Анна Шехова

Счастливый покойник

В то октябрьское утро Феликс Янович Колбовский проснулся с тягостным предчувствием неприятностей. Это чувство было подобно предвестникам мигрени – когда сама боль еще не подступила, но мир уже подернулся мутной раздражающей пеленой, свет стал нестерпимо ярким, а во рту появился тошнотворный привкус.

Еще не открывая глаз, Феликс Янович ощутил накатывающую волну этого предчувствия и удивился ему. Впервые такое случилось с ним много лет назад – в тот день, о котором Колбовский крайне не любил вспоминать. Хотя попытка не вспоминать всегда заканчивалась одним и тем же – перед его глазами, как тогда, вставал двухэтажный бревенчатый дом Ружниковых, запертый и глухой к его стуку. И слепые окна, задернутые белыми занавесками, и крашеные подоконники, уставленные гераньками и фиалками – предметом неусыпной заботы Машеньки…

Придерживая одной рукой одеяло, другой Феликс Янович запалил лампу, стоящую на маленьком столике подле кровати. В комнате было холодно, и, спускаясь с постели, Колбовский продолжил кутаться в одеяло, чтобы не растерять мгновенно остатки тепла. Из-под двери пробивалась яркая полоска света, которая говорила о том, что Авдотья уже хозяйничает на кухне.

Феликс Янович сделал два шага, отделявшие его кровать от окна – спальня была крохотная, – и выглянул наружу. Там ожидаемо еще царила вязкая темнота, сквозь которую проступали лишь очертания ближайшей церквушки – храма Петра и Павла. Осень уже вошла в ту пору, когда утратила все свое очарование, оставив землю голой, неприбранной и грязной. Феликс Янович с тоской подумала, что хорошо бы уже нынче пошел снег, чтобы скрыть всю эту грязь. Позднюю осень он терпеть не мог, и если бы не служба, он бы и вовсе не выходил из дому. А то в такое время не удивительно, что душа начинает маяться от странных предчувствий. Да, определенно, все это может просто объясняться дурной погодой.

Немного успокоившись на этом, Феликс Янович отправился пить утренний чай.

⁂

Феликс Янович Колбовский вот уже десятый год служил начальником почты в столице яблоневых садов – Коломне. Городок был небольшой, угнездившийся между двух рек, и, как все прибрежные городки средней России, обладавший неизменной притягательностью для живописцев и пассажиров речных пароходов. Золоченые луковки церквей, пышная зелень многочисленных садов – а как же без них? – дома в два, редко три этажа. А также – тишина, покой и благолепие. По крайней мере, в глазах тех приезжих, кто ограничивался прогулкой по центральным улицам и обхоженной набережной. Да и зачем приезжим было бродить по окраинам, среди грязно-серых бревенчатых домов, которые немногим отличались от обычных деревенских изб? Нет, гости Коломны не совались сюда, в кривые и порой безымянные переулки, где было раздолье для бродячих собак, а также тех персон, кто не стремился мелькать на центральных улицах, там, где стояли полицейские будки.

Летом, на взгляд Феликса Яновича, Коломна была чудо как хороша – пышная зелень скрашивала даже бедность, церкви выглядели нарядными как именинницы и даже на окраинах приземистые дома утопали в ромашках, маках и васильках. Но в конце осени город обыкновенно представлял собой то самую жалкую и тягостную картину, которую являет собой обычная российская глубинка.

Тем не менее Феликс Янович даже после десяти лет службы пока не собирался перебираться ни в какое иное место. Если бы нашлись желающие спросить его – почему, то он бы, вероятно, затруднился с ответом. Точно так же он смущался и терялся каждый раз, когда десять лет назад его спрашивали о причинах его перевода из Москвы в Коломну. Появление нового молодого и, главное, холостого начальника почты возбудило немало толков на тогдашних журфиксах и салонах. От супруги городского головы Олимпиады Петровны быстро стало известно, что Феликс Янович сам подал прошение о переводе его в Коломну, хотя через несколько лет ему светило место начальника на одном из крупных московских почтамтов.

Однако же Колбовский, несмотря на кажущуюся простоватость, сумел обойти все ловушки, расставленные ему местными сплетницами, и при этом умудрился не ответить ни на один вопрос. Спустя несколько месяцев его оставили в покое, найдя удовлетворительное объяснение в состоянии его здоровья, а также явно присущей ему сентиментальности. Летними вечерами Феликса Яновича не раз видели на берегу реки, где он сидел в абсолютном и при этом безмятежном одиночестве, глядя на разворачивающееся за рекой багряное полотно заката. Безусловно, начальник почты принадлежал к тем чувствительным натурам, которым нечего делать в крупном городе, – решили местные дамы. На том все и успокоилось. Нельзя сказать, что они так уже сильно ошибались.

⁂

Шорох утренних газет всегда действовал успокаивающе на Феликса Яновича – он соединял в себе напоминание о шуме ветра в весенней дубраве и могущество печатного слова, которое было столь же незыблемым, как сама жизнь.

Газеты уже дожидались его в кабинете, и, едва шагнув за порог, он почувствовал терпкий с горчинкой запах типографской краски. Однако почтмейстер не торопился: он неспешно снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф, расправив полы и рукава – так, чтобы оно висело столь же безукоризненно, как сидело на манекене портного Устинцева, который слыл лучшим закройщиком верхней одежды на всю Коломну. Затем Феликс Янович оправил мундир перед зеркалом и невольно вздрогнул, увидев, как позади него в зеркале мелькнул чей-то силуэт.

– Доброе утро, Феликс Янович, – голос Аполлинарии Григорьевны был столь же отутюженный, как и ее форменное платье.

– Доброе утро, сударыня, – почтмейстер торопливо скрыл неудовольствие.

Аполлинария Григорьевна служила здесь на год дольше чем он, что, на ее взгляд, давало ей некие преимущества старожилки. И хотя формально она была в подчинении у него, часто Феликсу Яновичу казалось, что сама телеграфистка этого факта так и не осознала. Держалась она всегда безукоризненно, субординацию соблюдала, но все же Колбовского не покидало чувство, что Аполлинария Григорьевна словно всегда поглядывает на него с верхней ступеньки лестницы. Так, практически с первого дня у них с Аполлинарией Григорьевной установилось негласное соперничество за то, кто раньше пожалует на службу. И в девяти случаях из десяти победа оставалась за госпожой Сусалевой, поскольку Феликс Янович питал слабость к тому, чтобы засиживаться в ночи за книгой. Когда же Авдотья начала выговаривать ему за литры траченного керосина, он втихомолку перешел на свечи, предпочитая не вступать в прения с грозной экономкой, перед которой робели даже коломенские дворники.

Положа руку на сердце, Феликс Янович был бы счастлив избавиться от госпожи Сусалевой и поменять ее на какую-то менее заметную, пусть и не слишком опытную особу. Однако это не представлялось возможным, потому что Аполлинария Григорьевна была безупречна. Вся, начиная от кончиков начищенных башмаков и заканчивая морщинками – такими же ровными и аккуратными, словно они были нарисованы на ее лице карандашом талантливого гримера. Несмотря на свой почтенный возраст, Аполлинария Григорьевна не пропустила пока не единого служебного дня, а когда сам Феликс Янович пару лет назад три дня отсутствовал из-за тяжелейшей лихорадки, она встретила его холодным изумленным взглядом. И в качестве приветствия сказала лишь две фразы: «Беречься вам над, Феликс Янович. Дела не терпят распущенности». Телеграфистка была убеждена, что всякая хворь есть следствие распущенности.

– Сделать вам чаю, Феликс Янович? – спросила Аполлинария Григорьевна, делая вид, что ее очередная маленькая победа не значит ровным счетом ничего.

– Да, пожалуйста, – сдержанно кивнул он и направился в кабинет, твердо зная, что через пять минут получит чашку горячего чая с золотистым ломтиком лимона, напоминающим юный полумесяц. На блюдце рядом будет лежать ровно один кусочек коричневого сахара, а второй он тайком достанет из своих запасов – дабы избежать укоризненного взгляда телеграфистки, уверенной, что есть сладкое едва ли не больший грех, чем опаздывать на службу.

Кабинет Феликса Яновича был маленький – едва ли больше спаленки в его собственной квартире, но почтмейстера это вполне устраивало. В больших помещениях он чувствовал себя неуютно и немного потерянно. Здесь же все было как надо: одно большое окно, из которого открывался вид на задний двор, летом обильно заросший крапивой и лопухами, удобный стол под зеленым сукном, не менее удобный стул, напольные часы с маятником, уютно смахивающим минуты с поверхности дня. Просторную же комнату, в которой раньше располагался кабинет почтмейстера, Колбовский сразу по приезду передал под телеграф.

Устроившись за столом, Феликс Янович, наконец, счел возможным развернуть свежие, еще слегка пачкающие ладонь «Губернские ведомости». Однако же ничего тревожного, что могло бы подкрепить его предчувствие, они не сообщали. Торопливо пролистав газету до последней страницы, Колбовский облегченно вздохнул и, наконец, погрузился в неторопливое спокойное чтение. Когда Аполлинария Григорьевна принесла чай, Колбовский был уже полностью поглощен новостями о бесплатной читальне для рабочих и серии ограблений ювелирных лавок в Москве.

После традиционного чая и газеты день покатился по своей обычной, давно наезженной колее – от просмотра свежей почты и распределения ее по почтальонам, до официального пересчета принесенных посылок и тому подобных хлопот.

Пообедав в трактире господина Савельева томленой утиной грудкой и гречневой кашей, Феликс Янович уже собирался вернуться на почтамт, как прямо в дверях трактира столкнулся с полицейским урядником господином Кутилиным. Невысокий, но крепкий и коренастый, как пень столетнего дуба, Кутилин явно пребывал в крайне скверном расположении духа.

– Прошу прощения, Феликс Янович, – буркнул тот, пропуская его вперед.

– Вы на обед? – добродушно поинтересовался Колбовский, – Утиная грудка сегодня удалась, рекомендую.

– Утиная грудка! – Кутилин, известный любитель вкусно закусить, вздохнул. – Нет, Феликс Янович. Мне сейчас только стакан чая и – бежать! Да-с, бежать!

Эти слова, а особенно то, как Кутилин произнес их – раздраженно-устало, – прозвучали настолько в лад утреннему предчувствию Феликса Яновича, что тот больше не сомневался. С момента той печальной истории десятилетней давности он чуял беду – как иные старики костями чувствуют перемену погоды.

– Что-то случилось? – спросил он тихо, заранее предугадывая ответ.

– Не к обеду будет сказано, Феликс Янович, – буркнул Кутилин, будучи явно не против разделить с кем-то груз его новостей.

– Спасибо, но я уже отобедал, – напомнил Колбовский. – На вас свалилось очередное расследование?

– Слава господу, нет! – махнул рукой Кутилин, едва не сбив с ног мальчика-полового, который явно подошел слишком близко к беседующим господам. – Но дело все равно гадкое. Гаже не придумать.

И бросив грозный взгляд на полового, который по-прежнему крутился рядом, он с долженствующей торжественностью произнес.

– Купец Гривов нынче утром повесился!

Феликс Янович почувствовал, как знакомые колючие мураши разбегаются от центра груди по всему телу. С одной стороны, когда его предчувствия сбывались, он всегда испытывал некое облегчение, словно снимал тесные ботинки. С другой, радоваться тут, как правило, бывало нечему.

– Гривов? Вот уж странно, – медленно сказал он.

– По мне, самоубийство – всегда странно, – буркнул Кутилин. – Вроде христиане все, люди приличные. Господь терпел и нам велел. А они – поди же, в петлю лезут! Тьфу!

Кутилин опустился за ближайший стол, расстегнул ворот мундира и махнул рукой половому, который с круглыми глазами переваривал подслушанную новость.

– Мальчик, принеси чаю.

– Только чаю? Может, чего покрепче изволите-с? – тот быстро пришел в себя.

– Дурак, что ли? – беззлобно буркнул Кутилин. – Посередь дня? На службе?

Половой без дальнейших вопросов крутанулся на пятках и убежал. А Феликс Янович опустился на край стула, стиснув пальцы. Раздражающая мысль не давала ему покоя – билась, как назойливая муха бьется порой в окно среди ночи, и не будет тебе покоя, пока не встанешь и не откроешь.

– А вы как будто не слишком удивились, – Кутилин знал его не первый год, а потому прекрасно видел, что с тем происходит. Полицейский урядник был один из очень немногих людей, кто знал историю Колбовского и причины его приезда в Коломну. Более того, и сам урядник попросил назначения сюда из-за той же трагичной истории, которая и переплела их судьбы десять лет назад. Но об этом уже не знал никто, включая Феликса Яновича.

– Опять что-то вам померещилось? – Кутилин спрашивал без иронии. Он знал и про посещающие почтмейстера странные предчувствия.

– А вы, Петр Осипович, уверены, что тот сам с собой покончил? – ответил Колбовский вопросом на вопрос.

– Сомневаться не приходится, – кивнул Кутилин. – Один, в своей комнате. Ничего не украдено. Во всяком случае, вдова говорит, что ничего не пропало. Да и не будет грабитель с повешением возиться. Ножом бы ткнул – и все.

– Ограбление – не единственный мотив для убийства, – тихо сказал Колбовский, сам кляня себя за эти слова.

– Оно так. Да только других тоже нет, – Кутилин покачал головой. – Кому бы это понадобилось? Наследникам? Им и так неплохо жилось. Сын уже почитай всеми делами заправлял. А дочь… ну, тут даже говорить смешно! Жила у отца как у Христа за пазухой.

– Это она вам говорила? – не удержался от вопроса Феликс Янович.

– Нет, я ее пока не видал, – покачал Кутилин головой. – Она как про смерть отца узнала – так чуть в обморок не грохнулась. Слегла и не встает. Так, во всяком случае, мачеха сказала.

– А сама мачеха, стало быть, покрепче будет? Держится? – хмыкнул Феликс Янович.

– Гривова? Ну, Варвара Власовна – женщина недюжинного здоровья. Крепкая как сосна и упрямая как черт. Когда вопросы задавал – накинулась на меня, как фурия! Чуть не растерзала. А сама – ни слезинки, между тем.

– А почему накинулась-то? – удивился Феликс Янович.

Половой принес чай. Дождавшись, пока мальчишка уберется подальше, Кутилин понизил голос.

– Да не верит, что муж с собой покончил. Кричит, что убили.

– Я даже догадываюсь, почему, – медленно и словно нехотя сказал Колбовский.

– И почему же? – Кутилин прищурился и оставил стакан.

– Он был слишком счастлив, чтобы покончить с собой, – задумчиво протянул почтмейстер.

⁂

Двухэтажный основательный дом Гривова стоял на Ка-й улице, прямиком выходящей на рыночную площадь. На первом этаже, как водится, размещалась лавка, где торговали высококачественным сукном и прочими тканями. Несмотря на страшную новость, лавка была открыта, и через окно был виден стоящий за прилавком бледный и мрачный Тит Васильевич, управляющий Гривова. Видно, несчастная вдова все же не настолько страдала из-за смерти мужа, чтобы застопорить семейное дело. Обойдя дом с другой стороны, Феликс Янович позвонил у дверей. Не прошло и минуты, как ему открыла белая как молоко горничная Глаша.

– Ох, Феликс Янович, – обрадованно выдохнула она, словно явление начальника почты могло что-то изменить, – как же хорошо!

– Чего же хорошего, душечка? – искренне удивился Колбовский.

– А барыня только-только вас поминала, а вы уже и явились, – пояснила Глаша. – Говорила, что, мол, если кто-то и способен понять ее, так это вы.

Озадаченный Колбовский прошел за Глашей в гостиную, где ему навстречу едва ли не с распростертыми объятьями кинулась Варвара Власовна.

– Феликс Янович! Голубчик! Вы – мой ангел!

Колбовский, которого даже в детстве никто, включая его добрейшую матушку, не называл ангелом, почувствовал себя не в своей тарелке и уже начал жалеть, что явился.

– Я, собственно, услышал… И хотел выразить свое соболезнование, – неловко начал он, но Варвара Власовна, не слушая, продолжила.

– Вы скажете им! Скажете, что я не сошла с ума! Вы – мое спасение!

Феликс Янович внимательно посмотрел на купчиху. Вторая жена купца Гривова Варвара Власовна в свои неполные тридцать лет выглядела такой же гладкой и налитой, как осенняя груша. Она явно была в гневе и смятении, но ее круглые голубые глаза смотрели абсолютно ясно – в них не мелькало ни капли безумия, которое было бы простительно женщине, нашедшей своего супруга в петле.

– Вы скажете им, что я права!

Феликс Янович смущенно кашлянул.

– Сударыня, кому я должен это сказать?

– Кутилину, капустная его башка! – сердито ответила госпожа Гривова, и Колбовский отметил, что гнева в ней, похоже, куда больше, чем скорби. Впрочем, он был уверен, что для натур, подобных Варваре Власовне, раздражение и гнев были единственным дозволенным способом скорби.

– Кутилину и полицейским солдафонам! – повторила Варвара Власовна. – Они уверены, что я от горя сошла с ума. А я говорила и повторю! Не мог! С какой бы стати?!

– Вы имеете в виду, что ваш супруг не мог покончить с собой? – Колбовский, наконец, понял суть дела.

– Само собой, – вздохнула Варвара Власовна.

Ее пылкий гнев угас так же быстро, как разгорелся. Она устало опустилась в кресло и указала Колбовскому на соседнее. Он присел, внимательно разглядывая вдову. Варвара Власовна была одета в черное глухое платье и черный кружевной чепец. Единственным ее украшением было скромное венчальное кольцо. Впрочем, как помнил Колбовский, Варвара Власовна никогда не была любительницей нарядов. А может, и была когда-то, но с таким мужем, как Гривов, приходилось на ходу учиться бережливости. Купец был известен своей въедливой мелочной скаредностью. Феликс Янович вспомнил слова Кутилина о том, что дочь Гривова жила как у Христа за пазухой, и невесело улыбнулся. Между тем Варвара Власовна взяла себя в руки и вспомнила об обязанностях добропорядочной хозяйки.

– Прошу меня простить, – немного смущенно сказала она, разглаживая подол платья белыми ухоженными пальцами, – я так потрясена, что совсем забыла спросить. Хотите чаю? Или… может чего покрепче? Ах да, вы же совсем не пьете!

Варвара Власовна с легкой досадой махнула рукой. И лишь мгновение спустя Колбовский сообразил, что госпожа Гривова не столько хотела угостить гостя, сколько сама выпить чего-нибудь покрепче. Но приличия не позволяли ей делать это среди дня, да еще и в одиночку. Не дай бог пойдут пересуды…

– Пересуды уже и так пойдут, – рассудительно сказал Феликс Янович, – этого не избежать, как ни крути. Потому вы совершенно зря отказываете себе в маленьком послаблении.

Варвара Власовна усмехнулась.

– А вы, как всегда, наблюдательны, – покачала она головой и звякнула в колокольчик. Явилась подавленная Глаша, которая получила распоряжение насчет чая. Отпустив служанку, Варвара Власовна открыла маленький шкап, стоявший тут же в гостиной, и извлекла небольшой графинчик с рубиновой жидкостью.

– Может, все-таки попробуете? – обратилась она к Колбовскому, доставая вслед за графинчиком стопки. – Это рябиновая настойка. Я сама делаю. Петр Васильевич ничью иную и в рот не брал…

При упоминании супруга рот ее скривился, и она поспешно отвернулась. Булькнула наливаемая жидкость, и Феликс Янович из деликатности отвел глаза. Варвара Власовна вернулась с маленьким стаканчиком и снова опустилась в кресло.

– Почему вы решили, что я могу вам помочь? – с ходу перешел к делу Колбовский. – Прямые вопросы ему давались трудно, а потому он и спешил их задать, чтобы не погрязнуть в ненужном словесном мусоре. Феликс Янович прекрасно понимал, что любые соболезнования и причитания будут сейчас отвергнуты госпожой Гривовой как бесполезные.

– Вы помните, как давеча принесли нам то письмо? – вопросом на вопрос ответила Варвара Власовна.

– Из Саратова? Да, конечно, – кивнул Колбовский. – Петр Васильевич, помнится, крайне обрадовался ему.

– Не то слово, – мрачно кивнула Гривова и глотнула настойку. По комнате пополз терпкий рябиновый запах с горчинкой – аромат сентябрьских закатов.

Колбовский хорошо помнил вчерашнюю доставку письма. Гривов, похоже, дожидался его. Он почти выхватил конверт из рук почтальона и тут же в полутемной прихожей разорвал его. Несмотря на тусклый свет керосинки, Феликс Янович ясно увидел выражение облегчения и радости, которые разлились по лицу купца. Обычно угрюмый, Гривов был скуп даже на безвкусно вежливые улыбки, которыми, как и разговорами о погоде, принято обмениваться в приличном обществе. Именно поэтому Феликс Янович был поражен увидев столь неприкрытый восторг на лице адресата. Купец с довольной ухмылкой глянул на почтальона, и, видимо, сообразив, что перед ним человек абсолютно посторонний, поспешил отвернуться. Затем взяв себя в руки, но все еще сияя как начищенный пятак, снова оборотился к Колбовскому и сделал совсем уж небывалое.

– Может, изволите чаю-с? – спросил он.

– Благодарствую, но я на службе, – поклонился Колбовский, скрыв свое изумление.

Но позже, разнося оставшиеся конверты и пакеты в центровые дома, он снова и снова возвращался мыслями к поразительному событию.

Уже десять лет Феликс Янович разносил корреспонденцию по центральной Коломне, возложив на себя эту обязанность ради экономии казенных средств и возможности увеличить на две копейки жалованье трем другим почтальонам. Поначалу коломенское общество было шокировано подобным демократизмом, и кое-кто даже заподозрил Колбовского в вольнодумстве. Пошли слухи, что он то ли из народников, то ли из толстовцев, и на время ему даже перестали присылать приглашения в дом городского головы и других первых лиц коломенского общества. Однако за несколько месяцев все привыкли к такому порядку, а Олимпиада Петровна даже начала рассуждать о том, что есть в некая особенная приятность в том, чтобы получить письмо из рук самого почтмейстера.

В доме Гривовых Колбовскому приходилось бывать не часто, но все же не реже раза в месяц. Основную переписку вели здесь Варвара Власовна и дочь Гривовых Ульяна, которая с завидной регулярностью писала престарелой тетушке, кузине Гривова, живущей в Саратове. То, что письмо пришло не ей, а Петру Васильевичу, само по себе уже было фактом, заслуживающим внимания. Во всяком случае, внимания Колбовского, для которого человеческая жизнь уже давно измерялась потоком писем. А реакция Гривова на внезапное послание была тем паче удивительной, что за эти десять лет столь воодушевленным и счастливым Петра Васильевича не замечали ни разу. Именно поэтому новость о самоубийстве купца была столь неожиданной и пугающей.

И, как теперь он убедился, Варвара Власовна также сочла кончину мужа загадочным событием.

– А не могли бы вы мне сказать, что все-таки было в этом письме? – аккуратно спросил Колбовский у новоиспеченной вдовы.

– Если бы я знала! – Варвара Власовна драматично взмахнула рукой.

– Вы до сих пор его не прочли?! – изумился Колбовский. – Но, полагаю, в нем – ответ на ваши вопросы.

– Я нигде не могу его найти, – Варвара Власовна пристально взглянула на него и отставила стаканчик. – Понимаете? Оно исчезло!

– Вы уверены? – Колбовский нахмурился.

– Разумеется, я уверена! Я тут же обыскала его кабинет. Потом мы с Глашей перевернули весь дом! Его нет нигде. Оно пропало!

– Ульяна Петровна или кто-то из прислуги не мог прибрать?

– Нет, – Варвара Власовна сжала губы. – Никто бы не осмелился взять хоть что-то из бумаг Петра Васильевича – будь он живой или покойник. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, – Феликс Янович кивнул. Дело казалось все более скверным, а под сердцем саднила знакомая заноза.

– Вы пойдете со мной в полицию? – умоляюще спросила Гривова.

– Да, я пойду с вами, – обреченно согласился Колбовский. Он знал, что теперь эта ноющая боль в груди не уймется, пока вся история с Гривовым не ляжет перед ним на сукне стола как сошедшийся пасьянс.

⁂

Если и было чувство, которое вело Феликса Яновича по жизни, то это было обостренное чувство справедливости. Оно было даже выше, чем вера в закон, которая тоже являлась одним из столпов его личности.

Именно острое до болезненности чувство справедливости делало Феликса Яновича с одной стороны крайне уязвимым, с другой – давало ему невероятную жизненную устойчивость, которую способны дать только две вещи – принципы и вера.

Матушка Феликса Яновича была глубоко верующий и православной. Но ее ранняя смерть и воинствующий цинизм отца изрядно уменьшили роль религии в жизни юного Феликса. А вот принципы, которые заставили в свое время его деда – чистокровного польского шляхтича – поднять на своей родине мятеж против русского императора, в обрусевшем внуке дали очень своеобразные всходы.

Долгое время отец Феликса относился к сыну с плохо скрываемым разочарованием. Сын, как ему казалось, характером и сутью был слишком похож на мать – женщину мягкую, податливую и молчаливо-книжную, похожую на повзрослевшую без страстей Татьяну Ларину. После ее смерти Ян Андреевич не раз делал попытки повлиять на сына в плане воспитания, но его взрывной характер приводил к тому, что приходилось слишком много времени посвящать решению собственных проблем. Однако все изменилось после того, как он ради воспитания мужественности забрал сына из гимназии и, несмотря на протесты деда с материнской стороны, определил пятнадцатилетнего Феликса в кадетский корпус.

Феликсу без особых усилий давалась как учеба в гимназии, так и воинская муштра. Он был не слишком силен, но вполне здоров и крепок, а главное – очень легко принимал любые правила и не стремился нарушать дисциплину в отличие от других ровесников, которые видели в этом особое проявление удали.

Однако же через год в училище разразился скандал, главным героем которого стал именно юный Колбовский.

Один из преподавателей, оскорбленный довольно невинной шуткой кадета Косицина, в отместку устроил на него травлю. Косицина стали наказывать по малейшему поводу, доводя до истощения и истерик. И единственным человеком, который не стал закрывать на это глаза, стал другой кадет – Феликс Колбовский.

Хотя все сокурсники от души сочувствовали безвинно страдающему Косицину, таскали ему тайком пайку из столовой и ворчали в спальнях о бунте, вслух объявить о несправедливости решился только Феликс. Он дождался визита в училище великого князя Сергея, вышел вперед на общем построении и, глядя в глаза почетному гостю, четко и раздельно обрисовал ситуацию. Великий князь внимательно его выслушал, спросил фамилию, а затем, чуть скривив губы, ответил: «Понимаю». И добавил чуть в сторону: «Польская кровь бунтует!»

Разумнее всего в этот момент было признать поражение и вернуться в строй, однако же юный Феликс почувствовал, что мир словно застыл, заморозился от этой небрежно брошенной фразы. Несправедливость сказанного пронзила его как приступ боли или как отточенная дуэльная шпага. И он не ушел. Он продолжил настаивать, что говорит правду.

После этого случая Яну Колбовскому пришлось забрать сына из кадетов.

Тем вечером они сидели в темной гостиной своей квартиры в доходном доме Калашникова и впервые долго говорили – так, как должны говорить отец и сын. Старший Колбовский покаялся перед сыном за свою слепоту и впервые налил ему вина. Они говорили о законе и справедливости, о силе и власти, о великодушии и могуществе, и о том, в каких разнообразных комбинациях эти вещи не сочетаются в нашем мире. Феликс Янович запомнил тот разговор на всю жизнь. Возможно, еще и потому, что он, словно открыв новую главу их отношений с отцом, тут же ее и завершил. Не прошло и месяца, как Яна Андреевича заколол какой-то неизвестный офицер после ссоры в ресторане…

⁂

В кабинете урядника отчаянно пахло табаком и крепким перестоявшим чаем, что говорило о том, что Петр Осипович пребывает в крайне плохом настроении. Курил Кутилин редко, а на службе – лишь тогда, когда не мог себе позволить той маленькой слабости, которая была простительна безутешной вдове.

Поначалу Феликсу Яновичу почудилось, что сейчас инспектор досадливо сморщится и укажет им на дверь. Затягивать расследование было совершенно не в его интересах, особенно при столь напрашивающемся выводе. Однако же Кутилин вздохнул и переспросил.

– Значит, не знаете – от кого было письмо?

– Нет, – поджала губы Варвара Власовна.

– Но это легко выяснить, – торопливо заметил Феликс Янович. – По моим записям. Мы сделаем запрос по адресу. Если вы, конечно, даете свое добро на дополнительное расследование.

– Уже не могу не дать, – проворчал Кутилин. – Тут еще и свидетель объявился, будь он неладен.

Варвара Власовна громко охнула и прикрыла рот рукой.

Как выяснилось, дворник Захар накануне смерти Гривова поздним вечером как раз проходил мимо купеческого дома. Окно кабинета Петра Васильевича, где утром его нашли в петле, было приоткрыто, несмотря на прохладный вечер. Купец, как известно, любил свежий воздух. Дворник отчетливо слышал, как Гривов яростно ссорился с кем-то и, похоже, обменивался угрозами. Второй голос звучал приглушенно, потому Захар не разобрал – мужской или женский. Однако же он отчетливо слышал, как Гривов взревел: «Ты мне угрожаешь?!» А чуть позже долетела и еще одна фраза «Смерти моей хочешь?! Не надейся!»

Прослышав про смерть Гривова, Захар некоторое время мучился сомнениями. Наконец, укрепив дух исповедью и многократным крестным знамением, сутки спустя он таки оказался в участке. Где и рассказал на духу все, что знал. В свете этих показаний, а также слов вдовы про письмо и благостное настроение ее супруга, Кутилин не мог оставить дело на прежней точке. И, хотя Феликс Янович не готов был признаться в этом, его такой оборот дел лишь порадовал. Потому что иначе пришлось бы докапываться до сути тайком от старого приятеля, что было противно натуре начальника почты.

Как и предполагал Колбовский, найти отправителя пропавшего письма труда не составило. Все записи о полученной почте велись с неукоснительной аккуратностью. Отправив телеграмму, он уже через несколько часов узнал, что писал Кутилину не кто иной, как поверенный нотариус его пожилой сестры, проживающей в Саратове. Той самой далекой тетушки, с которой Ульяна Гривова – единственная из всего семейства – состояла в переписке. Оказалось, что госпожа Астафьева бывшая в девичестве Гривовой, на днях скончалась при трагичных обстоятельствах. Ночью к ней в дом пробрались грабители. Взять толком ничего не успели, но напугали старушку до смерти. У госпожи Астафьевой было слабое сердце, а в этом возрасте подобные потрясения бесследно не проходят. Завещания найдено не было, а потому Петр Васильевич как единственный живой родственник оказывался наследником всего состояния покойной сестры.

– Неудивительно, что он так обрадовался, – хмыкнул Кутилин, когда тем же вечером они с Феликсом Яновичем обсуждали положение дел.

Состояние госпожи Астафьевой оказалось весьма и весьма существенным. Хотя Гривов и сам не был бедным человеком, но за счет полученного наследства он превращался в одного из самых богатых людей Коломны.

Феликс Янович и Петр Осипович сидели дома уполицейского урядника. Они только что отужинали, и теперь пили чай с яблочным вареньем. Впрочем, если говорить начистоту, то Феликс Янович налегал больше на варенье, а Петр Осипович на чай, тайком от супруги сдабривая его самогоном.

Супруга Кутилина Марфа Андреевна всегда была рада обществу начальника почты, потому что при нем урядник пил только чай или компот из сушеных яблок. Она хлопотала вокруг них, расспрашивая Феликса Яновича о делах и сокрушаясь его очевидной для женщин неприкаянности. Госпожа Кутилина уже не первый год лелеяла мечту подобрать Феликсу Яновичу подходящую невесту, и, несмотря на все неудачи, не оставляла попыток.

– И все же это была не просто радость, – задумчиво сказал Феликс Янович. – Это было еще и облегчение – словно он избавился от какой-то ноши или гнета.

– Скажете тоже! От гнета! Любите вы поэзию, Феликс Янович, – благодушно пробасил Кутилин.

– Люблю, – как обычно в этих случаях, согласился Колбовский. – Но дела это не меняет.

– Главное, что теперь у нас есть очевидный мотив, – размышлял вслух старший инспектор. – Отхватить такой кусок – это не шутка! Это прямо мечта!

– Полная финансовая независимость, – поддакнул Колбовский.

Наследники Гривова теперь оказывались не просто хорошо обеспечены, а обеспечены до конца своей жизни – если, конечно, им хватит благоразумия не пускаться в авантюрные предприятия и прочее мотовство.

Наследников по завещанию было трое. В первую очередь, конечно, сама Варвара Власовна, которой отходила половина капиталов мужа. Состояние, которое она получала в результате этих двух смертей – тетушки и мужа – сразу делало из безутешной вдовы завидную невесту. Учитывая, что Варвара Власовна выглядела куда моложе своих лет, была крепка здоровьем и обладала весьма решительным характером, не было сомнений, что она не будет долго страдать в одиночестве. Хорошую долю получал и сын Гривова, Федор, который сейчас был в отъезде. Меньше всех досталось дочери Гривова Ульяне, но и ее статус невесты с полученным наследством сразу взлетал на высоту колокольни.

– Может, хоть теперь мужа найдет, бедняжка, – вздохнул Кутилин, прихлебывая чай.

– Если захочет, – деликатно добавил Феликс Янович.

– Чего бы ей не захотеть-то?! – удивился урядник.

– А вы разве не помните той истории? С приказчиком Гривова? – удивился начальник почты.

История, про которую поминал Феликс Янович, случилась пару лет назад и нашумела не меньше, чем новость об ограблении аптеки, случившаяся за год до того. Приказчик купца Павел Щеглов сделал предложение Ульяне, и она благосклонно приняла его. Однако Гривов пришел в ярость, заявил, что не отдаст дочь за своего же служащего. И не просто уволил Щеглова, а, пользуясь своим влиянием в купеческой среде, добился, чтобы того нигде в Коломне больше не брали на службу. Помыкавшись, Щеглов уехал в Москву, где и осел. А Ульяна окончательно превратилась в затворницу.

– Ну, то дело давнее, – Кутилин, не отличавшийся душевной тонкостью, махнул рукой. – Даже если она питала какую-то душевную склонность к этому Щеглову, то вряд ли из-за этого захочет в девках весь век сидеть.

Колбовский не ответил. Ему хотелось объяснить Кутилину, что есть люди, чья душевная тонкость такова, что единожды нанесенная рана болит всю жизнь, и что он знает об этом не понаслышке. Но Феликс Янович так и не сказал этого вслух. Знал, что добродушный, но совершенно чуждый романтических порывов Петр Осипович не поймет его. Кроме того, Колбовский неожиданно вспомнил еще одну вещь. Примерно с месяц назад Ульяна Гривова получила письмо из Москвы от неизвестного адресата.

⁂

Слухи о том, что Петра Васильевича Гривова убили и у полиции есть к тому верные доказательства, ожидаемо разлетелись по городу со скоростью и шумом нахальных голубей. Возвращаясь вечером того же дня домой, Феликс Янович надеялся, что Авдотья уже ушла и не станет донимать его ни расспросами, ни рассказами. Однако эта надежда не была столь уж решительной и, конечно же, не оправдалась. Авдотья штопала чулки при свете керосинки, сидя на кухне и весело напевая себе под нос. Встретив Феликса Яновича, она тут же высыпала на него весь ворох дневных новостей, где правдивая информация мешалась со сплетнями, как горох с чечевицей – разобрать без лупы не всегда было возможно. Авдотья почему-то была свято убеждена, что ему, как начальнику почты, необходимо знать как можно больше о том, что происходит в городе. Со временем Феликс Янович смирился с ее привычкой и научился слушать вполуха.

Весь город жужжал, дважды за день взбудораженный шокирующими новостями. Сначала пришла весть о самоубийстве Гривова, во что никому не верилось – купец всю жизнь был человеком, который сам может любого свести в могилу. Последовавший вслед за тем слух об убийстве вызывал уже больше доверия. И, конечно, на рынке помимо картошки с капустой нынче в ходу были и версии того, кто убийца.

Авдотья была убеждена, что убил Гривова собственный сын, но все ее доказательства сводились к тому, что она это «чует сердцем».

Ночью Феликс Янович спал беспокойно – его все время мучило ощущение того, что он что-то не заметил или забыл. Во сне это чувство принимало форму кошмара – ему снилось, что порыв ветра вырывает из его рук письмо, которое он должен срочно доставить важному адресату. Почтмейстер бежал за письмом, которое весело крутилось волчком у самой земли, и проклинал себя за неосторожность. Зачем он только вообще достал его из сумки посреди городской площади? Здесь же всегда гуляет ветер – беспардонный нахал, срывающий шляпы даже с благородных дам, решивших пройтись пешком. Письмо летело совсем рядом, но никак не давалось в руки, а меж тем Феликс Янович начинал задыхаться от усталости. Совсем перед рассветом ему мерещился голос Машеньки, которая в чем-то ласково его укоряла, и он понимал, что потерянное письмо связано с ее судьбой, ее жизнью…

Проснулся Колбовский почти на час раньше обычного времени. Возблагодарив Бога за то, что Авдотья еще не пришла, он вышел на кухню и умылся холодной водой, обжигающей и отрезвляющей. Быстро одевшись в мундир и избегнув завтрака, Феликс Янович отправился на службу.

Утро выдалось почти студеным – октябрь впервые напомнил о грядущей зиме. Лужи после ночного дождя теперь подернулись хрупкой ледовой корочкой. Земля сладко похрустывала под ногами, а дыхание слабого ветра слегка обжигало щеки. Стыдливый рассвет еще только занимался, и город тонул в сиреневом полумраке, скрывающем детали и подчеркивающем формы. Феликс Янович шел быстрым решительным шагом. Кивнув на ходу дворнику и фонарщику, он пришел в контору ровно без четверти семь утра, на полчаса опередив свою вечную соперницу Аполлинарию Григорьевну. Когда телеграфистка пришла, он уже сортировал почту, пришедшую накануне.

День тянулся бесконечно долго: Феликсу Яновичу казалось, что еще никогда добровольные обязанности почтальона не были столь утомительны. Зная об его близком знакомстве с урядником, в каждом доме, куда он приходил с корреспонденцией, его пытались расспросить, кто же нынче ходит под подозрением и как далеко продвинулось следствие? Колбовскому всегда было сложно отказывать людям в разговоре. Как мог, он пытался отшутиться, однако же дамы местного общества отличались особой настойчивостью, когда речь шла о двух вещах – замужестве их дочерей и удовлетворении их любопытства.

Едва дождавшись окончания служебного времени, Феликс Янович тут же направился в здание окружного суда, где располагался кабинет урядника.

Кутилин пребывал в еще худшем расположении духа, чем накануне. Раздражение сменилось тоской, что было плохим признаком. Безнадежно взглянув на приятеля, возникшего на пороге кабинета, Кутилин сделал короткий приглашающий жест рукой и отошел к окну. Колбовский вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Алиби! У всех есть чертово алиби! – буркнул Кутилин. – Не подкопаешься!

Как выяснилось, вечер убийства Варвара Власовна провела на собрании благотворительного общества, откуда вернулась уже за полночь. Слова вдовы подтвердила хозяйка вечера, госпожа Крыжановская. Сын Гривова Федор уже две недели как находился в отъезде и прибыл в город только сегодня, к похоронам. А дочь Ульяна была на вечерне в церкви Успения Богородицы. Горничная Глаша ушла в восемь, а потому к Гривову, который сидел один дома, мог пожаловать кто угодно. В том числе и сообщник любого из наследников, поскольку ни хрупкая Ульяна, ни крепкая Варвара Власована в одиночку при всем рвении не могли бы вдеть Петра Васильевича в петлю. Купец был крупным, тяжеловесным мужчиной с сильными медвежьими руками.

– Вы не переживайте, Петр Осипович, – сочувственно сказал Колбовский, выслушав все жалобы приятеля. – Оно образуется. У меня есть тут небольшая идея…

Кутилин с надеждой посмотрел на него. Урядник знал о тайной слабости Феликса Ивановича, об его незаметной для окружающих тоске и мучительной жажде справедливости, которая и толкала его с головой в подобные дела.

Десять лет назад он был тем самым урядником, который в какой-то момент поверил безумным россказням тщедушного почтового служащего о трагедии, случившейся с купцом Ружниковым и его дочерью Марией. Именно Кутилин, не отличавшийся особой наблюдательностью сам, но дотошный и чующий ложь, настоял тогда на расследовании. Об окончании того дела в московской полиции вспоминать не любили, как не любят вспоминать о пожарах и эпидемиях, регулярно случающихся в бедных скученных кварталах. Есть вещи, которые благополучный обыватель хоть и замечает, но столь же быстро вытесняет за околицу памяти, ибо тогда вкус утки с черносливом, поданной на обед, будет уже не такой сладкий, а вечер в уютном семейном кругу перестанет создавать чувство безопасности. И Кутилин тоже не любил думать о деле Ружникова, потому что столь неприятных историй в его жизни, несмотря на многолетнюю службу, было немного. Но с тех пор он проникся уважением и доверием к способностям почтальона. Говорить об этом меж ними было не принято, но по молчаливому уговору Феликс Янович регулярно захаживал в гости к Петру Осиповичу и слушал его рассказы о служебных делах. На одной из таких первых встреч Колбовский с его врожденной деликатностью осведомился, не нарушает ли господин Кутилин служебную тайну, посвящая его в подробности расследований? На что Кутилин с грубоватой прямотой ответил, что нарушение служебной тайны ради пользы дела грехом не считается. «Начальство не узнает, а Господь поймет!» – сказал Кутилин, перекрестившись в сторону церковных куполов, видневшихся в окно его гостиной.

⁂

На отпевании Петра Васильевича Гривова в храме Успения Пресвятой Богородицы народу собралось немного. Феликс Янович, войдя, осенил себя крестным знамением и встал в стороне от гроба, чтобы рассмотреть всех собравшихся.

Храм был небольшой, но с богатым оправленным в золото иконостасом – даром местных купцов. Строгий ясноглазый лик Спасителя смотрел с купола с некоторой укоризной – словно видел, как мало истинной веры осталось в том, кто сейчас поднял очи к небу. Феликс Янович вздохнул – источник веры с годами в нем действительно иссяк. Точнее будет сказать – веры в божественную помощь. А вот в могущество науки и твердого разума с годами Колбовский верил все больше.

Службу вел отец Вадим – молодой, с каштановой бородой без единого седого волоса и с такими же ясными, как у Спасителя, глазами. Слушая его гулкий приятный бас, Феликс Янович рассматривал присутствующих. Варвара Власовна стояла у гроба с прямой спиной и гордо поднятой головой. Только бескровные, вытянутые в ниточку губы говорили об ее переживаниях. Колбовский отметил, что одета она была очень элегантно – траурное платье и черный кружевной чепец придавали ей скорбное очарование, которым наверняка прельстился бы какой-нибудь немолодой романтик.

Бок о бок с мачехой стоял сын Федор – рослый двадцатипятилетний детина, опора и надежда отца. Федора Колбовский знал меньше, чем кого-либо в этой семье, поскольку почти не пересекался с ним по делу. Всей деловой корреспонденцией ведал сам Петр Васильевич. В переписке Федор ни с кем не состоял и газет не читал. Может, именно поэтому он вызывал у Колбовского наибольшее подозрение. Начальник почты тут же одернул себя – не пристало составлять мнение о человеке лишь по его привычкам. Но тут же сам себе возразил – а почему же и нет? Особенно, если привычки касаются сношений с внешним миром. Вот, к примеру, Варвара Власовна – крайне пунктуальная и собранная особа, которая очень щепетильно относится к родственным связям. Хотя ни с кем из родни ее не связывали особо теплые чувства, она скрупулезно отправляла поздравительные открытки ко всем праздникам многочисленным братьям, сестрам и племянникам. Про отсутствие душевной привязанности Феликс Янович сделал вывод давно – многие из родственников Варвары Власовны жили в соседних городах, однако же никто ни разу не приезжал к ней в гости.

Федор никому не писал, ничем во внешнем мире, казалось, не интересовался и потому был для начальника почты подобно запертому ящику – той посылке, что не просто запечатана крышкой, а сверху еще и обита войлоком для сохранности. На круглом пышущем здоровьем лице молодого Гривова не читались сейчас ни мысли, ни чувства. Было похоже, что он отупел от горя, однако такое могло прийти в голову лишь тому, кто не знал Федора ранее. Несмотря на отсутствующее выражение лица, Федор отнюдь не был дурачком. Он прекрасно вел торговые дела и давно уже был правой рукой Гривова во всех его предприятиях.

Колбовский перевел взгляд на третью наследницу – Ульяну Гривову. Старая дева двадцати семи лет от роду, не слишком красивая и не слишком умная. Ульяна была истово верующей и сейчас у нее единственной глаза были устремлены не на гроб, а на иконостас. Впрочем, подумалось Колбовскому, все барышни такого возраста становятся уже либо относительно счастливыми женами, либо – богомолками. К сожалению, у женщины выбор судьбы был куда меньше, чем у мужчины. Это всегда казалось Феликсу Яновичу несправедливым. Возможно, если бы дела обстояли иначе, и Машенька имела бы больше свободы…

Гулкий бас отца Вадима умолк, и на несколько мгновений в храме воцарилась торжественная тишина. Слышно было лишь, как потрескивают свечи и как шмыгает носом Глаша. «Неужто так жалеет хозяина?» – удивился Феликс Янович, оценивающе посмотрев на горничную. Однако же у той, похоже, просто не вовремя разыгрался насморк.

Когда отпевание закончилось, небольшая процессия отправилась на кладбище. Варвара Власовна, заметив Колбовского, торопливо подошла к нему и, прикоснувшись теплой рукой в черной сетчатой перчатке, сказала:

– Очень благодарна вам, Феликс Янович! Если бы не вы, они бы не пошевелились!

– Ну что вы! Свидетельства Захара было бы достаточно, чтобы господин Кутилин вам поверил, – искренне сказал Колбовский.

Но Варвара Власовна лишь замахала рукой.

– Даже не говорите мне про Кутилина!

И сделав небольшую паузу, продолжила:

– Надеюсь, вы придете на поминки?

– А вы не думаете, что мое присутствие сочтут неуместным?

– Ни в коем случае! Ни в коем случае! – запротестовала она.

Колбовский согласился.

⁂

Русская традиция поминок была для Колбовского всегда непонятной и неприятной. Чествовать умершего, набивая животы и пропитываясь алкогольными парами, казалось ему чуть ли не кощунством. Он ни за что бы не согласился прийти в дом Гривовых на это странное мероприятие, если бы не желание помочь Петру Осиповичу в этом явно не простом деле.

На поминки народа пришло куда больше, чем на похороны, и небольшая гостиная в доме Гривова была набита битком. Петр Осипович тоже был среди гостей – угрюмо поглядывал на Варвару Власовну, которая, как и подобает рачительной хозяйке, успевала уделять внимание каждому. Она была уже без чепца, и аккуратно зачесанные волосы подчеркивали гладкость и розовость ее кожи.

– Феликс Янович, я так рада, что вы здесь! – Варвара Власовна подошла к нему почти сразу же после его появления. – Меня очень беспокоит Ульяна. Вы не могли бы поговорить с ней?

– Но о чем?! – не ожидавший этого Колбовский растерялся. – Я, позвольте, не слишком умею утешать.

– Просто отвлеките ее, – Варвара Власовна махнула рукой, словно речь шла о каком-то совершенно пустяковом деле.

Феликс Янович обреченно вздохнул. Через пять минут блеклая, как прошлогодняя открытка, Ульяна Гривова уже стояла с ним рядом. Он впервые видел ее так близко и сделал вывод, что она не столь уж некрасива, как кажется на первый взгляд. Все дело было в выражении лица – всегда замкнутом и угрюмом, словно ее губы просто были не способны улыбаться. Впрочем, Колбовский почти не помнил, какова была дочь Гривова до истории со Щегловым. Вполне возможно, что тогда она выглядела иначе. Ульяна молча смотрела на него, не делая попыток начать разговор, чем ввела Феликса Яновича в окончательное смятение.

– Я приношу вам свои соболезнования, – начал неловко он.

– Спасибо, но не стоит, – внезапно оборвала его Ульяна. – Я прекрасно понимаю, для чего Варвара Власовна отправила меня к вам. И не хочу ей перечить при гостях. Но ни вам, ни мне нет необходимости играть в любезность.

И, выдержав краткую паузу, добавила:

– Мне всегда казалось, что вы противник этого.

– Противник чего? – изумился Феликс Янович, который мгновенно понял, что и насчет недалекости Ульяны он также сильно заблуждался. Она явно была не лишена наблюдательности и здравого смысла.

– Противник лицемерия и пустословия, – спокойно и четко сказала Ульяна.

Феликс Янович молча разглядывал девушку с возрастающим удивлением. Он неожиданно понял, что бесцветный вид Ульяны Гривовой – не более чем маскировка. И поняв это, устыдился своей недальновидности.

– Вы правы, я не любитель пустых слов, – серьезно сказал Колбовский. – Но вежливость отнюдь не всегда означает пустословие. Порой, когда человек хочет сказать что-то от души, он не может найти подходящих слов. И тогда прибегает к выверенным формулам, в которых есть все, но нет ничего лишнего.

– Заученные формулы – это костыли, – покачала головой Ульяна. – Беседа может опираться на них. Но будет оставаться хромой.

– Но прямота и искренность тоже не всегда уместны, – покачал головой начальник почты.

– Вы думаете? – Ульяна впервые посмотрела прямо на него. – И когда они неуместны?

– Например, сейчас, – Колбовский развел руками. – Разве будет уместно, если я скажу, что вы отнюдь не скорбите о смерти вашего отца?!

Ульяна чуть вздрогнула, но тут же ее лицо снова стало замкнуто-невозмутимым.

– Это не такой уж секрет, – пожала она плечами. – Отец сломал мне жизнь. С чего бы мне скорбеть?

– Но при этом вас что-то тяготит, – Колбовский решил пойти ва-банк. – Я смотрел на вас в церкви. У вас было лицо страдающего человека.

– Конечно, – Ульяна не смутилась ни на миг. – Я очень сожалею о смерти тетушки. И о том, что не смогла поехать на ее похороны и проститься.

Впервые за время разговора взгляд девушки слегка затуманился, а ровный голос дал трещину. Она сжала губы, словно сдерживая остальные слова, которые рвались вслед за этими. Затем, не говоря больше ни слова, Ульяна Гривова развернулась и ушла. Колбовский видел, что ее попыталась перехватить мачеха, но Ульяна довольно бесцеремонно обошла ее и покинула поминки.

⁂

Кутилин после пышных поминок был настроен более благодушно, чем накануне. Казалось, вчерашнее безнадежное настроение покинуло его, и в нем включился старый азарт охоты. Во всяком случае, когда вечером они вместе уходили из дома Гривова, Кутилин возбужденно потирал ладони, покряхтывал и бросал по сторонам острые настороженные взгляды, словно опасаясь того, что их могут подслушать. Таким Феликс Янович помнил его еще со времен молодости, и втайне он очень радовался этой перемене. Впрочем, это была типичная реакция Петра Осиповича: обленившись на безоблачной службе и столкнувшись с серьезным преступлением, первое, что испытывал Кутилин было тоскливое отчаянье гимназиста, которого отрывают от игры, чтобы загнать за парту. И лишь позже включалась та часть его натуры, которая, собственно, и привела его, купеческого сына, в судебные следователи.

– Так, значит, она призналась, что ничуть не скорбит? – хмыкнул Кутилин.

– Да, – подтвердил Колбовский. – Но, скажу вам по чести, в этом доме сегодня не было ни единого человека, который бы искренне скорбел о бедолаге.

– Я бы сильно удивился, будь оно иначе, – буркнул Кутилин. – Прости меня Господи, но покойник был крайне неприятным человеком. Будь моя воля – я бы оставил это дело… Но есть нечто выше нас. Долг-с!

– Да, – задумчиво потвердил Колбовский, – есть нечто выше нас.

Хотя думал он, разумеется, не о долге.

– А вам не кажется, что горничная Глаша слишком уже потрясена этой смертью?

– Вы думаете? – Кутилин нахмурился. Он знал, что Феликс Янович никогда не задает вопросы впустую.

– Я видел ее днем после убийства. На ней лица не было, – продолжил Колбовский. – И тогда это было вполне понятно. Но сегодня она выглядела примерно так же. Хотя прошло уже двое суток.

– Ну, это небольшой срок. Есть натуры особенно впечатлительные, – предположил Петр Осипович.

– Я бы взглянул на ее почерк! – почти мечтательно вздохнул Феликс Янович. – Но она, похоже, неграмотна.

– Все вы с вашей теорией! – усмехнулся Кутилин.

– А вы не смейтесь, а лучше попросите каждого из наследников подать вам в письменном виде изложения их алиби, – просительно сказал Колбовский. – Скажите, что вам для подшивки к делу нужно. Поверьте мне, это может вам очень сильно помочь!

Кутилин промычал в ответ что-то неопределенное. Зная его характер, Феликс Янович не настаивал. Петр Осипович был из натур, не переносящих никакого принуждения. Любое решение должно быть выношено и осознано им как свое собственное.

⁂

Начальник почты внимательно просматривал три исписанных листа бумаги. Его брови удивленно взметнулись.

– Они все лгут! – убежденно сказал он.

– Вот те нате! Приехали! – от возмущения Петр Осипович подскочил с места и начал ходить по комнате.

Кутилин сам явился в почтовое отделение, прошел внутрь под неодобрительным взглядом Аполлинарии Григорьевны и терпеливо с четверть часа дожидался, пока Феликс Янович покончит с самыми срочными делами. Затем он вручил начальнику почты три исписанных листа – три алиби. Колбовский с едва сдерживаемой жадностью принялся изучать их.

– Так вы говорите – лгут все трое? Но это вы, батенька, прямо в лужу сели! Или вы думаете, что я не проверил?

– Я, конечно, могу ошибаться, но вряд ли, – Феликс Янович поднял листок Федора вверх, рассматривая его. – Взгляните сами. Вы видите, что нажим пера при письме неравномерный? Буквы то жирные, то еле проступают.

– Ну, есть что-то такое, – промычал Кутилин, вглядываясь в буквы.

– Если нажим при письме неравномерный, это, как правило, говорит о неуверенности человека в себе, податливости и слабости. Но никто из наших подозреваемых не относится к таким людям. Все трое – люди с очень твердым и решительным характером.

– А Ульяна? – удивился Кутилин.

– Ульяна, возможно, поболее других, – вздохнул Колбовский. – Если учесть ту выдержку, с которой она притворяется тихой и глупой старой девой.

– То бишь, вы имеете в виду, что если у решительного человека буквы внезапно становятся нерешительными, то это значит, что он лжет? А может, просто волнуется? – не хотел соглашаться Кутилин.

– Резонное предположение, – согласился Феликс Янович. – Но дело не только в нажиме. Наклон письма тоже меняется по ходу написания – словно по ходу менялся характер пишущих. И посмотрите на то, как выделены заглавные буквы. Они все очень старательно налегали на перо – прямо как гимназисты на экзамене. Такой нажим неестественен. Здесь словно через эти заглавные пишущий пытается убедить бумагу в своей правоте. Ну и поверьте мне – в обычное время Варвара Власовна и Ульяна пишут совсем иначе. Взгляните сами.

Он выдвинул ящик стола и извлек оттуда приготовленный лист бумаги.

– Вчера Варвара Власовна отправила несколько писем. Полагаю, с уведомлением о кончине супруга. Я, как мог, скопировал почерк с конверта.

Кутилин поднес к глазам лист, оценил нажим и наклон строк, затем перевел взгляд на письменное алиби вдовы Гривовой. Разница была заметна.

– У меня нет сейчас образа почерка Ульяны, но поверьте, я его неплохо помню. Вы бы увидели отличия невооруженным глазом, – поспешно добавил Колбовский. – Почерка Федора я раньше не видел, но признаки лжи и у него очевидны.

На этот раз Кутилин задумался. В кабинете повисла тяжелая, набрякшая сомнениями пауза. Наконец Петр Осипович уныло сказал.

– Но по сути, мы не продвинулись ни на шаг. Если они лгут, непонятно, с кого начинать.

– На вашем месте я бы начал с допроса горничной, – сказал Феликс Янович, бережно складывая листы бумаги.

– Из-за ее опухшего носа? Ну, может, она была очень привязана к хозяину, – протянул Кутилин.

– Вы сами в это не верите, Петр Осипович, – чуть улыбнулся Колбовский. – Если Глаша к кому-то и привязана в этом доме, то это к Ульяне. Поверьте мне.

Кутилин пытливо взглянул на него. Затем взял сложенные листы, небрежно сунул их в карман и вышел из кабинета.

⁂

В тот день Феликсу Яновичу больше не удалось сосредоточиться на занимавшем его убийстве Гривова. Покончив с основной работой и распределив почту, он отправился по привычному маршруту, обходя центральные дома. Благо писем сегодня было немного, но сумка подозрительно оттягивала плечо, напоминая о всех пройденных за эти годы верстах. Аполлинария Григорьевна, увидев, как он морщится, оправляя на плечах широкий сумочный ремень, нахмурилась.

– Вы себя хорошо чувствуете? – спросила она его без оттенка сочувствия в голосе.

– Хорошо, спасибо, – пробормотал Феликс Янович, стараясь не смотреть телеграфистке в глаза. Еще не хватало, чтобы пошли слухи, что он сдает.

– Вам бы жениться, – неожиданно сказала Аполлинария Григорьевна.

От изумления, что она затронула подобную тему, Феликс Янович замер на месте и поднял взгляд. Тот стиль деловых отношений, который установился между ним и телеграфисткой за минувшие годы, не предполагал ни малейшей фамильярности. Но Аполлинарию Григорьевну его взгляд нисколько не смутил. Она стояла перед ним – с идеально прямой спиной и серебрящимися в свете лампы волосами, как святая великомученица, одетая в форменный темно-синий жакет.

– Нужно, чтобы кто-то следил за вашим питанием, – продолжила она. – Ваша одышка и слабость – от слишком большого количества сахара и жиров.

– Ерунда, – отмахнулся Феликс Янович. – Я много хожу пешком. Вы слишком увлекаетесь модными теориями о здоровье.

– А вы слишком мало думаете о здоровье, – отрезала Аполлинария Григорьевна. – Имейте в виду, что если вы снова вздумаете болеть, я напишу жалобу в Главное управление!

С этим словами она удалилась, и растерянный Феликс Янович подарил возмущенный взгляд лишь воздуху пустого почтамта.

Среди адресов, которые ему нужно было сегодня обойти, был и дом Гривовых. На Варвару Власовну посыпались первые соболезнования от многочисленных тетушек, сестер и племянниц.

Дверь ему отворила не Глаша, а сама Варвара Власовна. Увидев Колбовского, госпожа Гривова радостно всплеснула руками.

– Феликс Янович! Проходите, пожалуйста.

– Я принес ваши письма, – Колбовский протянул ей конверты.

Гривова быстро пробежала взглядом адреса и небрежно бросила все письма на столик около дверей.

– Проходите, не стойте у порога, – с настойчивой вежливостью продолжила она. – Мы с Ульяной как раз собирались пить чай. Будьте любезны – составьте нам компанию!

– Вы с Ульяной? – Феликс Янович задумался на миг. – Хорошо, я уже почти закончил с почтой на сегодня, так что могу задержаться на полчаса.

– Вот и прекрасно! – казалось, Варваре Власовне его согласие доставило искреннее удовольствие.

В гостиной Гривовых все было по-прежнему, и лишь зеркала, прикрытые тканью, говорили о недавно случившейся смерти. Феликс Янович испытал невольное удовольствие, когда после нескольких часов на ногах он неожиданно оказался в мягком податливом кресле. Дома у него таких кресел не было, и Феликс Янович подумал, что небольшая роскошь в быту – это все-таки приятно. Особенно, когда ты уже не слишком молод. На столе, покрытом темно-вишневой скатертью с бахромой, уже стоял раскочегаренный самовар и многочисленные тарелки со снедью. Варвара Власовна по купеческой традиции любила, чтобы во время чаепития на столе было изобилие. И хотя ни она, ни Ульяна почти ничего не ели, к чаю подали пышные, еще теплые кулебяки, и баранки с маком, и колотый сахар, и покрытые глазурью пряники и варенье нескольких сортов. У Феликса Ивановича засосало под ложечкой при виде всей этой сладкой роскоши. А Варвара Власовна заботливой рукой уже наливала ему чаю.

– А где же Глаша? – спросил Феликс Янович, благодарно принимая чай.

– Бедняжку вызвал господин Кутилин, – вздохнула Варвара Власовна. – Не понимаю, что он надеется у нее выяснить. Она-то знает явно не больше нашего.

– Вы тоже так считаете? – обратился Колбовский к Ульяне, которая сидела за столом со своим обычным отсутствующим видом.

– Кто знает, – та пожала плечами. – Чужая душа – потемки.

– Признаться, я уже почти жалею, что заварила всю эту кашу, – немного смущенно сказала Варвара Власовна. – Теперь господин Кутилин, похоже, подозревает всех нас. Это так нелепо!

– Если бы вы не подняли шум, то его поднял бы сам господин Кутилин, – разумно возразила Ульяна. – После признания дворника у него не осталось выбора.

– Все так, – подтвердил Колбовский. – Поверьте, Варвара Власовна, одних наших домыслов было бы недостаточно. Показания свидетеля – совсем другое дело.

– Я бы так хотела уехать отсюда, – с внезапно прорезавшейся тоской в голосе сказала Варвара Власовна.

– За чем же дело стало?

– Я не могу оставить Ульяну одну, – госпожа Гривова внезапно снова поменяла тон. – Вот если бы нашелся хороший человек, который взял бы заботу о ней… Я имею в виду, порядочный мужчина.

– Сударыня, прекратите! – Ульяна воскликнула это так резко и громко, что Варвара Власовна от испуга замолчала и посмотрела на нее округлившимися глазами.

– Но, Ульяна, почему ты так… – начала она, но Ульяна прервала ее.

– Прекратите печься о моей судьбе! И не смейте искать мне жениха! Не смейте! Слышите?!

Похоже, Варвара Власовна впервые видела Ульяну в гневе. Привыкнув к тихоне падчерице, она попала в ту же ловушку, что и другие люди, кто лишь небрежно скользил взглядом по Ульяне Гривовой.

– Я забочусь о тебе, – пролепетала Варвара Власовна. – Я обещала твоему отцу…

– Его забота уже обошлась мне дорого, – зло усмехнулась Ульяна. – Я прекрасно понимаю ваши планы. А вам, Феликс Янович, стыдно в них участвовать! Если вы порядочный человек, вы должны были отказаться! Я же была честна с вами!

Феликс Янович настолько растерялся от обвиняющего тона, что не сразу нашелся, что сказать. Меж тем разгневанная Ульяна уже покинула гостиную.

– Ульяна!

Варвара Власовна поднялась, явно не понимая – что ей сейчас следует делать: бежать за своенравной падчерицей либо поить чаем гостя. Но ситуация разрешилась сама – в дверь требовательно позвонили, и Варвара Власовна испуганно обернулась.

– Кого это принесло?

Она растерянно посмотрела на Колбовского. Тот одобрительно кивнул.

– Вам стоит открыть.

Варвара Власовна вернулась в компании Кутилина и двух полицейских урядников. Кутилин явно чувствовал себя неловко, но, увидев Феликса Яновича, не удержался и гаркнул:

– Феликс Янович! Как вас умудряется заносить всегда в гущу событий?

Колбовский виновато развел руками.

– Что случилось? Господин Кутилин, где Глаша? – Варвара Власовна чувствовала себя все более растерянной.

– Дело неприятное, потому давайте покончим с ним побыстрее, – вздохнул Кутилин. – Я должен взять под арест вашу падчерицу, Ульяну Гривову. Потому что, по словам горничной, именно с Ульяной ваш супруг ссорился накануне своей смерти.

– Ульяна? Но это нелепо! – Варвара Власовна нервно хихикнула. – Вы же не думаете, что она могла убить собственного отца!

– А почему вы думаете, что не могла? – Кутилин впился пристальным взглядом в бледное округлое лицо госпожи Гривовой. – Вы же прекрасно знаете, что она ненавидела его.

– Да, но… – Варвара Власовна обернулась к Колбовскому, ища поддержки. – Она бы просто не справилась с ним!

– Одна – нет. Но мы полагаем, у нее был сообщник, Павел Щеглов. Думаю, вы знаете его.

– Не смейте его впутывать в это дело! – подобно порыву осеннего ветра, в комнату ворвалась разгневанная Ульяна Гривова. – Не смейте! Он здесь ни при чем!

– А вы? – быстро спросил Кутилин.

Феликс Янович почувствовал, как сердце внезапно сжалось. Ульяна ничего не ответила. Стиснув зубы и вскинув голову, она с ненавистью смотрела на Кутилина.

– Вы не отрицаете, что ссорились с отцом в тот вечер? И что именно вашу угрозу слышал свидетель Захар Ивашов? – осторожно спросил Кутилин, медленно отступая к окну.

Феликс Янович оценил предусмотрительность урядника. Тот уже понял характер Ульяны и предугадал, что она может запросто метнуться в окно.

– Не отрицаю, – чуть помолчав, сказала Ульяна. – Я, правда, готова была его убить. Но не убила.

Кутилин развел руками.

– Я думаю, нам стоит продолжить разговор в другом месте.

– Как вам будет угодно, – Ульяна снова замкнулась, превратившись в обычную безликую мумию.

Когда они ушли, Варвара Власовна тяжело опустилась в кресло напротив Феликса Яновича, но ожидаемых рыданий он не услышал. Госпожа Гривова долго молчала, словно забыв об его присутствии. Но потом, подняв взгляд, она задала вопрос, которого он ждал меньше всего:

– Теперь вы, наверное, не захотите жениться на ней?

⁂

В тот вечер Феликс Янович долго не мог уснуть. Он пребывал в состоянии ажитации, сравнимой разве что с вечером накануне его первого дня службы в Коломне. Вечер выдался холодный, почти морозный – от реки несло стылью, и Колбовский порядком продрог по дороге домой. Однако даже посидев у жарко натопленного камина со стаканом горячего сбитня, быстро сваренного понятливой Авдотьей, он не смог унять озноб. И лишь когда, допив сбитень, он подскочил и принялся мерить маленькую гостиную шагами, дрожь несколько унялась. «Нервы! Подумать только!» – Феликс Янович покачал головой. Нужно было срочно взять себя в руки. Для этого у господина Колбовского было только одно верное средство. Он не любил злоупотреблять им, но сегодня был тот вечер, когда – он чуял! – иные способы не помогут. Отворив буфет, Феликс Янович достал с верхней полки маленькую, плотно закрытую жестянку. Открыв, втянул носом душистый, чуть отдающий то ли малиной, то ли клубникой запах. Это был запас его любимых леденцов – разноцветных, похожих на маленькие яркие стеклышки. Именно к этому дешевому лакомству Феликс Янович испытывал особую нежность, поскольку, в отличие от других, более изысканных конфет, леденцы таяли на языке очень медленно, наполняя рот долгой сладкой истомой. А вслед за тем истома мало-помалу переходила на все тело и ум. На миг предвкушение было отравлено видением Аполлинарии Григорьевны, взирающей на него с презрительной усмешкой. Но Феликс Янович тут же отогнал его. Ему требовалось восстановить ясность мыслей.

Бросив первый ярко-алый леденец на язык, Феликс Янович вернулся к огню. И занялся тем, что он называл сортировкой внутренней почты. Требовалось разобрать все мысли и подобно письмам от разных адресатов разложить в разные конверты и на разные полки. Тогда в голове наступал порядок.

Он сам не мог сказать, что его потрясло больше – арест Ульяны или признание Варвары Власовны в том, что она прочила его в женихи падчерицы. После двух леденцов и еще одной кружки горячего сбитня Колбовский был вынужден признать, что, скорее, второе. Арест Ульяны, если подумать, не должен был стать для него неожиданностью. Феликс Янович сетовал, что не предугадал этого заранее, хотя перед его глазами были все нужные факты: обнаружившая себя скрытность Ульяны и ее откровенная ненависть к отцу, опухший нос Глаши и, конечно, два письма с обратном адресом «до востребования», которые получила Ульяна за последний месяц. И тому, что Колбовский сам не назвал имя Ульяны Петру Осиповичу, было только одно объяснение: он не хотел верить, да, пожалуй, и не верил в ее виновность, несмотря на все эти факты. И дело здесь было не в ее странном обаянии, обнаруженном им только на днях. Если начистоту, то Феликс Янович до встречи в церкви плохо помнил само лицо Ульяны. Но зато он хорошо помнил почерк барышни Гривовой, которая была аккуратной корреспонденткой и обменивалась письмами со своей тетушкой не реже раза в месяц. Ее почерк был очень разборчивым, но мелким, словно даже свое выражение в буквах она стремилась укрыть от постороннего взгляда. Буквы выходили чуть угловатыми, а строчки к концу сползали вниз, стремясь соскользнуть со страницы. Так пишут люди, замкнутые, склонные к долготерпению и душевному горению. Только чаще всего сгорают они, как головешки в чужих кострах.

Феликс Янович в очередной раз почувствовал недовольство собой: ему стоило раньше догадаться об истинном характере Ульяны Гривовой. С другой стороны, никогда ранее она не занимала его мысли настолько, чтобы делать какие-то выводы об ее натуре. Теперь же он думал, что такие, как она, становятся великомучениками, а не убийцами. Даже неся в душе ненависть, Ульяна будет загонять ее в клетку сердца день за днем, пока оно способно выдержать эту муку, но не позволит пострадать другим. Тот выплеск ярости, который барышня позволила себе нынче днем, был выходом за рамки всех ее принципов и привычек. Оправдать это могло только чувство, которое Ульяна питала к господину Щеглову и которое было способно преобразить ее натуру.

Колбовский вздохнул. Последнее умозаключение наводило на мысль о том, что при столь сильной страсти Ульяна Гривова могла если не убить, то позволить убить. Но чтобы делать какие-либо выводы, необходимо было взглянуть на самого Павла Щеглова. А еще лучше – на его почерк. Эта мысль, убранная в свой конверт, оказалась последней из того вороха, с которым Колбовский пришел домой. Закончив сортировку, Феликс Янович почувствовал обычное в такие моменты умиротворение. Оно как сахарная сладость леденца разливалось по всему телу. Глаза немедленно начали слипаться. Так что Колбовскому пришлось предпринять еще одно мощное волевое усилие, чтобы подняться и добрести до спальни.

⁂

Кутилин, разумеется, не был удивлен ни на грош, когда на следующий день перед службой к нему явился запыхавшийся Феликс Янович и поинтересовался, как продвигается поиск Павла Алексеевича Щеглова.

– Вы хоть спали сегодня? – вместо ответа поинтересовался Кутилин, а затем широко зевнул, не потрудившись прикрыть рот ладонью. – Мне вот не довелось. Все это проклятое дело не идет из головы. Прилег здесь на диване, а толку-то. Все равно ворочался до рассвета.

– Потому что вы очень хороший урядник, Петр Осипович, – улыбнулся Колбовский. – Если возьметесь за дело, то уже не выпустите его.

– Был бы хороший, не возился бы третьи сутки, – вздохнул Кутилин. – А вы, Феликс Янович, присаживайтесь. Я сейчас попрошу Мартына кофий сварить.

Пока они пили кофий, щедро сдобренный сахаром, поскольку оба не были любителями черной горечи, Феликс Янович рассказал о своих мыслях насчет Ульяны Гривовой.

– Убить она сама не могла – это мне и без почерка ясно, – сказал Кутилин, делая глоток и морщась. Кофий он не любил. Но признавал его животворящую силу, особенно мглистым осенним утром.

– Гривов был здоровенным мужиком. Даже если она ему угрожала, он бы ее мог вырубить одной оплеухой, – продолжил урядник. – Значит, она была не одна, а с Щегловым. Но сама упирается и молчит – мол, не видела жениха уже два года. С тех пор, как он уехал из Коломны.

– Думаю, вам нужно найти письма, которые она получила до востребования, – сказал Колбовский. – Скорее всего, они хранятся в ее комнате, спрятанные, но не слишком серьезно. Вряд ли она ожидала обыска.

– Думаете, она не сожгла их? Но если они планировали убийство, то знали, что письма – это улика!

– Вот именно. Вы верно заметили – «если планировали». Но нам пока неизвестно, был ли это план, или внезапное несчастье в пылу ссоры. Я больше склоняюсь ко второму. Поэтому ставлю на то, что письма все еще целы и находятся в доме. Ульяна Петровна слишком… гм… привязана к господину Щеглову, чтобы небрежно отнеситесь к его посланиям или уничтожить их на всякий случай.

– Я сейчас же отправлю пару полицейских урядников на обыск, – кивнул Кутилин.

– Благодарю за кофий, – улыбнулся Феликс Янович. – С сахаром этот напиток даже становится сносным. А сейчас мне пора.

Он откланялся и отправился на почту, предвидя, каким изумленным и неприязненным взглядом встретит его Аполлинария Григорьевна. Опоздание на службу на целую четверть часа было в ее глазах немыслимым преступлением. И в любой другой день Феликс Янович согласился бы с ней. В любой, но не в тот, где его мысли были заняты преступлением иного рода. Как ни крути, все-таки немного более серьезным.

⁂

Феликс Янович оказался прав, о чем ему сообщил нарочный, прибежавший от Кутилина после полудня. Колбовский оценил знак уважения от урядника.

Два письма, исписанных твердым почерком почти без наклона, были обнаружены в комнате Ульяны Гривовой. Они были вложены в ее личную Библию, что еще раз подчеркивало ту особую значимость, которую девица придавала им. В первом послании Павел Алексеевич сообщал, что дела идут на лад: ему удалось скопить небольшую, но ощутимую сумму денег. И скоро он намерен прибыть в Коломну, чтобы встретиться со своей нареченной. Во втором письме он умолял Ульяну о личной встрече и просил прийти к нему на квартиру, где их никто не увидит и не услышит. По указанному в письме адресу тотчас были направлены полицейские урядники.

Хозяйка квартиры, престарелая и глуховатая госпожа Миронова, сообщила, что жилец «убыл вчерась». Однако она по портрету опознала Ульяну Гривову как барышню, которая приходила в гости к ее жильцу. «Я еще смотрю и думаю – вроде приличная на вид девица!» – возбужденно рассказывала старуха.

– И догадайтесь, когда состоялся этот визит? – Кутилин потирал руки, рассказывая всю эту историю начальнику почты. – А прямо вечером накануне дня убийства. Так что, думаю, Феликс Янович, в этот раз вы все-таки ошиблись. Злодеяние планировалось заранее. Возможно, Ульяна Петровна специально спровоцировала ссору с отцом. А потом ворвался Щеглов.

– Но вам не кажется странным, что Глаша не видела и не слышала, как он пришел? Притом что ссору с барышней она слышала отлично.

– Мы все узнаем, когда изловим этого голубчика! – уверенно сказал Кутилин. – Ишь, мерзавец! Девицу подставил, а сам дал деру. А она, дура, молчит, выгораживает.

– Возможно, он не дал деру, а просто уехал по делам, – аккуратно заметил Феликс Янович. – И пока еще не слышал про арест его невесты.

Правота господина Колбовского обнаружилась очень скоро.

Тем же вечером, когда октябрь решил окончательно сдать позиции ноябрю и в честь этого пошел первый снег – липкий, мокрый и мгновенно тающий, по размокшей листве, которую еще не успели сгрести дворники, прямо по Ратушной улице прошел решительным шагом невысокий, угрюмый мужчина, который выглядел значительно старше своих тридцати лет. Это часто случается с людьми, которые с малолетства предоставлены сами себе, а потому учатся работать скорее, чем разбирать грамоту. Таким был и Павел Алексеевич Щеглов – бывший приказчик купца Гривова. Оставшийся без родителей в юном возрасте и воспитанный купчихой-теткой, у которой своих ртов в доме хватало, он уже семи лет от роду трудился на побегушках в лавке своего дядьки. У него была твердая рука и острый ум – сложные расчеты он делал влет в уме. После скандала с дочерью Гривова многие говорили, что купец дал маху – Щеглов с его характером непременно еще выбьется в люди.

Когда Павел Алексеевич проходил через мокрую Ратушную площадь, городовой, увидев и узнав его, метнулся было наперерез, но Щеглов указал рукой в сторону полицейского участка.

– Не трудись, братец. Сам иду.

Городовой, прикинув, что скрываться здесь Щеглову особо некуда, с долей облегчения вернулся в свою будку. А Павел Алексеевич, вытирая с рыжеватых колючих усов налипающий снег, пошел дальше. Через пять минут он вошел в дверь полицейского участка. В жарко натопленном, тесном помещении висел густой запах махорки и сонная тишина. Молоденький дежурный надзиратель поднял сонный взгляд на Щеглова, но тут же подскочил на ноги, хлопая глазами. Определенно, он не знал, как себя вести при виде разыскиваемого преступника, который сам является на порог участка. Его рука потянулась к кобуре, но тут же вернулась обратно. Судя по всему, преступник не собирался ни нападать, ни бежать.

– Арестуйте меня, – сказал Щеглов, глядя прямо на надзирателя. – И отпустите Ульяну Петровну. Она тут вовсе ни при чем.

– Погодите минуту, – пробормотал растерянный до крайности надзиратель, моля бога о том, чтобы урядник Кутилин еще не лег спать.

Щеглов устало опустился на один из стульев и снял с головы мокрый от снега картуз. Если бы надзиратель обладал хотя бы долей наблюдательности господина Колбовского, он бы заметил и горькую усмешку, которая пряталась под усами Павла Алексеевича, и набрякшие от бессонницы веки, и то, как его крепкие пальцы с бессильной яростью комкали картуз.

⁂

Неведомым для полиции, но самым обычным для горожан образом к следующему утру весть об аресте Щеглова разнеслась уже по всему городу. Феликсу Яновичу сообщил об этом дворник Ефим, когда Колбовский шел своим обычным будним маршрутом к почтамту, разменивая последние минуты утренней тишины. Начальник почты не был удивлен ни в тот момент, когда услышал новость, ни тогда, когда прибежавший посыльный принес ему сложенную записку от Кутилина. В записке значилось: «Знаю, что вы все равно будете на этом настаивать, поэтому опережаю». Второй лист записки оказался одним из писем, адресованных Павлом Щегловым Ульяне. Феликс Янович улыбнулся, представив себе недоумение полицейского секретаря, подготовившего послание.

К сожалению, служебные дела не терпели отлагательства, поэтому Колбовский нехотя сложил занимательный лист бумаги и убрал его в ящик своего стола.

В тот день Феликс Янович не пошел на обед, а обошелся сладким чаем прямо в почтовой конторе. Аполлинария Григорьевна отнеслась к этому явно неодобрительно, но вслух ничего не сказала. Зато почтальон Тимофей – шестнадцатилетний парнишка, худой и быстроногий, оформленный Феликсом Яновичем на службу из-за его сиротства, притащил здоровенную кулебяку с капустой и отчинил щедрый кусок начальнику.

Весь положенный ему час обеденного перерыва Феликс Янович вдумчиво изучал четкий, хотя и немного угловатый почерк Щеглова. Строчки были прямые, выписанные как по линейке, а буквы плотно жались друг к другу – явная склонность к бережливости, иногда чрезмерной, что было не удивительным при жизненном опыте автора. Чем больше он вчитывался в фразы, смысл которых был для него совершенно не значителен, тем больше убеждался в невиновности Павла Алексеевича. Слишком прямую и откровенную натуру выдавали эти строки. Разве что нажим был излишний, что говорило о целеустремленности, которая порой граничит с упертостью. Да, такой человек может и убить – но прямо, в порыве внезапного гнева. Но не подло и тихо, повесив человека и выдав его за самоубийцу.

Вечером после службы Колбовский направился прямиком к Кутилину. Тот уже дожидался его, лениво раскладывая пасьянс прямо на рабочем столе. Подобная вольность означала высшую степень его расслабленности.

– Ну, что скажете, – поинтересовался Кутилин. – По моему разумению, можно закрывать дело.

– Боюсь, что нет, – развел руками Феликс Янович. – Он же не признался в убийстве. Лишь в попытке уговорить Ульяну бежать с ним.

– Ну, Феликс Янович, о чем вы? – Кутилин махнул рукой. – Конечно, он добровольно не сознается. Явился, чтобы невесту выгородить, но думает, что у нас на него ничего нет. Потому и рассчитывает легко отделаться. Думает, пожурим и отпустим их обоих. Но нет – мы без дела не сидели! У нас кое-что имеется.

Феликс Янович ничего не сказал, лишь опустился в кресло, устремив на Кутилина вопросительный взгляд. Он был уверен, что урядник сам не утерпит и расскажет о имеющихся открытиях. Так и случилось.

Выяснилось, что за прошедшие сутки шустрые крестьяне под руководством городского пристава Конева откопали сразу несколько доказательств, свидетельствующих против Ульяны и ее жениха. Во-первых, парочка встречалась накануне убийства, и разговор их длился не менее часа. Квартирная хозяйка Щеглова не имела в тот вечер иных развлечений, кроме наблюдения за часами, а потому смогла довольно точно назвать время прихода и ухода барышни. Во-вторых, незадолго до ссоры Ульяны с отцом, которую слышала Глаша и дворник Захар, Щеглова видели рядом с домом Гривовых. Скорняк Филиппов, чей дом был напротив, как раз возвращался домой с пристани, где принимал груз заячьих шкурок, доставленных ему знакомым охотником. В сумерках Филиппов налетел на какого-то человека аккурат у своих окон. Тот словно бы наблюдал за домом Гривовых. А при виде Филиппова торопливо отвернулся, словно опасаясь, что тот его опознает. Но скорняк все равно узнал Щеглова. Поначалу Филлипов не придал этому значения – мало ли по каким делам бывший приказчик разгуливает по родному городу. Может, в окно хотел на несостоявшуяся невесту взглянуть. Но когда к нему пришли из полицейского участка, тот случай быстро встал в его памяти.

– Мы с Коневым, между прочим, опросили всех соседей, – с оттенком гордости сказал Кутилин. – Признайте теперь, что не зря свой хлеб едим.

– А я этого никогда и не утверждал, – улыбнулся Феликс Янович. – Но, согласитесь, все собранные вами факты могут иметь самое невинное объяснение?

– Могут, но не будут, – ухмыльнулся Кутилин. – Потому что все один к одному ложатся в эту мозаику. А довершает ее знаете что? А то, что Гривов собирался вычеркнуть свою дочь из завещания! Буквально на днях. А значит, она в будущем не получила бы ни крупицы ни его денег, ни наследства богатой тетушки.

– Вот как? – Феликс Янович был поражен. – А откуда вам известно про его намерение?

– Рассказал сын, Федор, – пояснил Кутилин. – После ареста Ульяны Петровны я еще раз допросил и Варвару Власовну и его. Спрашивал об отношениях отца с дочерью, о той давнишней истории с Щегловым. Федор рассказал, что Ульяна с месяц назад отказалась выходить замуж за купца Мартынова, которого отец прочил ей в женихи. И тот в ярости предупредил, что если она не одумается, то он лишит ее всего. Но до свадьбы дело так и не дошло.

– Видно, Федор Петрович не питал нежных чувств к сестре, – протянул Феликс Янович. – Похоже, чуть ли не с радостью вручил вам ее мотив преступления.

– Ну почему же с радостью? – Кутилину не понравился тон старого приятеля. – Я бы не сказал, что это доставило ему удовольствие. Но он исполнил свой долг перед отцом – рассказал все, что знал.

– А есть ли какие-то подтверждения его словам?

– Да, разумеется. И Мартынов, и Ульяна Петровна подтвердили это.

– Вот как?! – Феликс Янович был удивлен. – Но при этом убийство она отрицает?

– Да. Но, думаю, это дело времени. – Кутилин выдохнул и с удовольствием потянулся всем телом, так что суставы хрустнули. – У нас есть мотив и возможность. Осталось получить признание.

Колбовский молчал. Его пальцы выбивали легкую дробь на деревянном подлокотнике кресла. Кутилин выжидающе смотрел на него.

– Знаете, у Павла Алексеевича нажим почерка очень решительный, – наконец, Феликс Янович нарушил тишину. – Но при этом он очень разборчивый, без петель и нечитаемых знаков. Для человека, способного на подлость, это не свойственно…

– Феликс Янович! Вы опять за свое! – Кутилин прервал его вдохновенный монолог. – Ну, вы поймите, что наклон, нажим и форма букв – это не доказательства!

– Не больше, чем рассказы ваших свидетелей, – твердо сказал Колбовский. – Щеглов мог оказаться под окнами Гривова по сотне самых разных причин. И это никак не доказывает, что он заходил внутрь.

– Но мотив-то! Вы забываете про мотив!

– Мотив есть, – признал Феликс Янович. – Но одного мотива еще недостаточно, чтобы сделать из человека убийцу.

– Как же! – Кутилин начал сердиться. – А вот если бы наклон его букв был в другую сторону, вы бы сочли, что достаточно!

– И вы забываете, что Варвара Власовна и Федор тоже солгали про свое алиби…

– Нет, они не лгали! В этом-то и дело, дорогой Феликс Янович, – Кутилин хлопнул по столу пиковым валетом. – Ваша прекрасная теория несостоятельна! Федор прибыл в город утренним пароходом в день похорон. Это подтверждает множество свидетелей. А у Варвары Власовны алиби тоже железное. Она была в тот вечер на собрании дамского благотворительного общества. Это подтверждает хозяйка дома, Элеонора Веньяминовна Крыжановская.

– Очень странно, – Феликс Янович выглядел несколько обескураженным.

– Феликс Янович, голубчик, вы умный человек! Но вы слишком много читаете, – наставительно сказал Кутилин. – В то время как я свою науку расследования выгрызаю из практики. Учусь вот прямо на этих самых улицах каждый день!

– Может, вы и правы, – грустно согласился Колбовский. – Мне не хватает практики…

– Вам не хватает моего знания людей, – сказал Кутилин. – Поверьте, самое простое объяснение – всегда самое верное. Гривова убила дочь с ее любовником. И я собираюсь добиться их признания в этом в самые ближайшие дни.

На это Феликс Янович уже ничего не ответил – он погружался в мягкую пучину безбрежной грусти.

⁂

Элеонора Веньяминовна Крыжановская жила на Сибирской улице, в светлом двухэтажном особняке с маленьким, но очень ухоженным садом. Феликс Янович бывал здесь не реже раза в месяц: Элеонора Веньяминовна не слишком часто писала письма, но зато выписывала два столичных дамских журнала. Как правило, журналы принимала ее горничная Соня – столь же хорошенькая, сколь болтливая девушка, чей слегка вздернутый носик постоянно оказывался в чужих делах. И сейчас Феликсу Яновичу это было как нельзя кстати. Вручив свежий номер «Дамского зеркала» в ручки свежей, розовощекой и душисто пахнущей Сони, Феликс Янович словно бы невзначай поинтересовался:

– Говорят, на последнем вечере у Элеоноры Веньяминовны было очень много дам?

– О, да! – радостно воскликнула Соня, пользуясь случаем поболтать. – Тьма! Столько денег собрали, что Элеонора Веньяминовна потом весь вечер их считала.

– И на что собирали нынче? – почти с неподдельным интересом спросил Колбовский, который всегда уважал благотворительные дела, да и сам старался жертвовать по мере возможности.

– На сиротский приют, – важно сказала Соня. – Барыня сейчас в основном сиротами занимается. И еще – бесприданницами.

– Это важно, – с сочувствием кивнул Феликс Янович. – Сироты всегда трогают сердце женщин. Дамы наверняка были щедры. Варвара Власовна говорила, что за неимением свободных денег отдала свою лучшую брошь. Жемчужную.

– Брошь не помню, – Соня нахмурилась. – Дамы жертвовали в основном ассигнации.

– Ну, вы могли и не обратить внимания на такую мелочь, – Феликс Янович снисходительно улыбнулся. – В конце концов, какая разница – что жертвуют? Деньги или брошки – каждый дает, чем богат.

– Я бы запомнила, – Соня нахмурилась. – Жемчужная брошка – это, должно быть, очень изящная вещь!

– Наверное, – пожал плечами Феликс Янович, – вы знаете, я как мужчина никогда не обращаю внимания на украшения. Но Варвара Власовна – дама с хорошим вкусом.

– Варвара Власовна? – Соня замолчала, думая о чем-то. – Вы что-то путаете. Варвары Власовны на последнем собрании не было.

– Конечно, была, – снисходительно улыбнулся Колбовский. – Вы же не можете помнить всех дам, которые были.

– Как это не могу?! – Соня оскорбилась. – Прекрасно всех помню. Могу даже описать их туалеты! Я же не первый год служу у Элеоноры Веньяминовны. Знаю всех, кто у нее бывает. А Варвара Власовна к нам частенько и без приемов приезжает. Но тогда ее не было. И брошки не было.

В течение ближайших дней дамское общество Коломны получило новую пикантную пищу для слухов. Начальник почты Феликс Янович Колбовский внезапно выбрался из своего убежища и обрел светские привычки. За три дня он успел побывать в трех домах, где пил чай, вел приятные разговоры с хозяйкой и даже однажды согласился на партию в вист. Дамы в гостиных обсуждали это преображение тихони почтальона с неменьшим пылом, чем убийство купца Гривова. Тем более, в последнем уже не было ничего загадочного. Выяснилось, что Петра Васильевича убил любовник его непокорной дочери Ульяны, дабы отец не успел лишить ее наследства. А потому флер тайны ушел с ужасной истории, оставив дамам только возможность выбрать – как относиться к виновникам. Общество разделилось на две половины: одни дамы крайне жалели Ульяну и Щеглова, сокрушаясь об их разрушенных судьбах, другие – сурово поджимали губы и осуждали их, ссылаясь на то, что ничто не может оправдать подобного злодеяния. В мужских курильных комнатах также говорили об убийстве, но чаще обсуждалось – какой меры наказания достойны виновники и какую им присудят?

И поскольку вопрос с расследованием убийства казался однозначно решенным, то дамские умы не могла не всколыхнуть перемена в поведении Феликса Яновича. Всем было прекрасно известно, что начальник почты не любит увеселительных мероприятий «пустого толка» – он неукоснительно наносил лишь то количество визитов, которое было необходимо как проявление вежливости. В девяти же случаях из десяти все приглашения на чай, карты или сеанс столоверчения отклонялись им с мягкой отсылкой на скверное самочувствие, чрезмерную усталость или неустоявшуюся погоду.

И вот теперь – однако же! – он принял приглашение три раза подряд. О небывалом событии жужжали все будуары и салоны города. Более того, Феликс Янович был необычайно оживлен и говорлив. Он с удовольствием пил предлагаемые напитки и даже сделал пару невинных, но вполне услышанных комплиментов кое-кому из барышень. Дамы искали причины и находили их неизменно в тайном влечении к одной из них.

– Говорю вам, подобные господа всегда влюбляются уже в зрелом возрасте, – умудренно говорила жена городского головы Олимпиада Гавриловна – женщина, чей облик был столь же внушительным, сколь ее имя. – Они выбирают какую-нибудь юную неприметную барышню и начинают боготоворить ее. И после становятся просто образцовыми мужьями. В отличие от наших… самодуров.

С ней категорически не соглашалась главная ее соперница – супруга начальника мужской гимназии Мария Лаврентьевна Чусова.

– Господин Колбовский никогда бы не увлекся юной глупой девицей, – жарким шепотом говорила она своим гостям, – он слишком серьезен для этого. И к чему тогда эта скрытность? Он влюблен в замужнюю даму – это очевидно. И потому так возбужден и скрытен одновременно. Вы обращали внимание, что он никого не выделяет своим вниманием? Между тем его ажитация налицо! Мне кажется, он даже утратил свою обычную бледность. Хотя жаль, меланхолия была ему больше к лицу!

По прошествии трех довольно мучительных для него дней Феликс Янович снова пришел к уряднику. После получасового разговора, в процессе которого Петр Осипович мрачнел, как небо, наливающееся грозой, они оба покинули кабинет. Колбовский уговорил полицейского урядника пока не брать с собой десятского, поэтому в дом Гривова они пришли вдвоем.

Варвара Власовна приняла их радушно, но практически сразу, увидев мрачное лицо Кутилина, насторожилась.

– Чем могу помочь, господа? – осторожно спросила она, стискивая пальцы.

– Тем, что объясните свою ложь! – рявкнул Кутилин.

Феликс Янович невольно поморщился. Однако же Петр Осипович выбрал такой стиль намеренно: он был уверен, что вежливыми вопросами Варвару Власовну не проймешь – здесь нужно было ударное средство. И, действительно, госпожа Гривова сразу же побледнела и поспешно отвернулась, чтобы скрыть лицо.

– Нет уж, сударыня! Дайте нам посмотреть на вас, – наступал на нее Кутилин.

– Оставьте меня! Вы не имеете права меня допрашивать! – вскрикнула вдова.

– Имею! Имею полное право, – прорычал Кутилин. – Особенно после того, как вы неделю водите нас за нос. В то время, как ваша падчерица сидит под замком!

– Я не виновата в этом! – Варвара Власовна тяжело дышала. – Я не хотела ей ничего плохого! Всегда о ней заботилась!

– Сейчас вы делаете плохо в первую очередь себе, – счел возможным вмешаться Феликс Янович. – Варвара Власовна, мы точно знаем, что вас не было на вечере у госпожи Крыжановской. Полагаю, вы попросили ее как подругу солгать ради вас. Но вы не договорились об этом с другими дамами. Никто из них, включая внимательную горничную Соню, не упомянул о вашем присутствии. Наоборот, все убеждены, что вас тогда не было с ними.

– Была! – Варвара Власовна едва не взвизгнула.

– Нет, сударыня, не были, – Феликс Янович покачал головой. – Но это еще не делает из вас убийцу.

От этих слов Варвара Власовна внезапно успокоилась.

– Так вы не собираетесь арестовать меня? – спросила она.

– Это будет зависеть от того, что вы расскажете, – без обиняков ответил Кутилин.

Варвара Власовна отошла к окну и выглянула наружу. Убедившись, что под окнами не прогуливается Захар или какой-либо еще случайный свидетель, она плотно притворила раму. Затем она проверила дверь гостиной. И лишь после этого, обретя свое обычное деловитое и уверенное спокойствие, она вернулась к незваным гостям. Они ожидали ее, стоя посреди уютной, убранной бесконечным количеством вязаных салфеток, подушечек, вазочек и прочих совершенно женских безделушек гостиной, и Кутилин недовольно переминался с ногу на ногу. Ему было немного не по себе в этом женском царстве, куда они так грубо ворвались, поскольку в глубине души Петр Осипович был человеком добрым, превыше всего ценящим тихий домашний вечер в кругу семьи.

– Я действительно не была тогда у госпожи Крыжановской, – призналась Варвара Власовна. – Но могу вас заверить, что алиби у меня есть. Я была недалеко от города, в деревне Выселки. И там меня видели несколько человек. Я вернулась поздно, как и сказала вам. Меня привез извозчик Варежкин, которого я специально наняла для этой поездки. Он подтвердит.

– И зачем же вы ездили в Выселки? – Кутилин недоуменно почесал кончик носа.

Варвара Власовна вздохнула и на мгновение даже постарела.

– У меня там сын.

– Сын?! – этого ее гости ожидали менее всего.

– Сын, – подтвердила госпожа Гривова. – Мой мальчик. Незаконнорожденный. Его отец был одним офицером, в которого я по глупости влюбилась. Моя семья едва не отказалась от меня, но вступились тетки. Две мои старые добрые тетки из Выселок. Они старые девы, и для них мы с Гришей были хоть и лишними ртами, но в радость. Мы жили там почти два года. А потом… потом мы были в Коломне на ярмарке, и меня увидел Петр Васильевич.

– И он решил жениться на вас, зная о незаконнорожденном ребенке?!

– Нет, конечно! – Варвара Власовна махнула рукой. – Он думал, что Гриша – мой племянник. Тетки подыграли мне. Они очень хотели, чтобы я устроила свою судьбу. Я и устроила. А Гришенька остался в Выселках, у них. Я присылаю им деньги. И навещаю, когда могу. Обычно я бывала там, когда Петр Васильевич уезжал по делам. Но тут они сообщили, что Гриша заболел. И я не стерпела – поехала на денек, чтобы повидать его.

Голос Варвары Власовны задрожал, и внезапно все ее спокойствие растаяло, как кусок сахара, брошенный в крутой кипяток. Ее ноги подкосились, но Феликс Янович вовремя успел и подхватил госпожу Гривову под руку. Петр Осипович пододвинул кресло, и они аккуратно усадили туда Варвару Власовну.

– Я крикну Глашу, – буркнул озадаченный Кутилин.

– Не надо, – запротестовала Варвара Власовна сквозь набегающие слезы.

И тут же, закрыв лицо руками, она раздрыдалась.

– Я так виновата перед ним… перед моим мальчиком.

Мужчины пребывали в полной растерянности. Ни тот, ни другой не имели ни малейшего представления, как следует вести себя с плачущей женщиной.

– Все будет хорошо, – наконец неуверенно произнес Феликс Янович. – Он поправится. Ваш сынок… И теперь вы сможете взять его к себе.

– Я сама уеду, – Варвара Власовна подняла на него заплаканное лицо. – В Выселки к теткам. Буду жить там. Хватит с меня. Вы же не представляете, как я жила все это время. Постоянный ужас – а вдруг он узнает!

– Да уж, – пробурчал Кутилин. – Мог бы и прибить.

– Этого я не очень боялась, – Варвара Власовна покачала головой. – Но я бы не вынесла, если бы он что-то плохое сделал Гришеньке или моим теткам. А он мог. Он был очень жестоким человеком.

– Почему же вы тогда сами подняли шум о том, что его смерть – убийство? – удивился Феликс Янович.

– Я была его женой, – Варвара Власовна гордо подняла голову. – Это был мой долг.

Феликсу Яновичу осталось лишь подивиться на странные переплетения этого женского характера.

⁂

Все рассказанное Варварой Власовной подтвердилось в полной мере в ближайшие сутки. Извозчик Варежкин рассказал о том, во сколько и куда он отвозил госпожу Гривову, и о том, как часто он это делал (почитай – раз пять за год точно!) с момента замужества Варвары Власовны. Полицейский урядник, отправленный становым приставом в Выселки, также рассказал о живущих там старухах с семилетним мальчиком Гришей, который только пошел на поправку после коклюша. Все сходилось один в один.

След оказался ложным, и по этому поводу Феликс Янович испытывал странную смесь облегчения и сожаления. Варвара Власовна вызывала у него невольную симпатию, несмотря на странные матримониальные планы в его отношении. Кроме того, рассказанная ею история остро уколола его жалостью: Колбовский в очередной раз задумался о несправедливости нынешнего общественного уклада в отношении женщин. Одна ошибка юности заставляет бедняжку страдать всю жизнь. А мальчик? Он-то и вовсе не несет никакой вины, а меж тем уже заклеймен унизительным прозванием незаконнорожденного. Поэтому Феликс Янович глубоко сожалел о судьбе сына госпожи Гривовой и в душе приветствовал ее решение уехать в деревню. С другой стороны, оборвавшаяся нить расследования заставила Кутилина вновь уверовать в виновность Ульяны и Щеглова, которая в глазах Феликса Яновича выглядела более, чем сомнительной. Он верил в могущественную силу графологии, но, к прискорбию, не обладал нужным даром убеждения, чтобы передать эту веру судебному следователю.

Потому следующий день после признания Варвары Власовны Феликс Янович провел в тягостных размышлениях о других возможных объяснениях убийства Гривова. Этому процессу досадным образом мешало выполнение служебных обязанностей. Но, поймав себя на этой мысли, Феликс Янович немедленно устыдился. Пренебрежение служебным долгом было тягчайшим грехом в глазах Колбовского, и это одна из немногих вещей, которые объединяли его с Аполлинарией Григорьевной. Да, каждый день в этом мире люди гибли и безвинно страдали, но депеши приходили с обычной регулярностью, и Феликс Янович за стеной различал успокаивающий стук телеграфного аппарата. Под этот стук особенно хорошо шла сортировка корреспонденции.

Наконец почтальоны загрузили сумки почтой и отправились в свое каждодневное нелегкое путешествие. Пачку особой корреспонденции Колбовский, как обычно, оставил себе.

Несмотря на скверную погоду – мелкий дождь, который шел почти горизонтально из-за сильного пронизывающего ветра, – Феликс Янович был рад покинуть контору и остаться наедине со своими мыслями. Он знал, что многие коломчане до сих пор дивятся его чудачеству – добровольно возложенной на себя обязанности почтальона. Как правило, любопытствующим он объяснял это ограниченностью казенного бюджета и желанием поберечь людей. Но была еще одна причина – Колбовский любил подолгу ходить пешком. На ходу ему особенно хорошо думалось. Более того, ходьба помогала собрать мысли и направить этих капризных лещей в нужное русло. Сидя в кресле, это было сделать гораздо труднее – мысли расплывались в стороны, словно глупые аквариумные рыбы, которые тычутся носом в разные углы маленького стеклянного мира.

– Я-то знаю, почему вы так любите ваши почтальонские прогулки, – сказал ему как-то Кутилин, который мнил себя знатоком человеческой природы. – Вам это помогает не думать. Убегаете от мыслей.

Феликс Янович хотел было возразить, что дело обстоит как раз наоборот – ходьба помогает думать. Но потом решил, что Кутилин по-своему прав: на ходьбе он мог не думать о том, о чем не хотел – например, о тягостных событиях прошлого, о многочисленных несчастных судьбах, которым он был свидетелем за свою жизнь, о всегда раздраженном взгляде Аполлинарии Григорьевны. Вместо этого он мог сосредоточиться на том, что казалось важным в это время и в этом месте.

Сегодня его, безусловно, занимало лишь одно – убийство Гривова.

Из подозреваемых, у которых был явный мотив, оставался лишь сын Гривова Федор. Он был неприятным малым, но любимцем отца. И, судя по всему, платил тому если не любовью, то настоящим сыновьим уважением. Но главное – Федору менее, чем кому-либо другому из наследников, была выгодна смерть Гривова. Он и так был его правой рукой: отец не ограничивал его ни в делах, ни в средствах. Однако он тоже лгал про свое алиби – в этом Колбовский был уверен. Кроме того, Феликса Яновича неприятно поразило то, с какой готовностью Федор рассказал про возможный мотив сестры. Было и еще что-то, что смущало Колбовского в этих семейных отношениях, но он никак не мог дать себе отчет – что именно.

Однако поймать эту мысль за хвост, несмотря на все пройденные версты, в тот день так и не удалось. Возможно, не хватило нескольких сажень, которые предстояло преодолеть до родного Голутвинского переулка, уже с пустой сумкой. Однако попасть к себе домой в тот вечер почтмейстеру так и не довелось.

На Почтовой улице Феликс Янович столкнулась с запыхавшейся Глашей, которая при виде его радостно всплеснула руками.

– А я вас ищу-ищу! С ног сбилась!

– Что-то случилось? – насторожился Колбовский.

– Барыня вас видеть желает-с, – с загадочным видом сказала Глаша. – Оченно просила быть!

Феликс Янович вздохнул.

– Хорошо, я завтра постараюсь зайти.

– Нет-с! – встрепенулась Глаша. – Варвара Власовна просила прямо сейчас! Умоляла!

И, понизив голос, добавила.

– Она с утра прямо извелась! Три раза Угоднику молилась!

Феликс Янович подумал о чашке горячего густого какао, которой собирался вознаградить себя за трудный день – вдали от глаз Аполлинарии Григорьевны. Он представил свою крошечную гостиную, которая осенними вечерами при свете керосиновой ламы казалась особенно уютной. Там на столе рядом с плюшевым креслом лежал новый роман господина Тургенева, с закладкой примерно после первой трети. Уже вторую неделю закладка не продвигалась. Все это промелькнуло в голове начальника почты за считаные секунды. Феликс Янович категорически не умел отказывать, и, судя по лукавой улыбке Глаши, она это прекрасно знала.

⁂

Варвара Власовна, как могла, постаралась исправить те неудобства, которые повлекло ее приглашение для начальника почты. Феликса Яновича ожидал накрытый к ужину стол – холодная осетрина, горячий пирог с потрохами и три вида разного варенья к чаю. Варвара Власовна отпустила Глашу и сама наливала гостю чай. Гостиная полнилась запахами мяты и сдобы, от которых у Феликса Яновича немедленно закружилась голова. Бордовые портьеры уже были задернуты, горела только небольшая лампа в шелковом абажуре над столом, от чего комната казалась меньше размером и уютнее.

Варвара Власовна явно нервничала, причем заметно больше, чем во время официального визита урядника. Однако же с упрямством образцовой хозяйки она отказалась говорить о причинах волнения до того, как Феликс Янович отужинает. И лишь когда он покончил со второй порцией пирога, вдова опустилась на краешек стула напротив гостя и, уперев локти в стол, положила подбородок на сцепленные пальцы. Ее поза и скорбный взгляд были явным приглашением к вопросу. Почтмейстер не стал ее разочаровывать.

– Как я понял, у вас что-то случилось? – осторожно начал он. – Что-то крайне неприятное… или даже неприличное? То, что вам не хотелось бы разглашать.

– Да, – вдова поджала губы и кивнула. – Вы – единственный человек в этом городе, в чьей порядочности я не сомневаюсь. А дело такое… деликатное!

– Это связано со смертью вашего мужа? – насторожился Колбовский. – Если да, то хочу предупредить вас, что не намерен идти в обход официального следствия…

– В том-то и дело, что не знаю! – Гривова с досадой махнула рукой. – Не знаю, связано или нет! Может, это просто мои фантазии. Вы же знаете нас, женщин! Мы порой не можем доверять собственным глазам и ушам. Мы слишком впечатлительны от природы.

Феликс Янович едва не сказал, что как раз Варвара Власовна никак не кажется ему впечатлительной особой, склонной к нездоровым фантазиям. Но, сочтя, что его слова могут быть поняты как критика ее женской натуры, он предпочел вместо этого кивнуть и положить в чай еще немного сливового джема. Вдова тем временем продолжала.

– После смерти мужа я стала очень плохо спать – просыпаюсь от малейшего шороха. И вот, представьте себе, прошлой ночью я проснулась от того, что по дому кто-то ходит. Поначалу подумала, что это Федор вернулся. Он сейчас частенько в ночи приходит. Но потому слышу – ходят-то за стеной, в комнате Ульяны! Что бы вы подумали на моем месте?

– Забрался вор, – выдал ожидаемый ответ Феликс Янович.

– Вот и я так подумала, – кивнула Варвара Власовна. – Потому встала, взяла лампу и пошла проверить.

Феликс Янович не удержалась от удивленного возгласа. И действительно, мало кто из его знакомых дам при мысли о грабителе сделает ровно то же самое. Подобное безрассудство можно было объяснить либо незаурядной смелостью, либо редкой глупостью. Но вдова купца Гривова явно не была глупа.

– Я решила, что если кто-то забрался к Ульяне, то верно он полный дурак, – пояснила Варвара Власовна. – Всякому коломенскому вору известно, что если искать добро – то не у дочки Гривова. Кроме дешевых икон и книжек там других сокровищ никогда не водилось. Видать, думаю, кто-то совсем оплошал – мальчишка какой-нибудь или простачок пришлый. Но кочергу-то захватила, конечно. Подхожу к двери, слушаю – и точно кто-то ходит. И не просто ходит, а ищет – в шкафах как мышь роется. Я тогда перекрестилась и дверь толкнула. А дверь-то изнутри заперта! И человек там тут же замер. Я говорю – открой дверь, это хозяйка. А воришка сидит тихо – словно нет его там. Я тогда пригрозила, что сейчас пасынка разбужу, и мы дверь вынесем. Слышу – зашебуршал! Потом окно звякнуло. Я тут же вниз побежала, да не успела. Скрылся голубчик!

Варвара Власовна замолчала.

– Что же вы в полицейский участок не заявили? – удивился Феликс Янович. – Дело-то простое, разбойное.

– Это был не просто воришка, – Варвара Власовна покачала головой. – Искал он что-то особенное.

– Почему так?

– Я на следующее утро сама комнату Ульяны осмотрела. Там у нее на полочке рядом с иконами цепочка лежала – золотая с крестом. Матушка ей дарила на день ангела. Так эта цепочка там так и осталась.

– Может, вор не заметил? – предположил Феликс Янович.

– Сами-то в это верите? – Варвара Власовна скривила губы. – Он там с четверть часа копался. И единственную ценную вещь не взял? Глупости!

– Согласен, – кивнул Феликс Янович. – Можете предположить, что он искал?

– Нет, – Варвара Власовна раздраженно повела плечами. – Весь день думаю – ничего в голову не идет. Но, знаете…

Она подняла решительный взгляд на начальника почты.

– Этот вор вернется.

– Почему вы так решили?

– Он не нашел то, что искал, – ответила Варвара Власовна. – Я его спугнула. Он же не сразу в окно полез. Попытался затаиться и выждать. А зачем бы? Если бы он нашел то, что нужно, сразу бы и дал дёру!

Феликс Янович был вынужден признать, что в умении логически мыслить Варваре Власовне не откажешь.

Но того, что последовало дальше, он никак не ожидал.

– Я хочу, чтобы вы остались у нас на ночь и помогли мне поймать его! – заявила Варвара Власовна.

В этот момент Феликс Янович почувствовал, что чай, пожалуй, слишком горячий. Во всяком случае, даже ткань форменных брюк не слишком смягчила боль от ожога.

⁂

Феликс Янович Колбовский не относился к тем людям, которым легко даются бессонные ночи. Впрочем, он предполагал, что на четвертом десятке лет ночной сон становится такой же насущной необходимостью человека разумного, как и сытный обед. Сталкиваясь с тем, как господин Кутилин легко может всю ночь играть в преферанс, а утром явиться на службу со взором ясным, как у гимназиста на летних каникулах, начальник почты испытывал смесь неподобающей зависти и удивленного восхищения.

Впрочем, этим вечером, когда Феликс Янович думал про это удивительное свойство приятеля, зависть явно преобладала в сложной гамме его чувств.

Варвару Власовну трудно было упрекнуть в бессердечности. Она готова была снабдить его чем угодно – смородиновой настойкой, игральными картами, журналами и прочим, что помогло бы справиться со столь естественным и крепчающим желанием сна. Когда он плеснул себе на ногу чай, вдова заботливо хлопотала над ним не меньше четверти часа, предлагая попеременно то лампадное масло, то ромашковый отвар, то анисовую водку, а то другие верные средства, от которых почтмейстер вежливо, но твердо отказывался. После посещения уборной он убедился, что ожога как такового у него не оказалось – то ли форменное сукно оказалось надежным прикрытием, то ли чай в чашке все-таки успел немного остыть. Во всяком случае, никакой специальной помощи не требовалось. А в некотором смысле след от кипятка оказался даже на руку – слабая ноющая боль отбивала сон куда лучше карт или журналов. Тем паче, журналы все как на подбор были старой «Нивой», давно прочитанной Феликсом Яновичем. А интересных ему книг в доме Гривова не водилось.

Поколебать убеждение Варвары Власовны в том, что вор непременно заявится снова и, скорее всего, нынче же ночью, он так и не смог. Возможно, потому что и сам считал ровно так же. Конечно, грабитель мог прийти и спустя несколько дней. Однако же, если подумать, у странного воришки не было никакого резона откладывать повторный визит. Если он наблюдал за домом хотя бы вполглаза, то мог заметить, что сама хозяйка уже устроила обыск в комнате падчерицы. И, судя по всему, намеревается его продолжать. Во всяком случае, Варвара Власовна в течение всего дня довольно громко обсуждала с Глашей необходимость большой уборки в верхних комнатах, стараясь делать это при раскрытых окнах.

Подивившись находчивости вдовы, Феликс Янович покорно проследовал за ней в уготованное ему место ожидания – кабинет Гривова, дверь которого была наискосок от комнаты Ульяны. Аккурат напротив находилась комната Федора. Однако, по словам Варвары Власовны, ее пасынок последнее время приходил поздно, а порой и вовсе под утро. Делами он, впрочем, рьяно занимался – каждый день бывал и в лавках, и в конторе. Но, похоже, довольства ему это не доставляло. Несмотря на полученное наследство, Федор ходил мрачнее тучи и с приказчиком общался как к собакой – ровно как его папаша, когда бывал в дурном настроении. Впрочем, душевное состояние младшего Гривова никого не удивляло – недели не прошло, как отца в могилу опустили. А тут еще и сестра под арестом – не повод для веселья.

Правда, сам Феликс Янович ловил себя на некотором удивлении по поводу таких душевных мук Федора, хотя и не мог бы внятно объяснить причин своего удивления. Кроме самой низменной – того, что лично ему Федор Гривов был крайне несимпатичен. Вот и сейчас, услышав скрипучие шаги, Колбовский поморщился от раздражения. «А верно говорят – если человек неприятен вам, то неприятен во всем», – подумалось ему по поводу заурядного скрипа сапог Федора. Впрочем, сапоги скрипели так, что даже зубы сводило – словно были новехонькие, свежие, только что из рук сапожника. По всему выходило, что Федор, хотя и горевал, но сапоги себе новые справить не позабыл.

Затем хлопнула дверь, повернулся ключ и в коридоре стало тихо.

И было тихо уже два часа кряду. Феликс Янович мужественно сражался со сном, наполняющим голову вязкой мутью из мыслей, воспоминаний и грез, но после полуночи даже тянущая боль в ноге уже не слишком помогала. Голова становилась все тяжелее – ее невозможно было удержать прямо на плечах. Зато в мыслях неожиданно прояснилось, и они стали прозрачными, кристально чистыми как слеза. Сверкали каплями росы на зеленых травинках, и в каждой капле отражалось чье-то лицо… Нужно было пройти по лугу аккуратно – так, чтобы ни одна травинка не уронила свою каплю. Потому что тогда сгинет человек – как не бывало.

Феликс Янович шел босиком, ступал осторожно – шажок за шажком. И все искал – не мелькнет ли где лицо Машеньки? Где-то здесь, в пророческой капле должно оно быть. И знал точно – если найдет ее отражение в капле, значит, жива. Потому что только лица живых здесь, на этом лугу. А где же мертвые отражаются? А бог его знает….

Неожиданно где-то за спиной раздался шорох, и в тот же миг Феликс Янович потерял равновесие и полетел прямо на траву, в гущу сверкающей росы – навстречу испуганным взглядам. Он кричал и падал, и в последний миг успел увидеть знакомые серые глаза где-то сбоку…

Проснувшись, Колбовский несколько секунд пытался унять дыхание – сердце билось так, словно он и вправду сейчас падал или бежал. Щеки горели, а на висках выступили мелкие соленые капли. Уняв взбунтовавшееся сердце, Феликс Янович прислушался. Так и есть! – кто-то крался по коридору. Половицы в таких старых домах не хуже собак выдавали присутствие чужаков. Однако ночной гость явно бывал здесь – он старательно переступал самые скрипучие доски. Вот тихонько щелкнул замок – ключ или отмычка. И с легчайшим шорохом затворилась дверь в комнату Ульяны. Варвара Власовна оказалась права – вор вернулся к своим поискам.

Стараясь ступать так же тихо, Феликс Янович подошел к дверям и выглянул в коридор. Его уже ждала Варвара Власовна, закутанная в теплую домашнюю шаль. В одной руке она держала зажженную лампу, в другой – уже помянутую кочергу.

Впрочем, это грозное оружие она поспешила тут же отдать Феликсу Яновичу.

Вдвоем они, крадучись, подошли к двери в комнату Ульяны. Феликс Янович шаг в шаг следовал за Варварой Власовной, которая, как и грабитель, со знанием дела избегала самых скрипучих половиц. У двери они остановились и прислушались. Там внутри кто-то явно был: грабитель двигался очень тихо, но оставаться абсолютно беззвучным не мог в силу того, что все-таки явно был живым человеком, а не призраком. Пол тихонько поддакивал его осторожным шагам, а еле уловимый шелест бумаг выдавал, что грабитель изучает книги и письма Ульяны Гривовой. Феликс Янович подумал, что вдова купца безусловно права – этот вор явно интересовался не ассигнациями и золотыми побрякушками.

Начальник почты ощущал себя безмерно странно, но при этом – удивительно спокойно и сосредоточенно. Такое состояние всегда находило на него на экзаменах – что в гимназии, что в кадетском корпусе, где он имел несчастье проучится два года. Накануне испытаний он мог испытывать страшную нервозность и возбуждение – не спать, терять аппетит, покрываться потом и красными пятнами – что особенно раздражало его отца, который любые видимые проявления волнения считал признаком отсутствия мужества. Однако же в тот миг, когда нога Феликса Яновича переступала порог экзаменационного кабинета, на юношу снисходило абсолютное спокойствие и ясность ума: мысли двигались четко и упорядоченно – одна за другой. И все происходящее он наблюдал словно бы со стороны, в большом зеркале. Так бывало с ним и в другие наиболее волнительные и страшные моменты жизни. Сколь бы не было велико волнение накануне, в самый ответственный момент господин Колбовский становился спокоен как монах-отшельник.

Сейчас это отрешенное спокойствие снова снизошло на него. Словно с потолка, он смотрел на собственную сутуловатую и немного нелепую фигуру с кочергой в руках и на бледную, но суровую Варвару Власовну в шали и чепце. Она посмотрела на него и, увидев спокойный ответный взгляд, удовлетворенно вздохнула. Коротким кивком указала на лестницу вниз – пора!

Пока он спускался указанным ранее путем через черный ход прямо в сад, вдова с упорством охотящейся кошки караулила грабителя у дверей. Еще вечером они посчитали, сколько именно минут потребуется ему, чтобы дойти до своего поста под окнами Ульяны. Правда, в полной темноте Феликс Янович едва не подвернул ногу и потерял пару лишних минут, отцепляя от брюк какую-то назойливую щепку. Однако он все же успел выскочить в сад ровно в тот момент, когда наверху Варвара Власовна закричала:

– А ну стой! Стой, бандюга!

Как и было оговорено, она открыла дверь своим заранее приготовленным ключом и вошла. Но грабитель после прошлой ночи был настороже. Едва раздался подозрительный звук, он тут же рванул к окну. Крик хозяйки настиг его уже на подоконнике, откуда он совершил такой же ловкий прыжок, как и в прошлую ночь.

Но на этот раз внизу его поджидали.

Феликс Янович ринулся наперерез грабителю. И лишь почти столкнувшись с ним, понял, что они с Варварой Власовной не учли одной небольшой, но существенной детали. Господин Колбовский был невысоким человеком, далеко не богатырского сложения. Благодаря ежедневным прогулкам, он сохранял заметную худощавость и подвижность. Однако на этом его физические преимущества заканчивались.

Противник был существенно выше ростом и явно крепче – широкоплечий и дюжий. Лицо он скрыл, повязав платок до самых глаз.

Поначалу, увидев идущего ему наперерез почтмейстера, грабитель растерялся и даже рванул обратно к стене дома. Однако быстро разглядел, что враг один и не столь грозен, как представлялось в первый момент. Подняв голову, вор двинулся прямо на Феликса Яновича. Начальник почты предупреждающе поднял кочергу. Впрочем, он не был уверен, что сумеет пустить ее в ход. Грабитель, похоже, понимал это. Поигрывая кулаками, он решительно шел на противника. Наверху истошно кричала Варвара Власовна, в соседних домах зажигались огни, и в какой-то миг Феликс Янович подумал, что грабителю все равно не уйти. Надо только задержать его немного – на несколько мгновений. Собравшись с духом, Колбовский шагнул вперед.

– Не двигайтесь, сударь! – крикнул он. – Оставайтесь на месте, или я вас ударю!

Грабитель остановился. Начальник почты перевел дух – похоже, угрозы подействовали.

Но в этот момент рука вора сделала странное движение, словно он собрался бросить что-то в воздух. Вслед за тем мелькнуло темное пятно – словно летящее яблоко, и в тот же момент дикая, пронзительная боль обожгла голову почтмейстера. Небо над ним засияло нестерпимым режущим глаза светом. А затем словно кто-то набросил на Феликса Яновича тяжелое ватное одеяло, скрывшее все очертания и звуки.

⁂

Свет был болью. Феликс Янович противился этой боли – ему хотелось остаться в глубокой, теплой и такой уютной темноте, словно бы под тяжелым зипуном, которым поверх одеяла укрывала его матушка в детстве, во время зимних морозов.

Но кто-то настойчиво тормошил его, стягивая одеяло, заставляя смотреть сквозь боль.

– Феликс Янович, голубчик?

Голос был знакомым.

Феликс Янович нехотя открыл глаза и увидел испуганное лицо Варвары Власовны. Из-за ее плеча выглядывала бледная Глаша с круглыми от любопытства глазами.

– Ну вот видите, все в порядке, – пробасил еще один знакомый голос сбоку.

Феликс Янович повернул голову, охнув при движении от боли. С безукоризненной невозмутимостью на него взирал Антон Веньяминович Головин, земской врач. Должно быть, его подняли буквально из постели, поскольку одет он был в домашний сюртук с пятнами от кофия. Антон Веньяминович одобрительно усмехнулся.

– А вы, Феликс Янович, в рубашке родились. От такого удара можно было и вовсе не очнуться. Но – как-то вскользь пришлось. Кроме головной боли, других последствий и не будет. А от боли я вам сейчас микстурку выдам.

– Чем меня ударили? – Феликс Янович попытался осторожно ощупать голову.

– Каким-то тяжелым предметом, очевидно, – Антон Веньяминович зевнул.

– Я вам очень признательна за помощь! – Варвара Власовна проникновенно посмотрела на Головина, прижав руки к груди. – Могу просить, чтобы этот инцидент остался в тайне?

– Я всегда соблюдаю врачебную тайну, если речь не идет о нарушении закона, – сухо ответил Антон Веньяминович.

– Да, конечно, – торопливо согласилась Гривова.

И слегка невпопад предложила.

– Может, хотите чаю?

– Нет, спасибо, – Головин снова зевнул. – Меня супруга ждет к завтраку.

Уже уходя, он оглянулся еще раз на Феликса Яновича и, усмехнувшись, поднял брови.

– А вы, господин Колбовский, не промах! Кажетесь тихоней, а на деле-то…

Чудодейственная микстура, выписанная врачом, подействовала через четверть часа. Ощутив, что боль отступает, Феликс Янович тут же поднялся с кровати и начал застегивать мундир. Невозможно было и дальше лежать на кушетке, которая неудачно стояла напротив огромных напольных часов, чей настырный маятник безжалостно напоминал о течении дня. Да и кушетка, к слову сказать, была не столь удобная, сколь изящная – из той модной мебели, которая покупается больше для взгляда, чем для комфорта.

Варвара Власовна принялась бурно протестовать, уверяя, что ему ни в коем случае нельзя вставать, а тем более – покидать дом. И где-то в глубине души Феликс Янович был с ней согласен. Но от одной мысли, как он будет объяснять Аполлинарии Григорьевне свое отсутствие, его бросало в холодный пот. Это не почтенная инфлюэнца, которую можно официально засвидетельствовать врачом, а после покойно лежать в кровати. Несмотря на слова Головина про врачебную тайну, Феликс Янович был уверен, что слухи пойдут. Как в любом провинциальном городе, в Коломне любые секреты просыпались как горох сквозь дырявый мешок и со стуком раскатывались по мостовым всего города. Если на фоне этих слухов начальник почты еще и не явится на службу. нет, положительно, о таком не могло быть и речи.

Поэтому единственное, ради чего Колбовский согласился чуть задержаться, это была чашка горячего, как стыд, шоколада, который принесла Глаша, сверкая любопытным и немного насмешливым взглядом. Пока Феликс Янович маленькими глотками смаковал шоколад, Варвара Власовна быстро и четко пересказывала ему события минувшей ночи. Она начала было каяться, обвиняя себя в неосмотрительности, но Колбовский быстро оборвал поток ее извинений – мол, не стоит терять время. И как женщина разумная и деловая, госпожа Гривова тут же сменила тон и направление своих речей.

Но Феликс Янович вынужден был признаться, что сам он корит себя не в меньшей степени, чем Варвара Власовна. Можно было предположить, что грабитель – это не щуплый неопытный сорванец, которого легко припугнуть криком и кочергой. Однако они с Варварой Власовной излишне уповали, что выдержка подведет таинственного вора: все же для обычного человека любое преступление – это прежде всего испытание духа. Далеко не каждый способен хладнокровно забраться в чужой дом: тут нужен особый склад ума и уровень бессовестности, который по силе равен настоящему мужеству.

Варвара Власовна была обеспокоена до глубины души. Ей почему-то мыслилось, что несостоявший вор теперь будет грозить жизни Феликса Яновича. А потом она потратила не менее десяти минут, горячо убеждая начальника почты взять себе хоть какое-то оружие. Она предлагала ему по очереди револьвер своего покойного супруга, его нож для вырезания по дереву или хотя бы ее дамский, но остро заточенный нож для писем.

– Помилуйте, – морщился он. – Я с оружием дела никогда не имел и не собираюсь.

Сама идея носить с собой пистолет или нож казалась ему верхом пошлости.

Уже по дороге на почту Феликс Янович снова и снова прокручивал в голове сцену своего постыдного проигрыша. Собственная самонадеянность и наивность его удручали – он же на какой-то миг и вправду поверил, что сумел взять верх! Возомнил себя чуть ли не Геркулесом! Пот выступал на шее при одном воспоминании о такой беспечности.

Но как только Феликс Янович ступил за порог почтамта и окунулся в щекочущий ноздри запах бумаги, клея и сургуча, как стыд отступил. Это был тот привычный мир, где не нужен ни Геркулес, ни какой иной герой. Здесь был нужен он – Колбовский Феликс Янович, такой, каков есть. Почтальоны уже были на месте, обменивались цигарками и новостями. Тимофей зевал во весь рот, пытаясь пристроить голову на подоконнике, чтобы урвать еще минут пять сна. Опять, наверное, читал всю ночь напролет. Но стоило парнишке закрыть глаза, как Аполлинария Григорьевна отвесила ему подзатыльник и сурово указала на помятую фуражку. Затем ее холодный оценивающий, как у жандарма, взгляд переместился на Феликса Яновича. И тот внезапно для себя самого улыбнулся.

– Доброе утро, Аполлинария Григорьевна, – сказал он.

– У вас на лице такой… синяк! – со смесью ужаса и отвращения ответила телеграфистка. Похоже, само слово далось ей с трудом.

– Да, – покорно кивнул он. – Но по счастью, мое лицо не является лицом представительским.

После этих слов он направился в свой кабинет, ощущая, что день начался не так уж плохо. Во-первых, он остался жив, хотя были шансы на другой исход. Во-вторых, он сумел смутить Аполлинарию Григорьевну. И, возможно, оскорбленное достоинство позволит ей хотя бы полдня наказывать его молчанием.

⁂

В тот день, по счастью, почтовые дела текли без неожиданностей – по руслу, давно проложенному предшественниками Колбовского. А потому он мог время от времени отвлекаться мыслями на события минувшей ночи. Но, как ни крутил он в голове все произошедшее, два обязательных дальнейших шага были понятны еще со вчерашнего вечера: необходимо поставить в известность господина Кутилина и нужно обстоятельно побеседовать с Ульяной Гривовой.

Все это он изложил Варваре Власовне сразу же после ее неожиданной просьбы. Но вдова была крайне убедительна в своих доводах: она считала – не без основания! – что другого шанса поймать грабителя с поличным может не представиться. Возможно, уже этой ночью он обнаружит искомое. И тогда все концы канут в Лету, а ее падчерица останется единственной подозреваемой.

– Господин Кутилин, конечно, порядочный человек. Но зачем же ему рисковать своей репутацией, если можно решить дело просто? – откровенно сказала она.

И Феликс Янович, к сожалению, не нашел, что ответить.

Когда небо за окнами налилось предзакатной глазурью, стало плотным и ярким, как расписанное блюдо, Феликс Янович, наконец, поднялся со своего кресла и впервые за день покинул кабинет. Он не обедал и не делал перерывов, по своему обыкновению, но мучительная головная боль все равно лишала аппетита. Даже при мыслях об еде во рту появлялся гадкий тошнотворный привкус. Кроме того, сегодня Феликс Янович в любом случае предпочел бы терпеть голод, чем любопытные и назойливые взгляды завсегдатаев ресторанчика.

Распустив служащих и заперев здание почты, он направился прямиком к Кутилину.

⁂

Петр Осипович Кутилин уже был в курсе неудачной ловли грабителя, и ожидаемо, эта история ему не понравилась. Не менее получаса ушло у Феликса Яновича, чтобы убедить урядника в том, что подобное положение вещей сложилось совершенно случайно, и лично он не планировал никаких действий вопреки официальному следствию. Наконец Петр Осипович сменил гнев на милость и нехотя сказал, что готов поверить и выслушать версии. Впрочем, готовых версий у Колбовского не было.

– Очевидно только то, что смерть Гривова связана с пропажей чего-то ценного. И мне думается, что Ульяна Петровна знает, что именно пропало.

– Ну, это и моей собаке понятно, – буркнул Петр Осипович, – Ты попробуй эту девицу разговори! Она же как полоумная – смотрит и молчит! Смотрит и молчит, мать ее! Словно не понимает, что ей грозит! Молится целыми днями. Щеглов – тот больше на человека похожа. А она…

Махнул рукой.

– Блаженная! Такую и судить-то грешно.

– Думаю, что она вполне в здравом уме, – возразил Колбовский. – А как бы мне с ней поговорить? Сделай услугу, Петр Осипович?

– Я и так вам слишком много услуг делаю, – проворчал тот.

Однако же достал бумагу и сел писать.

Даже со своего места Феликс Янович видел, как раздраженно пляшут буквы по бумаге, выдавая едва сдерживаемый гнев и досаду.

⁂

Как и предупреждал Кутилин, разговор с девицей Гривовой оказался бесплодным. В ответ на все увещевания Феликс Янович получал лишь непроницаемо-холодный взгляд, похожий на печную заслонку. И хотя Колбовский был уверен, что как в настоящей печи за этой заслонкой бушует пламя, Ульяна стойко держала внутренний огонь при себе. На вопросы отвечала без упрямства, но коротко.

– Не знаю, о чем вы говорите, – сразу же заявила, как только он упомянул про что-то, спрятанное в ее комнате. И дальше так и держалась этой версии.

– А ведь ложь – один из величайших грехов, Ульяна Петровна, – не выдержав, пустился на шантаж Феликс Янович. – Вы-то лучше меня это знаете.

Она чуть помедлила с ответом.

– Да. Но есть грехи более тяжкие.

Вот и все, что удалось от нее добиться. И хотя Феликс Янович счел это фактически признанием, но толку от него было немного.

Павел Алексеевич Щеглов оказался более разговорчивым. Истосковавшись без человеческого общества, а главное – без человеческого отношения, он охотно говорил и делился своими мыслями. Феликсу Яновичу нравился этот упрямый и обычно немногословный человек с умными голубыми глазами и намозоленными широкими ладонями. В нем чувствовалась земная сила и правда того, кто хотя и верует в Бога, да уповает больше на свои руки.

– Гривов Ульяну никогда в грош не ставил, – говорил Щеглов своим хрипловатым низким голосом. – Он вообще бабье за людей не считал – жен своих держал как служанок. А вот сынок был его любимцем. Носился с ним как с писаной торбой. Наследник, опора! А знал бы, чем его наследничек занимается…

– А чем? – удивился Феликс Янович.

Он знал, что Петр Осипович, как взял дело в руки, навел справки обо всем семействе. Федора Гривова в Коломне не любили. Но за что – никто толком сказать не мог. Никаких грехов явных за ним не водилось: не играл, не пил, не куролесил, девок не портил.

– Федор гульнуть любит, – пояснил Щеглов. – И не просто гульнуть, а на широкую ногу. Так, чтобы и карты, и цыгане непременно. И выпить и закусить, да всем показать, кто хозяин. Но отец-то у него строгих правил был. Если бы узнал – три шкуры бы снял!

– И наследства мог бы лишить? – насторожился Феликс Янович.

– Пригрозить точно мог. А то и лишить, если бы Федор не одумался, – сказал Щеглов. – Поэтому в Коломне Федор никогда не гулял. Только в других городах, куда по делам ездил.

– А вы откуда знаете? – спросил Феликс Янович, пытаясь прочесть по ясным глазам собеседника, может ли такой человек, как Щеглов, намеренно очернить человека.

– Так я с ним не раз ездил, – усмехнулся бывший приказчик. – Своими глазами все видел.

– И ничего не рассказали Гривову?

– А мне зачем? – тот пожал плечами. – Это их дела, семейные. А я не ханжа. Федор – молодой парень, кровь бурлит. Вреда с его гулянок никому, кроме него самого, не было.

– А могло быть такое, что отец узнал про его гулянки? – спросил Колбовский.

– Как не могло-то? Шила в мешке не утаишь, – Щеглов пожал плечами. – Федор этого очень боялся – до смерти. Он же сам не великого ума. И хватки у него отцовской нет. Без отцовского наследства он бы не сдюжил.

Глаза у Щеглова были ясные как утреннее небо в летний день. Но Феликс Янович прекрасно знал, что любовь – такая удивительная сила, которая из самых заядлых правдолюбов способна сделать отъявленных лжецов. Начальник почты не сомневался в том, что Щеглов, даже будучи очень порядочным человеком, ради спасения возлюбленной легко бы мог возвести напраслину на Федора. Сам Колбовский сделал бы так же. Но, к сожалению, после такой лжи он сам не смог бы смотреть в глаза ни единому живому человеку, а в первую очередь – той, ради которой солгал. Поскольку его собственное правдолюбие носило болезненный характер и было подобно своего рода душевной напасти.

⁂

Кутилин сидел за столом в своем кабинете и при масляном свете лампы раскладывал пасьянс. Это давнее и тайное увлечение всегда успокаивало его и настраивало на благодушный лад. Но еще в юности товарищи по училищу высмеяли его привычку, сказав, что пасьянсы раскладывают только барышни. Они не убедили его и не заставили усомниться в своей мужественности, но добавили ума. С тех пор прилюдно Кутилин брал карты в руки, только чтобы поиграть в преферанс. А его истинная карточная страсть оставалась тайной – от всех, кроме Колбовского. Феликс Янович настолько был далек от мысли осуждать человека за какие-либо увлечения, безвредные для окружающих, что в его присутствии даже карта ложилась лучше.

Услышав стук в дверь, Кутилин торопливо прикрыл пасьянс газетой. Но увидев вошедшего, расслабился и продолжил дело. Феликс Янович деликатно сел на стул для посетителей, дожидаясь окончания пасьянса.

– Черт! Не сходится, – печально заключил Кутилин, сметая карты.

– Зато у нас в деле может сойтись, – объявил Колбовский.

– У нас? – хмыкнул Кутилин. – Ну, допустим. Выкладывайте.

Колбовский подробно пересказал разговор с Щегловым.

– Ну, Феликс Янович, вы же не так наивны, – расстроенно сказал Кутилин. – Вы должны понимать, что Щеглов это все придумал, чтобы защитить невесту. А даже если не придумал. Ну любил Федор гульнуть. И что с того?

– Они могли поссориться с отцом из-за этого, – осторожно сказал Колбовский.

– Могли, – согласился Кутилин. – А могли и не поссориться.

– Есть еще кое-что, – задумчиво протянул Колбовский. – Я тут после разговора с Щегловым вспомнил. Последнее письмо Федора отцу было не из Нижнего, где он был по делам. А из Самары.

– Точно? – нахмурился Кутилин.

– Совершенно точно.

– И что это, по-вашему, значит?

– Что у Федора были какие-то свои личные дела. Которые он, вероятно, скрывал от отца.

– А если он ездил туда по отцовскому поручению?

– Тогда он не стал бы это скрывать на следствии, – парировал Колбовский. – Он же утверждал, что все время был в Нижнем.

– Чертов пасьянс, – вздохнул Кутилин. – Сдается, мы запутываемся еще больше.

⁂

Федор Гривов был рослым детиной с блинообразной физиономией и жесткими как щетина волосами. Его маленькие серые глаза были пустыми, как осколки разбитой бутылки. Однако речь выдавала, что он далеко не так глуп, как стремится казаться. Образ недалекого малого был опробован Федей еще в детстве и оказался удивительно удобен – как домашняя фланелевая рубаха. Именно в этом образе старательного, но глуповатого мальчика он был особенно приятен взрослым. Притом отец всегда знал, что его Федька не дурак, и не боялся доверять ему дела. Он по достоинству оценил лукавство сына, который под видом милого дурачка клянчил деньги у богатых, но сердобольных покупательниц или у собственной скупой тетки.

Однако Кутилин довольно быстро распознал это незамысловатое притворство. Поэтому с ходу взял Федора в оборот – жестким блефом. Пришлось сделать вид, что у них есть совершенно неоспоримые доказательства того, что он был в Самаре, а не в Нижнем. И потребовать объяснений как самого факта, так и его сокрытия. Федор быстро сообразил, что выкрутиться и наплести про отцовское поручение не выйдет.

– Вы были близки к истине, – рассказывал тем же вечером Кутилин Феликсу Яновичу. – Он действительно тайком поехал в Самару перед возвращением в Калугу. Потому что крупно проигрался в карты. Так крупно, что папаша ему бы этого не спустил.

– И он поехал к тетке занимать денег? – догадался Колбовский.

– Именно! Нелепо, но весьма правдоподобно, – сказал Кутилин, как накануне извлекая колоду. – Вы были правы в том, что он имел все основания опасаться ссоры с отцом. Но, похоже, тот так ничего и не узнал. Во всяком случае, Федор заявил, что готов предъявить свидетелей своего пребывания в Самаре.

– А свидетелей своего проигрыша в карты? – уточнил Колбовский.

– Вы думаете, они нужны? – искренне удивился Кутилин.

– Думаю, да. Я бы на вашем месте проверил истинность всей его истории, – протянул Феликс Янович. – Потому что в его пребывании в Самаре я и не сомневался. Почтовый штемпель, знаете, вещь убедительная.

Кутилин вздохнул. Ему явно не хотелось делать дополнительные движения в этом и без того малоприятном деле. Он искал предлог отказаться.

– Я не вижу необходимости в этом, – наконец сказал он. – Но если сложится пасьянс, то быть по-вашему.

Следующие полчаса Феликс Янович напряженно наблюдал за полетом карт, ложившихся на стол. Когда последняя дама легла туда, куда ей полагалось, стыдливо прикрывшись тенью газеты, Колбовский победно улыбнулся.

– Ну, хорошо, завтра я сделаю запросы в Нижний и Самару, – обреченно вздохнул Кутилин.

Однако завтрашний день принес совершенно неожиданное событие, которое избавило урядника от этого обременительного обещания.

⁂

Вечер выдался на удивление спокойным – словно мир замер в ожидании новых потрясений. Феликс Янович шел домой от урядника и чувствовал, что воздух словно густеет на глазах – становится темно-синим и вязким. Так обычно бывало накануне заморозков, когда от неприкрытой земли уже не доносился терпкий аромат живительной почвы. Она уже ничем не пахла, а лишь обдавала холодом как камень. «Вот так и душа человека, – думал Феликс Янович, настроенный этим вечером на философский лад, – пока она мягкая, как земля, то на ней взрастить можно хоть фиалки, хоть крапиву. Она может превращаться в грязь от долгой жизненной непогоды. Но эта грязь все равно животворна. Она способна стать почвой для лучших всходов. Но если душа замерзает, то это уже камень. И взывать к такой душе напрасно – она ничего не чувствует. Ни боли, ни радости, ни умиления…» После этого он задумался над тем, а что и каким образом способно заморозить душу до состояния камня? По всему выходило, что главный холод в человеческой душе – это страх. Чем больше человек боится – тем холоднее становится его душа. Хотя, пожалуй, господин Кутилин с этим бы не согласился…

Город лежал притихший, похожий на домашнего пса, которому хозяин задал добрую трёпку. И эта обманчивая тишина едва не стала погибельной для начальника почты.

Когда он свернул в переулок, ведущий к дому, откуда-то из тени выскользнул малоприметный ссутулившийся человек в картузе, который двинулся прямо за ним. Колбовский, погруженный в свои мирные философские размышления, не сразу заметил преследование. Лишь когда странная фигура начала быстро приближаться, Феликс Янович очнулся. Он обернулся навстречу преследователю, но – слишком поздно. Знакомым жестом мелькнула рука, занося – нет, на этот раз не камень, а что-то, блеснувшее металлом. Бежать было некуда и уже некогда. И тогда Феликс Янович сделал то единственное, к чему призывала его стремящаяся к жизни натура. Он в мгновение ока скинул с плеча пустую почтовую сумку и с размаха, словно это была огромная праща, ударил ей нападавшего. Руку тот отдернул, но сумка задела лицо, заставив человека отшатнуться. Картуз упал с его головы, но лица видно не было: бандит, как и в доме Гривовых, предусмотрительно повязал платок – так, что лишь глаза блестели над тканью.

Не успел Феликс Янович опомниться, как тот снова шагнул навстречу.

Колбовский угрожающе покрутил сумкой и повторил свой прием. Но, будучи на этот раз готовым к нему, бандит просто ухватил сумку свободной рукой и потянул на себя.

Феликс Янович выпустил ремень и почувствовал, что вместе с сумкой теряет опору под ногами. «Неужели все кончено?» – мелькнула на удивление спокойная мысль. Но в следующий момент произошло то, от чего Колбовский на миг снова уверовал в провидение. При рывке сумка распахнулась, и оттуда выпал предмет, который приземлился аккурат на ногу бандита. И не просто приземлился, а воткнулся, потому что это был тот самый злополучный нож для разрезания бумаги, который ему так настойчиво сегодня предлагала Варвара Власовна. Видимо, не найдя убедительных слов, она просто тайком сунула его в сумку Колбовского. А он и не заметил этой маленькой острой штучки, завалившейся на самое дно. Вероятно, хитрая вдова рассчитывала, что, найдя нож уже в сумке, Феликс Янович не будет противничать и выбрасывать дареное оружие. Хотя именно так он бы и сделал еще несколько часов назад.

Но неожиданно нож все же сыграл свою службу. Бандит был в сапогах, а потому нож вряд ли причинил ему серьезный ущерб. Однако неожиданный и неприятный укол сбил нападавшего с толку. Рыкнув больше от возмущения, чем от боли, преследователь наклонился, чтобы вытащить нож из сапога. Все это заняло несколько секунд, но Феликсу Яновичу их хватило, чтобы пуститься наутек. До его дверей было не больше десятка метров, и никогда еще это расстояние не казалось таким долгим. Колбовский рванул на себя дверь подъезда, по обыкновению не запертую. Взлетел по лестнице и лишь у самой квартиры вспомнил, что ключи остались в почтовой сумке. Той самой, что сейчас в руках у вора. Прижавшись спиной к стене и тяжело дыша, начальник почты прислушивался. В течение нескольких минут он напряженно ожидал хлопка двери и тяжелых шагов по лестнице. Однако внизу царила тишина. Лишь у соседей Воротовых с первого этажа тихонько пел патефон. Видимо, преследователь все же решил отправиться восвояси.

Подождав еще минут десять, Феликс Янович спустился вниз и осторожно выглянул в проулок. Не обнаружив никого, он нырнул в набирающую холод ночь и отправился искать сумку. Как и ожидалось, она лежала там, на месте короткой схватки. Бандиту такая добыча была ни к чему.

Бережно подняв кожаную спасительницу, Колбовский, наконец, завершил свой сегодняшний долгий путь до дома.

⁂

Несмотря на крайнее утомление, уснуть начальнику почты никак не удавалось. Сонливость, которая начала окутывать его по дороге домой, разом исчезла после ночного происшествия. Даже заветная коробочка леденцов в этот раз не успокаивала взбудораженные нервы. Но Феликса Яновича мучил не страх. Просто в эту ночь все вопросы, которые он задавал себе с момента гибели Гривова, вынырнули, будто ножи из ножен, и воткнулись в сознание. Все то, над чем он думал не спеша, как над занятной головоломкой, потребовало немедленного решения. Мозг теперь подгоняла жажда жизни. И хотя Феликс Янович никогда не считал себя великим жизнелюбом, в ту ночь он внезапно ощутил, насколько ценит свое тихое коломенское существование. Всего за несколько минут захолустная Коломна вдруг показалась ему милейшим местом на свете. И почтамт, пропитанный запахами бумаги и клея, и плутоватые глаза почтальонов, и мирные вечера за книгой и чашкой какао, и даже презрительные взгляды Аполлинарии Григорьевны обрели неизъяснимую прелесть и ценность.

Феликс Янович уверенно хотел жить. А, значит, требовалось найти преступника как можно скорее. В том, что его несостоявшийся убийца связан со смертью купца, можно было не сомневаться – для случайного преступника бандит был слишком настойчив.

Феликс Янович сидел в любимом кресле у вяло горящего камина в крошечной гостиной. Остатки какао в чашке на столе уже совсем остыли, но Колбовский не делал попытки разогреть его на спиртовке, по своему обычаю. На коленях почтмейстера лежала драгоценная почтовая сумка. Ее вес и запах вызывали странное ощущение – словно он забыл что-то, связанное с ней. Словно что-то важное, какое-то обязательное звено ускользало от его внимания во всей этой круговерти. Словно какая-то одна карта из колоды завалилась под стол, и без нее пасьянс никак не складывался. Феликс Янович все силился наклониться, чтобы поднять эту карту. Она лежала там, в полумраке, рубашкой вверх. Нужно было сделать небольшое усилие, чтобы поднять ее, но уставшая спина никак не хотела гнуться. Тело Колбовского отяжелело, вросло в кресло. И сколько ни силился – он не мог встать и наклониться. А проклятая карта так и лежала там. И пасьянс у Колбовского никак не складывался…

⁂

Короткий нервный сон, полный мутных сновидений, не принес отдыха. И весь следующий день для Колбовского протекал как в тумане.

Почтальоны тоже были как на подбор вялые и раздраженные. В ожидании своей доли почты, они сидели в конторе, пили кипяток для сугрева и мрачно обменивались худшими новостями. Мишка Безбородов жаловался на какую-то долгую тяжбу, в которую ввязался его папаша, и клял адвоката, который – по роже видать! – был чистый мошенник.

Тимоха, слушая вполуха, внезапно спросил у Колбовского, который безучастно сортировал свежие письма.

– Феликс Янович, а правда, что есть такая наука, которая может по роже определить – что за человек?

– Какая еще наука! – захохотал Мишка. – Наука эта называется житейский опыт!

– Опыт – не наука, – уперся Тимоха. – Тебя, может, в детстве собака напугала. И ты теперь думаешь, что все собаки – злобные твари. Вот и весь твой опыт!

– Язык придержи! – огрызнулся Мишка. – Больно грамотный сыскался! Я тоже читать-то умею.

– Да не читаешь ты ни шиша! – полез на рожон Тимошка. – Только вывески на кабаках. А я газеты читаю!

– Тю! Газеты! – фыркнул Мишка. – Вот откедова у тебя столько дури в башке!

– Вот-вот, – поддержали Мишку прочие почтальоны. – Ты, Тимоха, дурак. Больше верь тому, что в газетах пишут.

Тут уже Колбовский не сдержался.

– Зря вы так, – вздохнул он, поднимая голову. – Газеты – не книги, конечно. Но все равно лучше с ними, чем без них. Человеческий разум без новых знаний сохнет, как цветок без поливки.

– А я прав насчет науки? – торопливо переспросил Тимоха, пользуясь случаем.

– И да и нет, – Колбовский устало провел рукой по лицу. – Про такую науку не знаю. Но, может, в будущем и появится. А вот по почерку человека точно можно сказать – мошенник или честный. И многое другое.

– А что еще? – глаза любопытного Тимохи загорелись.

– Да все что угодно! – пожал плечами Колбовский. – Храбрый человек или трусоватый. Твердо на ногах стоит или никакой опоры не имеет.

– Может, и адвоката твоего папаши проверить? – Тимоха загорелся экпериментом. – Дадим глянуть его почерк Феликсу Ивановичу. Тот сразу и скажет – можно ли верить?

– Я и без почерка скажу, что нельзя, – Мишка снова помрачнел. – Все адвокаты – мошенники. Если вы, Феликс Янович, правду говорите, то и почерк у них один.

Почтальоны захохотали. Не смеялся только Колбовский. Вместо этого он подумал, что Безбородов, конечно же, отчасти прав. Люди с общими склонностями имеют сходство если не в самом почерке, то хотя бы в манере письма, в нажиме, в предпочитаемых чернилах и бумаге. Несомненно, почерк хитрого крючкотвора, вне зависимости от его возраста и положения, должен был убористый, мелкий, но при этом в меру разборчивый…

Внезапно, словно на миг во всем мире выключили свет, и ясно – как на божьей ладони – Феликс Янович глазами памяти увидел этот конверт. И вспомнил тот самый ускользающий факт, который мгновенно все расставил на места. Пасьянс сложился.

⁂

Кутилин встретил Феликса Яновича в самом благоприятном расположении духа. Несмотря на поздний вечер, он все еще был в своем кабинете, но на этот раз его расслабленная поза в кресле говорила о том, что напряженная и трудная работа осталась позади. Перед ним на столе стоял маленький круглобокий графинчик с прозрачной жидкостью, и Колбовский, зная, что Петр Осипович никогда не позволяет себе вольностей на службе, увидел в этом недоброе предзнаменование.

– Феликс Янович! – Кутилин радушно привстал с кресла. – А я вас и дожидался. Знал, что пожалуете! И даже, как видите, пока не пригубил. Вот, думаю, придет сейчас Феликс Янович – мы с ним и отметим.

– Что же вы хотели отметить? – настороженно спросил Колбовский, с подозрением рассматривая графинчик.

– Завершение этого мерзкого и муторного дела, – торжественно сказал Кутилин. – Уж до чего неприятно мне было в нем копаться – ей-богу!

– А как же оно завершилось, когда еще ничего не ясно? – удивился Колбовский.

– Мне все давно было ясно, – махнул рукой Петр Осипович. – А теперь и другим. Ульяна Гривова сегодня призналась в убийстве отца.

– Ульяна Петровна? Призналась? Ничего не понимаю. – Колбовский почувствовал, как пол уплывает у него из-под ног. – Но она не могла…

– Могла, как выяснилось, – Кутилин удрученно покачал головой. – Она подробно рассказала, как было дело. Они поссорились, и отец потребовал, чтобы она ушла. Повернулся к ней спиной. И она накинула заготовленную веревку ему на шею. Перекрестила концы и повисла всем весом.

– А потом в одиночку подвесила его к потолку? – недоверчиво протянул Колбовский. – И вы верите в это?

– Ну, женщины в гневе способны куда на большее, чем нам кажется, – сказал Кутилин. – Я иногда подозреваю, что все рассказы о женской слабости – это часть их тайного бабского заговора.

– Не все так просто, – вздохнул Колбовский. – Ну, вы подумайте сами – какие у нее были шансы вот так легко задушить отца? Да он бы стряхнул ее как кошку еще до того, как потерял сознание. Если уж она хотела убить его – ножом или ядом было бы куда вернее.

– Но тогда не удалось бы выдать за самоубийство, на что она рассчитывала, – возразил Петр Осипович. – Полно, Феликс Янович, вы просто не хотите признавать ваше поражение.

– Нет, дело не в этом! – Колбовский возбужденно начал ходить по кабинету. – Просто я вспомнил кое-что еще. Это очень важно.

– И что же? – нехотя спросил Кутилин.

– Вам не кажется странным, что господин Гривов так обрадовался известию о смерти сестры? И не просто обрадовался, а словно бы испытал огромное облегчение?

– Ну, она оставила ему такое наследство, что всякий бы обрадовался.

– Но это было, в первую очередь, известие об ее смерти. А уже во-вторую – о наследстве.

– Насколько знаю, они никогда особо не ладили. И даже не общались, – Кутилин пожал плечами. – Кроме денег, Гривовым от нее ничего и не надо было.

– Не совсем так, – возразил Феликс Янович. – Вы знаете, что Ульяна Гривова уже много лет переписывалась с тетушкой? Причем достаточно регулярно – не реже раза в месяц.

– Да? Нет, не знал, – Кутилин задумчиво потер нос. – Но что это меняет?

– Само по себе ничего. Но это еще одна маленькая странность, – Феликс Янович, войдя в раж, говорил громко и возбужденно, отчаянно жестикулируя, словно надеялся этими жестами придать больше веса своим словам.

– Смотрите, сколько мелких деталей, которые никак не вписываются в вашу картину преступления, – продолжал он. – Из всей семьи брата тетушка общается только с племянницей. И по-видимому, очень любит ее и ценит. Насколько помню, Ульяна неоднократно ездила к ней погостить. Было бы логично, если бы в своем завещании она как-то отдельно выделила племянницу. Согласны со мной?

– Ну, она просто не успела составить завещание, – буркнул Кутилин, которому ситуация нравилась все меньше.

– Бросьте! – от возбуждения Феликс Янович перешел на фамильярный тон. – Такие пожилые старые дамы развлекаются переписыванием завещания каждые несколько месяцев. Они распоряжаются насчет своих похорон задолго до того, как начинают хотя бы чихать чаще обычного. Мне не верится, что завещания не было. Гораздо легче поверить, что оно пропало. И эта пропажа, как понимаете, была очень выгодна для Гривова.

– Феликс Янович, это не более чем ваши фантазии, – прервал его Кутилин. – Гривов был неприятным человеком, это правда. И он мог искренне порадоваться смерти сестры, если она дала ему возможность обогатиться. Но это не значит, что он бы стал заниматься намеренной кражей завещания.

– Это не все, дорогой Петр Осипович, – продолжил Колбовский. – Я все пытался понять, что меня смущает в том письме от нотариуса, которое я доставил накануне смерти Гривова. Первое – это его пропажа, конечно. Зачем кому-либо забирать деловое письмо о получении наследства? Кстати, вы спрашивали о нем Ульяну?

– Конечно, – кивнул Кутилин. – Но она утверждает, что не видела письма. Думаю, оно просто затерялось.

– Затерялось? У такого человека, как Гривов? Возможно, но это очередная маленькая нелепость, – покачал головой Феликс Янович. – Кроме того… как вы думаете, сколько строк требуется поверенному, чтобы сообщить о смерти клиента его наследникам?

– Не знаю, – буркнул Кутилин. – Ну, думаю, строк десять. Если он не будет слишком рассыпаться в любезностях. Но крючкотворы к этому не склонны.

– Все верно! Строк десять – двадцать. Словом, один лист бумаги. Понимаете, один лист!

– И что? – недоумевал Кутилин.

– А то, дорогой Петр Осипович, что пропавшее письмо было весьма увесистым и толстым. Я вспомнил об этом сегодня, когда сортировал почту. Мы говорили про почерк крючкотворов, и я словно бы заново увидел то письмо. Это был грубый пухлый конверт. Я помню его вес в своей руке. А письмо с одним листком внутри почти невесомо.

– Вы не можете помнить все письма, которые к вам приходят! – возмутился Петр Осипович.

– Все не могу, – согласился Колбовский. – Но помню многие. Это профессиональное. Вспомните, что я уже бывал прав. Я же говорил вам, что Федор Гривов лжет о своем алиби.

– Ну, он солгал про город, не про алиби, – буркнул Кутилин.

– Если мы говорим про алиби на смерть отца, – возразил Колбовский. – Но мы не проверяли его алиби на смерть тетушки.

– Что?! – Кутилин схватился за голову. – О чем вы говорите?! Вы сошли с ума?! Старуха Астафьева скончалась естественной смертью. Точнее, не совсем естественной. Но это не было убийством!

– Как сказать, – покачал головой Колбовский. – Если старого человека со слабым сердцем намеренно напугать, то очень велика вероятность, что его жизнь мгновенно оборвется. И это, конечно же, убийство.

– Нет, нет и еще раз нет! – закричал Кутилин. – Прекратите мутить воду! Все это не более чем ваши домыслы! Ульяна Гривова призналась в убийстве отца. Точка!

Феликс Янович скорбно помолчал. Затем встал.

– Если бы я был азартным человеком, – сдержанно начал он, – то заключил бы с вами пари, что завтра в убийстве сознается еще один человек.

– Кто же это? – удивился Кутилин.

– Павел Щеглов, – ответил Колбовский. – Едва он узнает о признании Ульяны, как вы получите еще одну подробную, продуманную версию убийства. Но совершенного уже его руками. А потом эти двое будут тянуть одеяло на себя, стараясь выгородить другого. Надеюсь, вы сумеете с этим разобраться. А сейчас прошу меня простить!

Отвесив короткий вежливый поклон, Феликс Янович покинул кабинет урядника.

⁂

Воскресное утро дало о себе знать праздничным звоном колоколов на церкви Святых Петра и Павла. Самой церкви из окон не было видно – она утопала в густом молочном тумане, опустившемся на город после рассвета. Феликс Янович проснулся в отвратительном настроении, чувствуя растерянность и бессилие, которые не навещали его уже много лет. Он долго лежал в постели, не чувствуя ни желания, ни сил сбросить одеяло. Сейчас только эти мягкие ватные объятья казались ему защитой от сумрачного и холодного ноябрьского мира. В доме было холодно: Авдотья, как обычно, экономила на дровах и до первых морозов топила печь только на кухне. Феликс Янович с тоской подумал, что надо бы приструнить ее и настоять на том, чтобы хотя бы вечером и утром спальня тоже протапливалась. Еще с гимназических времен для Колбовского не было ничего более мучительного, чем выползать из-под теплого одеяла в холодную комнату, нащупывать на ледяном полу такие же ледяные башмаки и торопливо бежать к умывальнику, где вода опять же всегда, кроме летних дней, была студеной как из колодца. Вот эти холодные утра были его проклятьем. Он втайне завидовал тем сверстникам, которые гордились своей закалкой и рассказывали о холодных обтираниях и о том, как спят под тонким пледом. Сам Колбовский был неженкой – только теплая постель и горячий чай примеряли его с долгими русскими холодами. Он не раз, особенно десять лет назад, подумывал перебраться в Европу, в какую-нибудь страну с более мягким климатом. Но так и не придумал себе достойного занятия, которое давало бы там в равной степени финансовую обеспеченность и душевный покой. Российское почтовое дело пока отвечало и тому, и другому.

Колбовский подумывал – не провести ли в постели весь день? Но в это время раздался громкий, неприятно-требовательный стук в дверь. Феликс Янович прислушался. Стук повторился, и за ним последовали неторопливые шаги Авдотьи. А затем дом огласился знакомым недовольным басом:

– Ну и где он? Спит еще?! Мне бы так поспать! Не ворчи, я в гостиной обожду. А ты иди, разбуди его. А я сказал – разбуди!

Когда Феликс Янович вышел в конечно же нетопленую гостиную, Авдотья как раз ставила на стол самовар, а раздраженный и опухший от бессонницы Кутилин разглядывал свою физиономию в овале настенного зеркала.

– Как спалось? – буркнул он, не поворачиваясь. – Мне вот никак, по вашей милости. Вы как в воду глядели!

– Павел Щеглов признался в убийстве? – стараясь сохранять спокойствие, спросил Колбовский.

– Да, все, как вы сказали, – Кутилин вздохнул. – Ерунда какая-то выходит. Как теперь разобрать – кто из них враки рассказывает?

– Оба, – твердо сказал Колбовский.

– Может, вы и правы, – Кутилин вздохнул. – Но дальше-то что делать будем?

Колбовский почувствовал, что от этой фразы «что делать будем» словно бы тепло разлилось по всему его окоченевшему телу. Он понял, что дело не в туманном сыром утре, хотя оно уже тоже давало о себе знать ноющими суставами. Но в первую очередь его лишало тепла недоверие и разлад с тем, кого привык уважать и ценить. Еще один факт в копилку наблюдений о том, как тесно переплетено душевное и физическое в человеческой природе.

– Думаю, нужно доподлинно выяснить все насчет завещания, – сказал он, садясь за стол и беря чашку. – А вы присаживайтесь, Петр Осипович, в ногах правды нет. За чайком все и обсудим.

⁂

Очень скоро Коломна гудела от свежей порции невероятных слухов, которые разлетелись по городу еще до наступления воскресного вечера. Гостиным и курильным комнатам было что обсудить. Несмотря на признание в убийстве, урядник Петр Осипович Кутилин отпустил из-под ареста обоих обвиняемых – Ульяну Гривову и Павла Щеглова. Возмущенной общественности было сказано, что оба обвиняемых остаются под подозрением и наблюдением полиции. Но, мол, в данный момент появились новые загадочные обстоятельства, которые потребовали дополнительного расследования.

– Какие могут быть обстоятельства?! – негодовал один из главных поборников нравственности, директор мужской гимназии Чусов. – Есть признание в убийстве! Я, прямо скажем, возмущен поведением урядника!

– Не думаю, что они так уж опасны для нас, – вальяжно возражал аптекарь Суслов. – И вам не кажется, что мы должны доверять следствию? Если Петр Осипович счел, что это нужно для блага дела, значит, так оно и есть. Во всяком случае, раньше у нас не было случая пожаловаться на него.

– И на старуху бывает проруха! – парировал ему племянник головы, молодой бойкий офицер Лаврентьев, который любил щеголять в обществе знанием русских пословиц и поговорок.

В гостиной госпожи Крыжановской обсуждали необходимость писать прошение градоначальнику с тем, чтобы убийцы снова оказались под арестом. Дамы были чрезвычайно взволнованны и жаждали мнения Варвары Власовны, чья падчерица, казалось, повинна в злодеянии. Однако Варвара Власовна последнее время не посещала дамские салоны. Многие сокрушались, что тень преступления Ульяны теперь омрачит жизнь всего семейства. Однако находились и такие наивные особы, кто высказывал робкую надежду на то, что внезапным образом может открыться невиновность молодой Гривовой. Дочь госпожи Крыжановской, шестнадцатилетняя Анастасия, тихо рассказывала подругам, что этим делом очень интересуется начальник Феликс Янович Колбовский. А если он проявляет личный интерес, то, очевидно, не все потеряно. Иначе человек столь порядочный, за десять лет не замеченный ни в одном общественном прегрешении, не стал бы так рьяно хлопотать о судьбе злосчастной Ульяны Петровны.

Как бы то ни было, Ульяна Гривова вернулась домой, а Павел Щеглов – на свою старую квартиру. Что они сами думали по поводу внезапного освобождения, узнать не удалось даже через проверенные каналы, то бишь через горничных. Глаша держала рот на замке, стараясь и сама лишний раз не выходить из дома, кроме как по срочной хозяйственной надобности.

Практически всю следующую неделю Ульяна Гривова не показывалась на люди. Однако неожиданно в субботу вечером она появилась на вечерней службе в храме Успения.

Девушка намеренно опоздала, чтобы не привлекать лишнего внимания к своему появлению. Однако это мало помогло. Возмущенный шепот все равно разлетелся по всей церкви, но мощный глас невозмутимого батюшки Вадима и нежные голоса певчих заглушили ропот прихожан.

– Я бы на ее месте так не делала, – заметила госпожа Кутилина своему супругу, – может, она и не виновна, но зачем дразнить гусей? Надеюсь, догадается уйти пораньше.

Кутилин лишь пробурчал что-то невразумительное.

Его супруга продолжала наблюдать за девицей Гривовой ровно до того момента, как к ней подошла матушка Аксинья – супруга отца Вадима. Еще молодая темноволосая матушка была известна своей удивительной образованностью, а также – почти безотказной добротой. Сочетание этих двух качеств приводило к тому, что к совету матушки Аксиньи горожанки прибегали едва ли реже, чем ходили на исповедь к отцу Вадиму.

Увидев приближающуюся матушку, Ульяна в первый момент вздрогнула и даже сделала торопливый шаг к дверям храма, словно ожидая, что ее сейчас погонят. Однако же матушка Аксинья ласково взяла девушку под руку и, тихонько говоря ей что-то на ухо, отвела в маленький предел храма, подальше от назойливых взглядов прихожан. Госпожа Кутилина лишь разочарованно вздохнула. Но матушка Аксинья была несомненно мудра – одно присутствие этой девицы отвлекало от молитвы и богоугодных мыслей.

Когда хор запел «Верую», Ульяна снова появилась в основном храме, но лишь на минуту. Поклонившись иконостасу и несколько раз истово перекрестившись, она тихо выскользнула из дверей и исчезла. Это было понятным – ей не хотелось уходить вместе с остальными прихожанами.

На улице к этому моменту уже царила всепоглощающая ночь – непроглядная, сырая и гадкая до дрожи, – какими бывают только ночи в это время года: уже холодное, но еще бесснежное. Одинокая и хрупкая фигурка барышни Гривовой медленно брела сквозь темноту. Невидимый, но жгучий ветер хлестал ее, пытаясь сорвать черную шаль с головы, и девушка побелевшими пальцами стискивала концы плата. Шаг за шагом она шла через мрак к тому дому, где в тесной светелке ее тоже не ждало ничего, кроме мрака, едва разгоняемого сонной керосиновой лампой и тусклым лампадным огоньком под иконой Казанской Божьей Матери. Казалось, что мрак и холод царят повсюду, кроме храма, с его жаром многочисленных свечей и сверканием иконостаса.

Когда Ульяна была уже совсем рядом с домом, из Сходненского переулка вынырнула мужская фигура. Девушка не заметила или не обратила внимания на нее.

Мужчина шел следом за Ульяной, с каждым шагом приближаясь к ней со спины. Когда расстояние между ним и девушкой уменьшилось до пары шагов, он сунул руку в карман. Затем бросил вокруг быстрый вороватый взгляд, вынул руку и одним резким движением ударил Ульяну по голове увесистым кистенем на кожаном шнуре. Раздался короткий тихий возглас, и девушка как подкошенная упала на землю. Нападавший встал над ней, приглядываясь. Фигура зашевелилась, и убийца поднял руку, чтобы ударить еще раз. Но в это время позади него раздался громкий свист – из ворот дома скорняка Филиппова выскочил десятский.

Выругавшись сквозь зубы, убийца метнулся назад к переулку. Однако оттуда ему навстречу уже бежал взбешенный Петр Осипович Кутилин. Убийца бросился вперед, но в это время лежащая на земле Ульяна резким движением выбросила ногу, и, споткнувшись, тот полетел вниз, прямо на каменную, промороженную ноябрьскую землю.

⁂

В земской больнице пахло спиртом, ржаным хлебом и чистыми деревянными полами. Медсестры только что закончили разносить ужин больным и теперь неодобрительно поглядывали на толпящихся в тесном корридоре урядников.

– Сказано вам – идите отседова! – сестра милосердия и акушерка Наталья Степановна Бельская напустилась на смущенных служителей закона. – Операция только началась!

– А долго идти будет? – насупленно спросил один из урядников. – А то мы подождем.

– Может, и долго, – отрезала Наталья Степановна. – Нечего вам здесь делать! Грязь только разносите!

Урядники, покоряясь ее грозному взгляду, вышли на улицу. Однако, несмотря на холод, пробирающийся под шинели, они продолжали топтаться у крыльца, курить и ругать на чем свет стоит – осень, проклятое семейство Гривовых и начальника почты Феликса Яновича Колбовского.

Впрочем, сам Колбовский ругал себя не меньше. Вместе с Кутилиным он ожидал окончания операции в кабинете главного врача Артамонова. Но, в отличие от урядника, Феликс Янович не сидел утомленно на кушетке, а нервно ходил от стены к стене, ломая пальцы и безнадежно пытаясь успокоиться.

– Я так виноват! – в очередной раз повторил он, качая головой. – Я виноват более, чем кто-либо!

– Да бросьте вы, батенька, – поморщился утомленный Кутилин. – Все будет хорошо.

– Нельзя рисковать человеческой жизнью даже ради поимки преступника, – сказал Колбовский.

– Можно! – внезапно рявкнул Кутилин и стукнул кулаком по столу. – Можно и нужно, Феликс Янович. Вся наша работа – это риск! Даже трубочисты рискуют жизнью, когда лезут в дымоход! А мы тем более.

От этого вскрика Феликс Янович немного пришел в себя.

– Да, возможно, вы правы, – немного потерянно сказал он. – Но меня ужасает мысль, что дело могло закончиться еще одной смертью.

– Эх, Феликс Янович, вы бы лучше подумали о том, что благодаря вам мы поймали этого мерзавца! А так бы прикончил сестру и жил себе припеваючи!

– Да, Федор Гривов – редкий тип человека, у которого, похоже, нет даже зачатков совести, – вздохнул Колбовский.

– Достойный сын своего отца, – буркнул Кутилин. – Но вы мне объясните – почему он хотел ее убить?! Она же всю вину и так на себя взяла!

– А вот это и есть та ловушка, в которую он попался. Ловушка его собственной природы, – начал было Колбовский, но закончить не успел.

В это время дверь кабинета распахнулась, и туда вихрем влетела бледная как луна Варвара Власовна.

– Где она?! Где Уленька?!

Феликс Янович впервые видел Варвару Власовну в таком отчаянье.

– Это я виновата, я!!! – та ломала руки, повторяя недавние слова почтмейстера. – Нельзя было выпускать ее из дома!

– Слишком много виновных, – буркнул Кутилин. – То ни одного, то сразу куча.

– Она выживет?! – вдова смотрела на них мутными от слез глазами. – Феликс Янович, скажите правду! Она выживет?

– Успокойтесь, пожалуйста, – при виде смятения Гривовой начальник почты быстро взял себя в руки. – Ваша племянница совершенно точно выживет. Обещаю вам!

Он перевел взгляд на Кутилина, надеясь, что тот как должностное лицо сможет дать более весомые объяснения. Тот откашлялся и уже набрал в грудь воздуха, чтобы все пояснить, но в это время в коридоре раздался дикий крик. А вслед за ним – женский визг, вопли и шум. Все трое выскочили в коридор.

Здесь меж дверей в палаты, расхристанный и краснорожий, как забулдыга на сельском празднике, метался Федор Гривов.

– Не подходи! Убью! – рычал он, размахивая увесистым табуретом.

– Черт! Говорил я, надо было сразу в тюремный замок везти! – Кутилин аж зубами скрипнул с досады.

– Он по нужде попросился. Облапошил нас, – из-за спины робко подал голос один из двух конвоиров, которые должны были запереть Федора Гривова в больничной подсобке и стеречь его. Нос у конвоира был свернут набок, лицо в крови. Видать, Федор прибег к старому фокусу – прикинулся дурачком, попросился до ветру. А потом показал свою зверскую натуру. Колбовский хотел бы отвесить затрещину незадачливому конвоиру, да подумал, что лучше бы побить себя самого. Подвело его излишнее человеколюбие. Тюремный замок стоял пустой и нетопленый, стены инеем покрылись. А в земской больнице дров не жалели. Вот и подумал – пусть пока арестант посидит в подсобке под конвоем. А он, гляди-ка… десятского уложил. Бежать-то Федору было особо некуда – у дверей больницы стояли ещё урядники, и, видать, понимая это, он решил хотя бы завершить начатое злодейство.

Варвара Власовна только хлопала глазами от удивления.

– Федя? Что с тобой? Что ты делаешь?! – она шагнула было вперед, к пасынку. Но Феликс Янович вовремя успел ухватить ее за руку и дернуть назад. Табуретка мазнула воздух как раз там, где мгновение назад было лицо вдовы.

– Потаскуха! – осклабился Федор. – Теперь себе все заберешь! Вся беда от вас, от баб!

– Федор Петрович! Вы себе же хуже делаете! – Кутилин постарался принять грозный вид. Бандита в любой момент можно было застрелить, но уж больно не хотелось этого делать здесь, в стенах больницы. И так из двух палат – мужской и женской – уже раздавались охи и стоны. Те больные, что были покрепче, сгрудились у приоткрытых дверей, пытаясь разглядеть происходящее через головы друг друга.

– Мне-то хуже точно не будет, – ухмыльнулся Федор. – А вот вам – да! А что вы думали – я как теленочек на заклание пойду? Нет уж, выкуси!

– Федя, так это ты его убил? – охнула ничего не понимающая Варвара Власовна. – Ты убил отца?!

– Дура! – рявкнул Федор. – Мне папаша за жизнь ничего дурного не сделал! Это она, сучка богомольная! Молитвенница наша! Убила! А теперь я ее убью!

Никто не заметил, но Федор, прикинувшись чуть ли не одержимым, шаг за шагом приблизился прямо к двери операционной. И в следующий момент он ударом ноги распахнул дверь и ринулся туда, где в свете газовых ламп хирург Артамонов и фельдшер Зимин стояли, склонившись над хрупким человеческим телом. Феликс Янович успел заметить хирургическую иглу в руках хирурга – видимо, тот как раз накладывал швы. Наперерез Федору метнулась маленькая пухлая медсестра, но он отшвырнул ее в сторону одним движением руки. И шагнул к столу, поднимая тяжелый табурет.

Феликсу Яновичу показалось, что время замерло. Все движения окружающих стали такими медленными, словно воздух загустел до киселя. Распахнутая дверь операционной как рама обрамляла чудовищную картину. Здоровенный страшный детина с табуретом, вознесенным над беззащитным человеком, чью жизнь как раз пытались спасти. Артамонов замер с иглой в руках, стараясь унять дрожь. Фельдшер Зимин раскинул руки, пытаясь прикрыть пациента собой. Но – через мгновение Федор отшатнулся. Словно не веря собственным глазам, он всматривался в лежащего. Затем перевел глаза на врачей.

– Где она?! – он издал тот же крик, с которым недавно здесь появилась его мачеха. – Где?!

– Не знаю, о ком вы, – Артамонов взял в себя в руки. – Но прошу вас немедленно покинуть операционную! Немедленно!

– Кто это? – Федор, словно не слыша его, указал подбородком на пациента. Табурет он все еще не выпускал из рук.

– Это полицейский урядник Петр Топольцев. Раненый при исполнении задания, – ответил Зимин, решив, что с опасным малым лучше не пререкаться.

– А где Ульяна? Где моя сестра?! – Федор явно ничего не понимал.

– К нам она не поступала, – Зимин пожал плечами.

– Не отвлекайтесь, пожалуйста! – потребовал Артамонов. – Вытрите мне лоб.

Зимин тут же кинулся исполнять приказ хирурга, более не обращая внимания на Федора. Федор развернулся и вышел. В коридоре его уже ждала толпа полиции, и пять револьверов, направленных прямо на него. Впрочем, пыл Федора к сопротивлению утих. Сбитый с толку, он опустил табурет и позволил скрутить себе руки за спиной. Но перед тем как уйти, он бросил еще один взгляд на Кутилина.

– Где она? – снова спросил он.

– В полной безопасности, – урядник дал ему тот же ответ, что полчаса назад Варваре Власовне.

⁂

Ночью пошел первый настоящий снег. Не те мокрые серые хлопья, которые тают, не долетая до земли, а настоящий – густой, белый и мягкий как гусиный пух. Он укутывал озябшую землю, наряжал в нежный мех голые деревья, и казалось, что даже воздух теперь становится чище.

Колбовский стоял у окна в гостиной Гривовых и смотрел, как светится убеленная земля в свете фонарей. Феликс Янович всегда любил первый снег, скрывающий ноябрьское убожество города. В ноябре город выглядел безобразно – обнажались все самые грязные и кривые его места.

На кушетке позади него тихо сидела Варвара Власовна, стиснув пальцы на коленях. Ей уже объяснили, что по договоренности с полицией матушка Аксинья спрятала Ульяну в пределе храма, а вместо нее из церкви в темноту вышел одетый в ту же одежду молодой полицейский урядник Петруша Топольцев.

Петруша был единственный из полиции, кто своей худощавостью и легкостью походки мог сойти за женщину. И он же, узнав об идее урядника, которая на деле принадлежала начальнику почты, тут же вызывался быть живцом-добровольцем. Петруша пришел в полицию по убеждению – с твердым намерением множить справедливость и законность, а потом, конечно, не мог отказаться от шанса поймать столь редкостного и хитрого мерзавца, которым был Федор Гривов.

Варвара Власовна все еще не понимала подоплеки случившегося, но благоразумно молчала, ожидая подходящего момента. Феликс Янович не мог поручиться, что не это было истинной причиной, по которой она упросила проводить ее до дома. Хотя сама Варвара Власовна ссылалась на дрожь, которая не оставляла ее с момента ареста Федора.

Как бы то ни было, Феликс Янович счел это своим долгом, а Кутилин вовремя подумал о том, что его супруга давно спит, а значит, ни чая, ни ласки дома не дождешься. И сейчас полицейский урядник удобно расположился в плюшевом кресле и единственный из них троих смаковал лучшую калиновую настойку Гривовой с чувством заслуженной награды.

Операция под руководством Артамонова, слава богу, закончилась благополучно, и Петруша Топольцев, который изображал Ульяну Гривову с момента ее выхода из храма, покойно отдыхал в палате. Врач дал ему снотворное и, по настоянию Кутилина, приставил персональную сиделку. Успокоенные врачи разошлись по домам, и только полицейский урядник и начальник почты все еще коротали ночь на ногах.

Распахнулась дверь, и в гостиную вошла Ульяна Петровна в сопровождении Павла Щеглова. Варвара Власовна тут же подскочила и порывисто обняла падчерицу. Та, чуть помедлив, ответила.

– Садись, голубушка, – захлопотала Гривова, – сейчас самовар поспеет. И вы, Павел Алексеевич, не стойте. В ногах правды нет.

Щеглов нерешительно прошел вглубь гостиной, но садиться не стал. Вместо этого он с ходу обратился к Феликсу Яновичу.

– Так что все-таки произошло? Почему Федор пытался убить Ульяну?!

– Думаю, Ульяна Петровна лучше меня знает, почему, – Колбовский поднял взгляд на молчаливую Ульяну.

Варвара Власовна с удивлением посмотрела на падчерицу – так, словно видела ее впервые. Ульяна чуть помедлила с ответом, но все же заговорила.

– Я знала, что Федор убил нашу тетушку, Наталью Васильевну Астафьеву.

– Что? – Варвара Власовна захлопала глазами. – Но она же умерла от удара…

– А удар был спровоцирован нападением на ее дом среди ночи, – вздохнул Феликс Янович, – простой и верный способ убить человека в летах со слабым сердцем.

– Но как вы узнали это? – Варвара Власовна переводила взгляд с Колбовского на Ульяну.

Внезапно лицо Ульяны исказилось, как от приступа боли. Она отвернулась и сделала движение, словно собиралась уйти. Но Щеглов вовремя взял ее за руку и крепко сжал ее тонкие белые пальцы в своей ладони.

– Ты ни в чем не виновата! – твердо сказал он.

– О, нет, виновата! – Ульяна горько усмехнулась. – Ты не понимаешь. Во мне слишком много гнева и гордыни. Я сочла, что достойна судить.

– Каждый из нас судит других – хочет он или нет, – мягко сказал Феликс Янович. – А у вас для этого был такой повод, где трудно удержаться от обвинений.

– О чем вы?! Объясните мне наконец! – взмолилась бедная Варвара Власовна, единственная из всех, не понимавшая ничего в этом разговоре.

– Да, конечно, – Феликс Янович кивнул. – Если Ульяна Петровна позволит, я расскажу историю так, как вижу ее сейчас.

Ульяна лишь коротко кивнула. Ее пальцы сжимали руку Щеглова.

– Дело в том, что торговые дела вашего мужа последнее время шли очень скверно, – начал Феликс Янович. – Не знаю, заметили вы это или нет, но он потерял довольно много денег на неудачной партии дешевого сукна – хотел сэкономить, а получил гнилье. Потом были еще какие-то просчеты. Честно говоря, не знаю деталей – это скорее мои домыслы, основанные на других фактах.

Варвара Власовна понимающе кивнула.

– Знаете, я догадывалась. Он не любил, когда я лезла в его дела. Но я видела, что последние месяцы он стал очень раздраженным. Так всегда бывало, когда случались какие-то неудачи в торговле. А еще он чуть ли не набросился на меня с кулаками, когда узнал, сколько денег я отдала на приют для сирот…

– Сначала он надеялся поправить дела за счет того, чтобы продать Ульяну богатому мужу, – продолжил Феликс Янович. – Однако же упрямая дочь наотрез отказалась выходить замуж по указке. Раз уж брака с желанным женихом ей не разрешили, то она предпочла остаться в девках. А между тем его начали донимать кредиторы, и дела стали совсем плохи. Вот тогда он вместе с сыном и придумал этот чудовищный план. Петр Васильевич давно уже был в сговоре с поверенным сестры, который доносил ему про ее дела. И они продумали план, как добиться смерти пожилой женщины – так, чтобы все выглядело как несчастный случай. И все прошло как по маслу – если подобное выражение применимо для таких обстоятельств. Федор оповестил всех, что отправляется в Нижний, но на деле уехал в Самару. Там, пробыв несколько дней, он нанял нескольких разбойных молодчиков, чтобы они пробрались в дом, грабанули, а главное – как следует напугали старушку. План сработал.

Ульяна тонко всхлипнула.

– Однако Петр Васильевич не учел одной вещи – завещания тетушки.

– Разве оно было? – удивилась Варвара Власовна.

– Оно было и есть, – подтвердил Колбовский. – Пожилые богатые женщины скорее позволят себе умереть без последнего причастия, чем без завещания. Это последнее проявление их воли и силы на этой земле. Тетушка, конечно же, давно составила завещание. И по нему единственной наследницей всех ее капиталов назначалась Ульяна Петровна Гривова. Верно? Вы же знали об этом?

В ответ на его взгляд Ульяна кивнула.

– Завещание хранилось у поверенного. Но по договоренности с Гривовым, он после смерти Астафьевой отправил его прямо Петру Васильевичу. Оно и было в том загадочном письме, которое исчезло.

– Не понимаю, – на этот раз удивление выразил Щеглов. – Зачем он отправил его Гривову, а не уничтожил?

– Хороший вопрос, да, – на лице Феликса Яновича внезапно появилось мечтательное выражение. – Знаете, когда я задался этим вопросом, то даже специально отыскал то письмо, которое нотариус прислал по запросу урядника.

– Но зачем?!

– Чтобы взглянуть на его почерк, – пояснил Колбовский и, заметив недоумение во взглядах всех троих, торопливо продолжил: – Понимаете, почерк отражает характер человека гораздо лучше, чем зеркало. Вот, например, у вас, Павел Алексеевич, почерк человека твердого, решительного и, я бы не побоялся этого слова, – принципиального. И наклон ваших букв, и нажим, и размер говорят о том, что вы слов зря на ветер не бросаете, быстро принимаете решения и умеете держать слово. А вот у любезного господина Артюхова – поверенного вашей тетушки – почерк был вихляющий, со слабым нажимом. При этом очень разборчивый, буковка к буковке. Почти идеальная каллиграфия – как в прописях. О чем это говорит?

– И о чем же? – Щеглов смотрел скептически.

– О том, что этот господин слишком слаб духом, чтобы быть настоящим злодеем. Если Гривов и его сын – откровенные мерзавцы, которые не боятся и руки замарать, то Артюхов слишком труслив для этого. Поэтому он, с одной стороны, взял деньги Гривова и выполнил все договоренности. С другой – у него не хватило духа уничтожить вверенный ему документ. Полагаю, что он как юрист с многолетним опытом все же испытывал определенный пиетет перед официальными бумагами.

– И он умыл руки! – презрительно бросила Ульяна.

– Вот именно. Кроме того, он старался подстелить себе соломы – на случай, если вдруг история вскроется. Он, конечно, нарушил профессиональные обязательства. Но, с другой стороны, при ловком адвокате этот господин вполне может выкрутиться. В конце концов, он отправил завещание ближайшему родственнику умершей.

– Зато, думаю, у Петра Васильевича рука не дрогнула, когда он уничтожил завещание, – сказала Варвара Власовна. – Теперь понятно, почему письмо так и не смогли найти.

– Думаю, все не так просто, – покачал головой Феликс Янович. – Я рискну предположить, что он не успел. Потому что к нему зашла Ульяна, которая нашла письмо и завещание.

Думаю, что тетушка уже подозревала своего нотариуса в нечистоплотности, поэтому предупредила племянницу держать ухо востро. Я прав?

– Да, – лицо Ульяны накрыла тень. – Она предупреждала, что чует неладное. Но я думала, это обычные старческие страхи. И это тоже моя вина.

– Нет никакой вины, – Колбовский покачал головой. – Если бы вы могли предположить, что ваш отец и брат способны на такое, то, скорее всего, были бы таким же чудовищем, как они. Для вас же это было за пределами мыслимого.

– Но что случилось дальше? – Варвара Власовна нахмурилась. – Кто все-таки убил Петра Васильевича?

– Он сам убил себя, – ответил Колбовский.

– Сам?! Но я не понимаю… Вы же сами говорили…

– Да, говорил, – Феликс Янович поморщился. – И это справедливый упрек мне за легкомыслие. Я сделал слишком поверхностные выводы. На самом деле, первая версия урядника Кутилина была верной. Петр Васильевич повесился собственноручно. Полагаю, что причиной был их разговор с дочерью и какие-то сказанные слова.

Он замолчал и перевел взгляд на Ульяну. Некоторое время та молчала. Затем вздохнула и нехотя заговорила.

– Да, когда я услышала, как он с восторгом говорит о смерти тетушки, то… Я просто не могла не пойти к нему и не посмотреть в его глаза. А он как раз вышел за дровами. Отец же был скрягой – у нас не топили до морозов. А ему нужно было сжечь все эти бумаги. Я пришла и увидела их у него в кабинете на столе. И прочитала.

Ульяна помолчала.

– Я не должна была судить его. Но осудила. Когда он вернулся, сказала, что все знаю. И что надежно спрятала письмо и завещание. Я требовала, чтобы он пошел в полицию с признанием.

– Но как вы рассчитывали убедить его? – изумился Колбовский. – Зная вашего отца, я бы предположил, что он скорее заберет все оставшиеся деньги и скроется. Чем вы ему грозили?

– Потерей единственного, что он ценил, кроме денег, – сказала Ульяна. – Гибелью его сына и наследника. Я обещала, что, если он пойдет в полицейский участок и признается в том, что это он организовал убийство тетушки, я скрою участие Федора.

– Но зачем вам это? Почему вы просто не пошли в участок – сразу?!

Вместо Ульяны с горечью ответил Павел Щеглов.

– Она слишком чтит заповеди!

– Не богохульствуй! – сурово оборвала его Ульяна.

Затем подняла глаза на Колбовского.

– Вам это не понять, – покачала она головой. – Вы не настолько верующий. Даже к причастию не ходите. А для меня пойти в участок означало собственноручно убить их обоих. Я не могла. Я не ангел мщения и не карающая рука господа. И еще… если бы он признался сам, то его душа была бы спасена.

Впервые за весь разговор в ее голосе зазвучала неподдельная боль. И тогда Колбовский осознал, что Ульяна Петровна права – ему не понять. Она была истинно верующим человеком, для которого смерть физической оболочки представлялась чем-то печальным, но отнюдь не трагичным. В то время как гибель души была непоправимым несчастьем. И даже ненавидя своего отца, она не могла пожелать ему такого.

Осознав этот удивительный парадокс, Колбовский почувствовал себя по-детски изумленным и растерянным. Он смотрел в бескрайние бездны удивительной человеческой души, где рациональное переплеталось с мистическим, и понимал, насколько же убоги и бедны его попытки понять эту душу.

– Но скажите мне, – внезапно нахмурилась Ульяна, – а как вы догадалась об этом? Об истории с завещанием и убийством тетушки.

– Да, я бы тоже хотел знать, – Щеглов смотрел на Колбовского настороженно.

– К стыду моему, я далеко не сразу заметил те вещи, которые должен был, – искренне развел руками Феликс Янович. – Я, знаете ли, очень люблю свою службу. Мне нравится видеть человеческую жизнь, выраженную в виде корреспонденции. Я уверен, что в будущем именно письма и мемуары станут ценнейшими свидетельствами нашей эпохи. И я, конечно же, не мог не помнить, что из всего семейства лишь вы, Ульяна Петровна, поддерживали связь с вашей самарской тетушкой. Причем поддерживали ее регулярно, что свидетельствовало не о долге, как у Варвары Власовны, а о душевной приязни. И я был очень удивлен фактом того, что тетушка при этом не оставила никакого завещания, где вы были бы упомянуты отдельно. Хотя это просто напрашивалось! А потом было то загадочное письмо, которое обрадовало вашего отца. Не сразу, но я вспомнил, что оно было довольно увесистым – слишком увесистым для простого уведомления о смерти. По моей просьбе господин Кутилин отправил запросы в Самару. И экономка вашей тетушки подтвердила, что завещание, несомненно, было. Дальше осталось дотошно поговорить с господином Артюховым, который, конечно же, не стал запираться, чтобы не осложнять свою судьбу.

– Но почему Федор пытался убить Ульяну? – спросил Щеглов. – Он же слишком рисковал!

– Он не знал, что мы уже все выяснили про завещание, – вздохнул Феликс Янович. – Но думаю, догадался о том, что случилось с отцом.

– Я сама рассказала ему, – призналась Ульяна. – Хотела, чтобы он знал – отец своей смертью защитил его. Я обещала, что не пойду в участок.

– Но он, конечно же, не поверил! – процедил Щеглов сквозь зубы. – Этот подлый двуличный мерзавец всех судит по себе!

– Мы все судим других по себе, – тихо и примирительно сказал Колбовский.

– Но почему тогда ты призналась в убийстве?! – недоуменно спросила Варвара Власовна у падчерицы.

– Потому что я виновна в его смерти, – лицо Ульяны окаменело. – Я подтолкнула его к этому. Мне стоило понять, что ему легче умереть, чем пойти в участок и предать себя публичному позору. И я погубила его душу.

– Ты не виновата! – почти отчаянно повторил Щеглов, сжимая ее руку.

Но на этот раз она мягко высвободила ладонь и отвернулась от него. Феликс Янович с тоской подумал, что, похоже, у трагичной истории этой влюбленной пары все-таки не будет счастливого конца. Ульяна Гривова была из тех натур, которые проживают свои чувства с такой глубокой самоотдачей, что счастье невозможно для них без полной душевной гармонии. А душевная гармония вряд ли когда-нибудь вернется к ней после столь тягостных и мрачных событий. Судя по лицу Щеглова, окрашенному глубокой и такой, казалось бы, неуместной сейчас тоской, он тоже прекрасно понимал это.

Когда Варвара Власовна, вспомнив о своем долге хозяйки, закончила изумленные охи и ушла за самоваром, Кутилин подошел к окну и встал рядом с Феликсом Яновичем. Некоторое время они молча смотрели, как тихо падает снег. Затем Кутилин негромко сказал.

– А вроде как и дышится теперь легче, а?

– Всегда так, – согласился Колбовский.

И еще какое-то время они просто стояли бок о бок, слушая потрескивание гаснущего камина и глядя на то, как свежий снег скрывает все грехи ноября.

⁂

Минул почти месяц с того дня, как Петра Васильевича Гривова нашли повесившимся в его кабинете. В Коломну пришла полноценная зима, укутавшая город мохнатой снежной шубой. Днем на солнце снег слегка подтаивал и покрывался блестящей хрусткой корочкой, из-за которой крыши домой выглядели так, словно были густо намазаны белой кондитерской глазурью.

Феликс Янович, сидя в своем кабинете, изучал описание новых столичных журналов, чтобы грамотно презентовать их на ближайшем журфиксе в доме градоначальника. В дверь постучали.

– Милости прошу! – рассеяно сказал Колбовский, не поднимая головы и будучи уверен, что это Аполлинария Григорьевна.

Однако это оказалась Варвара Власовна – с лицом бледным, но нежным и каким-то необычно одухотворенным, какое бывает у истово верующих барышень после причастия. Госпожа Гривова была одета в короткую беличью шубку и такую же шапочку. Она держала в руках пачку белых конвертов.

– Доброго дня вам, Феликс Янович, – она улыбнулась ему как старому другу. – Я письма принесла. Тут всей родне – куча посланий.

– А что же в ящик не бросили? – машинально спросил Колбовский, хотя уже знал ответ.

– Вас хотела увидеть, – прямо ответила Гривова. – Проститься.

– Уезжаете в деревню к вашему сыночку?

– Да, – она кивнула, и ее лицо словно бы еще помолодело и посветлело. Феликс Янович уже не раз замечал, что так бывает с людьми, принявшими верное решение. Честное согласие с собой действует на душу почти так же умиротворяюще, как искренняя молитва.

– И прошу вас простить меня, – продолжила Варвара Власовна, подходя вплотную к его столу. – Я была крайне неделикатна в том, что пыталась свести вас с Ульяной.

Колбовский вздохнул. Затем грустно улыбнулся.

– Мне стоило бы уже привыкнуть к тому, что знакомые дамы не оставляют попыток женить меня.

– Потому что вы очень хороший человек, – улыбнулась Гривова. – Мне думалось, что вы действительно могли бы составить счастье Ульяны Петровны…

Она прервалась и закусила губу. Легкая тень набежала на лицо, сделав его на миг застывшим как у скульптуры.

– Как она? – не выдержав, спросил Колбовский.

– Покойна. И сосредоточенна, – задумчиво сказала Варвара Власовна. – Она уже получила ответ настоятельницы Тресвятского монастыря и сейчас как раз занята сборами. Вы знаете, она подарила мне на прощанье довольно большую сумму денег… Очень великодушно…

– Я никогда не понимал желания людей скрываться от мира в монастырях, – вздохнул Колбовский. – Возможностей для уединения и духовного труда достаточно и здесь. Но это ее право. Жаль только, что не сбудется желание ее тетушки. Та ведь завещала ей деньги в надежде, что Ульяна сможет устроить судьбу по своему желанию. И будет счастлива.

– Да, жаль, – Варвара Власовна задумалась. – Но, возможно, она по-своему счастлива. Во всяком случае, не думаю, что сейчас ей доступен иной вид счастья.

– Это верно, – согласился Колбовский.

Когда Варвара Власовна покинула кабинет, он встал из-за стола и подошел к окну. Спокойное рабочее настроение покинуло его. Он стоял и смотрел на сугробы, укутавшие двор, и думал – как удивительно и странно сейчас осознавать, что из этой холодной, промерзшей насквозь земли весной все равно пробьется новая жизнь.

Content

Анна Шехова
Счастливый покойник