было во время встречи с Трумэном, на которую Громыко сопровождал Молотова накануне конференции в Сан-Франциско, – поприсутствовать на ней министра иностранных дел СССР настоятельно приглашал еще Рузвельт. Громыко не видел Трумэна до встречи всего несколько недель, но как же изменился за это время новый президент США! Еще совсем недавно он, казалось, просто источал любезность и обходительность, бурно выражая восхищение героизмом советских солдат, теперь же в каждом его слове и жесте сквозила сухость. О чем бы ни заходил разговор, все жестко отвергалось, временами даже казалось, что он не слушает собеседника. Между тем речь шла о предстоящей первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, на которой Советский Союз должен был выступить по некоторым вопросам с совместной позицией с США. Это и предполагалось обсудить. Однако разговора не получилось. Трумэн явно старался обострить встречу, демонстративно отказываясь даже от мелких компромиссов.

Советским дипломатам было очевидно, что все дело в новом грозном оружии – атомной бомбе, обладателем которой вот-вот должны были стать США. Трумэн считал, что тогда Америка станет диктовать свою волю всему миру, в том числе и СССР. Советская разведка работала несомненно лучше американской – если ей, а стало быть и руководству Советского Союза, все и давно было известно про Манхэттенский проект, то американский президент о работах над созданием атомной бомбы в СССР если и подозревал, то, видимо, не предполагал, что они также близятся к завершению. Иначе, надо думать, поведение было бы другим.

Об этом и сказал Громыко на встрече с членами Политбюро на ближней даче Сталина накануне Потсдамской конференции:

– Конечно, Трумэн не Рузвельт. Это хорошо известно. Полагаю, что по некоторым вопросам президент займет жесткую позицию, например, по вопросу о репарациях в пользу СССР, о Польше, о демилитаризации Германии. К этому, конечно, надо быть готовым.

Молотов его поддержал. Так что обстановка и настроение были такими же, как перед Ялтой, хотя, казалось бы, уверенности должно было быть гораздо больше, многие важнейшие решения уже были приняты. Но все было еще сложнее, чем раньше, дыхание холодной войны, пока не объявленной, но приближающейся, уже ощущалось. Хотя и в «горячей» еще не была поставлена окончательная точка, еще предстояло последнее сражение с Японией.

Тем не менее войне с фашистской Германией предстояло подвести итоги. Это должна была сделать Потсдамская мирная конференция. В подготовке к ней и в ее работе Громыко пришлось принять самое активное участие. Всю работу и по подготовке к ней, и на самой конференции возглавлял Сталин, уделявший исключительное внимание проблемам, которые предстояло обсудить в Потсдаме. Надо отметить, что советская делегация подготовилась хорошо, досконально изучив все вопросы и пути к их решению, а также к поиску соглашений и компромиссов с союзниками, которых должны были представлять уже другие лица. Так, делегацию США теперь возглавлял Трумэн, в делегации Великобритании Черчилля вскоре сменил Эттли, избранный новым премьер-министром.

Поскольку Потсдам находился в советской зоне оккупации, все заботы по поддержанию порядка, обеспечению безопасности членов делегаций и участников конференции легли на советскую сторону, которая, по общему мнению, справилась с ними прекрасно. Делегация СССР разместилась в Бабельсберге – небольшом городке, в нескольких минутах езды от Потсдама. Весь этот отрезок пути был огражден двумя рядами охраны, по ходу движения машин на всех перекрестках и площадях стояли наши девушки-регулировщицы движения с флажками в руках, одетые в безукоризненно пошитую красивую форму. Они выполняли свои манипуляции с флажками так ловко и грациозно, что больше походили на танцовщиц, чем на регулировщиц, вызывая всеобщее восхищение. Как рассказывали потом члены английской делегации, Черчилль так засмотрелся на этих русских красавиц, что совсем забыл о своей дымящейся сигаре, пепел упал прямо на костюм, правда, к счастью, его не прожег.

А вот сам Берлин был практически полностью разрушен, посольский джип, на котором Громыко с Гусевым, послом СССР в Англии, решили познакомиться с немецкой столицей, с трудом продвигался по заваленным кирпичом улицам. Самое мрачное впечатление произвела на них и сама канцелярия Гитлера, и без того напоминающая древнюю гробницу, да теперь еще и со следами недавних жестоких боев. «Похоже на круги Дантова ада», – подумалось тогда Громыко. Потом осмотрели советские дипломаты бункер Гитлера, который впечатление прибежища сатаны усилил еще более. С чувством настоящего облегчения вдохнули они свежий воздух, выбравшись наружу из цитадели главы фашистского рейха.

На следующий день Андрей Громыко вместе с другими участниками советской делегации уже сидел за столом переговоров глав победивших держав. Как ни странно, той радости от общей победы, которую так искренне и непосредственно выражали народы, здесь не ощущалось. Нет, все необходимые слова говорились, главы приветствовали друг друга, выражали удовлетворение, но за внешней парадностью и торжественностью со стороны бывших союзников уже вовсю проглядывала настороженность, сухость, и чем дальше, тем сильнее. Как ни стремились Сталин и другие участники советской делегации продемонстрировать дружеское и уважительное отношение к своим партнерам, их старания не находили ответа. Почти по всем главным вопросам обнаруживалась разница в позициях – и по проблеме будущего Германии, и по репарациям, и по польскому вопросу, и о том, как распорядиться оставшимся немецким оружием. Чувствовалось, что американский президент прибыл на конференцию с заранее определенным настроем, английские премьер-министры (сначала Черчилль, потом сменивший его Эттли) ему подыгрывали. Особенно это стало заметно, когда речь дошла до вопросов, касавшихся Восточной Европы. Довольно резко, повышенным тоном Трумэн заявил:

– Советская сторона не выполняет соответствующие обязательства, по поводу которых три державы договорились в Крыму.

Разумеется, это утверждение получило отпор, Трумэн вынужден был согласиться. Причина его поведения была в атомной бомбе, испытания которой к тому времени уже успешно прошли и благодаря которой США, как им казалось, приобрели власть над миром. Вскоре он выложил свой главный козырь. Громыко прекрасно запомнил этот впечатляющий момент. Случилось это на восьмой день заседаний, 24 июля. Сразу же после окончания пленарного заседания Трумэн встал со своего места и подошел к Сталину. Тот тоже встал, намереваясь выйти из зала. Рядом с ним стоял Павлов, переводчик советской делегации, тут же стоял и Громыко.

– Переведите, пожалуйста, – попросил Павлова Трумэн.

Сталин повернулся к американскому президенту, в нескольких шагах остановился и Черчилль, прекрасно осведомленный о том, что должно произойти.

– Я хотел бы сделать конфиденциальное сообщение, – продолжил Трумэн. – Соединенные Штаты создали новое оружие большой разрушительной силы, которое мы намерены применить против Японии.

– Благодарю за информацию, – спокойно сказал Сталин и вышел из зала. На лице Трумэна отразилось недоумение, если не растерянность, он застыл на месте, потом повернулся и пошел в другую сторону, к дверям, за которыми находились рабочие помещения американской делегации. Как потом рассказывали, он был весьма разочарован такой реакцией главы Советского государства – реакция была нулевой. Таким образом, реализовать «атомное преимущество» Трумэну в Потсдаме так и не удалось.

Черчилль тоже с волнением ожидал окончания разговора со Сталиным.

– Ну как? – спросил он у Трумэна.

– Сталин не задал мне ни одного уточняющего вопроса, он только поблагодарил меня за информацию, – ответил тот.

Да, умел Иосиф Виссарионович поставить на место наших заклятых друзей-союзников. Причем иногда даже вот так – молча. Без всяких «мюнхенских речей». Потом Трумэн будет говорить, что Сталин, видимо, не понял, о чем шла речь, не смог сразу сделать надлежащие выводы. Однако весьма скоро ему, как и остальным, станет ясно, что Сталин не только все понял, но и то, что у него были уже готовы не только выводы, но и надлежащий ответ.

1 августа 1945 года Потсдамская конференция завершилась подписанием руководителями СССР, США, Англии Протокола и Сообщения о Потсдамской конференции трех держав.

В первых числах августа 1945 года основные соглашения, принятые в Потсдаме, были направлены Франции с предложением присоединиться. Французское правительство дало принципиальное согласие. Потсдамские решения были одобрены и поддержаны другими государствами мира.

Британская и американская стороны отказались рассматривать вопрос о репарациях в отрыве от вопроса выживания немцев без посторонней помощи. Продовольствие же в Германию поступало в большой степени из тех восточных районов, которые Москва уже передала под польскую администрацию. Советская сторона во время обсуждения вопроса о принятии Италии в ООН потребовала распространения того же принципа на бывших сателлитов Германии в Юго-Восточной Европе. Это вызывало вопросы к советским представителям относительно выполнения СССР «Декларации об освобожденной Европе». Заключение мирных договоров предусматривало признание новых правительств; западные представители готовы были признать их, только убедившись в их независимости и выборности. Советская сторона сослалась на состояние дел в Греции, подразумевая, что Великобритания сама не выполняет взятых обязательств.

Во время встречи с Черчиллем Сталин заявил, что СССР не собирается советизировать Восточную Европу и разрешит свободные выборы для всех партий, кроме фашистских.

На первом же пленарном заседании всплыл вопрос о Польше. Советская делегация отстаивала западную польскую границу по Одеру-Нейсе и в конце концов отстояла свою точку зрения. Польша должна была провести свободные выборы с участием всех демократических и антинацистских партий. Окончательное решение вопроса о западной границе Польши были отложено, однако уже сейчас Польше передавались восточногерманские земли. В польском вопросе победителем вышел Сталин. Конференция также согласилась на передачу СССР Кенигсберга и прилегающей территории.

Была достигнута договоренность и о порядке осуществления контроля над Германией. Провозглашались цели разоружения и демилитаризации Германии. Все военные и полувоенные формирования, включая даже клубы и ассоциации, которые поддерживали милитаристские традиции, должны были быть ликвидированы. Ликвидировались также национал-социалистическая партия Германии и все нацистские институты. Отменялись нацистские законы, служившие основой режима Гитлера. Военные преступники предавались суду. Активные члены нацистской партии должны были быть удалены со всех значимых постов. Германская система образования ставилась под контроль, с тем чтобы уничтожить нацистские и милитаристские доктрины и обеспечить развитие демократии. На демократических принципах учреждались органы самоуправления по всей Германии. Поощрялась деятельность демократических партий. Было решено не создавать пока центрального германского правительства. Германская экономика должна была быть децентрализована, производство поставлено под контроль, чтобы исключить возрождение военной промышленности. На период союзной оккупации Германия должна была рассматриваться как единый экономический организм, в том числе в отношении валюты и налогообложения.

По самому волнующему советскую делегацию вопросу о репарациях был все же достигнут компромисс. Советский Союз (обязуясь при этом передать часть репараций Польше) должен был получить их из своей зоны оккупации, а также частично из западных зон в той мере, в которой это не подрывало мирную германскую экономику.

Военно-морской флот Германии делился в равных пропорциях между СССР, США и Великобританией. Большую часть германских подлодок предстояло затопить. Германский торговый флот, за минусом судов, необходимых для речной и прибрежной торговли, также делился между тремя державами. Великобритания и США выделяли из своей доли суда странам, пострадавшим от германской агрессии.

Был также достигнут ряд более мелких соглашений. Италию, как страну, порвавшую с Германией, было решено рекомендовать для членства в ООН. Совету министров иностранных дел поручалось подготовить мирные договоры с Италией, Болгарией, Финляндией, Венгрией и Румынией. Подписание мирных договоров делало возможным включение этих государств в ООН. Испании в членстве в ООН было отказано. Было решено «улучшить» работу контрольных комиссий в Румынии, Болгарии и Венгрии. Переселение германского населения из Польши, Чехословакии и Венгрии должно было осуществляться «упорядоченным и гуманным» образом. Войска союзников должны были быть немедленно удалены из Тегерана.

Таким образом, Потсдамская конференция решила наиболее актуальные вопросы послевоенной ситуации. Однако одновременно с этим стало ясно, что европейский порядок будет строиться на конфронтационных началах: все, что касалось Восточной Европы, вызывало конфликты.

Тем не менее именно на Потсдамской конференции были окончательно утверждены контуры нынешнего мироустройства, в том числе и территориального. Советский Союз, внесший решающий вклад в разгром фашизма, по праву получил статус Великой державы и утвердился в своих естественных границах. Авторитет нашей страны, завоеванный героизмом советских солдат и мощью оружия, созданного советской промышленностью, поднялся на огромную высоту. Потсдамская конференция зафиксировала этот факт.

Итоги конференции, на которой были достаточно разумно согласованы интересы участников антигитлеровской коалиции, послужили одной из основ для беспрецедентно долгого, полувекового, периода мира в Европе.

Наблюдая Сталина

По роду своей деятельности Громыко не однажды приходилось встречаться со Сталиным, обсуждая различные вопросы международных отношений. Но дольше всего, в течение нескольких дней подряд, ему довелось наблюдать вождя и общаться с ним во время Ялтинской и Потсдамской конференций. Естественно, во время работы над своими мемуарами он не мог не остановиться на этих днях. Написаны эти воспоминания сухо и корректно, без эмоций в ту или иную сторону, в фирменном стиле Громыко, но именно своим подчеркнутым объективизмом они и интересны, так что хочется привести их полностью.

«На Крымской, а впоследствии и на Потсдамской конференциях мне довелось работать и находиться вблизи Сталина. Рассказ вкратце о нем, возможно, заслуживает внимания. Рассказ о некоторых чертах его характера, его поведения, некоторых приемах общения с людьми – прежде всего через призму конференций.

В дни Ялтинской конференции Рузвельт приболел. Сталин захотел навестить больного. Он пригласил наркома иностранных дел В. М. Молотова и меня сопровождать его во время визита.

В тот день заседание участников конференции было отменено, и мы пошли в покои президента, где когда-то почивала царица. Они находились здесь же, на втором этаже Ливадийского дворца. Из окна открывался отличный вид на море, и картина ласкала взор.

Президент лежал в постели и обрадовался, едва увидев гостей. Мы приветливо поздоровались. Выглядел он усталым, в таких случаях говорят: на нем лица нет. Тяжелая болезнь подтачивала силы этого человека. Рузвельт, конечно, страдал, но старался этого не показывать. Не надо было быть психологом, чтобы все это заметить.

Мы посидели возле него некоторое время. Видимо, минут двадцать. Сталин с ним обменялся вежливыми фразами о здоровье, о погоде и красотах Крыма. Я пристально наблюдал за президентом и думал, глядя на него, что у Рузвельта какой-то отрешенный взгляд. Он как будто всех нас видел и в то же время смотрел куда-то вдаль.

Вышли из его комнаты и начали спускаться по узкой лестнице. Сталин вдруг остановился, вытащил из кармана трубку, неторопливо набил ее табаком и тихо, как бы про себя, но так, чтобы слышали Молотов и я, обронил:

– Ну скажите, чем этот человек хуже других, зачем природа его наказала?

После того, как мы спустились на первый этаж, Сталин задал мне вопрос:

– Правду говорят, что президент по происхождению не из англичан?

Как бы размышляя вслух, он продолжил:

– Однако по своему поведению и манере выражать мысли он больше похож на англичанина, чем Черчилль. Последний как-то меньше контролирует свои эмоции. Рузвельт же, наоборот, сама рассудительность и немногословность.

Чувствовалось, Сталин не прочь услышать, что мне известно о родословной Рузвельта. Я сказал:

– У американского президента предки были голландского происхождения. Это установлено точно. Но рядовой американец как-то не проявляет к такой теме особого интереса. А литература на этот счет скупа.

На следующий день Рузвельт уже был в форме, и заседания конференции возобновились. Но усталость, которая отчетливо была заметна на лице президента, не покидала его до самого окончания ялтинской встречи.

Рузвельту тогда оставалось жить всего около двух месяцев.

Откровенно говоря – я повторяю эту мысль – Сталин симпатизировал Рузвельту как человеку, и он ясно давал это нам понять, рассуждая о болезни президента. Нечасто Сталин дарил симпатии деятелям другого социального мира и еще реже говорил об этом.

Были и другие случаи выражения своих чувств со стороны Сталина по отношению к тем или иным людям. Например, Сталин в период Потсдамской конференции при всех участниках расцеловал скрипачку Баринову и пианиста Гилельса, которые прекрасно выступили после официального обеда.

Несмотря на жесткость в характере, Сталин давал выход и положительным человеческим эмоциям, однако это случалось очень редко.

Возможно, уместно сказать более подробно о Сталине – и как о деятеле, и как о человеке – на основе того, что сохранилось в моей памяти. Все, что здесь говорится о нем, – впечатления от встреч, обобщение личных наблюдений во время заседаний, когда мне приходилось докладывать некоторые вопросы, оставшиеся в памяти эпизоды, имевшие место в ходе конференций, во время бесед в период пребывания в Советском Союзе иностранных государственных деятелей, – все это, вместе взятое, впоследствии переросло в какой-то образ человека, каким я его тогда воспринимал.

При этом я, разумеется, не ставил себе цель изучить, кто такой Сталин, что он собой представляет. Просто наблюдал его, будучи занят конкретной работой по выполнению служебных обязанностей. Отложившиеся впечатления о нем – это побочный результат, и я вовсе не хочу представить его как неоспоримую истину.

Военные знают – бывало так в боях – высаживают два десанта: один основной, а другой дополнительный, второстепенный, отвлекающий. Развиваются боевые действия, и вдруг этот второстепенный со временем становится значительным, а порой важным и, наконец, главным. Так бывает не только во время войны, но и в обычные дни мирной жизни: делаешь сразу два дела – свое, повседневное и, кроме того, что-то попутное. И глядишь – то, что считал чем-то для себя личным, если хотите, интимным, через некоторое время становится особым, значительным, необходимым и для людей. Вот и кажется мне теперь, что рассказ о нестандартной фигуре Сталина, к которой не раз еще будут обращаться историки, представляет интерес, особенно если об этом вспоминают люди, с ним общавшиеся.

Вполне возможно, кое-что из моих впечатлений может не совпадать с тем, что о нем сказано, написано и, наверно, еще будет написано другими. Фактом является то, что присущие ему черты проявлялись по-разному в различных обстоятельствах и при различных встречах. Даже определенно, что так оно и было. Но, в конце концов, любой оригинал всегда богаче копии, особенно когда речь идет о личности такого масштаба и такой драматической судьбы, как Сталин.

Конечно, все, кто окружал Сталина или находился близко к нему хотя бы временами, и особенно мы, тогда относительно молодые люди, всегда внимательно за ним наблюдали. Собственно, каждое его слово, каждый жест ловил любой из присутствовавших. Никто в этом не видел ничего удивительного. Ведь чем внушительнее выглядит грозовая туча, тем с большей опаской на нее смотрит человек.

Для его современника уже пребывание рядом со Сталиным, тем более разговор с ним или далее присутствие при разговоре, возможность услышать его высказывания в узком кругу представлялись чем-то особым. Ведь свидетель того, что говорил и делал Сталин, сознавал, что перед ним находится человек, от воли которого зависит многое в судьбе страны и народа, да и в судьбе мира.

Это вовсе не противоречит научному, марксистскому взгляду на роль личности в истории. Выдающиеся личности являются продуктом условий определенного конкретного времени. Но, с другой стороны, эти люди могут сами оказывать и оказывают влияние на развитие событий, на развитие общества. Маркс, Энгельс, а затем и Ленин глубоко обосновали это в своих философских трудах.

Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль.

Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд еще острее. Но этот взгляд таил в себе и тысячу загадок.

Лицо у Сталина было чуть полноватое. Мне случалось, и не раз, уже после смерти Сталина, слышать и читать, что, дескать, у него виднелись следы оспы. Этого я не помню, хотя много раз с близкого расстояния смотрел на него. Что же, коли эти следы имелись, то, вероятно, настолько незначительные, что я, глядевший на это лицо, ничего подобного не замечал.

Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упреком по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал себя в эти минуты неуютно. Шипы этого взгляда пронизывали.

Когда Сталин говорил сидя, он мог слегка менять положение, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, иногда мог легким движением руки подчеркнуть мысль, которую хотел выделить, хотя в целом на жесты был очень скуп. В редких случаях повышал голос. Он вообще говорил тихо, ровно, как бы приглушенно. Впрочем, там, где он беседовал или выступал, всегда стояла абсолютная тишина, сколько бы людей ни присутствовало. Это помогало ему быть самим собой.

Речам Сталина была присуща своеобразная манера. Он брал точностью в формулировании мыслей и, главное, нестандартностью мышления.

Что касается зарубежных деятелей, то следует добавить, что Сталин их не особенно баловал своим вниманием. Уже только поэтому увидеть и услышать Сталина считалось у них крупным событием.

В движениях Сталин всегда проявлял неторопливость. Я никогда не видел, чтобы он, скажем, заметно прибавил шаг, куда-то спешил. Иногда предполагали, что с учетом обстановки Сталин должен поскорее провести то или иное совещание, быстрее говорить или торопить других, чтобы сэкономить время. Но этого на моих глазах никогда не было. Казалось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом.

Очень часто на заседаниях с небольшим числом участников, на которых иногда присутствовали также товарищи, вызванные на доклад, Сталин медленно расхаживал по кабинету. Ходил и одновременно слушал выступающих или высказывал свои мысли. Проходил несколько шагов, приостанавливался, глядел на докладчика, на присутствующих, иногда приближался к ним, пытаясь уловить их реакцию, и опять принимался ходить.

Затем он направлялся к столу, садился на место председательствующего. Присаживался на несколько минут. Были и такие моменты. Наступала пауза. Это значит, он ожидал, какое впечатление на участников произведет то, о чем идет речь. Либо сам спрашивал:

– Что вы думаете?

Присутствующие обычно высказывались кратко, стараясь по возможности избегать лишних слов. Сталин внимательно слушал. По ходу выступлений, замечаний участников он подавал реплики.

В кинофильмах, сделанных через много лет после его смерти, иногда показывают заседания Политбюро, когда он встает и ходит, в то время как другие участники заседания сидят. Да, это так и было, коль скоро речь идет о заседаниях внутреннего плана.

Однако мне приходилось видеть его и на международных конференциях, когда он всегда сидел, внимательно слушал выступающих. Поднимался от стола, только если объявлялся перерыв или заседание уже заканчивалось.

Обращало на себя внимание то, что Сталин не носил с собой никогда никаких папок с бумагами. Так он появлялся на заседаниях, на любых совещаниях, которые проводил. Так приходил и на международные встречи – в ходе конференций в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Не видел я никогда в его руках на таких заседаниях ни карандаша, ни ручки. Он на виду не вел никаких записей.

Любые необходимые материалы у него, как правило, находились под рукой, в его кабинете. Работал Сталин и по ночам. С ночной работой он был даже более дружен, чем с дневной.

Приходил он на совещания или на заседания международных конференций подготовленным. Когда делегация вместе с ним шла на заседание, то всегда знала, о чем он будет говорить. От Советского Союза почти всегда выступал только он. По внешним делам его главной опорой был В. М. Молотов. Если нужно, в определенный момент Сталин, склонившись над столом, советовался с кем-либо из членов делегации и потом высказывал свое мнение.

Запомнился такой случай. Произошел он во время одного заседания. На нем мне пришлось докладывать некоторые международные вопросы, связанные с последствиями войны. В ходе обсуждения говорилось о том, как гитлеровцы пытались использовать в своих интересах Балканские страны, заигрывая с их правящей верхушкой и не понимая, что народ и верхушка – это не одно и то же.

Речь зашла, в частности, о Болгарии, народ которой гитлеровцы третировали, считая его отсталым, но делали реверансы перед монархическими кругами страны. Сталин высказался так:

– Политика Гитлера в отношении Болгарии, рассчитанная на то, чтобы приобрести в ней союзника, основывалась, помимо прочего, еще и на прусской спеси. Немцы полагали, что якобы отсталых болгар вовсе не трудно повернуть в нужную для Германии сторону.

При этом Сталин встал из-за стола. Потом продолжил:

– Только прусское зазнайство и чванство объясняют такое отношение к Болгарии.

Сделал паузу и, подчеркивая каждое слово, произнес:

– Исторические факты говорят о том, что болгарский народ ничуть не ниже немцев по уровню своего общего развития. В давние времена, когда предки немцев еще жили в лесах, у болгар уже была высокая культура.

Это высказывание Сталина о болгарах очень понравилось всем присутствовавшим, которые с ним солидаризировались.

Однажды разговор зашел о бессмысленности упорства гитлеровского командования и сопротивления немцев в конце войны, когда дело фашизма уже было проиграно, только слепые не могли этого видеть. Говорили об этом несколько человек. Сталин внимательно всех выслушал, а потом, как будто подводя итог услышанному по этому вопросу, сказал сам:

– Все это так. Я согласен с вами. Но в то же время нельзя не отметить одно характерное для немцев качество, которое они уже не раз демонстрировали в войнах, – упорство, стойкость немецкого солдата.

Тут же он высказал и такую мысль:

– История говорит о том, что самый стойкий солдат – это русский; на втором месте по стойкости находятся немцы; на третьем месте…

Несколько секунд он помолчал и добавил:

– …поляки, польские солдаты, да, поляки.

Товарищи, участвовавшие в заседании, согласились с тем, что эта характеристика справедлива. На меня лично она произвела большое впечатление. Немецкая армия, по существу, уже была разгромлена, потерпела в войне сокрушительное поражение. Казалось бы, эту армию агрессора, армию насильников, грабителей и палачей он должен был охарактеризовать в самых резких выражениях и с точки зрения личностных качеств солдата. Между тем Сталин дал немецкому солдату оценку в историческом плане, основываясь на фактах, оставив эмоции в стороне.

Сталин относился к той категории людей, которые никогда не позволяли тревоге, вызванной теми или иными неудачами на фронте, заслонить трезвый учет обстановки, веру в силы и возможности партии коммунистов, народа, его вооруженных сил. Патриотизм советских людей, их священный гнев в отношении фашистских захватчиков вселяли в партию, ее Центральный Комитет, в Сталина уверенность в конечной победе над врагом. Без этого победа не стала бы возможной.

Позже выяснилось, что напряжение и колоссальные трудности военного времени не могли не подточить физические силы Сталина. И приходится лишь удивляться тому, что, несмотря на работу, которая, конечно, изнуряла его, Сталин дожил до Победы.

А сколько крупных государственных и военных деятелей подорвали свои силы, и война безжалостно скосила их – нет, не на фронте, а в тылу! Таким был, например, Борис Михайлович Шапошников, начальник Генерального штаба Красной Армии в самое тяжелое время боев в июле 1941—мае 1942 года, впоследствии крупный советский военачальник, единственный наш маршал, не доживший до Победы – он умер за несколько дней до нее. Таким был крупный государственный и партийный деятель, первый секретарь Московского горкома ВКП(б) Александр Сергеевич Щербаков, ушедший из жизни рано – ему было всего сорок четыре, а его в победные дни уже хоронили…

Заботился ли о своем здоровье Сталин? Я, например, ни разу не видел, чтобы во время союзнических конференций трех держав рядом с ним находился врач. Не думаю, что со стороны Сталина проявлялась в этом какая-то нарочитая бравада. Сталин не любил длительных прогулок. То, что он, находясь на даче, выходил на короткое время на свежий воздух, нельзя считать настоящими прогулками в том понимании, в каком врачи обычно рекомендуют их своим пациентам.

Если говорить о его внешности, то он был человеком среднего роста. Неверно бытующее мнение, что Сталин был сильно предрасположен к полноте. Конечно, как человек не физического труда, он, возможно, имел склонность к этому, но явно старался держать себя в форме. Я никогда не наблюдал, чтобы Сталин за столом усердствовал ложкой и вилкой. Можно даже сказать, что ел он как-то вяло.

Крепкие напитки Сталин не употреблял, мне этого видеть не доводилось. Пил сухое виноградное вино, причем неизменно сам открывал бутылку. Подойдет, внимательно рассмотрит этикетку, будто оценивает ее художественные достоинства, а затем уже открывает.

Бросалось в глаза, что он почти всегда внешне выглядел усталым. Не раз приходилось видеть его шагающим по кремлевским коридорам. Ему шла маршальская форма, безукоризненно сшитая, и чувствовалось, что она ему нравилась. Если же он надевал не военную форму, то носил полувоенную-полугражданскую одежду. Небрежность в одежде, неопрятность ему не были свойственны.

Все обращали внимание на то, что Сталин почти никогда сам не заговаривал ни с кем, в том числе и с иностранцами, о своей семье – жене, детях. Иностранцы мне не раз об этом говорили. Даже спрашивали:

– Почему?

Многое из опубликованного за рубежом об отношениях Сталина с женой, детьми, родственниками является в значительной части плодом досужего вымысла.

Когда разговор заходит о Сталине, задают иногда вопрос:

– Как он относился к искусству, литературе, особенно художественной?

Думаю, едва ли кто-нибудь возьмется дать на этот вопрос точный ответ. Мои собственные впечатления сводятся к следующему.

Музыку Сталин любил. Концерты, которые устраивались в Кремле, особенно с участием вокалистов, он воспринимал с большим интересом, аплодировал артистам. Причем любил сильные голоса, мужские и женские. С увлечением он – я был свидетелем этого – слушал классическую музыку, когда за роялем сидел наш выдающийся пианист Эмиль Гилельс. Восторженно отзывался о некоторых солистах Большого театра, например об Иване Семеновиче Козловском.

Помню, как во время выступления Козловского на одном из концертов некоторые члены Политбюро стали громко выражать пожелание, чтобы он спел задорную народную песню. Сталин спокойно, но во всеуслышание сказал:

– Зачем нажимать на товарища Козловского. Пусть он исполнит то, что сам желает. А желает он исполнить арию Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин».

Все дружно засмеялись, в том числе и Козловский. Он сразу же спел арию Ленского. Сталинский юмор все воспринимали с удовольствием.

Что касается литературы, то могу определенно утверждать, что Сталин читал много. Его начитанность, эрудиция проявлялись не только в выступлениях. Он знал неплохо русскую классическую литературу. Любил, в частности, произведения Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Труднее мне говорить о его знаниях в области иностранной литературы. Но, судя по моим некоторым наблюдениям, Сталин был знаком с книгами Шекспира, Гейне, Бальзака, Гюго, Ги де Мопассана – и последнего очень хвалил, а также с произведениями многих других западноевропейских писателей. По всей видимости, много книг прочитал и по истории. В его речах часто содержались примеры, которые можно привести только в том случае, если знаешь соответствующий исторический источник.

Одним словом, Сталин был образованным человеком, и, видимо, никакое формальное образование не могло дать ему столько, сколько дала работа над собой. Результатом такого труда явился известный сталинский язык, его умение просто и популярно формулировать сложную мысль.

В манере поведения Сталина справедливо отмечали неброскую корректность. Он не допускал панибратства, хлопанья по плечу, по спине, которое иной раз считается признаком добродушия, общительности и снисходительности. Даже в гневе – а мне приходилось наблюдать и это – Сталин обычно не выходил за рамки допустимого. Избегал он и нецензурных выражений.

Много раз мне приходилось наблюдать Сталина в общении с другими советскими руководящими деятелями того времени. К каждому из них у него имелся свой подход. Некоторые проявления фамильярной формы общения со Сталиным могли позволить себе лишь Ворошилов и Молотов. Объяснялось это в основном тем, что знал он их лучше, чем других, и притом давно – еще по подпольной работе до революции.

Находясь за обеденным столом, Сталин держался свободно, независимо от уровня гостей или хозяев.

В ходе протокольных мероприятий на конференциях Сталин задавал вопросы Рузвельту, Черчиллю и сам охотно отвечал, если его спрашивали. Разговоры касались, кроме политических тем, также и чисто житейских, вплоть до оценки достоинств тех или иных блюд, напитков, выяснения их популярности в различных странах.

В Ялте, например, Сталин похваливал грузинские сухие вина, а потом спросил:

– А вы знаете грузинскую виноградную водку – чачу?

Ни Черчилль, ни Рузвельт о чаче и слыхом не слыхивали. А Сталин продолжал:

– Это, по-моему, лучшая из всех видов водки. Правда, я сам ее не пью. Предпочитаю легкие сухие вина. Черчилля чача сразу заинтересовала:

– А как ее попробовать?

– Постараюсь сделать так, чтобы вы ее попробовали.

На другой день Сталин послал и одному и другому в подарок чачу».

Как пишет дочь Андрея Громыко Эмилия, ее отец во время работы над мемуарами не раз повторял, что «Сталин обладал могучим умом, особенно это проявлялось в вопросах внешней политики». Это уважение, пиетет перед вождем ощущается и в приведенных воспоминаниях. Однако не стоит забывать, что писались они во время горбачевской перестройки, когда вновь набирала силу антисталинская кампания. И Андрей Андреевич, верный сын воспитавшей его партии, всегда дисциплинированно следовавший в фарватере проводимой ею (скорее, ее лидерами) политики, не мог не принять в ней участие, как когда-то, во времена Хрущева, принял участие и в «разоблачении антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». Несмотря на то, что один из ее членов был его шефом, учителем и наставником. Поэтому после главы с воспоминаниями следует глава с разоблачительными оценками Сталина в духе пресловутого горбачевского «нового мЫшления», где говорится о репрессиях, «невинных жертвах» режима, которых «страна и народ, конечно, никогда не смогут простить ему».

Что ж, Андрей Андреевич Громыко был человеком своего времени. И все же он пытался быть объективным. «Личность Сталина, – писал он, резюмируя, – вызывает и будет на протяжении десятилетий и, возможно, столетий вызывать разные суждения, в том числе противоречивые. Человек большого масштаба, он, несомненно, явление в истории».

В этом Громыко возразить невозможно.

Создание ООН

Идея создания Организации Объединенных Наций у руководителей держав антигитлеровской коалиции возникла еще в годы войны. Не все очертания такой коалиции представлялись ясными, но было очевидно: она должна быть более эффективной, чем Лига Наций, которая оказалась беспомощной перед лицом надвигавшейся Второй мировой войны. Впрочем, США не принимали участия в ее работе, главными действующими лицами в Лиге Наций были Великобритания и Франция.

От идеи и предварительного обмена мнениями союзные державы через некоторое время перешли к переговорам о характере, структуре, правах и обязанностях государств, которые войдут в новую организацию. Первый такой разговор состоялся на конференции в Думбартон-Оксе, которая проходила в августе – октябре 1944 года и на которой были намечены контуры будущей международной организации. В ней принимали участие представители СССР, США и Англии, а затем – США, Англии и Китая. Советскую делегацию на конференции возглавлял Громыко. Главным представителем США являлся государственный секретарь Кордуэл Хэлл. Советская делегация исходила из того, что учреждаемая международная организация должна основываться на принципах суверенного равенства ее членов, служить интересам всеобщего мира и безопасности. США же и Великобритания, на словах поддерживая эти принципы, на деле пытались добиться руководящего положения своих государств в послевоенном мире.

Тем не менее на конференции в Думбартон-Оксе было согласовано большинство принципов, касающихся создания ООН. Несогласованным остался лишь главный вопрос – о полномочиях Совета Безопасности при разделении прав и полномочий между ним и Генеральной Ассамблеей, и не менее важный – о порядке принятия решений в Совете Безопасности, органе ООН, на который возлагалась бы главная ответственность за поддержание мира. США с Великобританией настаивали на том, чтобы член Совета Безопасности не участвовал в голосовании, если сам замешан в споре. Но такое предложение не обеспечивало гарантий против превращения ООН в инструмент навязывания воли одной группировки государств другим странам, прежде всего Советскому Союзу. СССР же последовательно выступал за то, чтобы все решения по важнейшим проблемам сохранения международной безопасности принимались с согласия всех трех стран-победительниц. Громыко на эту тему пришлось разговаривать с самим Рузвельтом и твердо заявить, что Советский Союз в этом вопросе не отступит.

Очевидно, их разговор сыграл свое значение. На Крымской конференции Рузвельт сам внес предложение, которое, по сути, отвечало позиции СССР: по всем важным вопросам, за исключением процедурных, решения в Совете Безопасности должны приниматься только с согласия всех его постоянных членов.

Оставалось только решить, кто будет делить вопросы на важные и процедурные. Этим в Крыму специально не занимались, оставив на будущее. Таким будущим стала Сан-Францисская конференция, начавшаяся 25 апреля 1945 года – в тот исторический день, когда советские войска встретились с американскими на Эльбе. Она была созвана от имени СССР, США, Великобритании и Китая для подготовки, во исполнение решения Крымской конференции, окончательного текста Устава ООН и проходила по 26 июня 1945 года. Это был самый большой форум государств со времен Лиги Наций, в нем приняли участие делегации 50 стран. Возглавляли их министры иностранных дел, главой советской делегации вначале был Молотов, после его отъезда – Громыко.

В результате острых дискуссий Устав ООН был согласован, и 26 июня 1945 года в торжественной обстановке состоялось его подписание. Он вступил в силу 24 октября 1945 года, и этот день считается днем рождения ООН. В Уставе сформулированы задачи новой организации и методы их осуществления. Он обязывал членов ООН «принимать эффективные коллективные меры» для предотвращения и устранения угрозы миру и подавления актов агрессии, а также разрешать международные споры «мирными средствами, в согласии с принципами справедливости и международного права».

Кроме того, в Уставе впервые был закреплен в качестве основного начала международных отношений принцип равноправия и самоопределения народов. В пункте 7 статьи 2 было специально оговорено, что Устав «ни в коей мере не дает Организации Объединенных Наций права на вмешательство в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства», если эти внутренние дела не угрожают другим странам агрессией и войной. Согласно Уставу, цели ООН состоят в том, чтобы:

– принимать эффективные совместные меры для поддержания международного мира и справедливого разрешения международных споров;

– развивать дружественные отношения между государствами, основанные на уважении принципа равенства и самоопределения народов;

– осуществлять международное экономическое и культурное сотрудничество, а также поощрять и развивать уважение к правам человека и основным свободам для всех, без различия расы, пола, языка и религии;

– служить центром, координирующим согласованные действия государств, направленные к достижению этих общих целей.

Таким образом, важнейшими принципами ООН являются равенство всех членов организации, добросовестное выполнение ими принятых на себя обязательств, разрешение спорных вопросов мирными средствами, воздержание от угрозы или применения силы против любого государства и невмешательство во внутренние дела любого государства.

Констатировалось, что членами Организации Объединенных Наций могут стать все миролюбивые государства, которые принимают на себя содержащиеся в ее Уставе обязательства и обязуются их выполнять.

ООН имеет шесть главных органов: Генеральную Ассамблею, Совет Безопасности, Экономический и Социальный Совет (ЭКОСОС), Совет по опеке, Международный суд и Секретариат. Их полномочия, функции и деятельность позволяют охватить всю совокупность вопросов, входящих в компетенцию международной организации.

Главный совещательный орган ООН – Генеральная Ассамблея, в работе которой участвуют представители всех стран – членов организации. Это не законодательный орган, а международное собрание представителей суверенных государств. Каждый член ООН имеет в Генеральной Ассамблее только один голос. Решения по важнейшим вопросам принимаются большинством в 2/3 присутствующих и участвующих в голосовании членов, по другим вопросам – простым большинством. На каждой сессии Генеральной Ассамблеи избирается ее председатель и заместитель председателя. Как правило, вопросы, стоящие на повестке дня очередной сессии, обсуждаются сначала в комитетах.

Главным политическим органом ООН, на который возложена основная ответственность за поддержание международного мира и безопасности, является Совет Безопасности, который состоит из постоянных членов (СССР, США, Великобритания, Франция и Китай) и избираемых Генеральной Ассамблеей на двухгодичный срок непостоянных членов. Председательствуют в Совете помесячно представители всех его членов по очереди.

Генеральный секретарь ООН назначается Генеральной Ассамблеей на пять лет по рекомендации Совета Безопасности. Для работы над конкретными международными проблемами при ООН имеются межправительственные специализированные учреждения: Международная организация труда, Продовольственная и сельскохозяйственная организация, Просветительная, научная и культурная организация (ЮНЕСКО), Международный банк реконструкции и развития, Международный валютный фонд и др.

Несмотря на имеющиеся расхождения среди членов делегаций по ряду важных вопросов, им все же удалось и довольно быстро договориться и подписать Устав новой международной организации, призванный служить благородным целям поддержания мира, безопасности народов и развитию нормальных, дружественных отношений между государствами. Однако не надо забывать, что сама ООН и ее Устав еще не гарантируют мира. Для обеспечения мира необходимы единство и согласованные действия всех членов организации, что происходит далеко не всегда.

Советские представители, по мнению Громыко, неизменно вели себя достойно при обсуждении всех, даже самых острых вопросов. Их заявления и предложения отличала логика и аргументированность, их значение подкрепляла победа в великой войне, определяющая роль в разгроме фашизма, которая была общеизвестна и не требовала рекламы. Однако обсуждения далеко не всегда были легкими и безоблачными. Те страны, которых войны не коснулась, до которых ее раскаты почти не доносились, – Австралия, ряд стран Латинской Америки, некоторые страны Азии и Африки – еще не осознали роль и значение в мировой политике ее нового мощного игрока – СССР, поэтому предложения советской делегации не всегда находили у них понимание. Что касается недавних союзников, то в их позиции все чаще чувствовалось то, что позднее назовут «духом холодной войны», поэтому атмосфера на заседаниях часто бывала весьма напряженной, особенно при обсуждении острых вопросов.

Однако надо сказать, что главные вопросы решались отнюдь не на общих заседаниях и не в разного рода комитетах, а на совещаниях представителей великих держав, которые проводились практически ежедневно. Именно от степени взаимопонимания между ними или от отсутствия его зависело принятие решений по ключевым вопросам. Разумеется, встречи «пятерки» не афишировались, но все о них знали и, в общем, принимали как должное, негласно признав их как лидеров международной политики. К тому же решать спорные вопросы в узком кругу было намного легче, чем в зале заседаний, где обсуждаемая тема могла просто потонуть в потоке речей. Помимо встреч глав делегаций «большой пятерки», время о времени проходили и более узкие – иногда СССР, США и Англии, чаще только СССР и США. Именно на последних имели место наиболее важные договоренности – о праве вето, о полномочиях Генеральной Ассамблеи, о дальнейшей судьбе колониальных территорий. Причем иногда встречались только Громыко и Стеттиниус, государственный секретарь США, раньше бывший убежденным сторонником политики президента Рузвельта, но при Трумэне вынужденный свою позицию несколько изменить. И все же Стеттиниус много сделал для того, чтобы конференция прошла успешно и необходимые договоренности были достигнуты.

Первые решения ООН. Палестинский вопрос

Итак, главная международная организация современного мира была создана, и первым постоянным представителем СССР в ней стал Андрей Громыко, принимавший в создании ООН деятельное участие. Это произошло в апреле 1946 года, тогда же почти одновременно он стал и первым заместителем министра иностранных дел СССР.

Одним из первых заявлений советского представителя Андрея Громыко в ООН стало заявление о регулировании и сокращении вооружений, в первую очередь ядерных. Это предложение легло в основу решения ООН о принципах всеобщего разоружения. По инициативе СССР уже Вторая сессия Генеральной Ассамблеи ООН приняла резолюцию, осуждающую пропаганду войны. С тех пор только в ООН Советский Союз выдвинул множество (намного более сотни) предложений с целью остановить или хотя бы ограничить гонку вооружений. Именно благодаря твердой позиции СССР миру удавалось в течение нескольких десятилетий удерживать человечество от новой глобальной войны. В наше время, похоже, мирное сосуществование заканчивается – СССР больше нет, а новой, гораздо более слабой России роль удерживающего уже не под силу. У «цивилизованных» же стран Запада, исповедующих «либеральные, демократические, гуманистические общечеловеческие ценности», такой цели, как поддержание мира во всем мире, никогда и не было, как ни покажется это странным нашим записным либералам, стоит лишь проанализировать историю вопроса.

По свежим следам войны в 1946 году ООН начала по предложению СССР обсуждать вопросы разоружения. Была создана специальная комиссия, в работе которой принимали участие, кроме Советского Союза, США, Англия, Франция и Канада. Делегацию США в ней возглавлял Эдлай Стивенсон. Однажды, пригласив Громыко в свою резиденцию на обед, он прямо заявил, что для США неприемлемо само направление такой дискуссии.

– Крупный бизнес США свое существование без производства оружия не мыслит, – сказал он. – Никто всерьез в Вашингтоне идеи разоружения не принимает. Хотя такого официального заявления я, конечно, не сделаю.

– А какой же тогда курс в политике великих держав по этому вопросу вы считаете правильным? – поинтересовался Громыко.

– Контролируемое вооружение, – ответил Стивенсон.

Принимая во внимание, что в 1946 году ядерным оружием обладали только США, становилось ясно, кто должен был стать таким контролером.

Задавали советские представители вопросы и о военных базах, которые США множили по всему миру:

– Против какого противника создаются новые военные базы и сохраняются старые?

Ответ был удивительный:

– Военные базы США за рубежом служат миру.

Собственно, та же «логика» у американских дипломатов и представителей власти сохраняется и поныне – военные базы служат миру, расширение НАТО на Восток (вопреки всем договорам) служит делу демократии, бомбежки Югославии проводились ради защиты мирного албанского населения от сербов, оккупация Ирака и Афганистана была предпринята с целью ликвидации мирового терроризма… То-то помогает. И мир кругом царит, как в раю, и демократия в Прибалтике настолько развилась, что эсэсовцы маршируют по улицам не таясь, и албанцы так защитились, что Косово от Сербии отрезали, про Афганистан с его наркотрафиком и Ирак, где каждый день кто-то кого-то взрывает, уж и говорить не хочется. Но Америка у нас по-прежнему – оплот либерализма, демократии и мирового порядка. По-американски.

Кроме разоружения, одним из первых геополитических вопросов, которые пришлось решать молодой международной организации, стал палестинский вопрос. Конфликт в Палестине имел длинную историю. Палестина была британским протекторатом, отделенным еще в конце Первой мировой войны от Оттоманской империи и управляемым Лондоном по мандату Лиги Наций. Принятая в 1917 г. Декларация Бальфура, названная по имени министра иностранных дел Англии, признавала Палестину в качестве родины евреев и фиксировала их право на организацию там своего государства. В Декларации Бальфура говорилось: «Правительство Его Величества относится благосклонно к восстановлению Национального очага для еврейского народа в Палестине».

В ходе Первой мировой войны декларация была одобрена всеми великими державами. В 1922 г. ее одобрила Лига Наций, которая и передала Палестину в протекторат Великобритании. На основе этой декларации британские власти уже в 20—30-е годы позволяли евреям создавать там свои поселения. Однако декларация вызывала резкое противодействие палестинских арабов, которые ко времени ее принятия сами еще не обладали собственным государством.

В результате английское правительство вскоре оказалось между молотом и наковальней – мусульманами Палестины, которые жили на ее территории, и евреями, которые надеялись переехать туда и образовать Израиль. Хотя в период между двумя мировыми войнами еврейское население Палестины и выросло с 80 до примерно 500 тысяч, арабы делали все, чтобы воспрепятствовать созданию еврейского государства. Однако Вторая мировая война, так называемый Холокост, появление в разных странах огромного числа еврейских беженцев окончательно обострили еврейский вопрос – настолько, что он потребовал срочного разрешения. Одновременно сионистское движение приобретало все более военизированную, агрессивную форму. Вооруженные еврейские подразделения стали вступать в постоянные стычки и с палестинскими, и с британскими силами.

В 1942 году на сионистской конференции в Нью-Йорке было принято решение добиваться немедленного создания еврейского государства на территории всей Палестины и неограниченной иммиграции туда евреев со всего мира. Это вызвало еще большее ожесточение арабов, образовавших в 1945 году Арабскую Лигу Наций, главной целью которой стало воспрепятствовать появлению еврейского государства на территории Палестины. После парламентских выборов 1945 году в Англии ситуация еще больше осложнилась. На посту премьер-министра вместо Уинстона Черчилля, который публично заявлял: «Я являюсь сионистом!», оказался Клемент Эттли, чье правительство сразу стало разрабатывать планы ухода из Палестины и Греции и передачи управления там в руки ООН.

К этому времени английская администрация Палестины стала главной мишенью сионистского движения. Нарастало насилие, события приобретали неуправляемый характер. 22 июля 1946 года еврейские террористы взорвали английский военный центр, располагавшийся в гостинице «Царь Давид» в Тель-Авиве; был убит 91 человек. В начале 1947 года, под воздействием мирового общественного мнения и давления со стороны США и европейских стран, Англия разрешила переезд в Палестину евреев – беженцев из Европы. Но, оказавшись не в состоянии контролировать ситуацию и поддерживать порядок, 1 февраля 1947 года Великобритания приняла решение отказаться от своего права определять будущее своей «подмандатной территории» в Эрец Исраэль (Земля Израиля), передав вопрос о будущем этой территории на рассмотрение ООН.

Для решения данного вопроса была создана специальная комиссия ООН из представителей 10 стран. Меньшинство членов комиссии склонялось к созданию к западу от реки Иордан федеративного двунационального государства. Однако большинство членов комиссии под давлением США 29 ноября 1947 года приняло решение, предусматривающее разделение Палестины на арабскую и еврейскую части с сохранением особого международного статуса Иерусалима.

Создание Израиля

В решающий момент обсуждения неожиданную и во многом решающую поддержку идее создания национального еврейского государства высказал Советский Союз и контролируемые СССР «страны народной демократии». От имени СССР на Специальной сессии Генеральной Ассамблеи по вопросу о Палестине выступал Андрей Громыко. Его речь была единственным значительным политическим заявлением на сессии, которая должна была исполнить чисто техническую роль – утвердить комиссию по Палестине.

– Еврейский народ перенес в последней войне исключительные бедствия и страдания, – говорил Громыко. – Общее число погибшего от рук фашистских палачей еврейского населения определяется приблизительно в шесть миллионов человек. Но эти цифры, давая представление о жертвах, которые понес еврейский народ от фашистских агрессоров, не дают представления о том тяжелом положении, в котором очутились большие массы еврейского населения после войны.

Огромное количество уцелевшего еврейского населения Европы оказалось лишенным родины, крова и средств к существованию. Сотни тысяч евреев бродят по разным странам Европы в поисках убежища. Большая часть из них находится в лагерях для перемещенных лиц и все продолжает терпеть большие лишения…

Позволительно спросить: могут ли Объединенные Нации, учитывая такое тяжелое положение сотен тысяч уцелевшего еврейского населения, не проявлять интереса к положению этих людей, оторванных от родины и от своих очагов?.. Пора не на словах, а на деле оказать этим людям помощь…

Громыко перечислил четыре варианта решения вопроса: образовать единое арабо-еврейское государство; разделить Палестину на два государства; создать арабское государство, в котором евреи будут меньшинством; создать еврейское государство, в котором арабы станут меньшинством.

Советский представитель высказался за «создание двуединого демократического арабо-еврейского государства». Но тут же заметил, что, если невозможно обеспечить мирное сосуществование арабов и евреев, тогда нужно образовать два независимых государства.

Чем же объяснялась столь неожиданная для многих позиция СССР в поддержку требований сионистов? Да все теми же геополитическими проблемами. Чтобы укрепить свои позиции на Ближнем Востоке, СССР мог опереться только на силу, враждебную англичанам. А кто больше палестинских евреев ненавидел тогда Великобританию? Хотя, надо заметить, ряд крупных политиков еврейской национальности не поддерживали создание Израиля, понимая, что для СССР это могло бы служить двойным геополитическим выигрышем. Когда в апреле-мае 1948 года возник вопрос о целесообразности дипломатического признания Государства Израиль, к проработке решений был подключен почти весь загранаппарат советской внешней разведки. Главным аргументом «за» стало очевидное стремление ослабить позиции англичан на Ближнем Востоке, особенно в районах, прилегающих к границам Советского Союза.

Голда Меир, которая была первым послом Израиля в Москве, а потом министром иностранных дел и главой правительства, позднее вспоминала: «Теперь я не сомневаюсь, что для Советов основным было изгнание Англии с Ближнего Востока. Но осенью сорок седьмого года, когда происходили дебаты в Объединенных Нациях, мне казалось, что советский блок поддерживает нас еще и потому, что русские сами оплатили свою победу страшной ценой, и потому, глубоко сочувствуя евреям, так тяжко пострадавшим от нацистов, понимают, что они заслужили свое государство».

К тому же Сталин был прекрасно осведомлен о позиции президента США Трумэна и о влиятельности еврейского лобби в Америке. Соединенные Штаты, заявлял Трумэн, будут делать все возможное для того, чтобы помочь евреям обрести родину. Трумэн говорил, что он всегда интересовался историей Палестины и знал, что этот регион одно время был одним из главных мировых центров. Однако он считал, что «арабы никогда не могли сделать регион таким же сильным и влиятельным в мире, каким он был раньше, хотя определенные возможности для этого все еще сохранялись», тогда как «…под руководством евреев можно создать отличную индустриальную систему, а производительные возможности региона могли бы при этом использоваться и евреями, и арабами».

Но главным являлась, разумеется, не забота о развитии региона, а то, что сионистское движение к тому времени стало такой влиятельной силой в Америке, игнорировать которую ни президент, ни другие политики не могли. В 1946 году на встрече с американскими дипломатами-«ближневосточниками», предупреждавшими Трумэна о падении престижа США в этом районе из-за явных симпатий Белого дома к сионизму, президент откровенно сказал: «Прошу простить меня, джентльмены, но мне надо принимать в расчет сотни тысяч тех, кто стоит за успех сионизма. Среди моих избирателей нет сотен тысяч арабов». Евреи действительно составляли значительное число сторонников Трумэна, от них во многом зависела финансовая и политическая поддержка демократической партии, большую роль играли они и в средствах массовой информации страны.

Лидеры США еще не были, однако, готовы к радикальному решению вопроса о Палестине. Когда на Потсдамской конференции Черчилль заявил, что будет рад, если Соединенные Штаты пожелают заменить Англию в качестве главной силы в этом регионе, Трумэн быстро ответил: «Спасибо, не надо». Однако было очевидно, что в стороне США не останутся.

Тем не менее Трумэн пытался действовать разумно. В письме сенатору Джозефу Боллу осенью 1945 года он признавался: «Я прямо говорю евреям, что, если они готовы предоставить мне пятьсот тысяч солдат для ведения войны с арабами, мы можем удовлетворить их желания, а иначе мы пока погодим с переговорами. Я не думаю, что вы и другие члены Сената склонитесь к тому, чтобы послать полдюжины дивизий в Палестину для поддержания еврейского государства. Я пытаюсь превратить мир в безопасное место для евреев, но при этом не хочу идти войной на Палестину». На заседании правительства 30 июля 1946 года Трумэн, разозленный растущей критикой со стороны американских евреев в свой адрес, даже воскликнул: «Иисус Христос, когда он был здесь, на Земле, не смог удовлетворить их. Так кто может ожидать, что мне это удастся лучше, чем Ему?!»

Наконец Трумэн остановился на позиции, которую заместитель государственного секретаря США Дин Ачесон описал так: «во-первых, немедленная эмиграция в Палестину ста тысяч перемещенных евреев из Восточной Европы; во-вторых, полное неприятие политической или военной ответственности за это решение». То есть и рыбку съесть, и на лошадке покататься – все удовольствия сразу, ни за что не отвечая.

И все же большинство сионистов полагало, что политика США в отношении Палестины совпадает с их политикой. Арабы тоже считали, что Трумэн стоит на позициях сионизма, и относились к нему с нескрываемой враждебностью. Однако «наша политика, – говорил Трумэн, – не была ни еврейской, ни арабской, а была просто американской политикой…». Да уж, действительно привычная американская политика, которую США не устают демонстрировать и по сей день, далее идет обычная политическая демагогия.

Тем не менее идея международного контроля над Палестиной, предложенная Государственным департаментом, вызвала крайне скептическую реакцию и у Пентагона. По расчетам военного министра США Форрестола, такое управление потребовало бы присутствия в регионе не менее 100 тыс. военнослужащих под флагом ООН, в том числе не менее 47 тыс. из них должны были бы предоставить Соединенные Штаты. Это, по мнению военных, превышало возможности страны в условиях, когда они считали, что нарастает вероятность военного конфликта с СССР в Европе. Кроме того, было не ясно, как отреагирует американское общество на неизбежную гибель своих солдат в Палестине, где у США вроде бы нет жизненно важных геополитических интересов.

Но давление на президента со стороны еврейского лобби нарастало. Только за вторую половину 1947 года Трумэн получил более 135 тысяч писем, телеграмм и петиций в поддержку создания еврейского государства в Палестине. В ноябре 1947 года Трумэн тайно встретился с самым уважаемым лидером сионизма 74-летним Хаимом Вейцманом. Вейцман был одним из создателей Бальфурской декларации, с Трумэном они уже были знакомы и чувствовали взаимную симпатию. Трумэн считал, что «Вейцман был замечательным человеком, одним из самых мудрых людей, которых я когда-либо встречал, настоящий лидер, один в своем роде… Он посвятил свою жизнь двум вещам – науке и сионизму. Это был человек колоссальных достижений и исключительных личных качеств».

На встрече Вейцман рассказал Трумэну о своем видении того, как евреи возродят Палестину и превратят ее в процветающую индустриальную державу, как они будут осваивать пустыню. Новое еврейское государство, по его словам, станет примером для всего региона. Гость показывал президенту карты, где предлагались возможные планы разделения Палестины. Трумэн пообещал Вейцману свою поддержку. Сразу по окончанию встречи президент поручил американской делегации поддержать в ООН проект разделения Палестины на две части.

Единственное опасение у Трумэна вызывало то, что такое разделение может быть использовано Советским Союзом для укрепления своих позиций в регионе.

Вейцман успокаивал: «Существуют опасения, что реализация нашего проекта в Палестине может каким-то образом быть использована в качестве канала для проникновения коммунистических идей на Ближний Восток. Нет ничего более далекого от правды. Наши эмигранты из Восточной Европы – это именно те люди, кто оставляет коммунистические районы. Иначе они бы совсем не уезжали. Если бы существовала серьезная попытка Советов распространить коммунистическое влияние через нашу эмиграцию, они легко могли бы это сделать в предыдущие десятилетия. Но каждые выборы свидетельствуют о том, что коммунизм достиг крайне небольшой популярности в нашем обществе. Образованные крестьяне и квалифицированные рабочие стремятся к высоким стандартам жизни, которые никогда не будут приняты коммунистами. Опасность коммунизма существует только в неграмотных и обедневших слоях, не способных самостоятельно ему сопротивляться». Похоже, Сталину эти откровения Вейцмана были не известны.

Однако англичане, в противовес Вейцману, доказывали Трумэну, что нельзя разрешать эмиграцию евреев в Палестину, поскольку это коммунистические заговорщики, которых туда отправляет Сталин. Это, мол, часть операции по коммунистическому проникновению на Ближний Восток… В том же были уверены и американские дипломаты. Они вышли из повиновения президенту и фактически проводили собственную линию. Американский представитель в Совете Безопасности Уоррен Остин заявил, что решение о разделе Палестины просто невыполнимо. Об этом выступлении Трумэн с изумлением узнал только на следующий день. Он был взбешен: «Оказывается, Государственный департамент пересмотрел мою политику. И я узнаю об этом из газет! Что за чертовщина? Теперь я предстал в роли лжеца, которому нельзя верить. В Государственном департаменте всегда были люди, которым хотелось перерезать мне горло. Наконец им это удалось…»

Разумеется, он не собирался уступать. Трумэн каждый день звонил в Государственный департамент, интересуясь, как исполняется его указание. Более того, он потребовал от Государственного департамента обеспечить, чтобы и латиноамериканские страны либо голосовали за раздел Палестины, либо воздержались…

Но и в самой администрации Трумэна находились противники разделения. Тот же министр обороны Джеймс Форрестол, к примеру. «Вы просто не понимаете, – говорил он, – что сорок миллионов арабов столкнут четыреста тысяч евреев в море. И в этом все дело. Нефть – мы должны быть на стороне нефти». Он доказывал, что арабская нефть важнее всего остального и задача американской внешней политики – обеспечить вооруженные силы нефтью. На протяжении многих лет Англия сохраняла свои позиции в регионе, потому что опиралась на арабов. Вашингтон должен делать то же самое, ибо, если не дружить с арабами, они перейдут в лагерь Советского Союза.

Против создания еврейского государства в Палестине выступал и самый популярный политик того времени, герой недавней войны, государственный секретарь США генерал Джордж Маршалл. Аналитическая записка, которую получил Трумэн из только что созданного им Центрального разведывательного управления, также говорила о том, что разделение Палестины не приведет к решению проблем региона, на что надеется Белый дом.

Все это вызывало немалую тревогу у еврейского лобби США, еще более усилившего давление на президента.

Для Трумэна это было тяжелое время. Приближались выборы, которые он, по всеобщему мнению, должен был проиграть. Президенту надо было успевать следить за быстро меняющейся ситуацией в Европе, он просил депутатов ускорить одобрение «Плана Маршалла» и программы всеобщей военной подготовки. Стремительно нарастало напряжение в американо-советских отношениях. Казалось, мир движется к новой кровопролитной схватке. Популярность Трумэна стремительно снижалась.

Однако своей позиции по еврейскому вопросу он не поменял. Как говорят, решающую роль в том сыграл его старый друг Эдди Джекобсон, который однажды просто заплакал в Овальном кабинете, упрашивая его еще раз встретиться с Хаимом Вейцманом:

– Он самый великий из всех живущих евреев. Может быть, он самый великий из всех живших когда-либо евреев. Он уже старик и очень болен. Он проехал тысячи миль для разговора с тобой, Гарри, а ты отказываешься от этой встречи…

Трумэн не мог видеть слез своего друга:

– Ты победил, лысый сукин сын. Я встречусь с ним.

В четверг, 18 марта 1948 года, состоялась решающая встреча между Вейцманом и Трумэном. Встреча носила тайный характер, гость был проведен в Белый дом через боковой вход. Президент США заявил сионистскому лидеру, что хочет справедливого решения вопроса, причем без кровопролития. Трумэн, как он сказал, придерживается мнения, что при политическом разделении Палестины на два государства возможно создание экономического союза и обе страны могут работать бок о бок по развитию региона. Главное – предотвратить кровопролитие. «Очевидно, мало что хорошего можно сказать о решении проблемы, – заметил в этой связи президент США, – если оно подразумевает уничтожение сотен тысяч жизней для того, чтобы другие сотни тысяч жизней были сохранены». Правда, кровь уже лилась, и Трумэну о том, надо думать, было известно, но в политике слова редко совпадают с реальностью.

Трумэн твердо пообещал Вейцману, что США будут поддерживать идею разделения Палестины на две части и остался верным своему слову.

Ситуация, между тем, продолжала обостряться. К весне 1948 года евреи установили контроль над некоторыми арабскими районами. Лидеры еврейских вооруженных отрядов, или, как они сами себя называли, временное правительство, приняли решение провозгласить 15 мая 1948 года, как только кончится мандат Англии, независимое государство и обратиться к странам мира с призывом признать его. В свою очередь, арабы активно разрабатывали планы административного управления всей Палестиной, готовили вооруженные формирования. Военные части окружающих Палестину арабских государств постепенно перемещались на ее территорию.

12 мая состоялось решающее совещание американского руководства по вопросу Палестины. От лица сторонников признания нового государства выступал советник Трумэна Кларк Клиффорд, который призвал США в случае провозглашения нового еврейского государства признать его как можно скорее – главное, до того, как это сделает Советский Союз. Клиффорд предложил даже публично объявить о готовности Белого дома признать новое государство еще до его официального провозглашения.

– Нет реальной альтернативы разделению Палестины, нет альтернативы признанию Вашингтона нового государства, – говорил Клиффорд. – Промедление по инициативе Государственного департамента США не будет понято евреями во всем мире.

Против крайне жестко выступил государственный секретарь Джордж Маршалл. Это было самое резкое выступление генерала Маршалла в его жизни. Если, говорил Маршалл, глядя прямо в лицо Трумэну, тот последует совету Клиффорда, то на президентских выборах в ближайшем ноябре сам Маршалл будет выступать против Трумэна. По воспоминаниям присутствующих, после выступления госсекретаря наступила долгая и тяжелая тишина. Трумэн не показывал никаких эмоций. Наконец он поднял руку и мягко сказал, что он вполне понимает политический риск любого решения, которое ему предстоит принять по этому вопросу, но он сам будет судить о мере такого риска. Затем президент предложил вернуться к обсуждению этого вопроса еще раз на следующий день.

На следующее утро репортеры атаковали Трумэна вопросами о том, признают или нет Соединенные Штаты новое еврейское государство в Палестине.

– Я буду переходить через мост, – ответил тот, – только когда я дойду до него.

Трумэн боялся сказать больше, ибо Джордж Маршалл мог тут же уйти в отставку, а без Маршалла победа на выборах представлялась практически нереальной. К счастью для него, вечером 14 мая Маршалл позвонил президенту и сказал, что, хотя он и не поддерживает его позицию, не будет публично выступать против.

– Это, – сказал Трумэн, – все, что нам нужно.

В пять сорок пять вечера 15 мая в столице США была получена информация о том, что в полночь по палестинскому времени, то есть через 15 минут, будет провозглашено создание Израиля – первого за две тысячи лет еврейского государства. Через одиннадцать минут после провозглашения Трумэн подписал заявление о фактическом – «де-факто» – его признании и приказал немедленно информировать об этом свою делегацию в ООН. Американская делегация, получив телеграмму из Вашингтона, вначале решила, что это чья-то шутка, потом, когда выяснилось, что все всерьез, стала обсуждать возможность коллективной отставки. Будущий государственный секретарь Дин Раск немедленно вылетел в Нью-Йорк для того, чтобы отговорить делегатов от этого. Тем не менее самый знаменитый член делегации, вдова президента Франклина Рузвельта Элеонора Рузвельт, подала в отставку, а глава делегации США в ООН Уоррен Остин просто покинул свой офис, не оставив никакой информации о том, где он будет находиться. Джордж Маршалл в отставку не подал, однако с того дня и до конца жизни больше никогда не разговаривал с Кларком Клиффордом. В отставку он ушел в январе 1949-го уже после победы Трумэна на президентских выборах, сославшись на плохое здоровье.

В Вашингтоне в доме на Массачусетс-авеню, где размещалось Еврейское агентство, был поднят бело-голубой флаг со звездой Давида в центре. В Нью-Йорке на улицах Бронкса и Бруклина прошли настоящие народные гуляния и празднования. По всей стране синагоги отслужили специальные службы. Президентом Израиля стал Хаим Вейцман, премьер-министром – Давид Бен-Гурион, а первым (неофициальным) послом нового государства в США – лучший друг президента Эдди Джекобсон.

Главный раввин Израиля Исаак Халеви Герцог позвонил президенту США и сказал: «Господин президент, Бог поместил вас в утробу матери, чтобы сделать вас орудием возрождения Израиля после двух тысяч лет». Помощник Трумэна, присутствовавший при этом разговоре, заметил, что «слезы катились по щекам президента». 25 мая Хаим Вейцман снова посетил Белый дом – на этот раз уже в качестве президента Израиля и получил все почести, какие положены главе независимого государства. На пороге Белого дома он вручил Трумэну священную Тору. С тех пор поддержка Израиля стала одним из постоянных элементов внешней политики США, а Израиль стал надежным союзником Соединенных Штатов и стран Западной Европы.

Итак, США первыми признали Израиль, что обеспечило новому государству быстрое и успешное признание большинством стран мира. Однако если США признали Израиль де-факто, СССР сразу принял решение не только о фактическом, но и полном признании нового государства, то есть де-юре, тогда как Соединенные Штаты признали новое государство де-юр» только после того, как в Израиле прошли выборы.

Неудивительно, что советского посла встречали в Израиле с особым почетом. Несмотря на поздний час, приветствовать посла СССР собралась большая толпа. По случаю приезда советской миссии в Израиль около двух тысяч человек собрались в здании одного из самых больших кинотеатров Тель-Авива «Эстер», на улице собрались еще около тысячи человек, которые слушали трансляцию всех выступлений. Над столом президиума повесили большой портрет Сталина и лозунг «Да здравствует дружба между Государством Израиль и СССР!». При упоминании Советского Союза и советских представителей, особенно Громыко, зал взрывался аплодисментами.

Хор рабочей молодежи исполнил еврейский гимн, затем гимн Советского Союза. «Интернационал» пел уже весь зал.

Абсолютно непримиримой по отношению к идее раздела и создания двух национальных государств была позиция Арабской верховной комиссии, представлявшей в «подмандатной Палестине» интересы арабского населения. АВК не признала инициированное ООН разделение и осудила решение о создании национального еврейского государства, заявив, что будет сопротивляться созданию еврейского государства всеми способами, включая войну.

Вскоре стало ясно, что арабские страны не позволят решению ООН о разделе Палестины вступить в силу. В декабре 1947 года советский посланник в Ливане Даниил Солод переслал в Москву запись беседы с премьер-министром страны: «Арабские страны окончательно договорились ни при каких условиях не соглашаться на раздел Палестины и создание в ней еврейского государства. Премьер-министр Ливана повторил уже сказанные мне однажды президентом Сирии слова о том, что если понадобится, то арабы будут бороться за Палестину в течение двухсот лет, как это было во время крестовых походов…» В Сирии сформировали Арабскую освободительную армию для захвата всей Палестины. Точно так же и египетская армия готовилась взять всю Палестину под контроль.

Арабские страны поспешно закупали оружие для будущей войны. Арабские националисты предупреждали: «На территорию Палестины будут введены армии арабских государств, для того чтобы силой помешать совершению такого преступления, как создание там еврейского государства. Арабский народ будет решительно бороться против этого гнуснейшего преступления, совершенного империализмом и евреями». Судьба Палестины должна была решиться на поле брани.

Соединенные Штаты, помня о намерении избегать кровопролития, запретили продажу оружия на Ближний Восток. Государственный департамент объявил, что не будет выдавать паспорта лицам, намеренным служить в неамериканских вооруженных силах. Но Англия отказалась присоединиться к эмбарго на поставки оружия. Она уже подписала крупные контракты с арабскими странами, которые не хотела разрывать. Так что арабский мир продолжал получать оружие в огромных количествах.

Тогда палестинские евреи обратились к советским представителям. 5 февраля 1948 года будущий министр иностранных дел Израиля Моше Шерток беседовал с Громыко. Он просил советское руководство помочь оружием. СССР не отказал. Оружие палестинские евреи получили через Чехословакию. Прага традиционно продавала оружие тем, кому нельзя было (по соображениям высокой политики) напрямую передавать советские вооружения. И чехи на этом хорошо зарабатывали. Западные державы подготовили в Совете Безопасности ООН проект заявления «о проникновении вооружений морским и сухопутным путем в Палестину». Заявление должно было помешать евреям получать оружие. Но советский представитель в ООН Андрей Громыко наложил на него вето.

Советская пресса того периода пестрела статьями, обличающими арабские марионеточные режимы и английских империалистов, борющихся против еврейского национально-освободительного движения. Тысячи советских евреев присылали в различные учреждения, в том числе в военкоматы, письма с просьбой направить их в Израиль, где они могли бы с оружием в руках защищать страну от империалистической агрессии британских марионеток и строить там социализм.

Поставки Израилю оружия чешского и советского производства во многом обеспечили победу евреев в первой арабо-израильской войне.

Поражение арабских армий в Москве расценили как поражение Англии, считая, что позиции Запада подорваны на всем Ближнем Востоке, замысел блестяще осуществлен.

Между прочим, после победы Израиля представитель Украины в ООН Д. Мануильский предлагал поселить более полумиллиона арабских беженцев в советской Средней Азии и создать для них автономную республику. Однако план Мануильского был отвергнут.

Конец эпохи

Постоянным представителем СССР в Совете Безопасности ООН А. А. Громыко был до 1948 года, являясь одновременно заместителем министра иностранных дел СССР (в то время – В. М. Молотова). После назначения министром А. Я. Вышинского (март 1949 г.) Громыко вернулся в Москву, чтобы стать его первым заместителем. Работалось ему на этом посту непросто – слишком разными людьми они были с Вышинским и симпатии друг к другу не испытывали. В своих мемуарах Громыко даже называет Вышинского «мерзким по натуре» человеком. В другой раз, на вопрос корреспондента о том, кто, по его мнению, был в Кремле особенным интриганом, ответил:

– Из тех, с кем пришлось работать, на первое место ставлю Вышинского. Он погубил много людей, но и его жизнь поломала.

Тем не менее, когда ему однажды представилась возможность свести счеты со своим шефом, Громыко не стал этого делать. По словам Эмилии Громыко, в телефонном разговоре со Сталиным, когда тот выспрашивал о подробностях некоего инцидента с Вышинским, Андрей Андреевич спокойно отвечал: «Он был нездоров. Он плохо себя почувствовал». Потом, спустя много лет, Громыко рассказал, что Сталина интересовали самочувствие и неадекватное поведение А. Я. Вышинского на одном из приемов. В «Памятном» он описывает этот эпизод: «Да, я, конечно, мог бы сказать несколько критических слов в его адрес. Но не стал этого делать. Вышинский так никогда и не узнал об этом разговоре». Стоит отдать должное порядочности Андрея Андреевича.

В июне 1952 года Громыко был назначен послом в Лондон. Возможно, в этом явном понижении снова сыграли свою роль интриги Вышинского. Возможно, повлияло и общее осложнение международной обстановки, в котором надо было кого-то, кроме стран западного блока, назначить виновником. Естественно, первым кандидатом являлся МИД и его главные лица. По мнению же Ю. Н. Жукова, известного историка и исследователя сталинского периода СССР, дело было в готовящейся отставке Вышинского с поста министра иностранных дел. Его отставка, считает Жуков, стала следствием усилившейся в верхах борьбы за власть в связи с ослаблением влияния Сталина из-за его плохого самочувствия в последние годы. Это была сложившаяся практика тех лет – борьбу против начальника начинать с подчиненных. Однако сам Андрей Андреевич в своих мемуарах преподносит ситуацию по-другому. Он рассказывает, как был вызван к Сталину, который особо подчеркнул значение этого поста, сказав:

– Англия получила возможность и после войны играть немалую роль в международной политике. А в каком направлении пойдут усилия опытной и изощренной английской дипломатии, пока не до конца ясно. Нам нужны люди, которые бы помогали улавливать ее ходы.

Звучит так, словно Андрею Андреевичу было оказано особое доверие.

Правда, в Англии Громыко оставался меньше года. Когда после смерти Сталина в МИД вернулся В. М. Молотов, его первым заместителем в апреле 1953 года снова стал именно Андрей Громыко. Это понятно, Громыко был выдвиженцем Молотова, близким ему не только идейно, но и по стилю работу, по характеру и складу личности. Опять же по словам дочери, Андрей Андреевич считал Молотова человеком сильного ума, высоких профессиональных качеств и большой эрудиции. Он полагал, что Молотов после Сталина более всех остальных кандидатов подходил на пост руководителя страны. По мнению Громыко, в некотором отношении Молотов был даже сильнее Сталина, например, лучше ориентировался во внешнеполитических делах. «Я думаю, что, если бы вместо Хрущева был Молотов, развитие страны могло бы пойти более уравновешенным путем», – однажды сказал он в кругу семьи.

Гораздо более удивительно, что Хрущев, придя к власти, решил назначить на пост министра иностранных дел именно Громыко, человека Молотова – члена противостоящей Хрущеву властной группировки, с которой как раз в то время шла ожесточенная борьба. Произошло это всего лишь на несколько месяцев раньше разгрома «антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова» и, что интересно, именно с подачи Дмитрия Шепилова, бывшего на тот момент министром иностранных дел СССР. Как рассказывает Б. И. Поклад, работник МИДа в то время, историю эту он услышал из надежного источника – от одного из членов семьи Шепилова. В самом начале 1957 года, после успешного выступления последнего на Суэцкой конференции в Лондоне, где французская печать по красноречию сравнивала его с Брианом, Шепилова сняли с поста министра и перевели с повышением в секретари ЦК. Дело в том, что успех на конференции был достигнут ценой невыполнения инструкции Хрущева произнести в кульминационный момент зубодробительную речь против Англии. Но увольнение в такой ситуации могло быть лишь почетным, и поэтому, в частности, Хрущев спросил Шепилова, кого тот мог бы рекомендовать на оставляемый им пост.

– У меня два зама, – будто бы сказал министр. – Один – это бульдог: скажешь ему – он не разожмет челюстей, пока не выполнит все в срок и точно. Второй – человек с хорошим кругозором, умница, талант, звезда дипломатии, виртуоз. Я вам его и рекомендую.

Второй – это В. В. Кузнецов, о котором так лестно отзывался Шепилов, действительно дипломат высочайшей квалификации, долгие годы проработал в должности первого заместителя министра иностранных дел СССР.

Тем не менее Хрущев, хотя, по словам Поклада, очень внимательно отнесся к рекомендации, сделал по-своему – выбрал первую кандидатуру, то есть Громыко. Шепилов дал ему ту самую характеристику, которая нужна была Хрущеву, порекомендовав Громыко как исполнителя с железной хваткой. Ну а роль главного дипломата и вершителя советской внешней политики Хрущев намеревался играть сам. Так, в своих мемуарах «От Коллонтай до Горбачева. Воспоминания дипломата» советник Громыко, а позднее помощник по внешнеполитическим делам генсеков ЦК КПСС от Брежнева до Горбачева А. М. Александров-Агентов подчеркивает, что «Хрущев был не тот человек, который позволил бы кому-либо формировать за него внешнюю политику… Внешнеполитические идеи и инициативы били из Хрущева ключом. «Доводить до ума», обрабатывать, обосновывать и оформлять должен был министр со своим аппаратом. <…> Однако ключевые, наиболее яркие моменты нашей внешней политики тех лет – такие, например, как заключение Государственного договора с Австрией (еще при Молотове), примирение с Югославией, начало решительного сближения с Индией, предложения в ООН о предоставлении независимости колониальным странам и народам, о всеобщем и полном разоружении, а также такие негативные моменты, как разрыв с Китаем, срыв совещания в верхах четырех держав в Париже в 1960 году, кубинский «ракетный» кризис 1962, – суть результат личного вмешательства Хрущева во внешнюю политику и его инициатив».

Что касается Громыко, то, как показала история, тот оказался на своем месте и не только стал самым долговременным министром иностранных дел страны, но и завоевал авторитет в мире среди признанных профессионалов, создав, можно сказать, собственную школу дипломатии.

Сын А. А. Громыко записал выношенные десятилетиями рекомендации, которые его отец называл «золотыми правилами» дипломатической работы:

– абсолютно недопустимо сразу раскрывать другой стороне все карты, хотеть решить проблему одним махом;

– осторожное использование встреч в верхах; плохо подготовленные, они приносят больше вреда, чем пользы;

– нельзя позволять манипулировать собой ни с помощью грубых, ни с помощью изощренных средств. Американцы знали, что на меня давить бесполезно;

– для успеха во внешней политике нужна реальная оценка обстановки. Еще более важно, чтобы эта реальность никуда не исчезла;

– самое трудное – закрепление реального положения дипломатическими договоренностями, международно-правовое оформление компромисса;

– постоянная борьба за инициативу. В дипломатии инициатива – лучший способ защиты государственных интересов.

Однако для Хрущева главным при выборе министра был все же не профессионализм, а не оставляющая сомнений лояльность Громыко. По свидетельству Эмилии Громыко, когда она в хрущевские времена позволяла себе в кругу близких критические отзывы о тогдашнем лидере страны, отец хмурился, поджимая губы. А однажды даже сказал: «Что с тобой? Между прочим, меня Хрущев назначил министром иностранных дел».

Это была его постоянная позиция – неизменная лояльность лидеру страны, будь на этом месте Сталин, Хрущев, Брежнев или Горбачев, неизменная лояльность и неизменное следование в фарватере проводимой этим лидером политики. Демонстрация преданности этой политике, какой бы она ни была. Что и привело, в конце концов, не только к его личной трагедии, но и к трагедии страны, интересы которой он отстаивал на протяжении всей своей жизни. Но об этом речь еще впереди.

Министр иностранных дел

Итак, в феврале 1957 года Громыко стал министром иностранных дел СССР.

Международная обстановка в то время была крайне напряженной. Американские военные продолжали разрабатывать планы ядерной войны против Советского Союза. Доклад Хрущева на XX съезде КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» вызвал серьезный кризис и в других социалистических странах, где с острой критикой правящих компартий стало выступать все больше и больше людей. По мнению известного православного публициста М. Ф. Антонова, «Тенденциозно составленный доклад, дополнявшийся по ходу его произнесения импровизациями Хрущева, буквально ошеломил съезд, а затем партию и всю страну, всех наших сторонников за рубежом. Это означало начало конца Советского Союза. Вся дальнейшая его история была «развитием линии XX съезда партии» при робких попытках противостояния ей. Доклад Хрущева надолго деморализовал партию и народ, стал толчком для центробежных тенденций в социалистическом лагере и причиной разрыва с Китаем, уничтожил социальную базу коммунистических партий в капиталистических странах, представил нашу страну в самом неприглядном виде в глазах всего человечества. Это грех, которого Хрущеву простить нельзя никогда».

Особенно обострилась ситуация в Польше и Венгрии. В последней разразилось настоящее антикоммунистическое восстание, которое пришлось подавлять военной силой. Резко ухудшились отношения с Китаем и Албанией. Критикуя советское руководство за дипломатические и иные контакты с западными государствами, китайские коммунисты стали говорить о «ревизионизме и искажении ленинских идей в коммунизме». Эта позиция была поддержана руководителем албанских коммунистов Э. Ходжи.

В такой ситуации от министра иностранных дел Советского Союза требовалось немало умения, сил и энергии, чтобы не допустить развития событий по наихудшему сценарию. В то время «вся внешняя политика проходила, по существу, под знаком личного влияния, под знаком его личности, – пишет переводчик и дипломат В. Суходрев. – Он исключительно твердо придерживался утвержденной позиции… Громыко предпочитал истолковывать обстоятельства как не позволяющие перейти на запасную позицию, вернуться в Москву, доложить о том, что противоположная сторона не пошла на ту или иную договоренность, и оставить запасную позицию для очередного раунда переговоров. Он очень упорно, как бульдог, цеплялся за наши позиции, отстаивал их». Не случайно на Западе его называли Мистер Нет. Громыко относился к этой характеристике спокойно. Как-то он сказал: «Мои «нет» они слышали гораздо реже, чем я их «ноу», ведь мы выдвигали гораздо больше предложений».

Громыко был сторонником мирных отношений с США, другими странами Запада. Он ненавидел войну. Как уже сказано, два его брата, Алексей и Федор, погибли на фронте. В области разоружения, как писал в своих воспоминаниях Громыко, СССР выдвинул более ста инициатив. «Советская внешнеполитическая доктрина, – говорил он, – это мирное существование между социализмом и капитализмом. Ленин назвал это «сожительством», но привилось именно это слово «существование», очевидно, как более благозвучное. Кстати, само слово «доктрина» у нас тоже не в ходу, мы говорим – «принципы мирного сосуществования».

Серьезным испытанием не только для советско-американских отношений, но и для судеб мира стал Карибский кризис 1962 года. Благополучный исход Карибского кризиса – классический пример того, как дипломатия нашла достойный выход из положения в тот момент, когда мир в буквальном смысле слова висел на волоске. Это позволило отойти от чрезвычайно опасной черты, у которой человечество находилось в тот момент.

Предметом особой гордости Громыко считал подписанный 5 августа 1963 года Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой, переговоры по которому тянулись с 1958 года.

К числу успехов отечественной дипломатии во главе с Громыко можно также с полным правом отнести предотвращение широкомасштабной войны между Индией и Пакистаном в 1966 году из-за территориального спора о Кашмире. Семь дней подряд – с 4 по 10 января 1966 года – глава правительства А. Н. Косыгин вместе с А. А. Громыко напряженно работали в Ташкенте с руководителями Индии и Пакистана, чтобы достичь взаимоприемлемого компромисса. Результатом Ташкентской встречи явилось подписание декларации, которая закрепила договоренность между Индией и Пакистаном прилагать все усилия для создания добрососедских отношений. После возвращения министр пригласил к себе мидовцев, участников переговоров, и сказал: «Эта наша общая с вами дипломатическая победа, советская дипломатия доказала свою способность играть роль объективного арбитра. Поздравляю всех. Отказ от применения оружия для решения спорного вопроса – единственно правильный путь, и это мы доказали. Дипломатия – это искусство, причем коллективное».

К числу крупных успехов советской дипломатии Громыко относил Договор о нераспространении ядерного оружия, подписанный 1 июля 1968 года. «Он [договор] показал, – говорил Громыко, – что с США и Англией, двумя столпами НАТО, мы можем решить важную проблему. После подписания в Сан-Франциско Устава ООН это была вторая по значению подпись под историческим документом».

Другим важнейшим приоритетом внешней политики СССР А. А. Громыко считал закрепление результатов Второй мировой войны. Это, прежде всего, урегулирование вокруг Западного Берлина, оформление статус-кво с двумя германскими государствами, ФРГ и ГДР, а затем и общеевропейские дела. В своей книге сын Громыко – Анатолий Андреевич – рассказывает об одной беседе с отцом, когда тот сказал ему: «Я не сумасшедший, чтобы менять итоги войны. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры с немцами, то, случается, слышу за спиной шепот: «Не уступи, Андрей, не уступи, это не твое, а наше…».

И еще одно его высказывание на ту же тему: «Чтобы уйти, большого ума не надо, – говорил он сыну. – Оставить позицию во сто крат легче, чем ею овладеть. Мы наше военное присутствие в Центральной Европе завоевали ценой миллионов жизней. Какой политик может об этом забыть? Уйти? Уйдем, когда договоримся о роспуске военных блоков, НАТО и Варшавского. А как же иначе, мы уйдем, а военная машина, созданная, чтобы нам угрожать, останется? Такое может произойти только в результате военного разгрома стран Варшавского договора».

Увы, такое произошло, как мы знаем, совсем не в результате военного разгрома, а в результате добровольной сдачи всех позиций СССР в Восточной Европе при Горбачеве.

Ну а в те годы особое значение Громыко придавал проблемам Центральной Европы, главной из которых не без оснований считал германский вопрос. Историческими можно назвать соглашения СССР, а затем Польши и Чехословакии с ФРГ в 1970–1971 годах, а также четырехстороннее соглашение по Западному Берлину. Именно эти документы и предшествовавшие им усилия расчистили путь к разрядке и созыву Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Насколько велика личная роль А. А. Громыко в подготовке этих фундаментальных для мира в Европе документов, видно хотя бы из того, что для выработки текста Московского договора 1970 года он провел 15 встреч с советником канцлера В. Брандта Э. Баром и столько же с министром иностранных дел В. Шеелем.

«Самым большим личным успехом я считаю закрепление в договорном порядке послевоенных границ в Европе», – так оценивал значение для себя этих документов А. А. Громыко.

Андрей Андреевич с большим уважением относился к канцлеру ФРГ Вилли Брандту. Канцлер тоже с симпатией вспоминал о первой встрече с советским министром: «Я нашел Громыко более приятным собеседником, чем представлял его себе по рассказам об этаком язвительном Мистере Нет. Он производил впечатление корректного и невозмутимого человека, сдержанного на приятный англосакский манер. Он умел в ненавязчивой форме дать понять, каким огромным опытом он обладает». Существование на протяжении 40 лет двух Германий явилось следствием раскола мира, который не был преодолен и после войны. Основой строительства государственного единства Германии стал Договор «2+4» – один из краеугольных камней мирного устройства в Европе.

Заметный вклад внесла дипломатия Громыко в прекращение Вьетнамской войны. Итогом длившегося с 1954 года кровопролитного конфликта стало Парижское соглашение 1973 года о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме. Подписанный в августе 1975 года в Хельсинки Заключительный акт имел уже не европейский, а мировой масштаб. Это был, по существу, кодекс поведения европейских государств, США и Канады в ключевых сферах взаимоотношений, включая военно-политическую. Была закреплена нерушимость послевоенных границ в Европе, чему Громыко придавал особое значение, созданы предпосылки для укрепления стабильности и безопасности в Европе.

В 1976 году госсекретарь США Сайрус Вэнс, выработавший вместе с Громыко соглашение об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), сказал о советском дипломате: «…Мало кто в современном мире может с ним сравниться… в дипломатии он скрупулезный профессиональный практик, это человек величайших способностей и высокого интеллекта, обладающий всеми другими чертами государственного деятеля».

Не менее важно было внедрить хельсинкские принципы в практику, сделать их нормой международной жизни. Это потребовало значительных усилий от советской дипломатии. И в том, что сегодня ОБСЕ, преемница СБСЕ, прошла испытание временем и стала работоспособным, постоянно действующим (а ведь в свое время далеко не все, включая США, разделяли такой принцип) механизмом многостороннего равноправного сотрудничества, немалая заслуга и Андрея Андреевича.

Почти на всем протяжении своей долгой дипломатической службы А. А. Громыко приходилось вплотную заниматься делами Ближнего Востока. О роли Громыко при решении вопроса о судьбе Палестины уже сказано. И в дальнейшем при всех драматических поворотах политики на Ближнем Востоке Андрей Андреевич строго следовал принципу безусловного права всех государств региона на независимое существование и свободное развитие.

Среди несомненных личных заслуг А. А. Громыко – реализация первой попытки арабо-израильских переговоров о мире: созыв многосторонней конференции в Женеве под сопредседательством СССР и США (конец 1973—осень 1974 г.).

А. А. Громыко был министром иностранных дел нашей страны в период конфронтации, так называемой холодной войны, биполярного мира. «Абсолютным приоритетом нашей внешней политики, – свидетельствует бывший советский посол в Вашингтоне А. Ф. Добрынин, – было предотвращение прямых военных столкновений с США, и особенно недопущение ядерной войны».

«Вопросом вопросов», по выражению самого А. А. Громыко, был для него процесс переговоров по контролю над гонкой вооружений, как обычных, так и ядерных. Он прошел все этапы послевоенной разоруженческой эпопеи. Уже в 1946 году от имени СССР А. А. Громыко выступил с предложением о всеобщем сокращении и регулировании вооружений и о запрещении военного использования атомной энергии. При нем было подготовлено и подписано немало соглашений и договоров по этим вопросам – Договор 1963 года о запрещении ядерных испытаний в трех средах, Договор 1968 года о нераспространении ядерного оружия, Договоры по ПРО 1972 года, ОСВ-1, а также Соглашение 1973 года о предотвращении ядерной войны. Когда переговоры о нераспространении ядерного оружия завершились в 1968 году подписанием соответствующего Договора, А. А. Громыко заявил, что после подписания в Сан-Франциско Устава ООН это была его «вторая по значению подпись под историческим документом».

Громыко порой обвиняли в «западном уклоне» советской внешней политики, в том, что другие направления якобы недооценивались им. Однако сама международная действительность того времени предопределяла первостепенную концентрацию внимания на американской и западноевропейской проблематике, а также на вопросах обуздания гонки вооружений. Сам Андрей Андреевич в своих воспоминаниях так писал о важности для нашей страны отношений с Соединенными Штатами: «Вся история советско-американских отношений убедительно показывает, что, когда СССР и США идут курсом взаимопонимания и сотрудничества, выигрывают их народы, интересы международной безопасности».

Дипломатическая деятельность – труд тяжелый

В 1970—1980-е годы многие на Западе говорили о Громыко, как о «дипломате номер один». Ведущая лондонская газета «Таймс» писала в 1981 году: «В возрасте 72 лет он – один из самых активных и работоспособных членов советского руководства. Человек с прекрасной памятью, проницательным умом и необычайной выносливостью… Возможно, Андрей Андреевич является самым информированным министром иностранных дел в мире».

Объективности ради следует признать, что в деятельности МИДа под руководством Андрея Андреевича были не только достижения и успехи. Дипломатия Громыко не была свободна от промахов, ошибок, упущений. Главными из них в перестроечный да и в постперестроечный период принято считать действия СССР в Чехословакии и Афганистане, обострение в отношениях с Китаем и Японией, хотя уже сейчас ясно, что эти решения вряд ли стоит оценивать так однозначно. К тому же надо сказать, что отношениями с соцстранами, в первую очередь, занимался не МИД, а Отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран ЦК КПСС. «Решения большой политики» вообще принимались на уровне Политбюро ЦК КПСС, членом которого А. А. Громыко стал только в 1973 году, то есть после 16 лет пребывания на посту министра иностранных дел. Например, документы, связанные с вводом войск в Чехословакию в 1968 году, показывают, что Громыко присутствовал на обсуждении данного вопроса в Политбюро, но не был его инициатором и имел четко определенную функцию: обеспечить внешнеполитические условия ввода войск, чтобы предотвратить вмешательство Запада. Хотя нужно, конечно, учитывать абсолютную лояльность и преданность Громыко-дипломата лично носителю высшей политической власти, о чем тоже уже говорилось. Это качество позволяло А. А. Громыко много лет работать с советскими лидерами, весьма отличными друг от друга.

И все же главное в политическом наследии Громыко – это его государственный, компетентный и в высшей степени ответственный подход к делу, преданность интересам своей страны, которую он хотел видеть процветающей, сильной, влиятельной и великой державой. При нем МИД стал эффективным, высоко профессиональным и сравнительно дешевым инструментом внешней политики. Во многом благодаря этому и сегодня, несмотря на известные наши проблемы, МИД обладает уникальным интеллектуальным и кадровым потенциалом, собранностью, четкостью и дисциплинированностью. Андрей Андреевич умел подбирать и растить кадры. При нем сформировались и внесли заметный вклад в осуществление внешней политики СССР видные советские дипломаты – А. Ф. Добрынин, Ю. М. Воронцов, Ю. А. Квицинский, А. Г. Ковалев, С. П. Козырев, Г. М. Корниенко, В. В. Кузнецов, Н. М. Луньков, В. С. Семенов, О. А. Трояновский и многие другие. Несмотря на свою внешнюю суровость, Громыко был, скорее, доброжелательным человеком, проявлявшим большую лояльность в отношении своих сотрудников. Те, кто хорошо знал Андрея Андреевича, упоминая об этом его качестве, отмечают и то, что его манера поведения не претерпевала существенных перемен по мере того, как он поднимался все выше по ступенькам государственной и партийной иерархии.

Громыко считал, что дипломатическая деятельность – труд тяжелый, требующий от тех, кто им занимается, мобилизации всех своих знаний и способностей. Задача дипломата – «бороться до конца за интересы своей страны, без ущерба для других». «Работать по всему диапазону международных отношений, находить полезные связи между отдельными, казалось бы, процессами», – эта мысль была своеобразной константой его дипломатической деятельности. «Главное в дипломатии – компромисс, лад между государствами и их руководителями».

Сам умелый переговорщик, Громыко понимал искусство дипломата как умение завязывать и поддерживать полезные контакты с иностранными дипломатами и представителями властных структур для получения необходимой информации, а затем квалифицированного ее анализа. Из иностранных политиков и дипломатов Громыко выделял госсекретарей США Г. Киссинджера и С. Вэнса, министров иностранных дел ФРГ В. Шееля и В. Брандта, итальянских премьер-министров А. Моро и А. Фанфани, британских премьеров Г. Вильсона и Г. Макмиллана. Очевидцы отмечали огромную энергию Громыко, его выносливость, колоссальную трудоспособность, умение работать быстро и эффективно, высокую компетентность. Его феноменальная память вызывала удивление даже у видавших виды политиков.

Многие считали и продолжают считать Громыко скованным, угрюмым, скупым на эмоции и юмор человеком, что подчеркивалось и его строгой одеждой, и общим внешне суровым обликом. Однако в деловом общении, которое, безусловно, для министра иностранных дел основное, эти черты с лихвой компенсировались «остротой ума и глубоким знанием дела, внушавшим уважение».

– Все наши успехи, – говорил Громыко сыну Анатолию, – на переговорах, приведших к заключению важных международных договоров и соглашений, объясняются тем, что я был убежденно тверд и даже непреклонен, в особенности когда видел, что со мной, а значит и с Советским Союзом, разговаривают с позиции силы или играют в «кошки-мышки». Я никогда не лебезил перед западниками и, скажу тебе откровенно, после того как меня били по одной щеке, вторую не подставлял. Более того, действовал так, чтобы и моему не в меру строптивому оппоненту было несладко.

К началу 80-х годов достижения разрядки начали размываться, стал снова вырисовываться призрак холодной войны, активизировалась гонка ракетных вооружений. В этих условиях А. А. Громыко вел курс на то, чтобы не ломать сложившееся соотношение сил, подчеркивая необходимость решения назревших международных проблем за столом переговоров. В результате обоюдных усилий к осени 1984 года наметился серьезный диалог между СССР и США. В сентябре 1984 года по инициативе американцев в Вашингтоне прошла встреча Андрея Громыко с Рональдом Рейганом – первые переговоры Рейгана с представителем советского руководства. Эта сентябрьская встреча стала венцом, заключительным аккордом в дипломатической деятельности самого долговременного советского министра иностранных дел.

Рейган признал за Советским Союзом статус сверхдержавы. Но еще более значительным стало другое его заявление после окончания встречи в Белом доме: «Соединенные Штаты уважают статус Советского Союза как сверхдержавы (superpower)… и у нас нет желания изменить его социальную систему».

Таким образом, дипломатия Громыко добилась от США официального признания принципа невмешательства во внутренние дела Советского Союза. В феврале того же года в радиообращении к стране Рейган заявил: «Я снова подчеркиваю стремление Америки к искреннему сотрудничеству между нашими двумя странами… Вместе мы сможем сделать этот мир лучшим, более мирным местом». Казалось, что это была новая стратегическая установка, подтвержденная выступлением Рейгана в сентябре на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Оно было посвящено изложению программы советско-американского сотрудничества – как сказал Рейган, «тому, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут вместе достичь в предстоящие годы».

Последующие события подтвердили, что после встречи Громыко с Рейганом психологический климат в советско-американских отношениях не просто изменился к лучшему, – такое в прошлом уже бывало не раз и не два. Знаменательно было другое – стремление правительства США к плодотворному диалогу с Советским Союзом. В сентябре 1984 года правительство Рейгана предложило, чтобы СССР и США договорились об учреждении постоянно действующего механизма встреч министров обеих стран. «Такие встречи, – сказал президент, – могут способствовать быстрому развитию нового политического климата взаимопонимания, и это важно, если стремиться предотвратить кризисы и добиться с помощью переговоров контроля над вооружениями».

После сентябрьской встречи Рейгана с Громыко ворота к плодотворному советско-американскому диалогу были открыты. Появилась возможность перехода от холодной войны и даже от состояния разрядки к сотрудничеству на основе биполярного мира. Это и был венец дипломатии Громыко. В Женеве осенью 1984 года состоялась его встреча с госсекретарем США Шульцем, все шло к организации в 1985 году встречи в верхах между Рейганом и генсеком ЦК КПСС.

Однако советско-американский кондоминиум – совместное управление международными делами – не состоялся. После кончины Черненко к власти в СССР пришел Горбачев. Начало «перестройки» и приход к руководству М. С. Горбачева означали конец «эры Громыко» в советской дипломатии.

Самое парадоксальное заключается в том, что он сам поспособствовал этому. Известно, что он сыграл решающую роль в избрании Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС, первым предложив его кандидатуру на высший пост на заседании Политбюро после смерти К. У. Черненко. Комментируя свою позицию, он говорил: «Я поддерживал не просто Горбачева, а большие перемены»…

Каких же перемен в жизни страны хотел Андрей Андреевич? Поддерживали ли его в таком стремлении другие члены высшего партийного органа власти? И если да (а за избрание Горбачева высказались тогда все присутствовавшие на заседании члены Политбюро), то что их к этому подвигло? Неужели они хотели потерять страну, а вместе с ней и свою власть, и почет, и те огромные привилегии, которыми пользовались в силу своего положения? Трудно в такое поверить, не правда ли? Но что же тогда заставило их, умудренных жизнью и опытом старцев, отдать все полномочия по управлению могущественной державой в руки легковесного болтуна и демагога, к тому же не решавшего ни одного вопроса государственной политики без совета с женой?

Мы ждем перемен!

«Мы ждем перемен!» – пел тогда Виктор Цой.

Перемен! – требуют наши сердца.

Перемен! – требуют наши глаза.

В нашем смехе и в наших слезах,

И в пульсации вен: «Перемен!

Мы ждем перемен!»

Трудно сейчас даже представить, как мы, благополучные люди благополучной страны, ждали этих неизвестных перемен. Мы жили в спокойной, стабильной, могучей державе – одной из двух величайших держав мира, где не было нищих, бомжей, беспризорных детей, где нас не только бесплатно лечили, но и заставляли раз в год обязательно проходить всестороннее медицинское обследование, чтобы, не дай бог, не пропустить начало какой-либо хворости. Где нас бесплатно учили и любой, имеющий голову на плечах, мог достичь практически любых высот в избранной сфере деятельности. Где у каждого была крыша над головой, а плата за нее взималась символическая, причем квартиры не покупали, а получали бесплатно, хотя очереди на них, не будем лукавить, были довольно большие. Но очереди эти двигались, и каждая семья, в конце концов, свою квартиру получала. Да мы до сих пор в них живем, причем у большинства эти советские квартиры и составляют главное богатство. Где столь же символические деньги мы отдавали за детсады, путевки в детские лагеря, в детские и взрослые санатории, а кружки, студии и секции, хоть детские, хоть взрослые, вообще были бесплатными. Где практически не было проституции и преступности и дети до позднего вечера спокойно гуляли на улицах, не вызывая по этому поводу никаких тревог у родителей. Где цены на товары первой необходимости почти не менялись, не было ни кризисов, ни безработицы, зато была абсолютная уверенность в завтрашнем дне.

Как мы могли отказаться от этой жизни, от этих огромных, никогда и нигде в мире невиданных социальных благ, ради которых нашими отцами и дедами было пролито столько крови, своей и чужой, отдано столько сил? И зачем? Во имя каких-то неизвестных, непонятных, иллюзорных «общечеловеческих ценностей»? Что ж, нас вдруг охватило всеобщее безумие? Между прочим, некоторые патриотические радикально настроенные публицисты так и говорят. Но, поразмыслив здраво, все же не будем впадать в крайности и обвинять народ в полном отсутствии разума.

Потому что на самом деле никто не отказывался от того хорошего, что было. Никто не отказывался от социализма. Напротив, наши «перестройщики» устами в первую очередь Горбачева вначале говорили о том, что нужно «больше социализма». Что нужен «социализм с человеческим лицом». А не с мурлом хама и самодовольной твердокаменной рожей бюрократа. С чем тут можно спорить? Вот народ и не спорил, соглашался.

К тому же все эти повседневные реалии в виде социальных благ и социальной защиты стали уже столь привычными и казались столь неизменными, что ценить их мы давно перестали. Они уже казались нам непременной и обязательной принадлежностью любого хоть сколько-то цивилизованного общества, к которому мы себя не без оснований причисляли. Мы ждали перемен к лучшему от уже имеющегося! Причем ждали все – от молодого бунтаря Цоя до зубра советской международной политики Андрея Громыко.

А вот каких перемен – это каждый понимал по-своему. Граждане, если обобщить их желания, жаждали, как всегда, справедливости и еще большего материального благополучия – как на Западе, который к тому времени стал казаться нам, там не жившим и лишь одним глазком увидевшим прелести их буржуазной жизни, земным раем, вопреки учению марксизма-ленинизма построенному почему-то не у нас, в передовом социалистическом обществе, а там – на многократно проклятом нашими доморощенными теоретиками-фарисеями Западе. Мы жаждали избавления от надоевших, унизительных очередей почти за всем, что требовалось для жизни, – очередей, ставших так же, как и социальные права, обязательной принадлежностью нашего бытия. Мы хотели, чтобы не было блата для расплодившихся в позднесоветское время сынков и дочек номенклатурных «папиков», чтобы не было спецпайков, спецраспределителей, бюрократического засилья и «ненавязчивого» (а нередко, откровенно говоря, просто мерзкого) советского сервиса.

Интеллигенция, тоже как всегда, жаждала свободы – свободы слова, свободы совести (и от совести, как оказалось, тоже), свободного выезда за границу, молодежь – американских джинсов, пива в банках, жвачки и прочих атрибутов красивой жизни, которая, как она была уверена, доступна на Западе абсолютно всем. Начальники, большие и поменьше, хотели настоящего богатства, тоже как на Западе, коим они должны были владеть пожизненно, передавая его по наследству.

С этими слоями и прослойками все понятно. Но каких же перемен хотела власть, и так вроде бы имевшая все перечисленное выше? И зачем ей нужны были эти перемены, если у нее и без того все было?

Пожалуй, ответ довольно очевиден. Ведь власть, хоть и была уже довольно сильно отчуждена от общества, все же существовала не в вакууме, она знала о недовольстве народа, чувствовала это недовольство и понимала, что если она сама ничего не переменит, то перемены произойдут стихийно. В таком случае власть имущие свою власть непременно потеряют. Так что выбора-то у них не было. К тому же им, властям нашим, было хорошо известно о перекосах в народном хозяйстве, дошедших уже до критического уровня. О нефтяной игле, на которую уже тогда подсела экономика страны. Что-то со всем этим надо было делать.

Другое дело – стоило бы понять, что именно делать, какие нужны перемены. К каким целям надо стремиться. Как к ним нужно идти. По какому плану.

К сожалению, как показало время, такого плана ни в Политбюро, ни в ЦК КПСС выработано не было. Конечной цели перемен (или реформ), казалось, ни Политбюро, ни Горбачев с его пресловутыми «общечеловеческими ценностями» и Раисой Максимовной в качестве главного советника себе не представляли, ее не видели. Люди старшего поколения хорошо помнят эти метания нового генсека в начале его правления: то ускорение и «интенсификация» научно-технического прогресса, то антиалкогольная кампания, то выборы всех руководителей, вплоть до директоров предприятий, то гласность как высшее достижение той перестроечной «демократии», мгновенно вылившаяся в поливание грязью всего и вся, вплоть до Советского государства, его истории и даже народа. Или то было намеренное устройство управляемого хаоса, который быстро вышел из управления, и все пошло вразнос?

Многоопытные зубры советской государственной элиты, похоже, так до конца и сами не поняли, что произошло: почему казавшийся им таким послушным Горбачев, которого они именно за эту его слабость и управляемость (в отличие, например, от более сильного и самостоятельного ленинградца Романова) и выбрали на главный пост страны, вдруг вышел из повиновения, перестал прислушиваться к мнениям членов Политбюро, а потом и вовсе от них избавился, отправив всех на пенсию. «Не по Сеньке шапка», – повторял до конца жизни Громыко, предпочитая, видимо, считать, будто его выдвиженец просто не справился с управлением огромной державой на тернистом пути реформ и изменений, приведя ее в конце концов к развалу и распаду. Не в силах признаться, что сделал ставку не на человека, всего лишь оказавшегося слабым и недалеким лидером, а на предателя государственных интересов, который предпочел выбрать своими покровителями не старцев из Политбюро, а сильных и могущественных заокеанских хозяев, хладнокровно и расчетливо добивавшихся и добившихся своих целей. Победы в великой геополитической битве.

Эра «нового мирового порядка»

Но не слишком ли простое объяснение «величайшей трагедии XX века» (по словам В. В. Путина)? Получается: стране нужны были перемены. Это осознавали все, от простых граждан до высшего руководства государства. Для их осуществления члены Политбюро решили выдвинуть на главный пост сравнительно молодого, энергичного лидера, который не отличался сильным характером и потому должен был находиться полностью под влиянием более старших и опытных товарищей, готовых в критические моменты прийти на помощь, подстраховать, удержать от крайностей. А он оказался, если называть вещи своими именами, – изменником, предавшим не только своих партийных соратников, но и страну и народ.

Вроде бы, все логично и понятно, кроме двух вещей: как мог такой человек оказаться на вершине власти, столь долгое время там находиться и ничем себя, свои взгляды и свою сущность не обнаружить? Как такие прожженные политические зубры, как тот же Громыко, этого человека не разглядели? Неужели они так плохо разбирались в людях? Не может же быть, чтобы видели и понимали, но не находили ничего особо страшного, потому что его взгляды в чем-то совпадали с их собственными? И второе: зачем Горбачеву, вознесшемуся из провинциального Ставрополья на вершины власти великой державы, хоть и находящейся не в лучшем экономическом и политическом положении, но все еще по-прежнему могучей, потребовалось сдать ее Западу – нашему геополитическому противнику? И спуститься с равной с ним, противником, ступени на более низкую, стать зависимым, младшим, заискивающим партнером? Наконец, третье: если бы на том злополучном заседании Политбюро Громыко не предложил на пост генсека Горбачева, тогда бы перестройки и сползания страны в пропасть не произошло? Иначе говоря, субъективные причины привели к печальному результату или объективные? Этими вопросами наше общество мучается вот уже двадцать лет, боясь повторения того же сценария теперь уже с Россией.

Ответов, правда, за прошедшие годы накопилось множество, у каждого размышляющего на эти темы – свой. А вот убедительного нет как нет. Что заставляет нас снова и снова к тем вопросам возвращаться. Причем возвращаться далеко назад, поскольку возникли эти вопросы не вчера. Как считает Наталья Нарочницкая, известный православный политик и философ, «истоки и замысел многих явлений конца XX века следует искать в его начале».

Что же случилось в начале века?

Тогда, в 1910 году, президент США Д. Тафт сделал важное заявление о том, что «доллары будут сражаться вместо солдат, доллары будут разить гораздо эффективнее, чем снаряды». И уже тогда стало очевидно, что узкая группа людей, если ей удастся сосредоточить в своих руках огромные массы золота и материальных ценностей, фактически будет управлять миром. Ибо власть денег гораздо сильнее власти оружия. План Тафта изначально предусматривал примат экономического давления над военным, постепенно уменьшая военную составляющую экспансии до минимума, отдавая приоритет глобальному экономическому наступлению. Как пишет в своей книге генерал-майор В. С. Широнин, который в свое время возглавлял один из аналитических центров КГБ, был заместителем начальника советской контрразведки, а впоследствии главным консультантом при разных руководителях комитета, этим планом предусматривалось резкое экономическое ослабление Европы, в первую очередь Германии, а также окончательный развал Британской империи.

Преемник Тафта президент Вудро Вильсон развил эту геополитическую часть плана. Временно отказавшись от «долларовой дипломатии», он использовал Первую мировую войну для того, чтобы превратить Америку в наиболее мощную в военном и экономическом отношениях мировую державу. С этой целью США проводили политику, которая вела к обескровливанию основных европейских конкурентов. Президент Вильсон писал в 1917 году полковнику Хаусу, весьма загадочной фигуре, «связанной с самыми неожиданными кругами в американской политике начала века» (Н. Нарочницкая): «Когда война окончится, мы сможем принудить их (европейские государства. – Авт.) – мыслить по-нашему, ибо к этому моменту они, не говоря уже обо всем другом, будут в финансовом отношении у нас в руках». Так и случилось. Когда война окончилась, Вудро Вильсон в рамках Версальского договора сумел без труда навязать свою волю обессилевшим европейцам.

Так начиналась эра «нового мирового порядка», наступление которой временно было приостановлено Второй мировой войной. Но после Потсдама США вновь вернулись к этой доктрине – уже в рамках холодной войны.

Как сообщает хорошо информированный Широнин, в американских планах мирового господства Россия стояла отдельным разделом. План предусматривал ее изоляцию, а в дальнейшем искусственное подогревание ее агрессивности в целях сплочения всего остального мира перед лицом «русской опасности». Наряду с экономической блокадой и общим ослаблением России задумывалась и ее культурная изоляция. Предполагалось, что, находясь одновременно в экономическом и культурном вакууме, Россия вынуждена будет капитулировать перед Западом даже без военного воздействия. Тот план был рассчитан на сто лет, предусматривая экономическое объединение Соединенных Штатов Америки с Европой. Понятно, что истинный ход истории на десятилетия вперед предвидеть было невозможно, а потому в план вносились коррективы.

В частности, по мнению В. С. Широнина, итоги Октябрьской революции в России стали сюрпризом для авторов плана, надолго отодвинув его реализацию. Однако изобретенная Тафтом «дипломатия доллара» и сегодня не сдана в архив. Более того, она обогатилась новыми приемами и обрела черты экспансионистской политики, основным методом которой является навязывание кабальных займов, а также финансовой и экономической «помощи», способствующей удушению экономики стран-должников. О плане мирового господства на протяжении столетия не раз писали даже американские газеты.

Например, в сентябре 1944 года газета «Чикаго геральд трибюн» констатировала: «Сегодня, когда десятки тысяч кораблей и самолетов обеспечили вторжение нашей многомиллионной армии на фронте, охватывающем весь земной шар от Нормандии, Африки и Италии до Филиппин и Окинавы, когда мы стали свидетелями невиданных доселе по масштабу и мастерству исполнения военных операций, мы должны вспомнить, ради чего мы создали самую мощную и эффективную военную машину в истории человечества. Еще президент Тафт предсказал, что «дипломатия канонерок» уходит в прошлое, открывая дорогу «дипломатии доллара»… Сейчас, когда крушение Германии и Японии является уже вопросом ближайшего времени, когда огромная Россия лежит в крови и руинах, мы можем с уверенностью заявить: «Час доллара настал!»

Это самоуверенное заявление применительно к России было явно преждевременным в 1944 году. Однако минуло еще полстолетия, и Соединенным Штатам Америки все же удалось достичь поставленных целей. 15 августа 1989 года газета «Крисчен сайенс монитор» писала: «Великое долларовое наступление на Советский Союз успешно развивается. 30 тысяч ядерных боеголовок и оснащенная по последнему слову техники самая большая армия в мире оказались не в состоянии прикрыть территорию своей страны от всепроникающего доллара, который уже наполовину уничтожил русскую промышленность, добил коммунистическую идеологию и разъел советское общество. СССР уже не в состоянии сопротивляться, и его крушение специалисты предсказывают в течение ближайших двух-трех лет… Нам же следует отдать должное тому великому плану, который вчерне разработал еще президент Тафт, отшлифовал президент Рузвельт и последовательно выполняли все последующие американские президенты».

«Какие еще нужны подтверждения тому, что экономическая экспансия против СССР стала частью глобалистских устремлений США, одним из средств установления «нового мирового порядка»? – спрашивает генерал Широнин. – Можно ли после подобных откровений утверждать, будто развал СССР был следствием лишь внутренних проблем нашей страны? Можно ли усомниться в том, что гибель СССР была спланирована за рубежом и что определенные иностранные круги сильно способствовали усугублению наших экономических проблем. Я далек от того, чтобы во всех бедах винить только зарубежных геополитических конкурентов. Целый ряд масштабных, немыслимых ошибок советского руководства объективно создал в СССР трудную экономическую ситуацию. Неповоротливая система управления народным хозяйством не справилась с новыми задачами, а потому возникли кризисные явления. Однако они не были настолько катастрофическими, чтобы привести к разрушению державы. В этом деле нам очень «помогли» из-за рубежа.

Поэтому, не снимая вины с советского руководства, нельзя игнорировать целенаправленные разрушительные усилия по демонтажу СССР, которые предпринял Запад. Но речь идет не о заговоре каких-то специфических темных сил, а об огромной работе против нашей страны, которая велась на протяжении полувека».

Как сообщает далее генерал-майор, было документально установлено, что США в дополнение к существовавшему плану столетней давности разработали два новых сценария. Сбросив атомные бомбы на Японию и исследуя последствия атомных ударов на окружающую среду, США разрабатывали планы таких ударов по Советскому Союзу. Первым документом в обширной серии разработок, нацеленных против СССР, является так называемый меморандум за номером 329. Он подписан в США 4 сентября 1945 года, т. е. на следующий день (!) после официального завершения Второй мировой войны. В меморандуме ставилась задача:

«Отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории». В пояснении, почему отобраны именно эти 20 целей, указывалось, что «они представляют собой ряд индустриальных районов, на которые приходится высшая концентрация научных и исследовательских центров, специализированных промышленных предприятий, основной правительственный и управленческий аппарат. Этот выбор обеспечит максимальное использование возможностей атомного оружия». Далее шло перечисление: Москва, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Ленинград, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск, Ярославль. Таким образом, на гибель обрекались миллионы советских людей.

Наметки меморандума за номером 329 уточнялись в последующих планах по мере создания и накопления американцами атомных вооружений. Например, планом «Дропшот» 300 атомных бомб и 29 тысяч тонн «обычных» бомб привязывались уже к 200 целям в ста советских городах.

Расширялась и география планов. Экспериментальный план «Пинчер» предусматривал, что нападение на СССР будет совершаться с использованием баз в Турции и Италии. Понятно, их правительства не были посвящены в тайные намерения Вашингтона. По плану «Бройлер», в операции вовлекались базы в Англии, Египте, Индии, на японских островах Рюкю. Таковы были масштабы возможных «горячих» войн.

Что же касается холодной войны, то этот термин, как известно, был запущен в оборот в 1946 году и стал обозначать состояние политической, экономической, идеологической, «полувоенной» и прочей конфронтации. Один из главных теоретиков и практиков холодной войны, основатель и первый руководитель ЦРУ Аллен Даллес считал ее вершиной стратегического искусства, называя «балансированием на грани войны». Однако в действительности холодная война против СССР началась не в 1946 году, а гораздо раньше. Уже в 1943 году в разведывательных центрах США обсуждались не только планы текущих диверсионных действий против Германии и Японии, но и грядущих тайных операций против своего союзника – СССР. Уже тогда в уставном документе американской армии (наставление М 33-5) впервые появилось понятие «психологическая война». Расшифровывалось оно так: «планомерное ведение пропаганды, главная цель которой заключается в том, чтобы влиять на взгляды, настроения, ориентацию войск и населения противника, населения нейтральных и союзных стран, с тем, чтобы содействовать осуществлению государственных целей и задач».

А в меморандуме Совета национальной безопасности США, датированном мартом 1948 года, объявлялось, что «разгром сил мирового коммунизма, руководимого Советами, имеет жизненно важное значение для безопасности Соединенных Штатов. Этой цели, – записано в меморандуме, – невозможно достичь посредством оборонительной политики. Соответственно Соединенные Штаты должны взять на себя руководящую роль в организации всемирного контрнаступления во имя мобилизации и укрепления наших собственных сил и антикоммунистических сил несоветского мира, а также в подрыве мощи коммунистических сил». Какие же методы считались подходящими для достижения этих «жизненно важных целей» США? В совокупности эти методы входили в категорию «ниже порога войны» и представляли собой стратегию холодной войны.

Через несколько месяцев следует новое дополнение. В директиве 20/1 от 18 августа 1948 года Совет национальной безопасности повышает ставки в «балансировании на грани войны». Рекомендуется «отбрасывание советской власти», превращение СССР в государство, «слабое в политическом, военном и психологическом отношении по сравнению с внешними силами, находящимися вне пределов его контроля». «В худшем варианте, – читаем мы далее, то есть при сохранении советской власти на всей или почти всей нынешней советской территории, мы должны потребовать:

а) выполнения чисто военных условий (сдача вооружения, демилитаризация ключевых регионов и т. д.) с тем, чтобы на долгое время обеспечить военную беспомощность;

б) выполнения условий, которые должны вызвать существенную экономическую зависимость.

Все условия должны быть жесткими и унизительными для коммунистического режима. Они могут напоминать Брест-Литовский мир 1918 года».

Читая эти секретные документы полувековой давности, нельзя не задумываться над тем, что ныне против нашей страны разыгрывается именно тот сценарий, который разработал еще Даллес. Мы с ним впервые ознакомились в художественном изложении писателя Анатолия Иванова, что и поспособствовало тому, чтобы представить его фальшивкой. Однако план Даллеса существовал, просто изложен был, естественно, другим языком. Здесь же дана его концентрированная суть.

«Посеяв там (в Советском Союзе) хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить. Как? Мы найдем единомышленников… Найдем союзников и помощников в самой России.

Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности.

Мы будем незаметно, но активно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель…

Честность и порядочность будут осмеиваться и превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, – все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом…»

А основным исполнителем, вернее режиссером, холодной войны еще с конца 40-х годов стало ЦРУ США, которое вовлекло в нее специальные службы других государств.

Было ли известно об этих планах в СССР? Да, КГБ располагало копиями американских стратегических планов холодной войны и разрабатывало меры по противодействию им… Но были ли эти меры осуществлены? А если осуществлялись, то почему же они оказались не эффективны?

Психологическая война

В. С. Широнин пишет, что, когда он впервые ознакомился с инструкцией ЦРУ, изданной в 50-е годы, о психологической войне против СССР, его охватило смятение – настолько чудовищными выглядели ее методы и цели, которых планировалось достигнуть. Эти подрывные цели поначалу показались ему надуманными, нереальными. Неужели у них могут найтись в России «союзники и помощники»? Особенно удивляло внимание к национальному вопросу. Действительно ли столь опасен национализм? Неужели возможно внедрить «вражду и ненависть к русскому народу», спасшему от «коричневой чумы» человечество? И можно ли «культивировать» все эти «ценности» незаметно?

Но по мере знакомства с фактами и документами западных спецслужб подобные вопросы отпадали. Даллес опирался на конкретные научные разработки и секретные инструкции, утвержденные на правительственном уровне. Например, одной из главных целей, которые, как полагали американские специалисты, нужно было разрушить, являлся так называемый «комплекс Ленина», засевший, по их мнению, в умах советских людей. Для его разрушения был разработан целый ряд специальных научных проектов, щедро финансируемых ЦРУ США. Один из самых засекреченных носил название «Гарвардский».

С. П. Новиков, профессор Стратфордского университета, составил его довольно подробное описание:

«Об этом Гарвардском проекте известно, что в нем содержится обширное психологическое исследование новой эмиграции из СССР, так сказать, гомо советикус, что над ним работали лучшие американские советологи, что на этот проект было ассигновано несколько миллионов долларов и что он был подготовлен в 1949—51 годах в основном в Мюнхене. В процессе работы над этим проектом сотни советских беженцев подверглись специальным психологическим исследованиям вплоть до интимнейших интервью на сексуальные темы, где каждое слово записывалось на магнитофон. Давались и другие тесты, где с помощью психоанализа выясняли различные психологические комплексы. Одним из таких комплексов был «комплекс Ленина».

В Гарвардском проекте были изложены научные планы и соображения о подготовке соответствующих кадров для начинавшейся в то время психологической войны между Западом и Востоком. Программа-минимум Гарвардского проекта состояла в том, чтобы посеять в грядущих поколениях сомнения в ленинизме, который является-де «ошибкой истории», временным и непрочным общественным состоянием части человечества. Наиболее метко значимость и алгоритмы работы исторического приоритета охарактеризовал Джордж Оруэлл в своем знаменитом романе «1984»: «Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее. А тот, кто контролирует настоящее, тот всевластен над прошлым». В практическом выражении это проявляется в непрестанном переписывании нашей истории, которое у нас происходит по сей день, благодаря неустанным стараниям наших СМИ и ТВ, не говоря уж об ангажированных историках. Но корни этого сизифова труда растут из Гарвардского проекта.

Первоначально в полном соответствии с программой-минимум нам был навязан лозунг так называемой деидеологизации, которая буйным цветом разрослась на уже хорошо взрыхленной почве антиленинианы. Все возможности Запада, начиная с заявлений первых государственных лиц, их советников, политологов и заканчивая целенаправленными передачами радиоголосов, подключились к «деидеологической кампании», одобряли ее и стимулировали материально. Деидеологизация методично вносила хаос в партийную работу в СССР. Потом начался поиск врагов в лице партократов, аппаратчиков и «консерваторов». В действительности же никакой деидеологизации не было, под этим лозунгом просто происходила замена одной идеологии на другую. Это вообще было одной из характерных черт перестройки – извращение терминов и понятий, когда махровая демагогия служила прикрытием для разрушения великой державы.

У программы-максимум были еще более широкие цели. Она ставила задачу разрушения любви к Родине. Патриотизм должны были заменить так называемые «общечеловеческие ценности». Тогда-то патриотизм и стал «последним прибежищем негодяяв», а Россия – «тюрьмой народов».

«Гарвардский спецпроект» каждый год дополнялся новыми научными разработками. Характерной их чертой являлось разжигание в СССР национализма и вражды народов.

Говоря об этом, невозможно не вспомнить главного антисоветчика Запада Збигнева Бжезинского, одного из умнейших и коварнейших врагов нашей страны. Борьба с коммунизмом для Бжезинского была лишь своего рода прикрытием, нацеленным на разрушение Советской России как таковой. Создав себе имидж борца против коммунистической идеологии, Бжезинский на самом деле решал не идеологическую, а геополитическую задачу – все ту же, неизменную с начала века, – «убрать с глобуса» сначала Советский Союз, а затем и Россию.

Еще в начале 80-х годов Бжезинский представил американскому Госдепартаменту «План игры. Геостратегическая структура ведения борьбы между США и СССР». «Данный доклад, – указывал он в сопроводительном письме, – не является просто еще одним аргументом о пороках советской системы, это практическое руководство к действию». Бжезинский писал:

«Децентрализовать империю (советскую), значит вызвать ее распад… любая значительная децентрализация – даже исключительно в экономической сфере – усилит потенциальные сепаратистские настроения среди граждан Советского Союза нерусской национальности. Экономическая децентрализация будет неизбежно означать политическую децентрализацию».

На чем же Бжезинский строил свои выводы и расчеты? Прежде всего на демографических тенденциях, которые показывали ослабление главенствующей роли великороссов. В семидесятых годах статистика свидетельствовала, что русские перестали составлять большинство советского народа. Дальнейшее уменьшение процентной доли русских неизбежно, считал Бжезинский. В 1980 году среди восемнадцатилетних в СССР было 48 % русских, 19 % других славян, 13 % мусульман, 20 % – «прочих». По заключению Бжезинского, в долгосрочном плане политические амбиции нерусских народов будут представлять собой «ахиллесову пяту» Советского Союза. «Потому, – рекомендовал он уже в тот период, – с течением времени надо сделать нерусские народы политически более активными и всячески поощрять это из-за рубежа». Кстати сказать, Бжезинский в своих расчетах пользовался советскими данными, взятыми из результатов всесоюзной переписи населения. Наши же политики, к сожалению, не предприняли необходимых мер для того, чтобы как-то повлиять на эти новые, негативные явления в жизни общества. То ли не оценили их значимости, а может быть, и не захотели этих мер предпринимать…

«Где в действительности можно провести разграничительную линию между великороссами и другими нациями, учитывая, что в последние десятилетия происходило интенсивное смешение наций?» – задал однажды вопрос Совету политического планирования Государственного департамента США Бжезинский. И сам ответил на него, прямо указав те регионы СССР, которые станут ареной предстоящих национальных конфликтов: «Реальные конфликты прежде всего могут разразиться в Прибалтийских республиках, густо заселенных непрошеными великороссами, в близких России в культурном отношении Белоруссии и Украине, и особенно на Кавказе и в среднеазиатских республиках». Ошибся Бжезинский только в отношении Белоруссии, не сумев предугадать появление Лукашенко.

Словом, цели «психологической войны» были настолько глобальны, что для их реализации требовался мощнейший и дорогостоящий механизм. «Спецработа» планировалась всерьез и надолго. В документах разведслужб США были конкретно поставлены стратегические задачи, спланированные на длительный период и дающие результат лишь по истечении определенного срока. «Психологическая война» против СССР, как явствует из этих документов, была возведена в ранг государственной политики.

Так, еще в 1948 году Совет национальной безопасности США рекомендовал предпринять «огромные пропагандистские усилия» против СССР. Планированием зарубежной пропаганды стал заниматься специальный орган – «Аппарат по связям с общественностью за рубежом». Из государственного бюджета ему было выделено в 1949 году 31,2 млн. долларов, в 1950-м – 47,3 млн. Деньги по тем временам огромнейшие.

Уже из этих цифр явствует, что американские стратеги рассматривали подрывную пропаганду как одно из главных средств на пути к поставленной цели – к новому мировому порядку, причем действовали методично, солидно и расчетливо, накапливая силы, разрабатывая тактику, создавая мощнейшие наступательные плацдармы. В послевоенный период в ведущих капиталистических странах начался активный процесс создания разного рода научно-исследовательских центров по проблемам антикоммунизма. Только в США к началу 80-х годов изучением СССР были заняты 170 университетов и исследовательских центров, всего же их было свыше четырехсот. В этих центрах были выращены опытнейшие советологи, кремленологи и прочие деятели антикоммунизма, обогатившие свою «науку» множеством различных «концепций». Вспомнить хотя бы широко известную теорию конвергенции, одним из создателей которой стал французский социолог и публицист Раймон Арон.

Рациональное зерно этой доктрины сводилось к тому, что вооруженной силой социализм одолеть не удастся и надо действовать «тихой сапой». Социализм, мол, не так уж плох, он даже хорош, более того, он похож на… капитализм. Будем же твердить о «мирном сближении» капитализма с социализмом, обуржуазивать социализм, способствуя его постепенному перерождению. На идею конвергенции «купились» многие наши государственные деятели.

История второй половины XX столетия свидетельствует, что США всегда были застрельщиками и организаторами массированных идеологических атак на социализм. Особенно ожесточенный характер эти атаки приобрели с приходом к власти администрации Рейгана, открыто провозгласившей всемирный антикоммунистический «крестовый поход» с целью изменения существовавшего общественного строя в СССР и других социалистических странах.

По мнению Широнина, можно даже точно назвать дату, когда Рейган, удовлетворенный результатами многолетней холодной войны, лично принял решение о переходе к наступательной стратегии против СССР, которому был приклеен ярлык «империи зла». Произошло это в январе 1981 года, буквально на второй день после его инаугурации в качестве президента США. А само решение было принято на основании секретного доклада Уильяма Кейси, незадолго до этого назначенного на должность директора ЦРУ.

Наряду с докладом Кейси принес Рейгану отчеты разведки о характере подрывных акций, проведенных против СССР, о действиях посольской резидентуры, находившейся в Москве и Ленинграде, материалы о советской армии, о состоянии обороны, экономики, а также сверхконфиденциальные данные о приобретенной агентуре, в том числе о позициях в государственных структурах СССР агентов влияния. Кейси продемонстрировал также диаграммы поступлений твердой валюты в Советский Союз.

Вывод директора ЦРУ был примерно таким: «Наступила благоприятная ситуация, чтобы нанести серьезный ущерб Советам, ввергнуть в полный хаос их экономику, а затем взять под контроль и под свое влияние дальнейшее развитие событий в обществе и государстве». Все это, конечно, во благо национальных интересов США.

Одобрив сказанное, Рейган резюмировал: «Здесь необходимы смелые методы». Об этих методах Кейси написал в книге, изданной уже после смерти бывшего президента США: «Я считал: нужны разведка, тайные операции, организованное движение сопротивления… нам нужны еще несколько Афганистанов». И заключил: «В будущем, в кризисных ситуациях, эти методы могут оказаться более результативными, чем снаряды и спутники».

Вскоре были предприняты конкретные организационные шаги. В США начали действовать штабы в виде специальной «межведомственной группы» и «группы общего планирования», в которые вошли государственный секретарь и шеф Пентагона, а также директора ЦРУ и ЮСИА.

Рейгану предлагалось «сформулировать стратегический замысел Доктрины как конечный демонтаж советской империи».

Как далее рассказывает Широнин, нашей разведке стало известно, что в начале 1982 года президент Рейган вместе с группой ближайших советников приступил к разработке наступательной стратегии по демонтажу «советской империи». Цели и средства этого глобального наступления были обозначены в серии секретных директив по национальной безопасности (NSDD), подписанных непосредственно президентом. Вот суть только некоторых из них:

– в марте 1982 года «NSDD-32» требовала «нейтрализации» советского влияния в Восточной Европе и применения тайных мер и прочих методов поддержки антисоветских организаций в этом регионе;

– в мае 1982 года Рейган подписал директиву на восьми страницах, определявшую экономическую стратегию США по отношению к СССР. В документе содержались инструкции для конкретных подразделений президентской администрации, а акцент делался на «использовании» слабых сторон советской экономики с целью ее подрыва путем «насильственного вовлечения Москвы в технологические гонки»;

– в ноябре 1982 года в «NSDD-66» было уже прямо объявлено, что цель политики Соединенных Штатов – это подрыв советской экономики методом атаки на ее «стратегическую триаду», т. е. на базовые отрасли, составлявшие основу советского народного хозяйства;

– наконец, в январе 1983 года Рейган подписал директиву «NSDD-75», в которой ставилась цель «фундаментальных изменений советской системы».

Да, это действительно был план активной, наступательной стратегии против Советского Союза. А поскольку значительная часть этой стратегии базировалась на ведении тайных операций, то именно директор ЦРУ Кейси стал ключевой фигурой этой необъявленной войны. Он имел круглосуточный доступ к президенту США. Именно Барон (таков был псевдоним Уильяма Кейси) держал в руках главные приводные ремни механизма по дестабилизации социалистического лагеря, включая тайные подрывные операции в Польше, Чехословакии, Афганистане.

Причем теперь руководство ею, которое раньше осуществлялось спецслужбами якобы без ведома политических инстанций, теперь официально возглавили вашингтонские чины высшего государственного уровня. И произошло это за год до того, как Рейган, вспомним, заявил о том, что «Соединенные Штаты уважают статус Советского Союза как сверхдержавы (superpower)… и у нас нет желания изменить его социальную систему». Вот уж поистине «на войне как на войне» – для победы хороши любые средства, в том числе откровенный обман.

При этом главная ставка делалась на создание и консолидацию «внутренних оппозиционных сил», которые при поддержке извне должны добиваться захвата власти и политической переориентации своих стран на Запад.

В директиве также говорилось о том, что в основу конкретных действий должна быть положена «программа демократии и публичной дипломатии».

Этой программой, в частности, предусматривалось выделение на ближайшие два года 85 миллионов долларов для подготовки будущих руководящих кадров и создания прозападных политических партий и профсоюзов в соцстранах, а также в странах «третьего мира», придерживающихся социалистической ориентации. На создание «национального и интернационального рабочего движения» ассигновалось 17,8 миллиона долларов, а на издание и распространение литературы, опровергающей «марксистскую диалектическую философию», – около 5,5 миллиона долларов.

Так, еще в начале 80-х годов на фронтах необъявленной войны началось активное наступление с целью утверждения нового мирового порядка. Главная ставка делалась на экспорт американских «ценностей», причем с использованием всего арсенала спецслужб, выделяя на это немалые средства.

Вторым важнейшим фактором в этой борьбе стало создание «будущих руководящих кадров прозападных политических партий». «Подготовка кадров» включала в себя денежные дотации, бесплатные зарубежные поездки, снабжение техникой компьютерного типа и так далее, проще говоря, элементарный подкуп. Это была самая настоящая вербовка агентуры, для виду прикрытая обучением ведению партийных или профсоюзных дел. Далеко не всегда речь шла о подготовке шпионов, перед которыми ставится задача добывать разведданные. Для западных спецслужб чаще было важнее создать сеть своих агентов влияния, которые проводили бы нужную для США политику. Стоит вспомнить, как после 1985 года некоторые «способные молодые люди» отправлялись из Москвы в Соединенные Штаты Америки для «повышения квалификации в области политологии».

Все это сопровождалось мощнейшими подрывными акциями Запада в политической, военной, экономической сферах. Наряду с этим Соединенные Штаты Америки предприняли огромные усилия для того, чтобы, как пишет в своих мемуарах Бжезинский, «вовлечь СССР в изматывающие региональные конфликты»…

Что ж, в истории человечества уже были примеры, когда предпринимались действия по подавлению морального духа населения страны – объекта открытой или скрытой агрессии. Почти 2500 лет назад китайский полководец и философ Сунь Цзы писал по этому поводу: «Разлагайте все хорошее, что имеется в стране вашего противника. Вовлекайте видных представителей вашего противника в преступные предприятия. Разжигайте ссоры и столкновения среди граждан вражеской страны. Подстрекайте молодежь против стариков. Мешайте всеми средствами деятельности правительства… Будьте щедры на предложения и подарки для покупки информации и сообщников. Вообще не экономьте ни на деньгах, ни на обещаниях, так как они приносят богатые дивиденды».

Не правда ли, весьма напоминает пресловутый план Даллеса? Так что наши геополитические противники ничего нового не открыли и не совершили. Подобное уже не раз случалось на земле. Дело лишь в масштабах содеянного. На сей раз жертвой стала страна, занимающая одну шестую часть суши, – одна из двух сверхдержав мира. Как писал по этому поводу недавно ушедший из жизни известный русский писатель, историк и публицист Ю. П. Петухов, Третья мировая война нами проиграна. «Россию предали, продали, пропили, разграбили и растоптали. Это, к нашему величайшему горю, единственная правда на конец второго тысячелетия и начало третьего».

Советская элита

Поэтому, зная о далеко идущих планах по установлению нового мирового порядка, о коварных, подлых методах их достижения, не будем рассылать проклятия в адрес наших геополитических противников – противник он и есть противник, он воюет за свои интересы. А вот почему наша элита, по сути, встала на сторону врага – хотелось бы понять. Необходимо понять, чтобы выжить, чтобы подобное не повторялось с нами вновь и вновь – до полного уничтожения, до исчезновения великого еще недавно государства с карты мира.

Заявления о том, что наша элита деградировала и выродилась, стали уже общим местом. Важны причины: почему происходит ее деградация и вырождение, почему такие люди, как тот же Громыко, верой и правдой всю жизнь служившие стране, вдруг отдают эту страну в руки заведомо ненадежного человека – того, кто по своим интеллектуальным и волевым качествам даже им, старикам, заведомо уступает?

«Почему происходит вырождение элиты (компрадорское перерождение)? – задается вопросом публицист Павел Краснов. И сам же отвечает:

– Важнейшая причина – невозможность оставить свои привилегии по наследству и отсутствие гарантий хорошей жизни, кроме того, хочется жизни очень богатой, разгульной и безответственной. Другая очень важная причина – стремление человеческого существа к минимизации усилий для достижения цели. Цель в данном случае – материальные и психические блага, которые можно купить за деньги (например, известность). Украсть и предать намного проще, чем честно заработать, поэтому интерес ясен. Кроме того, работают механизмы насыщения определенных Жажд. Дело в том, что во власть люди без Жажды власти обычно не идут – им там противно.

Но, думается, к нашей позднесоветской элите – старикам из Политбюро – такие объяснения малоприменимы. Власти у них было более чем достаточно. Что касается материальных и психических (?) благ, то к очень богатой и, тем более, разгульной жизни большая часть этой элиты, кажется, и не стремилась, не так была воспитана. В той мере, в какой им этого хотелось – прекрасные квартиры, элитные санатории, высокое материальное обеспечение, такая жизнь им была доступна. Мало того, пусть не полностью, но значительную часть своих привилегий (через устройство на хорошие места и должности) и материального достатка, вполне достаточного для безбедной и обеспеченной жизни, они своим детям передать могли и передавали.

Так, может быть, объяснение все же в другом – в том, что война, незаметная для большинства народа, шла не только с геополитическими противниками вне страны, но и внутри самой правящей элиты? Война двух течений, двух идеологий, начавшаяся еще в двадцатых годах, одна из которых, по имени человека, ее возглавлявшего, называлась троцкистской, а другая – сталинской? Война, проходившая при сильной, но скрытой помощи одному из этих течений извне, которое эту помощь в подходящий момент использовало на полную катушку для достижения своих целей – захвата власти, не смущаясь тем, что действует в интересах геополитического противника. Мало того, стало его орудием и оружием. Попробуем рассмотреть эту версию.

Но что же такое троцкизм, каковы его основные черты и идеологические основы?

Троцкизм, как пишут современные словари, – идеологическая доктрина, связанная с именем видного участника Октябрьской революции и одного из создателей Советского государства Л. Троцкого, который после проигрыша в оппозиционной борьбе Сталину был выслан из СССР и стремился распространять свои идеи с помощью учрежденного им в 30-е годы «Четвертого интернационала». Базовые принципы троцкизма – ставка на осуществление мировой революции (без чего невозможна окончательная победа социализма ни в одной стране), в качестве «кузницы» и «экспортера» которой в другие страны должна была выступать Советская Россия. Для этого Троцким была разработана стратегия так называемой «перманентной революции», непрерывно развивающейся из национальной в мировую, предусматривающей тотальное переустройство всего уклада жизни общества до полного исчезновения из него всех «буржуазных элементов», а также теория «первоначального социалистического накопления», призванного обеспечить форсированный рост промышленности за счет эксплуатации государством крестьянства.

Теория Троцкого всегда, и при его жизни, и после его смерти, пользовалась большой популярностью на Западе. Так, в 60-е годы, после распада «Четвертого интернационала», в разных странах мира образовалось большое количество троцкистских групп, при всем различии которых можно выделить некоторые общие для неотроцкизма моменты. Сохранив приверженность идее мировой революции, его идеологи (Т. Елифф, Т. Кемп и Дж. Хили в Англии, П. Ламбер во Франции, бельгиец Э. Мандель, американцы А. Герман и Дж. Хансен) обосновывают ее необходимость активизацией деятельности транснациональных корпораций (ТНК) во всем мире, в качестве социально-экономической модели рассматривают «самоуправляющийся социализм» (свободная ассоциация рабочих), предостерегают будущий социализм от возможного бюрократического и мелкобуржуазного «перерождения» и делают основную ставку на идеологическую пропаганду.

Несмотря на всю борьбу с троцкистской оппозицией, ее сторонники никогда не переводились и в СССР. В самом деле, скажите, что в ней могло не нравиться человеку левых взглядов, какими и были руководители советского государства? Убедительная, стройная теория, единственное, что царапает слух и взгляд, – явно высокомерное, презрительное, потребительское отношение к крестьянству. Однако в определенных исторических условиях без выжимания соков из деревни – продуктов труда, рабочей силы – обойтись было, к сожалению, невозможно, невозможно накормить город и провести индустриализацию страны. И Сталин в свое время воспользовался этой теорией Троцкого и без всяких угрызений совести применил ее при проведении коллективизации. Правда, попытавшись перед тем пойти более либеральным и менее жестоким, бухаринским путем, сделав ставку на кулака и в результате лично убедившись, что по-хорошему состоятельный хозяин задешево хлеб продавать не будет. Вспомним знаменитую историю, когда такой состоятельный хозяин во время хлебозаготовок с насмешкой заявил ему: «А ты, рябой, попляши передо мной, тогда, может, я тебе хлеб и продам».

Не раз пользовался Сталин и другими подходящими в данный исторический момент теоретическими наработками и идеями Троцкого. Все это было. И об этом необходимо помнить, чтобы понять широкое распространение и популярность троцкизма среди партийных руководителей Советской России.

Но нельзя забывать и другое.

То, о чем в своей книге «Теории систем» пишет А. А. Фетисов – ученый, известный своей диссидентской деятельностью в советское время: «Троцкизм с первых дней своего существования показал себя «силой» деятельной, беспокойной, энергичной и временами даже агрессивной. Он нападал, он кусался, огрызался… от него всем попадало, и меньшевикам, и большевикам… только, пожалуй, с одними эсерами он побаивался ссориться.

По мере приближения к Октябрю 1917 года беспокойство троцкизма и его агрессивность нарастали, а вместе с ними какой-то непонятный налет «загадочности» и авантюризма. Пока валили царя, троцкизм, хотя и выскакивал и заскакивал, однако шел более или менее сносно в общем русле революционных сил России.

Но затем, с февраля по октябрь 1917 года, в троцкизме обнаруживается некоторая растерянность и утрата былой «самобытности» – не то, чтобы троцкизм потерял былую энергию, напротив, он оставался по-прежнему деятельным, но в нем обнаруживается какая-то «задумчивость». Одним словом, период февраль – октябрь 1917 года можно назвать периодом «спокойного» троцкизма. Но так продолжалось совсем недолго.

Спокойствие покинуло троцкистов сразу же, как прозвучал выстрел «Авроры». Срыв переговоров в Бресте под флагом ребячьего лозунга – «ни войны, ни мира!» – как видим, ни мужества, ни серьезности. Далее чудачества Троцкого уже не покидали. Энергичная деятельность на посту Предреввоенсовета республики сменялась попытками стрелять коммунистов-комиссаров. Ненависть к царизму сменялась покровительством царским полковникам, вредившим созданию Красной армии. Искреннее участие в Социалистической революции – и здесь же отказ от социализма под лозунгом «спускайся на тормозах к капитализму». Признание союза рабочего класса и крестьянства в качестве основы дальнейшего движения – и здесь же: «разорим крестьянство и построим за его счет передовую индустрию!». Короче говоря, чудачества Троцкого неисчислимы.

И помимо всего прочего – оппозиции и дискуссии, дискуссии и оппозиции: в каких только оппозициях и дискуссиях не участвовал троцкизм, каких только он не навязывал партии дискуссий и оппозиций, сколько оппозиций он сам организовал и скольким оппозициям он дал пищу – и именно тогда, когда меньше всего страна нуждалась в оппозициях и дискуссиях, когда страна задыхалась от наседающих со всех сторон врагов, от разрухи, от голода, от дезорганизации и т. д. и т. п.

Даже Ленин взмолился о пощаде – тот Ленин, который никогда не боялся ни дискуссий, ни оппозиций и который всегда шел им навстречу, – и тот был вынужден рассматривать деятельность троцкизма как фракционную и в связи с этим был вынужден требовать сохранения единства в партии. Все то, что делал троцкизм в годы советской власти, было похоже даже не на фракционность, а скорее это был заговор, сознательно направленный на дезорганизацию, на подрыв становящегося на ноги нового общества».

То же отмечают в троцкизме и современные его критики, отмечая его постоянное раскачивание от ультралевых взглядов к оппортунизму и обратно, а также комбинации того и другого, считая, правда, это не чудачеством троцкистов, а неким постоянным свойством их политики.

К этому стоило бы еще прибавить абсолютное безразличие к стране и народу (если говорить о России), переходящие в крайнюю жестокость при осуществлении их «энергичной деятельности». Террор, расстрелы заложников, расстрелы без суда и следствия священников, дворян, купцов, офицеров и гимназистов только за принадлежность к «чуждому классу», трудовые армии, концентрационные лагеря, расказачивание, подрыв устоев института семьи, традиционной морали, насаждение сексуальной распущенности – все это происходило в первое послереволюционное десятилетие при абсолютном засилье троцкистов в органах власти.

Невольно возникает вопрос: так хотели ли они хотя бы «железной рукой загнать человечество к счастью» или же цели были совсем другими? Те, о которых говорил Сталин, объясняя народу репрессии в отношении троцкистов:

«На судебном процессе 1936 года, если вспомните, Каменев и Зиновьев решительно отрицали наличие у них какой-либо политической платформы. У них была полная возможность развернуть на судебном процессе свою политическую платформу. Однако они этого не сделали, заявив, что у них нет никакой политической платформы. Не может быть сомнения, что оба они лгали, отрицая наличие у них платформы. Теперь даже слепые видят, что у них была своя политическая платформа. Но почему они отрицали наличие у них какой-либо политической платформы? Потому что они боялись продемонстрировать свою действительную платформу реставрации капитализма в СССР, опасаясь, что такая платформа вызовет в рабочем классе отвращение.

На судебном процессе в 1937 году Пятаков, Радек и Сокольников стали на другой путь. Они не отрицали наличия политической платформы у троцкистов и зиновьевцев. Они признали наличие у них определенной политической платформы, признали и развернули ее в своих показаниях. Но развернули ее не для того, чтобы призвать к ней рабочий класс, призвать народ к поддержке троцкистской платформы, а для того, чтобы проклясть и заклеймить ее как платформу антинародную и антипролетарскую. Реставрация капитализма, ликвидация колхозов и совхозов, восстановление системы эксплуатации, союз с фашистскими силами Германии и Японии для приближения войны с Советским Союзом, борьба за войну против политики мира, территориальное расчленение Советского Союза с отдачей Украины немцам, а Приморья – японцам, подготовка военного поражения Советского Союза в случае нападения на него враждебных государств и как средство достижения этих задач – вредительство, диверсии, индивидуальный террор против руководителей советской власти, шпионаж в пользу японо-фашистских сил – такова развернутая Пятаковым, Радеком, Сокольниковым политическая платформа нынешнего троцкизма. Понятно, что такую платформу не могли не прятать троцкисты от народа, от рабочего класса. И они прятали ее не только от рабочего класса, но и от троцкистской массы, и не только от троцкистской массы, но даже от руководящей верхушки, состоявшей из небольшой кучки людей в 30–40 человек. Когда Радек и Пятаков потребовали от Троцкого разрешения на созыв маленькой конференции троцкистов в 30–40 человек для информации о характере этой платформы, Троцкий запретил им это, сказав, что нецелесообразно говорить о действительном характере этой платформы даже маленькой кучке троцкистов, так как такая «операция» может вызвать раскол.

«Политические деятели», прячущие свои взгляды, свою платформу не только от рабочего класса, но и от троцкистской массы, и не только от троцкистской массы, но и от руководящей верхушки троцкистов, – такова физиономия современного троцкизма» (Сталин И. В. О недостатках партийной работы и мерах по ликвидации троцкистских и иных двурушников. Доклад и Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 3–5 марта 1937 г. Партиздат, 1937 г. С. 12, 13).

Троцкизм живет и побеждает

То есть цель всегда была одна – власть, и ради этой высшей цели не жаль ничего: ни страны, ни народа, ни революционных завоеваний, за которые еще недавно так яро сражались, уничтожая миллионы и миллионы не вписавшихся в проект.

Однако, скажет современный читатель, эти сталинские наветы на деятелей ленинской (или все же троцкистской?) гвардии давно опровергнуты, почти все репрессированные оправданы и признаны невиновными. Но вот в документальном исследовании американских журналистов Майкла Сейерса и Альберта Кана «Тайная война против Советской России» приводятся фрагменты из письма Л. Троцкого Карлу Радеку (1935 г.), в котором, в частности, указывалось на необходимость секретного соглашения с германским и японским правительствами, перечислялись территориальные уступки в пользу враждебных СССР государств, без помощи которых сторонники Троцкого не могли рассчитывать на возвращение к власти:

«…Нам придется уступить Японии сахалинскую нефть и гарантировать ей поставку нефти в случае войны с Америкой. Мы также должны допустить ее к эксплуатации золота. Мы должны будем согласиться с требованием Германии не противодействовать ей в захвате придунайских стран и Балкан и не мешать Японии в захвате Китая… Неизбежно придется уступить Японии Приморье и Приамурье, а Германии – Украину».

В письме Троцкого также обозначался и характер режима, который должен быть установлен в России после свержения Советского правительства:

«…Допущение германского и японского капитала к эксплуатации СССР создаст крупные капиталистические интересы на советской территории. К ним потянутся в деревне те слои, которые не изжили капиталистической психологии и недовольны колхозами. Немцы и японцы потребуют от нас разряжения атмосферы в деревне, поэтому надо будет идти на уступки и допустить роспуск колхозов или выход из колхозов». (Сейерс М., Кан А. Тайная война против Советской России. М., 1947. С. 339).

То есть, как видим, американские журналисты документально, письмом самого Троцкого, подтверждают все сказанное Сталиным в его докладе.

Однако то, что казалось страшным злом Сталину и чудовищным преступлением народу, который потому и поддерживал массово репрессии и расстрельные приговоры, для части властной элиты оказалось не страшным и не убедительным. Например, для Хрущева, который, придя к власти после смерти Сталина, преподнес все случившееся совсем в другом свете и начал реабилитацию обвиненных в троцкизме и тех, кто когда-то был с ними связан.

Почему?

Оставим в стороне личные качества Хрущева, о котором, например, профессор Промакадемии имени Сталина Александр Соловьев в своем дневнике в январе 1931 года сделал запись: «Меня и некоторых других удивляет быстрый скачок Хрущева. Очень плохо учился в Промакадемии. Теперь второй секретарь, вместе с Кагановичем. Но удивительно недалекий и большой подхалим».

Оставим в стороне и некоторые обстоятельства личной жизни «великого реформатора» – такие, как наличие сына-предателя, попавшего в плен к немцам и потом за это расстрелянного уже нашими, за смерть которого Хрущев, как говорят, неосторожно при свидетелях поклялся отомстить Сталину, хотя бы мертвому. Живой Сталин для него был не по зубам.

Важнее, видимо, другое. Давно не секрет, что Хрущев сам симпатизировал троцкистам и уцелел лишь потому, что был слишком мелкой сошкой, к тому же сумел убедить Сталина, будто искренне заблуждался, а теперь исправился. Иначе говоря, Хрущев был как раз из тех, кто принадлежал к «троцкистской массе», разделявшей идеологические воззрения Троцкого, но не посвященной в конечные цели «политических деятелей», которые они не собирались обсуждать даже с «троцкистской верхушкой». Надо думать, что Хрущев (как, вероятно, и остальная «троцкистская масса», которая отнюдь не вся была репрессирована и расстреляна) не поверил словам Сталина об истинных целях троцкистов, а продолжал считать Троцкого «более правильным и последовательным революционером», чем «отец народов», который «предал» дело мировой революции, заговорил о патриотизме, забыв об интернационализме, и даже пошел на уступки «церковникам».

Все это Хрущев, придя к власти, тут же начал «исправлять», для начала устроив над Сталиным такой же «показательный процесс» под названием «разоблачение культа личности», какой Сталин устраивал над троцкистами, сам выступив в роли прокурора, нанеся своими «разоблачениями» такой вред международному коммунистическому движению, от которого оно уже не смогло оправиться. Например, число членов французской коммунистической партии после XX съезда КПСС сократилось в 10 раз, от СССР отвернулся Китай, который не считал Сталина виноватым. После хрущевских «разоблачений» Мао сказал: «Хрущев вложил меч в руку врага и поможет тиграм расправиться с нами. Если Советам меч ни к чему, то мы никогда не выпустим его из своих рук и распорядимся им как следует. Пусть в Советском Союзе оскорбляют его вождя, но мы всегда будем чтить его память и считать его мудрейшим из политиков XX века».

И действительно, авторитет СССР в мире стал серьезно падать. Словом, в международной политике Хрущев сделал то, за что ему были должны поставить памятник все мировые антикоммунисты. Зато Хрущев как преданный сторонник мировой революции пытался провозгласить любую страну, потерявшую колониальную зависимость, социалистической, мало обращая внимания на действительный характер установившегося в ней строя.

Некоторые критики Хрущева записывают его, как и Горбачева с Яковлевым, в тайные «агенты влияния», приводя в доказательство его многочисленные поездки за рубеж, его встречи с руководителями западных государств, о договоренностях которых мало известно.

Но и без прямого предательства, одних хрущевских преобразований, вполне троцкистских по своей сути, хватило, чтобы ввергнуть страну в пучину политического и экономического кризиса. «Целина», «совнархозы», «кукуруза», «ликвидация МТС», «запрет чистых паров», «материально-техническая база коммунизма к 1980 году», «специализация парткомов», «агрогорода», «борьба с религией», «урезка приусадебных участков», «неперспективные деревни», передача русских областей и городов национальным республикам – все это и многое другое лишь ускоряло губительный процесс общего разложения, механизм которого был запущен Хрущевым сразу после захвата власти.

Однако самым главным ударом по стране стала потеря народом веры в правильность пути, по которому идет Советское государство, потеря веры в ее руководство – ведь если уж Сталин, с именем которого шли на смерть, оказался таким негодяем, то что говорить о других? Что говорить о самом Хрущеве, который столько лет преданно служил «тирану», а заговорил о его «преступлениях» только когда его не стало? Что говорить о других сталинских соратниках, которые, если верить Хрущеву, раньше от страха перед ним беспрекословно подчинялись «вождю-преступнику» и служили ему, а если не верить, то почему теперь они также молча, без возражений слушают, как на него выливают ведра грязи? Могут ли так вести себя честные, порядочные люди? Ответ был очевиден: верить никому нельзя. Так началось разрушение советского общества, и в стране появились первые диссиденты.

Сам же Хрущев, уже находясь на пенсии, написал в своих «воспоминаниях»: «Социалистический строй может победить в мире при условии, что им будет достигнута более высокая производительность труда, чем при капиталистическом строе. Наша производительность труда сейчас ниже, чем в ФРГ, Франции, Англии, США, Японии. Мы бьемся над этим столько лет, имеем такие просторы, такие ресурсы и никак не можем создать нужных запасов… Нельзя увлечь за собой народ только рассуждениями о марксистско-ленинском учении. Если государство и обещанная система не дают людям материальных и культурных благ больше, чем их обеспечивает капиталистический мир, бесполезно звать людей к коммунизму».

Хрущев только не написал, что это не его мысли, что он снова практически полностью повторяет слова своего тайного кумира Льва Давидовича, учению и методам которого он следовал, придя к руководству государством.

«Сознание Троцкого было сформировано на основе преклонения перед буржуазным Западом, его научно-промышленной мощью, – пишет в своей книге «Кто развязал Большой террор?» известный историк Александр Елисеев. – Троцкий не верил в то, что Россия способна сама построить социализм или хотя бы серьезно поднять свое хозяйство. «Отстояв себя в политическом и военном смысле как государство, – писал он в 1922 году, – мы к созданию социалистического общества не пришли и даже не подошли. Борьба за революционно-государственное самосохранение вызвала за этот период чрезвычайное понижение производительных сил; социализм же мыслим только на основе их роста и расцвета… Подлинный подъем социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы пролетариата в важнейших странах Европы» («Программа мира»).

Сердце Троцкого принадлежало Западу, в особенности – США, с чьими спецслужбами он сотрудничал на закате своей жизни».

А кому же принадлежало сердце Никиты Сергеевича? Неужели тоже Западу, который он то хоронил, то пытался догнать и перегнать, считая его более высокоразвитым обществом, чем СССР? Во всяком случае, как мы знаем, его потомки живут на Западе и, продолжая дело своего отца и деда, не перестают поливать грязью Россию.

К счастью, в 1964 году Хрущев был смещен со своего поста и отправлен на пенсию. Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Леонид Брежнев.

Золотые брежневские годы

Леонид Брежнев стал руководителем государства не в результате борьбы с Хрущевым и его взглядами. Все было сделано по-тихому, когда Хрущев был в отпуске, с помощью заговора партийного аппарата, которому надоел «волюнтаристский» стиль руководства, бесконечные реформы (все, как у Горбачева), разрушающие страну с катастрофической быстротой. В конце концов у «реформатора», решившего догнать и перегнать Америку по производству мяса и молока, с прилавков магазинов исчез даже хлеб, чего, казалось, уже и представить было нельзя, тем более после целинной-то эпопеи. Еще более не нравилась партийно-хозяйственной верхушке постоянная перетряска кадров, какой и при Сталине не было. Раздражал и мерзкий язык Хрущева, который, не задумываясь, мог любого оскорбить самым хамским образом. Стоит вспомнить хотя бы его слова о Громыко, профессионале высочайшей квалификации, о котором с огромным уважением отзывались все зарубежные коллеги, а Хрущев, назначивший его в свое время министром иностранных дел СССР, называл «абсолютно бесцветной личностью» и «лизоблюдом до мозга костей». (Каким, кстати, был сам при Сталине, о чем все «товарищи по партии» прекрасно помнили). Однажды он даже заявил: «Заставь Громыко снять в морозный день штаны и сесть… на лед, он и это сделает». Такие «меткие» замечания, характеризующие скорее его, а не тех, кого он оскорблял, Хрущев отпускал не только по адресу Громыко.

Словом, «дорогой Никита Сергеевич» так достал и народ, и его руководство, что его уход из власти был предрешен. Но почему именно Брежнев, не блиставший ни эрудицией, ни какими-то другими особенными способностями, был избран Первым секретарем ЦК, то есть в той системе власти – главой огромного государства?

Оказывается, вопрос об избрании Брежнева твердо предрешен не был, не было даже четкой договоренности на этот счет, но сам ход событий, вся обстановка наверху играла именно в его пользу. Страна устала и от сталинского перенапряжения, и, может быть, еще более от хрущевских непоследовательных перекроек и перетрясок. Народ был озлоблен неожиданными нехватками продовольствия. Людям, включая партийный аппарат, нужен был передых, в том числе и для того, чтобы спокойно осмотреться и поразмыслить о прошлом и особенно будущем. То есть само время настоятельно требовало спокойного и осмотрительного руководителя. В этом смысле добродушный, терпеливый, осторожный и мягкосердечный Брежнев устраивал всех.

Брежнев отбросил хрущевские истерические метания, грозившие гибелью Советской державе. Он пытался продолжить все лучшее, что осталось от его предшественников: развитие державной мощи государства, космоса, научных достижений, искусства, культуры, спорта… Его «царствие» для простого российско-советского труженика, то есть для громадного большинства народа, стало самым благоприятным временем во всем многострадальном XX столетии. Ни войн, ни революций, ни репрессий. Ни голода, ни потрясений. Жизнь, пусть не быстро, но улучшалась. Советский рубль и вклады в сберкассы были незыблемы. Жилье получали по большей части бесплатно, хотя появились и так называемые кооперативные квартиры, которые можно было купить. Юноши и девушки из самых простых семей могли без блата и взяток поступать в лучшие столичные вузы. Абсолютно бесплатной была медицина. Впрочем, обо всем этом уже говорилось. В этом спокойствии и заключался секрет власти Леонида Ильича, не обладавшего, как опять-таки уже говорилось, особыми теоретическими и организаторскими способностями, но правившего половиной мира в течение восемнадцати лет – громадный срок по современным меркам! Впрочем, аппаратное чутье, способности к внутриаппаратным интригам у него были весьма высокими, что тоже не стоит сбрасывать со счетов. Он умел тихо, но эффективно расправляться с соперниками, без репрессий и скандалов удаляя и задвигая их на малозначащие должности и периферию власти. Так, однажды, в доверительной беседе академик Арзуманян, который был хорошо знаком с Брежневым, сказал о нем еще в начале его правления: «Учить этого человека борьбе за власть и расставлять кадры не придется».

Чего не было у Леонида Ильича, так это ясного понимания идеологических вопросов, их важности и приоритетности. Он был практик, хозяйственник, как и большинство его соратников. Между тем важнейшим политическим вопросом той поры было отношение нового руководства к оскверненной памяти Сталина. Безмолвно, но однозначно реабилитации вождя требовал народ. Трудно было в те годы увидеть грузовик или автобус, на лобовом стекле которого не красовался бы портрет Сталина. Офицерство армии и флота открыто требовали восстановления памяти Верховного главнокомандующего. Правда, партаппарат высшего звена оставался в этом вопросе, по крайней мере в своем большинстве, на «курсе XX съезда», но весь грандиозный партактив всего Советского Союза, близкий к народу, держал в основном обратную сторону.

Что касается ближайшего брежневского окружения, то в нем были, как говорится, «и те и эти». И «сталинисты», и сторонники хрущевской, т. е. троцкистской, линии XX съезда.

Между противоположными по духу группами началась ожесточенная борьба, сугубо закрытая даже для деятелей Центрального комитета партии. Борьба «за душу» самого Брежнева. Как вспоминает Г. Арбатов, один из тех, кто готовил будущую «перестройку», «ключевым, так сказать, исходным в сложившейся ситуации был все-таки вопрос: во что верит, чего хочет, что думает сам Брежнев? Первое время он был очень осторожен, не хотел себя связывать какими-то заявлениями и обещаниями, и, если бы меня спросили о его изначальной политической позиции, я бы затруднился ответить. Может быть, Брежнев, пока не стал Генеральным секретарем, даже не задумывался всерьез о большой политике, а присоединялся к тому, что говорил сначала Сталин, потом Хрущев, – вот и все. Такое в нашей политической практике тех лет было вполне возможно».

Но общество требовало четкого ответа: в 1965 году исполнялось 20 лет Победы в Великой Отечественной войне, роль Сталина в которой обойти было невозможно. После долгих соображений Брежнев решил последовать совету Андропова, который, по воспоминаниям Ф. Бурлацкого, «предложил полностью обойти вопрос о Сталине в докладе, попросту не упоминать его имени, учитывая разноголосицу мнений и сложившееся соотношение сил среди руководства. Юрий Владимирович считал, что нет проблемы, которая в большей степени может расколоть руководство, аппарат управления, да и всю партию и народ в тот момент, чем проблема Сталина. Брежнев в конечном счете остановился на варианте, близком к тому, что предлагал Андропов. В докладе к 20-летию Победы фамилия Сталина была упомянута только однажды».

Но реакция на это оказалась совершенно неожиданной и для Брежнева, и для его советников. «Что началось в зале! – пишет Сергей Семанов, смотревший это торжественное заседание в честь юбилея Победы по телевизору. – Неистовый шквал аплодисментов, казалось, сотрясет стены Кремлевского дворца, так много повидавшего. Кто-то стал уже вставать, прозвучали первые приветственные клики в честь Вождя. Брежнев, окруженный безмолвно застывшим президиумом, сперва оторопело смотрел в зал, потом быстро-быстро стал читать дальнейшие фразы текста. Зал постепенно и явно неохотно затих. А зал этот состоял как раз из тех, кто именуется «партийным активом», то есть тех лиц, которые именуются «кадровым резервом». То был именно ИХ глас».

Казалось бы, реакция партактива и народа налицо, «линия партии» и лично Брежнева должна ей соответствовать. Но что делать с высшим аппаратом, многие сотрудники которого придерживались совсем других взглядов? Бороться с ними? Но в такой борьбе можно и власть потерять, это Брежнев прекрасно понимал. И продолжал «центристскую» линию, которую некоторые назвали «политическими качелями»: шаг – вперед, два – назад. Пока Леонид Ильич был в силе и вполне здоров, это ему еще удавалось, но со второй половины 70-х годов, с ухудшением здоровья, аппарат ЦК все более наполнялся сторонниками только одной доктрины – теми, кто исподволь начинал готовить перестройку. Птенцами гнезда Андропова.

Кстати, о здоровье Брежнева. Как считают в своей опубликованной газетой «Завтра» беседе близкие к Брежневу в то время люди – его помощник В. А. Голиков, проработавший вместе с ним более четверти века, и В. И. Болдин, заведующий Общим отделом ЦК КПСС в конце 80-х – начале 90-х, дело было не столько в инсультах, основательно подорвавших здоровье Леонида Ильича, сколько в том, что генсека приучили к сильнодействующим снотворным средствам, иначе говоря, наркотикам: они-то и вызвали столь быструю деградацию еще не сильно старого человека.

«В.Г. О его пристрастии уже многие знали. Во всяком случае, Андропов заставил всех ребят, которые были в охране, очищать у него карманы от наркотиков. Чтобы ни в портфелях, ни в столах вообще никаких таблеток не было. Ты ведь Чазова знаешь?

В.Б. Не очень, один раз встречался, но по рассказам Горбачева немного представляю. По-моему, хороший организатор. Подчиненные о нем говорят как о душевном человеке.

В.Г. Ничего тогда ты не знаешь. Только тебе скажу: фигура зловещая, не врач он, а бог знает кто еще, иначе бы не допустил такого лечения и смерти Леонида Ильича. Коля Родионов, который непосредственно лечил, не дожил, он умер. И врач Суслова помер. Так что есть о чем задуматься. Он (Чазов. – Н.Г.) всю информацию тащил в КГБ. И там решали, как лечить больного, что рекомендовать. Там еще медицинская сестра была с непонятной функцией. Кто-то ведь ее подсунул Брежневу. В то же время Андропов ребятам пригрозил:

– Я вас с работы выгоню, если у него будут обнаружены таблетки.

Врачи, видимо, советовались и решили давать ему по две-три таблетки, а остальные, как мне врач говорил, «пустышки». Хотя кто его знает, что это были за пустышки. Получалось пять таблеток, но не все они наркотические. Но кто-то подсовывал ему зарубежные сильнодействующие. Значит, отрава к нему все-таки попадала. А ты знаешь, какие за границей лекарства? Тебе я могу сказать, Валерий Иванович. Это были сильнодействующие средства. Они его и доконали…».

Однако «зловещая фигура» Чазова была, как мы теперь знаем, креатурой Андропова, о роли которого в нашей истории и в гибели великого государства сейчас высказываются самые противоречивые мнения. Кто-то считает его патриотом и чуть ли не сталинистом, кто-то замаскированным троцкистом, вырастившим и воспитавшим едва ли не всю плеяду будущих прорабов и архитекторов так называемой «перестройки», погубившей страну, кто-то даже говорит о нем как о «посвященном», направлявшем движение Советского государства по планам западного «мондиалистского проекта» к собственной гибели.

Андроповские кадры

Темного в биографии и деятельности самого долговременного председателя КГБ и одного из последних генсеков в самом деле предостаточно. Но не будем копаться в его происхождении, национальности и семейных делах. Для нас важнее его деятельность уже в ЦК КПСС, куда он попал после подавления венгерского восстания, получив должность заведующего отделом, который «вел» все социалистические страны и от которого зависели «подбор и расстановка кадров» во всех социалистических странах, от Северной Кореи до Восточной Германии. Конечно, высшие «кадры» утверждали на Политбюро, так, но «готовил вопросы» именно отдел, то есть, по сути, лично Андропов. Не нужно и пояснять, какой реальной властью он стал обладать. Кстати, кандидатуру нового руководителя отдела предложил министр иностранных дел Громыко, который заметил и оценил то, что Андропов ориентируется в международных делах. Возражений не последовало. Андропов получил редкую возможность набирать молодых людей, не прошедших школу партийного аппарата.

Критериями отбора в свой отдел Юрий Владимирович ни с кем не делился, но об обстановке там оставлено немало интересных воспоминаний.

Вот что пишет, например, один из его тогдашних сотрудников академик Г. Арбатов: «Я был приглашен консультантом в отдел Ю. В. Андропова в мае 1964 года. Могу сказать, что собранная им группа консультантов была одним из самых выдающихся «оазисов» творческой мысли того времени… Очень существенным было то, что такую группу собрал вокруг себя секретарь ЦК КПСС. Он действительно испытывал в ней потребность, постоянно и много работал с консультантами. И работал, не только давая поручения. В сложных ситуациях (а их было много), да и вообще на завершающем этапе работы все «задействованные» в ней собирались у Андропова в кабинете, снимали пиджаки, он брал ручку – и начиналось коллективное творчество, часто очень интересное для участников и, как правило, плодотворное для дела. По ходу работы разгорались дискуссии, они нередко перебрасывались на другие, посторонние, но также всегда важные темы. Словом, если говорить академическим языком, работа превращалась в увлекательный теоретический и политический семинар. Очень интересный для нас, консультантов, и, я уверен, для Андропова, иначе он от такого метода работы просто отказался бы. И не только интересный, но и полезный…

В ходе общения с консультантами он пополнял свои знания, и не только академические. Такая работа и общение служили для Андропова дополнительным источником информации, неортодоксальных оценок и мнений, то есть как раз того, чего нашим руководителям больше всего и недоставало. Он все это в полной мере получал, тем более что с самого начала установил (и время от времени повторял) правило: «В этой комнате разговор начистоту, абсолютно открытый, никто своих мнений не скрывает. Другое дело… когда выходишь за дверь, тогда уж веди себя по общепризнанным правилам».

Иначе говоря, с самого начала в основу работы этого «консультативного» отдела было заложено некое двоемыслие: с единомышленниками – откровенно, со всеми прочими – в лучшем случае, умолчание, а скорее лицемерие. Нельзя же, в самом деле, разглашать перед «профанами» планы того «светлого» будущего, которое уже тогда, как выясняется, готовили им молодые, «неортодоксально мыслящие» будущие реформаторы.

Еще более интересны откровения другого участника этой «консультативной» группы – Ф. Бурлацкого:

«Работая с Ю.В., как его называли в отделе, с 1960-го по 1965 год и общаясь с ним практически каждый день, я убедился в том, что он вынашивает весьма серьезные и амбициозные планы и замыслы. Однажды он вернулся с заседания Президиума ЦК расстроенный, обескураженный: «Хрущев обсуждал вопрос о возможных молодых преемниках руководства страной, упомянул и меня, но выразил сожаление, что я не знаю экономики». Значит, уже тогда, в 1963 году, у Ю.В. мелькали мысли о самой высокой должности в партии и государстве. В 1967-м, назначенный председателем КГБ, он, как мне рассказывали, не вполне осторожно заявил в прощальной речи перед коллективом отдела: «Я ухожу не навсегда, я еще вернусь в ЦК».

Андропов поручил мне, – продолжает Бурлацкий, – создать и возглавить группу консультантов-советников, которые занимались бы проблемами преобразования в странах социализма, прежде всего внутри СССР, а также принципами отношений между двумя супердержавами. В нее вошли известные ныне ученые и публицисты: Г. Шахназаров, А. Бовин, Г. Арбатов, О. Богомолов, Л. Делюсин, В. Петренко, М. Титаренко. Андропов называл нас «аристократами духа». (Замечу, что «аристократы» пригодились и в горбачевское время, но никто из нашей группы не был привлечен в качестве эксперта при осуществлении ельцинских реформ.)

Узнав Андропова ближе, я понял: ему нужна была команда не только для работы с компартиями так называемых соцстран, он рассчитывал на большую перспективу, на продвижение к вершинам власти. Еще важнее для него было иметь под рукой людей, способных формулировать новые идеи для успешного преобразования страны.

Почему-то чаще всего об Андропове вспоминают как о руководителе КГБ в брежневский период. Однако гораздо интереснее и актуальнее реформаторские замыслы и планы, которые он начал воплощать в краткий период руководства страной после Брежнева. То было время народных, а не элитных реформ. (Это борьба-то с прогульщиками, которых отлавливали в кинотеатрах и парикмахерских, была временем народных реформ? Вряд ли люди, помнящие те времена, согласятся с Бурлацким. – Н.Г.)

Но в середине 60-х, даже нам, работавшим рядом с ним, о его потаенных планах не было известно.

Выступая после октябрьского Пленума ЦК КПСС, на котором изгнали Хрущева, перед руководством нашего отдела с докладом, Андропов бросил такую фразу: «Теперь мы пойдем более последовательно по пути XX съезда». Помнится, это резануло слух почти всем участникам совещания, уже наслышанным о предстоящем крутом развороте от идей этого съезда…

Я зашел к нему после совещания и предложил кратко, буквально на трех страницах, изложить программу деятельности нового руководства. Он согласился. И я написал программу из пяти пунктов: 1) осуществление экономической реформы на основе развития товарных и денежных отношений; 2) внедрение достижений технологической революции; 3) переход к научному управлению и преодоление коррупции и бюрократизма; 4) сосредоточение партии на идеологических проблемах и передача функций управления экономикой правительству; 5) формирование новых демократических институтов на принципах общенародного государства. Андропов доложил эту программу Брежневу и Косыгину во время совместной поездки в Польшу. Оба ее полностью отвергли. И это сыграло не последнюю роль в его перемещении из партийного аппарата в КГБ, чему он сопротивлялся до последней возможности».

О планах и программах Андропова и его команды мы еще вспомним, а сейчас остановимся более подробно на кадровом составе сотрудников и консультантов андроповского отдела. Кто такой Ф. Бурлацкий, разрабатывавший, не более и не менее, – политическую программу для руководства страны? В то время, в 1960-е годы, он был заведующим группой консультантов в андроповском отделе социалистических стран аппарата ЦК КПСС, а также политическим обозревателем «Правды», в 1980-х стал политическим обозревателем и главным редактором «Литературной газеты», в 1990-х – депутатом Верховного Совета СССР, в промежутках подрабатывая профессором Колумбийского, Гарвардского, Оксфордского университетов. Другой мемуарист, Георгий Аркадьевич Арбатов, пришел в отдел в мае 1964 года из журнала «Проблемы мира и социализма», в дальнейшем создал и возглавил Институт США и Канады, ныне академик. Далее, А. Бовин – сотрудник андроповского отдела, затем помощник Брежнева, затем звезда телеэкрана, потом посол в Израиле. В. Загладин, как сказано в официальном справочнике, «с 1964 в аппарате ЦК: консультант, руководитель группы консультантов международного отдела». Был советником Андропова. При Горбачеве еще более вознесся, потом исчез с горизонта. Консультировал Андропова и О. Т. Богомолов, специалист по экономике стран Восточной Европы, позже стал директором Института экономики мировой социалистической системы и академиком. Работал в том отдела и Г. Х. Шахназаров, будущий помощник Горбачева и член-корреспондент Академии наук. Там же начинал свою карьеру и будущий несменяемый помощник и референт Андропова, Брежнева и Горбачева А. Александров-Агентов.

Вот такой ближайший круг сложился возле Андропова вскоре после прихода его в ЦК. Причем он этот круг не унаследовал от предшественников, а подобрал его сам и почти со всеми ими долго и доверительно работал. Отметим и то, что все они были ярыми антисталинистами и скрытыми сторонниками прозападной либеральной ориентации, а позже стали так называемыми «прорабами перестройки».

Собственно, о том же говорит и сам Бурлацкий, может быть, правда, несколько преувеличивая: «Собравшаяся вокруг Ю.В. «могучая кучка» прогрессивных и мыслящих людей очень скоро стала претендовать на разработку крупных проблем нашей внутренней и внешней политики».

Случаен ли был подбор этих кадров? Безусловно, нет. Напротив, все это здорово напоминает создание в свое время Н. Бухариным пресловутой «школки» в рамках Института Красной профессуры, которую он рекламировал как школу теоретиков и творцов партийной идеологии. В последующем своем развитии, с помощью того же Бухарина и с его ведома, эти люди намечали и распределяли соответствующие посты между собой в руководящем аппарате партии. Кроме того, эта «школка» на протяжении всего своего существования делала упорные попытки прибрать к своим рукам всю руководящую партийную печать – «Правду», «Комсомольскую правду», журнал «Большевик» и прочие наши руководящие газеты, а также все политические учреждения, готовящие высококвалифицированные кадры партийных работников. Бухаринская «школка» в ходе процессов 30-х годов была разгромлена, однако воспитанные ею люди в партийном и идеологическом аппарате частично сохранились, но главное – бухаринский опыт был учтен при подготовке кадров будущей оппозиции и захвате ими главных позиций в партийном и идеологическом аппарате власти.

Действительно, уже в конце 60-х – начале 70-х годов редакции большей части центральных газет и журналов составляли откровенно антисталинские и, пока еще скрыто, антисоветские кадры. С партийными кадрами региональных и местных партаппаратов было в этом смысле сложнее, однако, благодаря партийной дисциплине, их можно было не опасаться – несмотря на свои, пусть даже просталинские и просоветские, взгляды, они в любом случае выполнили бы указание из центра, что и произошло во время перестройки. Поэтому главная борьба должна была развернуться и развернулась за позиции в центральном партийном и государственном аппарате страны.

Путь к власти

Итак, по словам Бурлацкого, Андропов вовсе не хотел покидать ЦК и становиться руководителем могущественного, но непопулярного ведомства. Может, так, может, и нет, однако стал. И, видимо, достаточно быстро понял преимушества своего нового положения, сделав КГБ орудием осуществления своих дальнейших планов. Как пишет помощник Е. К. Лигачева Валерий Легостаев, «В роли председателя КГБ Андропов… умело использовал неограниченные возможности подведомственной организации для усиления своих личных политических позиций с прицелом на приход к власти в СССР. Любимой темой публичных выступлений Андропова являлось строгое соблюдение социалистической законности. Одновременно в стране как-то сам собой сложился порядок, при котором все более или менее значительные фигуры партийного и государственного руководства, а также их близкие и дальние родственники оказались под плотным колпаком КГБ. Офицеры охраны и курьерской связи, персонал государственных дач, буфетчики и повара, водители служебных автомобилей, портные и сапожники – все они, обслуживающие высших руководителей партии и государства, – либо состояли в штатах КГБ, либо в той или иной форме с ним сотрудничали. Это называлось обеспечением безопасности государственного руководства, но с равным правом эту систему можно было бы назвать системой тотальной слежки за высшими должностными лицами СССР с целью сбора на них политического компромата.

В эпоху Андропова КГБ знал о каждом из руководителей страны все, вплоть до самых сокровенных мелочей частной жизни. Единственное, что в те годы удавалось советским лидерам делать незаметно для КГБ, – так это умирать. Происходило это обычно так: вечером человек в добром здравии отправлялся спать. Утром удивленная охрана обнаруживала его в постели мертвым. Старый стал, понимаешь! Именно так завершил в 1976 году свой земной путь маршал Гречко. Вечером после работы лег спать. Утром пришедший его будить адъютант застал в постели только мертвое тело. Душа маршала, как говорил в подобных обстоятельствах один мой цэковский приятель, «присоединилась к большинству». Спустя шесть лет похожий казус произошел и с самим Брежневым. Вечером поужинал и отправился спать. Правда, за ужином, есть свидетельства, один раз кашлянул. Утром явившиеся его будить сразу аж два офицера КГБ, пораженные, констатировали: готов! Вишь ты, не доглядели!..»

И Чазов дает стандартное заключение: «сердечная недостаточность»…

В самом деле, через некоторое время после того, как у Брежнева начались проблемы со здоровьем, начинается странная череда смертей среди партийных и государственных руководителей СССР, причем тех, которые считались наиболее способными и перспективными. В это время Брежнев был уже тяжело болен, в январе 1976 г. кремлевским врачам с трудом удалось вывести его из состояния клинической смерти. По слухам, после этого случая «наверху» решено было с почетом отправить Брежнева на пенсию, а на его место назначить секретаря ЦК КПСС Федора Кулакова, отвечавшего за сельское хозяйство. По другому, более позднему, варианту московских слухов, за Брежневым должны были сохранить номинальный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, а пост генерального секретаря партии передать Кулакову. О том, что эти слухи имели под собой основу, говорит хотя бы тот факт, что они тогда даже успели пересечь океан и проникнуть в американскую прессу. Увы, всему этому не суждено было сбыться.

В июне 1978 года при невыясненных обстоятельствах Федор Кулаков неожиданно «скончался от острой сердечной недостаточности с внезапной остановкой сердца». Между прочим, в бытность свою на посту первого секретаря Ставропольского обкома Кулаков покровительствовал Горбачеву. Однако его смерть помогла Горбачеву гораздо больше, чем его покровительство: в Кремле освободилось то единственное место, на которое Горбачев мог претендовать, – пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству.

После этой странной смерти поползли не менее странные слухи: будто бы Кулаков после неудачной попытки захватить власть перерезал себе вены. Люди, близко знавшие Кулакова, опровергали оба сообщения (и о сердечной недостаточности, и о перерезанных венах), утверждая, что он был здоров, как бык, не знал, что такое головная боль или простуда, и, несмотря ни на какие неприятности, оставался неисправимым оптимистом. Подозрения по поводу странной смерти Кулакова были косвенно подтверждены тем, что ни Брежнев, ни Косыгин, ни Суслов, ни Черненко на похороны своего коллеги из Политбюро не прибыли – случай беспрецедентный в разработанном до мелочей церемониале похорон на Красной площади.

4 октября 1980 года в странной автокатастрофе погибает первый секретарь КП Белоруссии Герой Советского Союза и Герой социалистического труда Петр Миронович Машеров, пользовавшийся большой популярностью в народе, которого многие считали первым кандидатом на пост генсека после давно и тяжело болевшего Брежнева. Авария произошла на лучшей в Союзе автомобильной дороге – обновленной, «олимпийской» – в светлый, сухой и тихий день. Причем случилось это в субботу, когда машин на дороге было меньше, чем обычно. Сразу же возникли до сих пор упорно сохраняющиеся слухи о том, что гибель Машерова – это политическое убийство, замаскированное под несчастный случай.

В том же октябре 1980 года случился второй обширный инфаркт у Алексея Николаевича Косыгина. Первый произошел в 1976 году. Его положили в клинику на Мичуринском проспекте. Понемногу он стал поправляться, ему были даже разрешены прогулки по территории больницы. И тут ему предложили подать заявление об отставке. Косыгину позвонил Черненко: «Алексей Николаевич, вы все болеете, есть мнение, что вам надо подать в отставку». Косыгин спросил: «А почему Леонид Ильич мне об этом не скажет?» «Да он сам болеет…» – не нашел ничего другого сказать в ответ Черненко. Алексей Николаевич написал заявление об освобождении его от обязанностей Председателя Совета Министров СССР. На следующий день после отставки Косыгина лишили охраны, правительственной связи, служебного ЗИЛа… После этого он прожил недолго – 18 декабря Косыгин умер от острой коронарной недостаточности.

Больше соперников у Андропова не оставалось. Самые сильные, молодые и дееспособные из оставшихся (Романов, Гришин) оказались к тому времени сильно замазаны различным компроматом. Так первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Г. Н. Романов, имевший репутацию предельно честного, абсолютно не коррумпированного человека, жесткого, умного технократа, будто бы взял на свадьбу дочери из «Эрмитажа» сервиз Екатерины Второй, а гости в пьяном кураже его разбили вдребезги. Хотя свадьба была в 1974 году, вспомнили о ней почему-то только в 76-м, после избрания Романова в Политбюро. В ЦК потекли письма разгневанных граждан, требующих призвать «партийного бонзу» к ответу. Романов, который, разумеется, никогда никаких сервизов в «Эрмитаже» не брал и гуляний не устраивал, обратился за разъяснениями к Андропову. Тот сказал, что, по их данным, акция организована зарубежными спецслужбами с целью политической дискредитации главы Ленинграда. Однако на просьбу Романова сделать по этому поводу от имени КГБ официальное заявление Андропов ответил: «Ну что мы будем на каждый их «чих» откликаться. Не обращай внимания, работай». Этот ответ укрепил Романова в подозрениях, что в действительности «утка» про сервиз, сломавшая в конце концов его карьеру, вылетела из закоулков КГБ. Не изменил он этого своего мнения до конца жизни. Словом, все по пословице: не так уж важно – ты украл или у тебя украли, главное – что пятно осталось.

Подобным же образом был скомпрометирован и секретарь Московского горкома В. Гришин, который, надо сказать, действительно был не без греха, прикрывая московскую торговую мафию. Органы КГБ арестовали директора главного столичного гастронома Соколова, которого позднее, уже при Андропове, ставшем генсеком, после суда расстреляли. Но расследование его афер привело к выявлению ниточек, ведущих на самый верх столичной власти, к Гришину.

Поскольку тогда на всевозможные грешки партийной верхушки по части воровства и взяточничества было принято закрывать глаза, очевидно, у Андропова, как главы КГБ, накопилось немало компромата и на других членов Политбюро, который он мог обнародовать в любой момент. Это и сделало его всесильным именно тогда, когда встал вопрос о выборе преемника Брежнева.

Для устранения из игры Кириленко даже не понадобилось собирать на него компромат. У него проявилось расстройство здоровья, а тут еще случился скандал с его детьми, которые якобы неподобающе вели себя в заграничных поездках.

Суслов, Громыко и Устинов на первую роль в партии и государстве не претендовали.

Любимец Брежнева Черненко (Костя) мог бы оказаться конкурентом Андропову, из всех членов Политбюро он был самым здоровым. Но, как говорят, однажды во время отдыха на юге он покушал рыбки домашнего копчения, присланной ему министром госбезопасности Украины Федорчуком, и через несколько часов его с признаками сильнейшего отравления отправили в Москву. Здоровье его оказалось сильно подорвано, что весьма уменьшило его шансы в борьбе за власть. Как произошло, что рыбу ела вся семья, а отравился лишь Черненко, до сих пор остается лишь гадать. Федорчук, в отличие от многих, воспоминаний не написал.

Ближе к осени 1981 года доклады Чазова о состоянии Брежнева становятся все более тревожными. Перед Андроповым встает вопрос о необходимости перехода из КГБ в ЦК, ибо, судя по всему, не за горами последний раунд схватки за власть. Возникает традиционная проблема вакансии. На этот раз выручил старейший, еще сталинского призыва, член ПБ 79-летний Михаил Андреевич Суслов. Он слыл догматиком (честно говоря, и был им) и мешал свободному творчеству художественных интеллигентов, за что они его не любили. Внешне производил впечатление продвинутого аскета или бедного школьного учителя. Высокий, сухой, с тонкими линиями умного, но неулыбчивого лица. Был предельно честным (каждые полгода часть своей зарплаты, а также все гонорары за статьи он сдавал в бухгалтерию ЦК для перевода в Фонд мира или другие общественные организации), обязательным в делах, осторожным и сдержанным в оценках. Он тщательно следил за своим здоровьем, подозрительно относился к врачам, в силу чего они с Чазовым друг друга весьма не любили. Правда, Суслов, несмотря на перенесенный в молодости туберкулез, и на восьмом десятке чувствовал себя неплохо и жаловался разве что на боли в суставах руки.

Умер он в январе 1982-го, как раз перед этим успешно пройдя в ведомстве Чазова на лучшем в СССР оборудовании, под наблюдением лучших кремлевских врачей плановую диспансеризацию: кровь из вены, кровь из пальца, ЭКГ и т. д. Особых проблем обнаружено не было, все в пределах возрастных отклонений. Он позвонил домой дочери, предложил вместе отужинать в больнице, чтобы с утра сразу ехать на службу. За ужином медсестра принесла какие-то таблетки. Выпил. Ночью – инсульт.

После смерти Суслова Андропов из КГБ перешел в ЦК на его место.

Брежневу лишь с великим трудом удалось добиться согласия членов ПБ на перемещение Андропова из КГБ на место Суслова. Кто-то его побаивался, кто-то не доверял, кто-то знал о его тяжелой болезни, кто-то считал в принципе неприемлемым выдвижение в руководство партии Председателя КГБ. В конечном счете, решение в пользу Андропова было принято ценой серьезной компенсации главным противникам его перехода: председательское место в КГБ переуступили Федорчуку.

Таким образом, Андропова как бы отделили от главного источника его силы. Но, как показало время, верные люди у него там все-таки остались. Андропова утвердили секретарем ЦК в мае 1982 года, а уже осенью, ориентируясь на очередной ноябрьский Пленум ЦК, Брежнев стал готовить маневр: сам он уходит на должность почетного председателя партии, а генсеком вместо него становится… Кто? Реальных кандидатур, считается, было две – Андропов и Щербицкий. Тогда противники Андропова извлекли на свет божий последний аргумент – его очень плохое здоровье. Какой смысл менять больного на больного? Брежнев позвонил Чазову, долго расспрашивал, правдивы ли слухи о смертельной болезни Андропова? Чазов прямого ответа не давал, юлил, стараясь успокоить генсека, говорил, что Андропова отправляют на тот свет уже 15 лет, а у него завидная работоспособность. Однако Брежнев не успокоился. Накануне 7 ноября вызвал к себе Андропова, долго расспрашивал его о здоровье. В конце пообещал, что после праздников будет снова серьезно говорить об этом с Чазовым.

7-го день выдался холодный. Брежнев отстоял на Мавзолее военный парад, демонстрацию и уехал на дачу в Кунцево. На следующий день поехал в Завидово поохотиться. Поздним утром 9-го, отдохнувший, в хорошем настроении, прибыл в Кремль. На 12 часов к нему, по его просьбе, переданной заранее, пригласили Андропова. О чем Брежнев говорил с Андроповым последний раз в своей жизни – доподлинно не известно. Но, безусловно, как минимум три человека – Устинов, Черненко и Щербицкий – знали о содержании разговора, правда, знанием своим ни с кем не поделились. Однако многие исследователи того исторического периода считают: если учесть всю совокупность обстоятельств на тот момент, то можно предположить с высокой степенью вероятности, что Брежнев, сославшись на болезнь Андропова и мнение «узкой группы» членов ПБ, сказал о принятом ими решении рекомендовать ноябрьскому Пленуму в качестве нового генсека все-таки Щербицкого. А Андропову как второму секретарю предстояло возглавить подготовку Пленума.

О том, как развивались события далее, пишет в своих воспоминаниях Валерий Легостаев: «Вечером после работы Брежнев вернулся в Кунцево. Поужинал и отправился спать. Как позже в беседе с писателем В. Карповым вспоминала Виктория Петровна, супруга Брежнева: «Прикрепленные (т. е. охрана. – В.Л.) помогли ему раздеться, дали снотворное, положили добавочное – вдруг еще понадобится». Утром почему-то сразу два сотрудника КГБ, Собаченков и В. Медведев, отправились будить Брежнева. Нашли его мертвым…

Всего лишь через три дня после своей последней беседы с Брежневым, а именно 12 ноября 1982 года, Андропов сидел в его кресле генсека… Не ясно, как удалось Андропову так быстро изменить настроение членов ПБ в свою пользу. В литературе на эту скользкую тему иногда туманно намекают: «его поддержала армия». Ага, значит, снова Устинов. Что касается Щербицкого, то он после случившегося фактически прервал все свои сношения с Андроповым, сохранив их только абсолютно неустранимый по служебным условиям минимум. Не многим лучше чувствовал себя Андропов и с Черненко. Трещина, разделявшая двух этих людей, вынужденных силою обстоятельств работать вместе, безостановочно расширялась, так что рано или поздно кто-то из них должен был в нее упасть».

Операция «Голгофа»

До Андропова считалось, что руководитель службы госбезопасности не имеет шансов стать в ряд политических руководителей страны, тем более стать первым среди них. Однако Андропов стал. И все же в Политбюро он оставался «чужим среди своих». Правда, скорее, не по причине своего поста Председателя КГБ, а из-за болезни почек, которая заставляла его вести жизнь аскета, придерживаться строгой диеты, а потому он оказывался «белой вороной» в среде высших руководителей партии и страны, любивших охоту, застолья и прочие радости жизни. Но, главное, если Брежнев и другие члены высшего руководства ощущали себя частицами единого коллектива, то Андропов в душе, видимо, презирал своих, по его мнению, недалеких коллег по Политбюро и ставил себя выше их в интеллектуальном и культурном отношении (во всяком случае, если судить по воспоминаниям его почитателей). Конечно, он старался никак этого не показывать, тем не менее, ни с кем из них у него не сложилось доверительных товарищеских отношений. Зато у него был имидж честного, умелого и преданного общему делу работника. Такой имидж не в малой степени помог ему занять опустевшее место Брежнева.

Ну, а что дальше? Чем он на практике оправдал и подтвердил свой имидж? Ради чего стремился к власти? Вспомним слова Бурлацкого о реформаторских замыслах и планах, которые Андропов будто бы начал воплощать в краткий период руководства страной после Брежнева, о людях, способных формулировать новые идеи для успешного преобразования страны, о реформах не элитных, но народных.

На самом деле никаких реформ проведено не было. То ли не успел «великий чекист», то ли в чем-то засомневался. Правда, известно, будто, придя к власти, Андропов на заседании Политбюро говорил о том, что «складывается невыгодная, неэффективная для нас структура внешней торговли, экономических связей в целом. Импорт растет, причем много берем «барахла», а не технологию. Западные страны стремятся взять и берут у нас сырье. Остальная продукция неконкурентоспособна». Однако ничего конкретного для исправления положения новый генсек не предложил, поэтому выводы получились довольно неопределенные: «Госплану, министерствам следует подумать, как расширить экспорт машин, конечных продуктов переработки нефти, что для этого нужно сделать. Одновременно надо скорректировать структуру импорта. С умом тратить деньги. К этой работе подключить обкомы партии…». (Цитата из книги В. И. Воротникова «Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС».)

Была еще попытка наведения порядка, которая, как помним, вылилась в облавы на прогульщиков. Правда, как пишут некоторые исследователи того периода, также намечал Андропов программу своего рода «хождения в народ» (ею, похоже, воспользовался его ставленник Горбачев), из которой, однако, ему удалось осуществить только первый пункт – посещение Московского станкостроительного завода имени Орджоникидзе, где он говорил о необходимости «восстановить порядок» и о том, что приструнить придется не только «низы», но и «верхи». Последнее рабочим, конечно, понравилось.

Больше Андропову появляться перед народом не пришлось. Большую часть своего времени на главном властном посту страны он провел в больнице. И все же он успел устроить основательную чистку в верхних эшелонах партийного и государственного аппарата. Из аппаратов ЦК и Совета Министров уволили около трети высокопоставленных чиновников, из 150 руководителей партийных организаций краев и областей 47 были сняты со своих постов. Тюрьму на Лубянке переполнили арестованные по подозрению в коррупции, несколько преступников были расстреляны. Суровой чистке подверглись и кадры милиции. Однако опять же непонятно: это были чистки запятнавших себя коррупционеров или замена просталинских и просоветских кадров на антисталинские, прозападные и либеральные? Если иметь в виду начавшиеся вскоре перемены и поголовное вступление партийных начальников в ряды «демократического» движения с демонстративным сжиганием и выбрасыванием партбилетов, то поневоле возникает вопрос: не были ли эти чистки одним из шагов по подготовке к намечавшейся перестройке?

В правление Андропова, как известно, произошло резкое усиление международной напряженности. Был сбит вторгшийся в советское воздушное пространство южнокорейский самолет с пассажирами на борту, что вызвало бурную реакцию общественности на Западе. Все больше трудностей возникало на переговорах между СССР и странами Запада о сокращении вооружений.

Увидев, что СССР оказался в международной изоляции, Андропов начал предпринимать шаги по налаживанию отношений с ведущими странами Запада, учитывая прежде всего их экономические интересы. Ударными темпами велось строительство газопровода Сибирь – Европа, по которому российский газ шел на Запад, обеспечивая тому повышение эффективности производства и качества жизни.

Это дела. А планы? Какие планы вынашивал «главный чекист СССР», о котором с таким пиететом вспоминают его бывшие сотрудники? Кстати, не только сотрудники, но и ни один вчерашний диссидент, пострадавший от Андропова, не подвергает его сегодня критике, не называет «безжалостным монстром тоталитарного режима». Напротив, в публикациях и на ТВ – только высокопарные эпитеты: «интеллигент», «умница», «утонченный» и т. п. Вспоминают, что Андропов не позволил посадить Солженицына, предпочтя его высылку в США, дружил с Е. Евтушенко, Ю. Любимовым, поддерживал «прогрессивную» и либеральную «Литературную газету». Никому не пришло в голову на волне «демократизации» заговорить о переименовании проспекта Андропова в Москве, хотя в то время в стране менялись тысячи названий городов и улиц.

А вот какой панегирик своему тезке написал Юрий Лужков: «Юрий Владимирович развернул наступление на коррупцию в партийном и государственном аппарате, пытался ограничить произвол милиции, ее криминализацию. Где-то мне попадались цифры, что в 1983 году в каждой области, крае или республике под судом и следствием находилось в среднем 250–300 ответственных работников. Это очень серьезно. Потом, при Горбачеве, все это было свернуто. Можно спорить и гадать о том, каким мог быть экономический курс Андропова и сколько рынка он допустил бы, но несомненно, что теневой экономике он развернуться бы не дал. Не знаю, был бы у нас сейчас капитализм, но бандитского капитализма – точно бы не было. Но дело не только в том, что началось наведение порядка. Люди осознали, что беспросвет, в котором они жили, не вечен, что возможен поворот к чему-то другому, лучшему. Помню такой политологический анекдот про пять противоречий социализма: никто не работает, но планы выполняются; планы выполняются, а ничего нет; ничего нет, а у всех все есть; у всех все есть, но все недовольны; все недовольны, но все всегда «за». В Москве этот замкнутый круг был самым прочным. Казалось, никакого выхода из него нет. И вот приходит человек и говорит, что в нашей жизни не все устроено как надо. Вроде бы самые простые слова, но сказать их тогда с высокой трибуны означало изменить жизнь. Так что вторая причина в том, что Андропов дал людям надежду на другую, лучшую жизнь».

О том, как хотел изменить нашу жизнь Андропов, написал отставной полковник госбезопасности Михаил Любимов в своей мгновенно ставшей популярной книге «Операция «Голгофа». В ней он пишет, что Андропов считал, будто советские люди перестали ценить социализм, а потому их следовало бы на десяток-другой лет бросить в омут капитализма, чтобы они на собственной шкуре почувствовали звериную суть капиталистического строя и уже сознательно стали бы бороться за восстановление социализма. Правда, в конце книги он говорит, что все написанное не более чем плод его фантазии, однако популярный православный публицист Михаил Антонов утверждает, будто ссылку на данный проект он встречал также в книге «известного радетеля «народных предприятий» В. Белоцерковского и в ряде других публикаций».

Итак, в начале книги главный герой, он же автор книги и высокопоставленный сотрудник КГБ, по указанию самого Андропова составляет аналитический прогноз всех возможных вариантов развития Советского Союза. При этом используются самые современные американские и отечественные методики, в программах учитывается воздействие многочисленных внешних и внутренних факторов, определявших развитие СССР. В результате получаются десять вариантов, которые все заканчивались полной экономической и политической катастрофой страны. После этого нашего героя отправляют на пенсию, но через некоторое время, поздно вечером, Андропов вызывает его к себе для доверительной беседы.

«– Вы поняли, почему вас уволили?

– Думаю, из-за моих прогнозов, – прямо сказал я, ожидая бури.

– Ваших великолепных прогнозов, – поправил Андропов, повергнув меня в изумление. – Ничего ужаснее я не читал, честно говоря, после этого я не спал несколько ночей. Однако они положили конец моим сомнениям. Выхода нет. Вы готовы выполнить мое задание особой важности?

– Несомненно, – ответил я совершенно искренне, ибо, скажу честно, всегда боготворил Юрия Владимировича…

– Все, что вы предсказали, – ужасная правда, – продолжал Андропов. – Этот процесс необратим, еще Лев Давидович Троцкий предвидел разложение партии и термидор. Наша с вами стратегическая задача – восстановить истинный социализм, избавившись ото всех наслоений прошлого».

Интересно, не правда ли? Особенно обращение к теоретическому наследию «гениального Льва Давидовича», о котором и сегодня постоянно вспоминают и наши левые, толпами переходящие на платформу неотроцкистов, и наши «правые», никогда, очевидно, об этом наследии не забывавшие, хотя и не говорящие о нем столь откровенно, как левые. И дальше Любимов приводит программу Андропова, абсолютно троцкистскую и по смыслу, и по жестокости – похоже, неотъемлемой черты троцкистов как старых, так и новых.

«Я убежден в том, что эта страна создана для коллективного общежития. Большинство народа может жить не иначе как за счет энергичного и талантливого меньшинства. Эту массу невозможно заставить работать, более того, она сразу начинает бунтовать. Какой выход? Уничтожить почти весь народ? Но это сталинщина! Остается единственное: создать новое общество…

Система умерла, и восстановить ее невозможно, да и не надо, зачем нам нужен живой труп? Задача состоит в том, чтобы окончательно уничтожить ее и построить на ее месте истинный социализм, который поддерживал бы весь народ! Весь народ, причем на свободных выборах! …Вот тут мы и переходим к сути операции. Любовь к социализму вырастет у нас из ненависти к капитализму. Поэтому вам поручается составить план внедрения капитализма в СССР, причем не мягкого, шведского социал-демократического типа. Мы должны ввергнуть страну в дикий, необузданный капитализм, где царит закон джунглей…

– Я все понял, Юрий Владимирович. Но не слишком ли это будет большим испытанием для нашего народа?

– Конечно, невероятно большим, но иного пути нет! Неужели вы считаете, что наша жалкая пропаганда может пробудить ненависть к капитализму? Только собственная практика…

Секретные встречи с Юрием Владимировичем я имел до его кончины – воистину самого печального дня в моей жизни – операция детально прорабатывалась, план был подписан им незадолго до смерти.

План операции под кодовым названием «Голгофа» распадался на четыре части:

1) системный развал существующего политико-экономического устройства страны;

2) переворот и форсированное внедрение капиталистической системы «дикого типа»;

3) направленное пролонгирование хаоса и неразберихи как средства мобилизации озверевших масс на борьбу с властью под социалистическими лозунгами;

4) социалистическая революция, поддержанная всем народом, радикальная аннигиляция компрадорской буржуазии и связанных с нею политико-экономических структур».

Вот такая кагэбистская фантастика, ставшая былью. Конечно, скажете вы, задним числом легко было сочинять любые версии, приписав авторство нашей совсем нефантастической Голгофы любому человеку, стоящему наверху властной системы, будь он хоть Председателем КГБ, хоть секретарем ЦК по идеологии. Их нет, они не опровергнут. Все так, только куда деть реальные, никем не отрицаемые, приведенные выше факты по подготовке кадров будущих «прорабов перестройки», вышедших из андроповского отдела, а также вытащенного Андроповым из ставропольской глубинки и продвигаемого им наверх Горбачева. О странных смертях и компрометации тех, кто мог составить реальную оппозицию новоявленным «реформаторам», уж не будем и упоминать – явных доказательств в причастности к ним КГБ нет. Да и все, взятое порознь, ни о чем особенном не говорит. Однако в совокупности выстраивается в зловещую систему действий, приведшую к уничтожению великой державы, обрушившую народ в пучину нищеты, страданий и бедствий, массового вымирания.

Вот только наступит ли следующая стадия, будто бы задуманная Андроповым, – восстановление истинного социализма, с одновременным избавлением ото всех наслоений прошлого, – большой вопрос. Впрочем, мечтал ли о том сам вдохновитель «Операции «Голгофа»? Ведь вдохновлявший его кумир, безвременно погибший под острием ледоруба, как мы помним, в своем письме к Радеку говорил о другом. В самом деле, как остроумно заметил один из участников интернетовского политического форума, из главного тезиса Троцкого о мировой революции вытекает один простой вывод: «Если мировая революция не удалась, то социализм в одной стране, то есть СССР, нежизнеспособен. Следовательно, надо просто сдаться Западу и жить так же, как они, до тех пор, пока не созреют предпосылки для мировой революции. В этом и есть суть неотроцкизма и всей политики Горбачева – капитуляция перед Западом. То есть неотроцкизм – это переработанный на потребу дня троцкизм, опирающийся на конкретную ситуацию в мире и СССР. А нынешние либералы – это переродившиеся, вернее перекрасившиеся, взявшие другое имя неотроцкисты. Космополитизм-интернационализм на основе западного проекта».

К такому же выводу, уже вполне серьезно, без сарказма говоря о троцкизме и его идеологических наследниках в жизни нашей страны, приходит и историк Александр Елисеев:

«Изучая политическую историю XX века, неизбежно приходишь к мысли о том, что левый экстремизм просто обречен эволюционировать в сторону западного либерализма… Левый экстремизм бывшего троцкиста Хрущева был проявлением «синдрома мировой революции». Стремительное политическое наступление на Запад, чуть не приведшее к мировой войне, сопровождалось заигрыванием с ним же и заимствованием многих его цивилизационных установок. Воспроизводилась «старая добрая» модель поведения Троцкого, парадоксальным образом сочетающего антизападную революционность и западничество. Но, в отличие от своих предшественников, советские неотроцкисты все-таки победили – хрущевизм, временно остановленный осторожными брежневскими партаппаратчиками, возродился при Горбачеве. Тогда начались разговоры о «ленинском социализме», о том, что «революция продолжается». Произошла реабилитация Троцкого и иже с ним. Окончилось все, правда, торжеством в России самого дикого и прозападного капитализма. Но ведь примерно того же и хотел Троцкий…».

Получается, что не устарел тезис Сталина об обострении классовой борьбы с развитием социализма, в котором противники вождя увидели только желание оправдать репрессии сталинского режима. По справедливому замечанию Геннадия Зюганова, «этот тезис приобретает совершенно иное звучание, когда анализируешь причины распада СССР и КПСС… Никто не ожидал, насколько сплоченными и озлобленными окажутся враги социализма, прятавшиеся до поры до времени за спину Горбачева под видом сторонников перестройки. События, которые произошли во второй половине восьмидесятых годов и в последующие годы, показывают нам, что контрреволюция никуда не делась, не отказывалась от захвата власти любыми, в том числе и кровавыми, способами». Аналогичным образом оценивал ситуацию и бывший сталинский нарком Л. М. Каганович, когда писал, как во время перестройки из всех щелей выползли «ликвидаторы СССР, социализма, реставраторы капитализма и старых дореволюционных порядков и эксплуатации… трудящихся». Далее он замечает: «А ведь кричали, что нет у нас врагов социализма, что это выдумки сталинского руководства. А теперь видно, сколько их маскировалось – «жив курилка» – даже в докторских и профессорских мантиях».

Что говорить о докторах и профессорах, если маскировался сам генсек, через несколько лет откровенно поведавший о том в своем докладе в американском университете:

«Целью моей жизни было разрушение коммунизма, который представляет собой невыносимую диктатуру над народом. В этом отношении меня поддержала и укрепила моя жена, у которой это мнение сложилось еще раньше, чем у меня. Успешнее всего я мог это сделать, исполняя высшие (государственные) функции. Поэтому моя супруга Раиса рекомендовала мне постоянно стремиться к высшим должностям. И когда я лично познакомился с Западом, мое решение стало бесповоротным. Я должен был устранить все руководство КПСС и СССР. Я должен был также убрать руководство во всех социалистических странах. Моим идеалом был путь социал-демократических партий. Плановая экономика так связала дееспособность народов, что она не могла проявиться в полной мере. Только рынок может привести ее к расцвету.

Для подобных целей я обрел и единомышленников. Прежде всего, это были Яковлев и Шеварднадзе, которые имеют огромные заслуги в ниспровержении коммунизма».

Комментарии, как говорится, излишни.

Роковая ошибка мистера Нет

С Горбачевым нам всем давно все ясно. Не ясно с Громыко: почему же Андрей Андреевич, может быть, самый осторожный из всех «осторожных брежневских партаппаратчиков», на решающем заседании Политбюро после смерти Черненко предложил выбрать генсеком Горбачева?

Неужели и он, всю жизнь не за страх, а за убеждения отстаивавший интересы государства в дипломатических схватках с политиками западных держав, являлся скрытым троцкистом и западником?

Нет, троцкистом он, конечно же, не был. Что касается Запада, то тут вопрос сложнее. Дело в том, что попавший на Запад – в Америку – еще совсем молодым человеком, в начале своей дипломатической и политической карьеры, и проведший за рубежами Родины едва ли не большую часть своей жизни, Андрей Андреевич Запад если и не полюбил, то стал испытывать к нему определенную симпатию. Вернее, даже не к Западу как таковому, а к западному – комфортному и демократическому – образу жизни, с его достатком, внешней корректностью и респектабельностью политической и интеллектуальной элиты, с которой ему в основном и приходилось общаться. Воспитанностью, культурой поведения, да и образованностью эта элита, безусловно, очень отличалась в лучшую сторону от элиты советской с ее рабоче-крестьянским происхождением, простотой, нередко переходящей в грубость, а то и, как в случае с Хрущевым, в откровенное хамство, от которого он немало пострадал. Похоже, что о впечатлениях от малых провинциальных американских городков, которые он посещал в молодости, от потрясших его тогда картин работы на конвейерах фордовских заводов – выжимающей человеческие силы, изматывающей даже здоровяков – Громыко к концу своей жизни уже не вспоминал. По крайней мере, до тех пор, пока не был вышвырнут Горбачевым на пенсию и не стал писать свои мемуары.

Видимо, внешняя интеллигентность, некоторый «западный» лоск, которого Андропов набрался во время работы в Венгрии, корректность в поведении, а также гораздо лучшее понимание международной обстановки по сравнению с другими политиками верхнего эшелона власти СССР и вызвали у Андрея Андреевича симпатию к будущему Председателю КГБ. Когда же Андропов оказался во главе Комитета, связь между ними еще более укрепилась. Ведь советские граждане, постоянно работающие за pубежом, как известно, были обязаны сотрудничать с КГБ. Правда, послы входили в номенклатуpy ЦК и официально были от этой обязанности освобождены, но на деле сотрудничали и послы, так что вся дипломатическая служба была под контролем у внешней разведки. Таким образом, министр иностранных дел был просто обречен на дpужбу с Председателем КГБ. Может быть, «дружба» – слишком сильное понятие, но сотрудничество, определенная взаимозависимость между ними существовали.

Мало того, в середине 70-х Громыко неожиданно для себя вообще оказался «на крючке» у Андропова, когда один из высокопоставленных сотрудников МИДа, помощник министра иностранных дел СССР, заместитель Генерального секретаря ООН Аркадий Шевченко был завербован американской разведкой, а потом и вовсе попросил в США политического убежища. Блистательной карьере Громыко мог наступить конец, если бы делу был дан ход. Но Андропов сумел спустить дело на тормозах, Громыко остался на своем посту. Надо ли объяснять, что после такого случая Юрий Владимирович обрел в лице Андрея Андреевича своего верного и постоянного сторонника в Политбюро. А сын Андропова, работавший в ведомстве Громыко, успешно продвигался по служебной лестнице. К тому же все члены Политбюро прекрасно знали, что ни один из них не застрахован против выброса компромата на них, который прилежно собирает КГБ. Если уж неподкупного Романова сумели замазать, пустив в ход откровенную «дезу», то что говорить о других, у которых имелись и кое-какие реальные грешки. Например, Лидия Дмитриевна Громыко, которую Андрей Андреевич преданно и трогательно любил всю жизнь, то ли по простоте душевной, то ли не в силах удержаться от соблазна, не считала предосудительным принимать от подчиненных и «друзей» различные подарки, иногда довольно дорогие.

Словом, с Председателем всесильного КГБ лучше было дружить, и Андрей Андреевич дружил и во всем его поддерживал. Причем не стоит думать, что только «корысти ради», – видимо, как человек, долго проживший на Западе и незаметно для себя усвоивший и принявший распространенные там представления, он во многом разделял «прогрессивные» взгляды Андропова. Вероятно, эти взгляды между ними обсуждались. Например, известно, что Андропов, Громыко и Устинов часто уединялись в «ореховой» комнате Кремля для обсуждения каких-то вопросов. Однако и от других членов руководства Андропов своих взглядов не скрывал, особенно после того, как встал во главе государства. Как пишет в своей книге «Погружение в бездну» историк и исследователь того периода в жизни страны Игорь Фроянов, «Выступая 22 ноября 1982 года на Пленуме ЦК КПСС… Ю. В. Андропов призывал не только использовать опыт «братских стран», но и обобщать «мировой опыт», т. е. стран капиталистического мира. Отсюда до идеи конвергенции и общечеловеческих ценностей – прямая дорога. Следовательно, уже на ноябрьском 1982 года Пленуме ЦК КПСС обозначился реформаторский замысел Андропова. Не случайно на Западе его стали воспринимать как «потенциального революционера». А это означает, что на него смотрели как на политического деятеля, способного если не сломать, то радикальным образом изменить традиционную советскую систему.

…Весьма показательна речь Ю. В. Андропова на июньском 1983 года Пленуме ЦК КПСС, посвященном вопросам идеологии. Генеральный секретарь сделал характерное признание: «Мы в своем общественном развитии подошли сейчас к такому историческому рубежу, когда не только назрели, но и стали неизбежными глубокие качественные изменения в производительных силах и соответствующее этому совершенствование производственных отношений». Столь же радикальные изменения должны произойти «во всех тех формах общественной жизни, которые принято называть надстройкой». Андропов, в частности, говорил о расширении социалистической демократии и гласности. В конечном итоге он вел речь о совершенствовании развитого социализма как дальнейшем продвижении к коммунизму».

Таким образом, делает вывод Фроянов, «…в плане историческом, в плане последующего развития событий правление Андропова имеет исключительно важное значение, поскольку оно определило их направление. В этом смысле его правление было хотя и непродолжительным, но довольно результативным. И здесь следует отметить как минимум три результата: 1. Андропов своими теоретическими размышлениями, посеявшими сомнения насчет успехов строительства социализма в СССР, подготовил почву для аналогичных «изысканий» Горбачева, выбросившего лозунги «больше социализма», «больше демократии» и затеявшего поиск «социализма с человеческим лицом» или «лучшего социализма»; 2. Андропов сформулировал если не все, то многие из тех задач, к разрешению которых приступил в ходе «перестройки» Горбачев; 3. Андропов усилил Горбачева, сделав его фактически вторым человеком в партийном руководстве».

А Андрей Андреевич Громыко, верный соратник Юрия Владимировича, продолжил его дело и выдвинул Горбачева в генсеки, чем в значительной мере предопределил дальнейший ход истории, причем не только нашей страны, но и мира.

К сожалению, сыграл свою роль при этом и личный интерес, о чем откровенно рассказывает в своей книге «Андрей Громыко. В лабиринтах Кремля» сын Громыко Анатолий.

Весной 1985 года, когда Черненко перестал показываться на публике, и стало ясно, что дни его сочтены, Анатолий, со всех сторон атакуемый вопросами, будет ли Андрей Громыко претендовать на главный властный пост страны, решил поговорить с отцом откровенно. Несомненно, искушенный дипломат, профессионал высочайшей пробы, самый долговременный министр иностранных дел СССР и на то время самый авторитетный член Политбюро, к тому же хорошо выглядевший, Андрей Андреевич не мог не размышлять на эту тему. Несомненно, он понимал, что был бы отнюдь не худшим правителем Советского Союза, чем смертельно больные Черненко и Андропов, несмотря на отсутствие опыта хозяйственного руководителя. Но он не потерял умения размышлять трезво.

«Вот что я тебе скажу, – ответил он сыну. – Не за горами мое 80-летие. После перенесенного, как мне сказали, «легкого инфаркта», да еще при аневризме, да еще операции на предстательной железе, думать о такой ноше, как секретарство, было бы безумием. Учти, у меня нет своей партийной или государственной базы, не говоря уже о военной, чтобы побороться за этот пост. Да и не хочется. Свое слово в истории я сказал, надеюсь, его не забудут. И ты знаешь? Мне запал в память твой анекдот о «пятилетке пышных похорон». Образно сказано…»

Но ведь такой базы не было и у Горбачева. А недоброжелателей и соперников было гораздо больше, чем у умного Громыко: и Романов, и Гришин, и Щербицкий… Однако поосторожничал, поскромничал Андрей Андреевич. И Анатолий решил действовать сам. Он, в то время директор Института Африки, а до того много лет проработавший в Институте мировой экономики и международных отношений – оплоте либерализма, давшем множество деятелей перестройки, – тогда эти взгляды полностью разделял. И потому симпатизировал Горбачеву, был хорошо знаком с Яковлевым. С ним-то он и решил поговорить на горячую тему. С Яковлевым они поняли друг друга мгновенно и договорились: если Андрей Громыко предложит на Политбюро кандидатуру Горбачева, то Горбачев, придя к власти, отдает Андрею Громыко должность Председателя Президиума Верховного Совета. Должность высокая, номинально – главы государства, но при сложившейся системе – не слишком обременительная, скорее представительская. То, что и нужно на старости лет заслуженному человеку. Об этом разговоре Анатолий рассказал отцу, и тот согласился, сказав, что тоже в душе был за кандидатуру Горбачева.

А дальше все произошло в соответствии с планом: после смерти Черненко Громыко на заседании Политбюро первым взял слово и предложил Горбачева, все с ним согласились, хотя далеко не все были довольны. Но, видимо, решили, что выбирают послушного, которого будут контролировать. Как потом рассказывал Андрей Андреевич сыну: «Никакой полемики или дискуссии у нас не было. Политбюро единогласно проголосовало за Горбачева. Если бы я промедлил, могли возникнуть проблемы. В таких ситуациях тот, кто выдвигает кандидатуру первым, многим рискует, если она не проходит. А тот, кто отмалчивается и согласно кивает головой, не рискует ничем. Я рискнул. Вот, собственно говоря, и все».

С недовольными Горбачев быстренько расправился – кого отправил на пенсию, кого с глаз подальше. Громыко через несколько месяцев получил обещанный пост Председателя Президиума Верховного Совета, но проработал на нем недолго – через пару лет Горбачев избавился и от Громыко, как и от всех остальных брежневских кадров, попросив-приказав всем им написать заявления с просьбой о выходе на пенсию. Все единогласно подчинились – партийная дисциплина оставалась для них незыблемым понятием.

До конца жизни Громыко переживал за свою ошибку, горько каясь и повторяя: «Не по Сеньке оказалась шапка, не по Сеньке…», а Анатолия, который иногда что-то пытался сказать о Горбачеве и его политике, резко прерывал: «Не говори мне об этом человеке!»

Сейчас нам, уже два десятка лет находящимся на Голгофе, которая все не кончается, остается лишь гадать: если бы не предложил тогда Громыко Горбачева в генсеки, пошла ли бы наша история по-другому? Удалось ли бы избежать распада Союза? Жили ли бы мы сейчас в другой стране?

Думается, вряд ли бы планы, вынашиваемые не меньше столетия нашими геополитическими противниками, поддерживаемые влиятельнейшей «пятой колонной» в верхах, могли быть сорваны тем, предложит Громыко Горбачева на пост генсека СССР или не предложит.

Насколько велика эта колонна, широка ее сеть, насколько и сегодня пронизывает она наш государственный и идеологический аппарат, недавно мне неожиданно подтвердили при обычном житейском общении в гостях у одной московской семьи. Милая хозяйка дома показывала альбом с семейными фотографиями, с особой гордостью представив портрет своего деда, видного деятеля военной верхушки нашей армии в 20—30-е годы, а стало быть, по своему положению весьма близкого и к Троцкому, и к Тухачевскому и, разумеется, расстрелянного в пресловутом 37-м.

– Ну, это ведь общая участь нашей элиты, – со вздохом сказала она. – Нет практически ни одной семьи среди известных ученых, деятелей культуры, наших политиков, у кого бы не было пострадавших в те годы.

Далее последовали примеры – действительно многочисленные и, в общем-то, хорошо известные.

Это заставляет задуматься. Получается, что практически вся наша нынешняя элита представляет собой даже не просто идеологических, а прямых наследников клана троцкистской оппозиции. И мы хотим, чтобы они объективно оценивали наше прошлое? Чтобы они строили планы будущего страны, опираясь в том числе и на опыт Сталина – своего злейшего врага? Ведь нельзя же забыть, что у народа практически нет семьи, в которой не было бы погибших или пострадавших в войну, когда мы все же, несмотря на страшные жертвы, победили – победили во главе со Сталиным; тогда как у элиты все потери – почти исключительно в 37-м, и опять же «благодаря» Сталину!

Так можем ли мы одинаково оценивать эти события? Может ли не быть между нами мировоззренческой пропасти? Между тем именно элита – политическая, культурная, научная – определяет пути развития государства, его идеологию, называет и даже навязывает с помощью телевидения, СМИ, образования культурные и национальные ценности, политические взгляды…

И, похоже, все больше ненавидит свой народ за то, что он эти взгляды, эти ценности, этот путь развития (который ему кажется путем разложения и уничтожения страны) не принимает.

В самом деле, вспомним недавнее голосование в телепроекте «Имя России». На первое-то место, как говорят независимые источники (даже Александр Минкин!), вышел не Александр Невский, а Сталин! Потому что люди, не вникая в политологические и исторические распри, все еще помнят: со Сталиным мы побеждали, с Троцким и троцкистами – каждый раз, когда они, их сторонники и последователи, начиная с Хрущева и кончая Горбачевым, приходили к власти, происходили дезорганизация, остановка в развитии, распад структурных связей. А, в конце концов, под лозунгом перестройки, построения «правильного социализма» и т. д. и т. п. – распад и гибель государства и вымирание народа.

Что же касается личности Андрея Андреевича Громыко, то он, несмотря на его роковую ошибку, все же остался в нашей истории и памяти как сталинский нарком – стойкий, непреклонный и несгибаемый защитник государственных интересов нашей страны.

Content

Нелли Гореславская
Андрей Громыко. Ошибка Мистера Нет

Загадка века?

Громыко – фамилия распространенная

«Два чувства дивно близки нам…»

«Откуда же все взялось?»

Это было их время

Образцовая семья. Неожиданный поворот в судьбе

«Москва! Как много в этом звуке…»

Америка, Америка – великая страна…

Война. И на дипломатических фронтах тоже

Президент Рузвельт…

…И его окружение

Политики и миллионеры

Робсон, Чаплин и другие знаменитости

Такая разная эмиграция

Тегеран. Первая встреча «Большой тройки»

После Тегерана. Ялта

Победа. Потсдамская конференция. Итоги войны

Наблюдая Сталина

Создание ООН

Первые решения ООН. Палестинский вопрос

Создание Израиля

Конец эпохи

Министр иностранных дел

Дипломатическая деятельность – труд тяжелый

Мы ждем перемен!

Эра «нового мирового порядка»

Психологическая война

Советская элита

Троцкизм живет и побеждает

Золотые брежневские годы

Андроповские кадры

Путь к власти

Операция «Голгофа»

Роковая ошибка мистера Нет