Наталья Кашина

Подвенечное платье

Подвенечное платье

Глава 1. Институтка

– Эй, шельма! Круп подбери!

– Куда прешь, не видишь, что ли?

Под эти крики Анфиса на ходу спрыгнула из коляски на подножку, а затем и на тротуар неподалеку от Александрийского театра. Сделала она это как нельзя вовремя, в ту же секунду повозка, в которой она ехала, с отвратительным скрежетом столкнулась с экипажем, мгновением ранее остановившимся у тротуара. Запряженная в пострадавший экипаж лошадь, не выдержав подобного надругательства, таки изогнулась и укусила извозчика, правивщего коляской Анфисы. Укушенный в долгу не остался и ловко двинул ретивой скотине промеж глаз, вызвав еще большее волнение среди плотно приставленных друг к другу пролеток.

Анфиса подумала, что надо было идти пешком. Отсюда до Смольного рукой подать, а вот проехать на извозчике по Невскому в воскресный полдень – задача не из простых. Но классная дама, к которой за годы обучения девушка прониклась не только любовью, но и уважением, граничащим со священным страхом, уверяла, что приличные барышни не тащат свою поклажу аки вьючные мулы. Что, конечно, было справедливым замечанием.

Правда, никакой особенной поклажи у Анфисы не было. Скончавшаяся год назад тетка любезно избавила племянницу от какой бы то ни было собственности, отписав по духовной все семейное имущество церкви. Так что весь багаж вчерашней институтки состоял из крохотного потертого чемоданчика, с которым она когда-то и приехала в Смольный, и небольшой стопки книг, ставшей единственным ее сокровищем. Других вещей у Анфисы не было.

Родителей она потеряла в возрасте пяти лет и уже с трудом могла припомнить их лица. Благо, казарменная, если не сказать тюремная, жизнь в институте благородных девиц, казалось, была создана для того, чтобы оборвать всякое общение с семьей, и потому за все время обучения девушка редко чувствовала себя несчастной. Разве что ежегодный семейный день, когда домашние имели право навещать воспитанниц в присутствии классных дам, давался Анфисе нелегко. За все девять лет обучения к ней так никто ни разу и не приехал.

Но сейчас девушка была не склонна себя жалеть, ведь ей наконец-то улыбнулась удача. Понимая финансовое положение Анфисы, а именно крайнюю степень нужды, в которой она оказалась и которая могла толкнуть девушку на путь недостойный обладательницы золотого шифра, классная дама выхлопотала для Анфисы место гувернантки в одном из самых богатых домов Петербурга. Несмотря на юный возраст и отсутствие опыта у подопечной, наставнице каким-то удивительным образом удалось убедить купца Еремеева, что лучшая выпускница этого года станет идеальной гувернанткой для его младших дочерей.

Такое участие к судьбе воспитанницы со стороны классной дамы отчасти объяснялось личной симпатией, а отчасти незаурядными достоинствами самой выпускницы, включавшими в себя помимо академических знаний феноменальные логические способности и чрезвычайную наблюдательность.

И вот сейчас Анфиса любовалась не зданием столичного театра, а находящимся напротив от него единственным в столице трехэтажным магазином с невероятными витринными окнами, двухметровыми бронзовыми статуями и затейливой декоративной решёткой. Торговый дом купца Еремеева был известен на всю империю, так как именно у него были права на импорт многих редких заграничных товаров, таких как: какао, молочная мука и редкие сорта пряностей. Управление таким крупным предприятием отнимало много времени и заставляло купца постоянно находится в разъездах, надолго лишая возможности жить вместе с детьми в Петербурге. К тому же Еремеев был вдовцом и, по всей видимости, не собирался вновь обзаводиться женой, что делало должность гувернантки в его доме особенно желанной. В отсутствии хозяина и хозяйки дома гувернантка могла рассчитывать на определенную степень самостоятельности, а именно о свободе мечтала девушка, с самого детства вынужденная всегда и во всем себя ограничивать.

Пройдя мимо витрины магазина, Анфиса мимоходом взглянула на свое отражение: чуть волнистые, соломенного цвета волосы были аккуратно убраны под шляпку (прощальный подарок классной дамы). А яркие, эффектно контрастирующие с цветом волос карие глаза изящной миндалевидной формы, лучились предвкушением новой, самостоятельной жизни. Привлекательная аристократичная внешность была, пожалуй, единственным наследством, доставшимся Анфисе от покойных родителей.

Дом купца находился прямо за зданием магазина и выглядел куда менее помпезно, нежели магазин, однако, его отполированная до блеска резная дубовая дверь давала четкое представление о благосостоянии живущей за ней семьи. У двери стоял средних лет привратник в новой, хорошо скроенной ливрее. Вежливо поздоровавшись, Анфиса назвала свое имя, но мужчина никак не отреагировал. Тогда Анфиса решилась повторить:

– Мое имя – Анфиса Алексеевна Знаменская. Я новая гувернантка в семье Еремеевых. Соблаговолите, пожалуйста, проводить меня к вашему хозяину.

Но привратник оставался невозмутим:

– Не положено, барышня. Хозяина дома нету. Ступали бы вы отсюда.

Анфиса видела боковым зрением, что извозчик уже вытащил ее немногочисленные пожитки из коляски и, бурча какие-то проклятия, семимильными шагами шел по направлению к ней. Ужас ситуации состоял в том, что Анфисе было совершенно некуда идти, ее кровать в дортуаре уже сегодня ночью должна занять новая воспитанница. Да у нее даже денег на извозчика нет!

– Боюсь, любезный, вы меня не поняли.

Девушка достала из кармана небольшой конверт с письмом Еремеева, в котором ее приглашали прибыть сегодня по указанному адресу не позднее полудня.

– Вот видите, Знаменская Анфиса Алексеевна!

Тем временем злой как черт извозчик небрежно поставил перед Анфисой вещи и молча поспешил обратно к лошади.

– Барыня, милая. Ну не могу я. Не могу. Никого пускать не велено.

– Да как же это не велено?!

Спустя еще несколько минут противостояния Анфиса поняла, что напрямую сломить сопротивление привратника не удастся. Тогда она всем своим видом изобразила расстройство и полную покорность судьбе.

– Но что же мне теперь делать? Любезный, раз уж так вышло, не поможешь поймать извозчика? Мой-то уже уехал…

Немного посомневавшись и даже покосившись на входную дверь, привратник таки подхватил с мостовой Анфисины вещи, показывая готовность помочь незадачливой барышне.

Вот только Анфиса так просто сдаваться не собиралась. Пропустив привратника вперед и даже сделав вслед за ним пару шагов, она резко развернулась обратно к дому и дернула ручку, удивившись тому, как легко поддалась массивная дверь.

Впрочем, причина покладистости двери тут же прояснилась. Все дело в том, что когда Анфиса потянула на себя, с другой стороны дверь уже открывал выходящий из дома молодой мужчина. Спешащая попасть внутрь Анфиса с разбега столкнулась с широкой грудью выходящего, да так сильно, что курносый носик буквально впечатался в одну из холодных серебряных пуговиц на сюртуке незнакомца, а шляпка сползла на затылок.

Спустя мгновение, показавшееся Анфисе вечностью, крупные ладони мужчины легли на ее плечи и вежливо, но твердо отстранили девушку на почтительное расстояние.

Откуда-то со стороны раздался перепуганный голос привратника:

– Александр Иванович, прошу прощения, не уследил! Я буквально на минутку, хотел ей помочь, думал, что передо мной приличная барышня, а она в дверь!

Но господин в сюртуке с серебряными пуговицами обратился к Анфисе, а не к привратнику:

– Как вас зовут, сударыня?

– Знаменская Анфиса Алексеевна. Гувернантка, – в который раз повторила Анфиса.

Вся эта ситуация казалась ей ужасно нелепой, лицо от корней волос до самой шеи залилось густым румянцем, и бойкая в обычное время девушка даже не смела поднять глаза на говорившего.

Александр тем временем обернулся к лакею и строго сказал:

– Cегодня Еремеевы и вправду ожидают прибытия Анфисы Алексеевны. Видимо из-за событий этого утра тебя, Федор, просто не успели предупредить. Будь добр, проводи Анфису Алексеевну в дом.

С этими словами Александр быстро коснулся полей своего котелка, давая понять, что на этом их с Анфисой разговор закончен, и еще быстрее удалился в сторону магазина. Анфиса даже не успела толком разглядеть лица, отметив лишь, что он был гладко выбрит, а волосы были не по моде длинными, почти до плеч. Ей показалось ужасно невежливым, что мужчина не пожелал должным образом представиться, но вспомнив то, как каких-то пару мгновений назад она сама налетела на него в дверях, снова покраснела.

Федор же уже открывал перед нею дверь, и Анфиса, собрав остатки достоинства и поправив шляпку, вошла в переднюю.

Внутри дом был обставлен лаконично, видно, что выбор между вычурностью и комфортом сделали в пользу последнего. Освещение исключительно электрическое, при этом о недостатке светильников даже говорить не приходилось, только в одной передней Анфиса насчитала семь электрических ламп. Из просторной прихожей наверх вела широкая мраморная лестница. Направо была оставлена приоткрытой дверь кабинета, где, по всей видимости, проводились рабочие встречи, налево же располагалась большая гостиная, откуда доносились детские голоса.

Федор, явно все еще обиженный на Анфису, счел возможным проводить девушку только до передней. Поставив ее вещи на небольшой столик у зеркала, он крайне формально поклонился и, не сказав более ни слова, вышел на улицу. Анфиса осталась предоставленной сама себе.

Посчитав, что надееться на милость судьбы глупо, девушка сняла старенькие перчатки, пальто и шляпку, поправила перед зеркалом волосы и решительно вошла в гостиную. Из наставлений классной дамы она хорошо помнила, что первое впечатление, произведенное на воспитанниц крайне сложно будет исправить, поэтому девушка постаралась придать лицу выражение строгое, но вместе с тем доброжелательное.

Войдя в гостиную Анфиса была несколько озадачена представшей перед нею картиной. На изящном диване сидела молодая девушка в униформе няни и изо всех сил старалась успокоить плачушего мальчонку лет пяти. Ребенок вел себя возмутительно, он буквально заливался слезами и казалось, что уже не мог остановиться. Вокруг дивана суетились две девочки погодки, по всей видимости, будущие Анфисины подопечные. В отличие от брата, сестры не плакали, но и их лица выражали крайнюю степень беспокойства.

На вошедшую в гостиную Анфису никто из присутствующих внимания не обратил.

Слегка кашлянув, она в очередной раз преставилась:

– Прошу прощения, меня зовут Анфиса Алексеевна. Я прибыла, чтобы занять место гувернантки. Могу я видеть Еремеева Петра Ивановича?

Услышав, а мгновение спустя и разглядев стоящую в дверях Анфису, няня вскочила с дивана и начала было что-то сбивчево объяснять, но ее тутже перебил другой, гораздо более властный голос:

– Мы вас ждали, Анфиса Алексеевна. Срочные дела вынудили Петра Ивановича спешно покинуть дом. Пожалуйста, ступайте за мной, я покажу вашу комнату.

Обладательницей голоса была женщина средних лет, одна из тех, внешний вид которых однозначно давал понять, что перед вами – старая дева. Тело таких женщин, как правило, не приобретает с годами мягкой округлости, являющейся своего рода печатью счастливого замужества и материнства. Вошедшая в гостиную вслед за Анфисой дама, казалось, вся была скроена из углов и прямых линий. Длинная шея поддерживала вытянутое лицо с резкими скулами и опять же вытянутыми носом и подбородком.

И снова Анфиса возмутилась тому, что женщина не представилась, как этого следовало бы сделать при первом знакомстве. У девушки складывалось впечатление, что сегодня она единственная, кто заботится о такой вещи, как этикет. Однако, терпеть это более она была не намерена:

– Прошу прощения, могу я узнать ваше имя?

Дама явно не любила, когда ей указывали на оплошности. Прогнувшись в пояснице так сильно, что казалось еще чуть-чуть и она сломается, женщина гордо произнесла:

– Глафира Матвеевна, экономка.

– Очень рада знакомству, Глафира Матвеевна. Могу я попросить вас представить мне остальных присутствующих?

Анфису терзала догадка, что сегодня в доме произошло что-то из ряда вон выходящее. Уж слишком взволнованными, даже перепуганными выглядели дети. Но уйти из комнаты за экономкой прямо сейчас показалось Анфисе в корне неправильным. Игнорировать воспитанниц значит обесценивать их присутствие. А, учитывая врождённую способность всех детей копировать поведение старших, проигнорируй она девочек сейчас, и в будущем уже не стоит рассчитывать на внимание с их стороны.

Гувернантка подошла к девочкам. И они тут же коснулись подолов своих платьев и слегка присели в поклоне. Затем поочередно назвали свои имена. Младшую звали Катя, ей было всего девять лет, но из-за того, что она была довольно рослой, выглядела немного старше своего возраста. Старшая Лиза от природы обладала тонкими чертами лица, ей было уже двенадцать, но из-за своего телосложения выглядела она лишь немногим старше сестры. Анфиса похвалила девочек за хорошие манеры и попросила их после обеда зайти в классную комнату, чтобы как следует познакомится. Малыш на руках у няни немного затих, наблюдая за разговором, но горе его, по всей видимости, было так велико, что даже появление нового человека в доме не могло полностью отвлечь от переживаний. Как только Анфиса вышла из гостиной вслед за экономкой, он снова расплакался.

Глафира Матвеевна явно тяготилась тем, что была вынуждена тратить свое время на новую гувернантку. Она сухо и кратко поведала Анфисе, что помимо Еремеевых в доме постоянно проживают только она, няня Софья Петровна и управляющий торговым домом Еремеева Александр Иванович Лисицын. Хозяин не любит в доме чужих людей, а потому все горничные, лакеи и даже кухарка живут в городе и на ночь не остаются.

Но эти дежурные сведения, хотя и представляли для девушки некоторую ценность, все же не отвечали на главный вопрос, терзавший Анфису с первых минут появления. Набравшись смелости, Анфиса перебила тараторящую как сорока экономку:

– Глафира Матвеевна, прошу прощения, но не могли бы вы все-таки рассказать, что тут произошло? Дети напуганы, Петра Ивановича нет дома, хотя он сам попросил прибыть меня именно сегодня. Если в доме случилось какое-то несчастье, мне бы хотелось об этом знать, хотя бы для того, чтобы еще больше не потревожить детей…

Экономка резко развернулась и посмотрела на Анфису. Впрочем, девушке казалось, что женщина перед ней, должно быть, все делала резко. Анфиса не могла отделаться от мысли, что экономка представляла собой существо прямолинейное, иссушенное и лишенное какого-либо истинного чувства. Она Анфисе решительно не нравилась.

– Что ж, вы правы, дети в любом случае вам обо всем расскажут, – по-своему поняла слова Анфисы женщина. – Сегодня утром у нас действительно случилось пренеприятное происшествие. Старшая из сестер, Татьяна, пропала из своей комнаты. В доме была полиция и перепугала детей, а Петр Иванович лично возглавил поиски, поэтому не смог встретить вас. Надеюсь, я удовлетворила ваше любопытство?

Слова экономки никак не укладывались у Анфисы в голове. Неужели эта женщина правда считает, что детей напугала полиция, а не исчезновение родной сестры? Да и как она может так спокойно говорить о пропаже барышни, будто ничего особенного и не случилось. Но безэмоциональная экономка опять принялась с невероятной скоростью говорить о всяких мелочах, лишая Анфису возможности задать хотя бы еще один вопрос, и, лишь закончив, по всей видимости, заранее заготовленную речь, обратилась к девушке:

– Надеюсь, вас не нужно предупреждать о том, что обсуждать с кем-либо сегодняшнее происшествие не стоит. Петр Иванович высоко ценит в людях два качества: преданность и тактичность. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Вот уже двадцать лет я служу в этом доме. Если вы тоже намеренны тут задержаться, призываю следовать моему примеру и не задавать лишних вопросов. – С этими словами Глафира Матвеевна подвела девушку к двери ее комнаты, после чего попрощалась, сказав, что обед подадут через четверть часа.

Анфиса открыла дверь и на мгновение забыла обо всем на свете. Ее новое жилище превзошло самые смелые фантазии. Это была в целом обычная светлая комната, с широкой кроватью, платяным шкафом и письменным столом, но для Анфисы, которая последние девять лет провела в общей спальне с двенадцатью воспитанницами, отдельная комната была пределом мечтаний. А тут было целых два окна! Затем молчаливая, но вежливая горничная принесла Анфисе обед – рыбный суп с расстегаем, и настроение девушки, изрядно подпорченное происшествием на входе в дом и холодностью экономки, заметно улучшилось.

Однако, стоило только Анфисе зайти в классную комнату, как она буквально физически ощутила горе ожидавших ее воспитанниц. Ни о каких занятиях сегодня речи быть не могло, и Анфиса сразу поняла, что лучшее, что она может сейчас сделать, так это разделить с девочками их волнения о сестре. Лиза и Катя рассказали новой гувернантке, что, потеряв маму пять лет назад при рождении брата, они очень сблизились с Таней. Ей в этом году должно было исполниться уже восемнадцать, и, будучи гораздо старше остальных сестер, она взяла на себя большую часть забот о них. Катя и Лиза очень любили Таню и искренне не понимали, что могло случится прошлой ночью. По их словам, сбежать из дома сестра не могла, так как просто не оставила бы их. Обе девочки предпологали самое худшее, и то и дело на глазах у них выступали слезы.

Анфиса изо всех сил старалась успокоить сестер, уверяя, что у их отца достаточно связей и возможностей, чтобы как можно скорее отыскать Таню и вернуть домой. Лизе и Кате явно не хватало человека, с которым они могли откровенно поговорить о страхах и переживаниях, и, расставаясь с новой гувернанткой, они искренне поблагодарили ее за проявленную к ним доброту.

Вернувшись от девочек в свою комнату, Анфиса обнаружила на подносе ужин. Очевидно, экономка решила не накрывать в столовой в отсутствии хозяина. Поев и развесив в просторном шкафу свои немногочисленные вещи, Анфиса провела пару часов за чтением и даже не заметила, как за окном стемнело. Все это время Анфиса старалась привести в порядок мысли, но так и не смогла унять беспокойство, вызванное исчезновением старшей из сестер Еремеевых. Благовоспитанная барышня, выросшая в достатке и окруженная любящими родными, исчезает из собственного дома и никто этого не замечает?! Это же нонсенс!

Проворочавшись в постели еще пару часов, Анфиса оставила всякую надежду заснуть и села на кровати. Ей ужасно хотелось выпить теплого чаю, чтобы успокоить расшатанные за день нервы. Но в комнате был лишь графин с водой. Вспомнив слова экономки о том, что вся прислуга на ночь покидает дом, Анфиса вообразила, что никого не побеспокоит, если спустится в кухню. На секунду правда девушка замерла в раздумьях – стоит ли выходить наружу в одной ночной рубашке? Халата у нее не было. Отбросив сомнения, девушка накинула на плечи тонкий шерстяной платок и все-таки вышла из комнаты.

Стоило только Анфисе сделать несколько шагов по коридору, как на лестнице послышались чьи-то шаги. Испугавшись, что ее увидят в неподобающем виде, Анфиса спряталась в ближайшей комнате, дверь в которую была оставлена приоткрытой.

Звук шагов прекратился, а может его и вовсе не было. Сердцебиение перепуганной Анфисы пришло в норму, и она уже было хотела вернуться к себе, но тут взгляд упал на длинные стеллажи книг, возле которых она все это время пряталась. В тусклом свете уличного фонаря, освещавшего комнату через незашторенное окно, девушке вначале даже показалась, что она находится в библиотеке, такой просторной было помещение, в котором она оказалась. Однако, присмотревшись повнимательнее, Анфиса обнаружила стоящую под балдахином изящную кровать и догадалась, что, скорее всего, находится в комнате Тани. Мысль о том, что именно тут жила пропавшая девушка, возбудила любопытство Анфисы, и она не смогла удержаться от того, чтобы не осмотреться.

Комната была очень просторной, это было, пожалуй, даже несколько комнат, разделенных между собой не дверьми, а декоративными драпировками. Тут была ниша-спальня, ниша-гардеробная и даже отдельная ниша с туалетным столиком. А у одного из окон стоял широкий письменный стол на тонких резных ножках. Но самым удивительным было великолепное собрание книг. Анфиса провела пальцем по корешкам – труды по географии, теологии и истории. По всей видимости, Татьяна была начитанной молодой барышней и интересовалась миром вокруг себя. Правда, попадались и непонятные для Анфисы издания, такие как «Полное руководство по хиромантии» или «Искусство астрологии».

Осмотрев комнату, Анфиса обнаружила занятную вещь – на прикроватном столике лежала колода карт Ленорман. Как-то раз одна из учениц Смольного пронесла такие в общую спальню. Узнав про это, классные дамы, конечно, карты забрали и строго побеседовали с воспитанницами, но Анфиса запомнила некоторые изображения и без труда узнала колоду для гадания. Удивительной была и еще одна деталь – в качестве пресс-папье Татьяна использовала небольшой стеклянный шар на оловянной подставке. Создавалось впечатление, что старшая дочь купца не на шутку увлекалась всем загадочным и эзотерическим.

Размышляя об увлечениях Татьяны, Анфиса бессознательно перекладывала небольшую стеклянную сферу из одной руки в другую. Вдруг за окном пронзительно завыла собака, и девушка, вздрогнув от неожиданности всем телом, выронила шар из рук.

Невероятное везение Анфисы состояло в том, что пол комнаты был застлан мягким, ворсистым ковром. Поэтому упав, шар не разбился и не наделал много шума. Лишь приземлился с глухим стуком и медленно покатился под кровать. Анфиса встала на колени и слепо поводила под кроватью руками. Пресс-папье она обнаружила быстро, но, помимо шара, рука нащупала картонную коробку чем-то похожую по форме на шляпную, но, пожалуй, крупнее.

Подняв с пола и шар, и коробку, девушка мысленно поблагодарила горничных за усердие, так как даже под кроватью пыли не было совершенно. Вернув шар на его законное место на столе, Анфиса обратилась к коробке и, движимая природным любопытством, отрыла крышку. Удивлению девушки не было предела. Перед ней, поблескивая шикарной вышивкой, лежало нежно-бежевое подвенечное платье. Какое кощунство хранить такую красоту под кроватью!

Платье так и манило. За всю жизнь Анфисе ни разу не доводилось бывать на венчании или даже издали видеть это таинство. С девочками в Смольном они иногда болтали о платьях и замужестве, подолгу разглядывали свадебные портреты членов императорской семьи, но еще никогда Анфисе не приходилось рассматривать настоящий свадебный наряд.

Ругая себя за легкомыслие, Анфиса достала платье из коробки, обещая уложить его обратно в точности, как оно и лежало. Но не успела она вытащить свадебный наряд, как из его складок выпал небольшой листок бумаги, сложенный вдвое.

Это была короткая записка следующего содержания:

«Татьяна,

Ты искала моего совета. И это мой способ дать его тебе. Подвенечное платье не принесло мне счастья, и я заклинаю тебя, дитя мое, никогда не надевай подвенечного платья – ни этого, ни какого-либо другого. Замужество станет твоим тяжким бременем. Молю, внемли моим словам.

С любовью, маменька».

Чтобы прочитать записку, Анфисе пришлось встать ближе к окну. Света фонаря едва хватило, чтобы хоть как-то разобрать слова в послании. Однако, дочитав до точки, девушка ощутила дрожание рук. Письмо было отправлено Татьяне ее покойной матерью, которая умерла родами сына несколько лет назад!

Анфиса пару раз глубоко вдохнула и выдохнула, напоминая себе, что в отличие от, по всей видимости, впечатлительной Татьяны, она не верит во всякого рода магию и ворожбу. А значит есть только три варианта происхождения подобной записки. Первый, записка была написана еще при жизни купеческой жены, то есть более пяти лет назад, и пролежала в коробке все эти годы. Второй, записку мог написать кто-то другой, жестоко подшутив над суеверной Таней. И третий, самый невероятный, мать Тани жива, и тут нет никакой мистики. По какой-то причине купец просто разыграл смерть жены, а Таня об этом узнала и принялась искать пропавшую мать. Быть может именно в этом и кроется тайна исчезновения девушки?

Вариант со всеобщим заговором показался гувернантке слишком надуманным. А вот злая шутка действительно могла иметь место. Анфисе пришло в голову, что спрятав записку в коробку с платьем, злоумышленник быть может желал, чтобы его послание не попало на глаза кому-нибудь из вхожих в дом, а было доставленно прямо в руки Тани.

Подумав об этом, Анфиса моментально охладела к платью. Из чего-то особенного, почти сакрального, оно превратилось в банальный предмет розыгрыша. Кто знает, может девушка, перепуганная подарком, сбежала из дома? А может и вовсе замыслила что-то богопротивное?

***

Отправляясь сегодня утром в дом Еремеевых, Анфиса даже не догадывалась, какими богатыми на события станут для нее этот день и ночь. Стоило девушке только выйти из спальни Татьяны, как она услышала приглушенные голоса на первом этаже. Чтобы дойти до своей комнаты, Анфисе нужно было пройти мимо лестницы, и, чтобы случайно себя не выдать, она замерла в тени громадных напольных часов, в нескольких шагах от перилл.

Разобрать разговор людей на первом этаже было невозможно, до слуха Анфисы доносились лишь обрывки слов, по которым можно было судить лишь об интонации собеседников. Один из говорящих был молодым мужчиной, по всей видимости, тем самым Александром Ивановичем, на которого Анфиса налетела сегодня днем. Александр старался говорить тихо, но его бархатистый баритон зычно разливался в тишине. Разговаривал мужчина с дамой, должно быть, средних лет. В голосе собеседницы не слышалось ни дребезжащих старческих, ни высоких юношеских нот. В какой-то момент дама подошла совсем близко к первому маршу лестницы, так что Анфиса смогла увидеть лиловый подол ее шелкового платья. Посему выходило, что женщина была благородного происхождения и, вполне возможно, уже не слишком молода, так как юные девушки старались по возможности избегать в одежде «вдовий» лиловый цвет.

Создавалось впечатление, что женщина прекрасно владела как своими эмоциями, так и голосом. А вот про Александра того же сказать было нельзя. Анфисе показалось, что мужчина чем-то недоволен, но что его возмутило, девушка расслышать не смогла. Спустя непродолжительное время раздался звук закрывающийся двери, и мужчина уверенной походкой вышел из передней в кабинет.

Дама ушла.

Убедившись, что более ей ничего не угрожает, Анфиса вышла из убежища и, стараясь ступать как можно тише, прошла к себе в комнату. На сегодня впечатлений было более чем достаточно. Анфиса быстро легла в кровать, забралась с головой под одеяло и наконец-то заснула. До рассвета оставалось несколько часов.

Глава 2. В доме купца Еремеева

После ночных похождений по дому, на следующее утро Анфиса едва не проспала. Хорошо еще что горничная, которая вчера приносила обед, проявила заботу и деликатно постучала в дверь спальни, поинтересовавшись не надобно ли барышне чего-нибудь. Этот стук моментально привел Анфису в чувство. Годы, проведенные в дортуаре Смольного, помогли ей быстро одеться и привести себя в порядок. И уже через десять минут Анфиса была в столовой.

Завтрак был накрыт на три персоны. За столом уже сидел Александр Иванович с экономкой. Анфиса зашла в столовую в тот момент, когда экономка спрашивала у управляющего, не отлучался ли он куда-либо прошлой ночью. По ее словам, верхний замок входной двери сегодня утром не был заперт, а она всегда закрывает на оба замка.

– Повинен, Глафира Матвеевна. Сознаюсь. Вчера в первом часу ночи приехал нарочный со срочными бумагами. Вас беспокоить в такой час не хотелось, благо открыть верхний замок можно и изнутри.

– Благодарю, но вы впредь так лучше не делайте. После того что случилось, Петр Иванович строго наказал дверь запирать как следует, а мне в его отсутствие ключ от верхнего замка беречь как зеницу ока.

Видимо, у вошедшей в столовую Анфисы было такое заинтересованное выражение лица, что поздоровавшись с нею, Александр тут же пояснил:

– Видите ли, Анфиса Алексеевна, входная дверь в этом доме запирается на два замка. Ключ от нижнего есть у всех домашних, полагаю, выдадут его и вам. А вот верхний замок особенный, его механизм позволяет при необходимости любому открыть его изнутри, но вот ключа от него осталось всего два: один у Петра Ивановича, а другой у Глафиры Матвеевны.

– А закрыть этот удивительный замок изнутри без ключа нельзя?

– Вот представьте себе! Сколько раз я уговаривал Петра Ивановича поменять этот чертов замок или сделать еще пяток запасных клечей, но, похоже, ему нравится все как есть.

Экономка тут же начала спорить с управляющим о достоинствах такой системы, позволяющей ей точно знать, покидал ли кто-нибудь дом после того, как она запирает дверь на ночь. Управляющий возражал, говоря, что нет такого замка, который нельзя было бы вскрыть при необходимости и должной сноровке. И только Анфиса рассуждала совсем о других вещах, а именно – могла ли вчерашняя дама, приходившая к Александру, оказаться нарочным.

Очевидно Александр просто хотел скрыть визит таинственной женщины, да и возмущение замком, скорее всего, вызвано лишь тем, что его конструкция не позволила ему утаить факт ночного визита. Быть может, вчера у него было романтическое свидание, и теперь он волнуется о репутации дамы?

Анфиса повнимательнее присмотрелась к управляющему. Он, безусловно, обладал притягательной наружностью, хотя внешность его имела мало общего с классической красотой. Нос мужчины, пожалуй, можно было назвать орлиным, а темные глаза и волосы придавали еще больше хищности его образу. Александр, наверняка, мог покорить женское сердце, и одна из его поклонниц вполне могла решиться здравого смысла настолько, чтобы заявиться в дом посреди ночи.

Хотя сейчас, рассмотрев управляющего как следует, Анфиса удивилась тому, как молод он был. На вид Александру не было и тридцати, а может и двадцати пяти лет. За исключением хитрых, внимательных глаз, все в его внешности указывало на то, что он достаточно юн. В то время как вчерашняя дама, скорее уж, была женщиной средних лет.

Отбросив мысли об амурных пристрастиях управляющего, Анфиса задалась другими вопросами. На оба ли замка была закрыта дверь в ночь исчезновения Тани? Видел ли кто-нибудь, кроме нее, платье под кроватью в спальне девушки? И нашел ли таинственную записку в коробке с ним?

Понимая, что прямо рассказать присутствующим о своих ночных похождениях по дому она не может, Анфиса попробовала начать из далека:

– Признаться, я потрясена произошедшем с Татьяной Петровной. Вчера я старалась успокоить девочек, сказав, что Петр Иванович и полиция делают все возможное, чтобы как можно скорее вернуть ее домой. Но может, если бы я рассказала им о конкретных действиях, предпринимаемых для поиска сестры, им стало бы спокойнее? Скажите пожалуйста, полиция проверяла замки, осматривала спальню Татьяны? Возможно, уже есть какая-нибудь версия произошедшего?

По недовольному лицу экономки Анфиса сразу же поняла, что ее попытка разузнать хоть что-то о ходе поисков оказалась неудачной. Но, как ни странно, Александр опередил Глафиру Матвеевну и первым ответил на вопрос:

– Спешу вас заверить, что полиция делает все необходимое и с должным рвением. Входная дверь в то утро была заперта на оба замка, следов взлома обнаружено не было. Что до разговоров с Катей и Лизой о ходе поисков, то я настоятельно рекомендую вам не тревожить детей понапрасну. Не хочу показаться грубым, но вас пригласили в этот дом, чтобы заниматься воспитанием девочек. Прошу, оставьте полиции ее работу. Лучшее, что вы можете сделать для детей, так это постараться занять их чем-нибудь полезным, чтобы у них не оставалось времени на бессмысленные волнения.

В этот момент в столовую вошел лакей, держа на маленьком подносе утреннюю почту. Александр тут же принялся вскрывать одно письмо за другим, бегло прочитывать каждое, а после раскладывать корреспонденцию в две стопки на столе. Тем самым он давал понять, что теперь занят по-настоящему важным делом, и их с Анфисой беседа закончена. Девушку возмущало, что управляющий сам решил, как и когда прекратить с нею разговор. Но, что там Анфиса, даже Глафира Матвеевна не смела более заговорить с управляющим, понимая, что время для этого более неподходящее. Казалось, в этом доме Александр Иванович пользовался каким-то особенным авторитетом, природа которого Анфисе была не совсем понятна. Однако, все происходящее вокруг говорило о том, что в отсутствие купца, роль хозяина дома выполнял именно он.

Уже то обстоятельство, что Александр жил в доме своего нанимателя, который, как говорят, не терпит лишних людей даже из прислуги, было весьма интригующим. По мнению Анфисы, скорее всего, это свидетельствовало об абсолютном доверии купца к своему протеже. Но, какими бы полномочиями не обладал Александр в доме, слова его сильно задели Анфису, и теперь более всего остального ей хотелось поскорее закончить с завтраком и уйти из-за стола. Несколько минут спустя Анфиса уже покидала столовую, но краем глаза заметила, что одно из многочисленных сегодняшних писем Александр не стал вскрывать, как все прочие, а вместо этого спрятал в карман пиджака.

***

Как ни старалась Анфиса полностью увлечься занятиями с девочками, мысли ее то и дело возвращались к коробке под кроватью Татьяны. Анфиса была убеждена, что она единственная, кто знал о существовании загадочного платья с потусторонним посланием. Конечно, было несколько самонадеянно думать, что она сможет отыскать разгадку пропажи Тани скорее, чем полиция, но у девушки никак не получалось убедить себя, что исчезновение хозяйской дочери не ее забота.

Сегодня девочки снова не проявляли интереса к учебе. Они постоянно отвлекались, а Анфиса, зная об их горе, не могла заставить себя проявить строгость. В итоге вместо скучной французской грамматики было решено поговорить о том, что доставляет сестрам истинное удовольствие. Выяснилось, что Лиза очень любит писать акварелью, а Катя не смогла выбрать между чтением и игрой в шахматы. Последнее очень удивило Анфису, так как шахматы сложно было отнести к обычным увлечениям девочек Катиного возраста. Но младшая Еремеева с гордостью заявила, что однажды даже обыграла самого Александра Ивановича. И хоть Лиза была уверена, что управляющий просто поддался, Катя настаивала, что победа была самая что ни на есть честная.

Чтобы прекратить спор между сестрами, Анфиса попросила Лизу показать свои этюды. Девочка быстро сходила за папкой в детскую, а затем, немного смущаясь, но не без гордости стала демонстрировать гувернантке свои работы. В основном в арсенале Кати были городские пейзажи. То тут, то там мелькали очертания торгового дома Еремеевых, представавшего на картинах ребенка отдельным сказочным миром на фоне серого города. Но иногда попадались и портреты. Когда Анфиса взяла один из них, Катя и Лиза одновременно опустили глаза.

«Должно быть, это портрет Татьяны», – подумала гувернантка.

С акварели на Анфису смотрела симпатичная круглолицая девушка с большими зелеными глазами. Над верхней губой Тани была очаровательная родинка, придававшая лицу немного игривое, чувственное выражение.

Поняв, что убрать портрет обратно и сделать вид, будто бы ничего не произошло, она не сможет, Анфиса попробовала улыбнуться и сказала, что Таня очень красивая и что обе девочки на нее по-своему похожи. Сестры грустно улыбнулись в ответ. Тогда Анфиса собралась с силами и постаралась объяснить воспитанницам, что пусть у них и нет возможности помочь в поисках сестры, но в их силах провести время до ее возвращения таким образом, чтобы, когда та вернется домой, им не было стыдно за свое безделье.

На мгновение гувернантке показалось, что она смогла воодушевить детей. Тогда Анфиса положила перед ними внушительных размеров русско-французский словарь и попросила каждую написать небольшое сочинение о своем увлечении, проверяя написание сложных слов по словарю. Анфиса сказала, что на подготовку у девочек будет ровно час, после чего вышла из классной комнаты и направилась прямиком в Танину спальню, повторяя про себя: «Я-то уже не ребенок и могу сама во всем разобраться! И не важно, что там себе думает какой-то там управляющий!».

***

Анфиса удивлялась собственной решимости. Войдя в комнату Тани, она твердой рукой вытащила коробку с платьем из-под кровати, достала записку, прочитала послание несколько раз, после чего спрятала листок бумаги под отложным воротничком своего платья. В дневном свете подвенечный наряд в коробке производил куда меньшее впечатление. Да, платье было богато украшено, и цвет был изумительный, но вот фасон при ближайшем рассмотрении показался Анфисе ужасно несовременным. Да и сама идея отправлять молодой девушке платье с предостережением никогда его не надевать казалась до крайности нелепой.

Оглядевшись по сторонам, Анфиса заметила возле туалетного столика корзинку с рукоделием и, немного поискав в ней, извлекла оттуда ножницы. C их помощью девушка аккуратно срезала три жемчужные пуговки с манжетов. По задумке Анфисы, эти пуговички должны были помочь ей отследить судьбу злосчастного подарка. Она также решила позаботиться о максимально точном эскизе. Брать платье целиком было неуместно, да и непрактично.

Убедившись, что она в мельчайших подробностях запомнила платье, Анфиса сложила его в коробку. И, задвинув ее под кровать, провела взглядом по комнате. Удивительное дело – дневной свет. В нем все кажется гораздо проще и прозаичнее. Вспоминая свои ощущения вчера ночью, Анфиса не понимала, что именно могло создать у нее такое странное впечатление. Ну да, гадальные карты, но тут же рядом с ними лежали и вполне обычные игральные – на письменном столе был разложен незаконченный пасьянс. А кроме забавного стеклянного пресс-папье в комнате, пожалуй, больше и не было ничего мистического. Если Татьяна и интересовалась чем-то потусторонним, то лишь из любопытства, наряду со всем прочим. Сама спальня могла показаться таинственной разве что в тусклом свете уличного фонаря. Сейчас же перед глазами Анфисы была светлая девичья комната с изящными обоями, на которых были изображены лебеди, и со множеством цветов в горшках. Высокие потолки и светлый цвет стен делали спальню очень приятной. Пожалуй, эта комната могла бы характеризовать хозяйку как барышню романтичную и даже в чем-то наивную.

И все-таки Анфису что-то смущало. Даже не конкретно в комнате, а, скорее, во всем доме Еремеевых. Интерьеры были выполнены со вкусом, мебель дорогая и изысканная, но что-то было не так. После того, как Лиза показала свои акварельные этюды, Анфису осенило – нигде в доме, ни на одной из стен не было ни одного женского портрета! А ведь супруга купца умерла всего лишь пять лет назад, и было бы разумно предположить, что ее изображения должны были сохранить. Особенно учитывая то, что дом так и не обзавёлся новой хозяйкой, которая могла бы чувствовать себя неуютно под взглядом покойной Марии Васильевны.

У Тани изображение матери наверняка должно было где-то быть. Ведь ей на момент смерти мамы было уже двенадцать, и она должна была дорожить воспоминаниями о покойной. Анфиса еще раз, предельно внимательно осмотрела комнату. Нет, ничего. Ни одного портрета. Ни на туалетном, ни на прикроватном столике, ни на полках с книгами, ни на письменном столе.

Убежденная, что портрет матери у Татьяны есть, Анфиса вспомнила, что сама она хранит фотографию родителей в дорожной библии, и подумала, что Таня могла поступить таким же образом. Библия нашлась, но вот портрета в нем не было. Тогда гувернантка без особой надежды посмотрела на книжные стеллажи. Если искать в каждой из книг, то на это уйдет не одна неделя, а то и месяц. Но Анфиса призвала мысли к порядку. Если Татьяна дорожила портретом, но, по каким-то соображениям, не поставила его на видное место, значит выбранная для хранения книга должна, во-первых, быть как-то связана для Тани с воспоминаниями о маме, во-вторых, не должна привлекать внимание младших сестер, которые могли из любопытства взять книжку, не спросив перед этим разрешения. Разглядывая корешки в плотных рядах Анфиса спустя некоторое время обратила внимание на небольшой томик в твердом переплете с названием «Мифы древней Греции». Примечательно было то, что книга с таким же названием, но в другом, более красочном, иллюстрированном издании уже попадалась Анфисе рядом ниже. К тому же верхний уголок переплета немного отслоился, как бывает, когда томик часто вытаскивают из плотного ряда книг.

Анфиса аккуратно достала «Мифы» с полки и тут же раскрыла. Девушке невероятно повезло. На первой же странице читателя встречала подарочная надпись, сделанная аккуратным женским почерком:

«Дорогой доченьке, Танечке, в день рождения. С Любовью, Мама.»

Аккуратно листая страницы, Анфиса таки нашла что искала, на странице с мифом о Медее лежала небольшая свадебная фотокарточка. На снимке совершенно точно был запечатлен купец со своей новобрачной. Анфисе пока не доводилось видеть ни купца, ни портрета его покойной жены, но она была готова поспорить на что угодно, что перед ней именно свадебный портрет Еремеевых. Женщина на фотографии была в том самом подвенечном платье, которое теперь лежало под Таниной кроватью, а над верхней губой невесты была видна очаровательная родинка, почти такая же, как и у Тани на написанном сестрой портрете.

На фото Еремеевы выглядели очень счастливыми. Невеста сидела на стуле и лучезарно улыбалась в объектив фотоаппарата, в то время как жених, стоящий подле нее, буквально не мог отвести от супруги влюбленного взгляда, протягивая ей букет светлых пионов. Даже у Анфисы, незнакомой лично с людьми на фотокарточке, защемило сердце от понимания, что смерть разлучила двух любящих людей. Глядя на фотографию, девушка, казалось, понимала, почему купец не пожелал еще раз идти под венец. Сложно представить, чтобы он мог посмотреть на какого-либо еще таким же влюбленным взглядом.

Тут часы в гостиной пробили одиннадцать. Поняв, что час, данный для написания воспитанницами сочинения, подходит к концу, Анфиса вернула фотографию и книгу на место. Бесшумно вышла из Таненой спальни и пошла в классную комнату.

***

Несколько дней спустя, поздно вечером, когда дети уже спали, а приходящая на день прислуга покинула дом, Анфиса сидела на кухне перед эскизом подвенечного платья из комнаты Тани. Рисование никогда не относилось к числу ее талантов, но это был уже пятый набросок, и Анфисе удалось добиться довольно сносного сходства.

Конечно работать над эскизом можно было бы и в своей комнате, но за долгие годы, проведенные в кругу воспитанниц Смольного, Анфиса, казалось, совершенно отвыкла от одиночества и потому любила по поводу и без приходить на кухню, чтобы обменяться парой слов с горничными и кухаркой. Удивительно, но живя в дортуаре, Анфиса буквально мечтала о собственной комнате, а получив ее в свое распоряжение, поняла, что ей гораздо комфортнее быть среди людей. Горничные вначале сторонились Анфису, считая, что благородной барышне нечего делать на кухне, но, познакомившись поближе, стали гораздо проще относиться к ее присутствию.

Ближе всего Анфисе удалось подружиться с няней Сонечкой. Это была молодая жизнерадостная девушка с веснушками на носу и щеках и огромной, соломенной копной волос. Волосы у Сони были такие густые, что чепец едва на них держался. Няня была особой очень скромной и, казалось, до жути боялась экономку, но с Анфисой держалась свободно и дружелюбно. Нрав у Сони был самый что ни на есть приветливый. Воспитанная в любящей семье с двенадцатью младшими братьями и сестрами, она с рождения нянчила детей, а когда подросла, пошла во служение к Еремееву и с Ванечкой управлялась играючи.

Была у няни и страсть всей жизни. Больше всего на свете она любила красивые наряды и собирала соответствующие печатные издания со всевозможными иллюстрациями и выкройками. У нее было несколько выпусков уже изрядно потрепанного «Дамского журнала», ныне популярного «Модного света» и даже два выпуска заграничного «The Gentlewoman», который для нее вечерами переводила Анфиса.

– А чего это ты тут рисуешь, никак, платье?

– Да вот, увидела где-то и никак не могу вспомнить, где. Теперь из головы не выходит. Посмотри, не видела ли ты такого?

Соня склонилась над рисунком и принялась внимательно его рассматривать.

– Красота-то какая. Уж поверь, если бы я где такое увидела, в жисть бы не позабыла. Это ж сколько жемчуга на такую вышивку надо! Тяжёлое небось, жуть.

Сонечка была девушкой простодушной, если говорила, что никогда не видела платье, скорее всего, так оно и было.

– А чего это ты, Анфиса, на подвенечные платья стала засматриваться? Уж не собралась ли замуж?

Анфиса лишь театрально вздохнула. Воспитанниц Смольного оберегали от посторонних глаз. В те редкие дни, когда они выезжали из института в Таврический сад, его даже специально для этого перекрывали. Поэтому похвастаться знакомством с молодыми людьми Анфиса не могла, о чем честно и призналась подруге.

– Тут, Соня, другое. Знаю, Глафира Матвеевна запретила об этом говорить, но… Мне эта история с Татьяной Ивановной никак покоя не дает. Молодая девушка исчезает из дома. На ум только одно объяснение приходит. Не сбежала ли она с каким-нибудь кавалером? Не знаешь, может она замуж собиралась, да Петр Иванович не пускал?

Соня опасливо покосилась на дверь, но всё-таки ответила, перейдя на заговорщический шёпот:

– Да как бы не наоборот!

Анфиса удивленно подняла брови.

– Хозяин того, старшую дочку уж больно хотел выдать замуж за Александра Ивановича, а она за него идти совсем не хотела. Уж сколько они из-за этого ругались! Что ни разговор меж ними – то скандал. Петр Иванович и раньше дочерей держал в строгости, а как Татьяна в брачный возраст вступила, так он сразу же ее к браку понуждать и начал. Я тебе так скажу, нрав у Петра Ивановича иной раз бывает очень крут. Такие капиталы без крутого нраву не нажить. Боюсь я, как бы он сам дочь свою и не выкрал!

– Это как же так?

– Ну, в комнате он ее уже запирал пару раз после крупных ссор, а тут может и вывез куда, чтобы она подумала как следует над браком с Александром Ивановичем…

В этот момент опасения Сони оправдались и на кухню бесшумно вошла экономка. По всей видимости, дама уже какое-то время подслушивала за дверью, а потому начала не с вопроса, а сразу же с наставлений.

– Мне кажется, Софья Петровна, мы с вами уже имели разговор о недостойных сплетнях и слухах. А вас, Анфиса Алексеевна, сам Александр Иванович просил прекратить выспрашивать обитателей дома о произошедшем!

Перепуганная Соня тут же начала извиняться:

– Да разве я душой где покривила? Правда ведь ругались… и запирали в комнате-с. Я сама-то видела. И идти замуж Татьяна Петровна за управляющего не хотела.

– А тебе-то откуда знать? Татьяна – барышня с приданным, не чета некоторым. Таким положено вначале интересничать, а не сразу на шею ухажёрам бросаться. А ты понапридумывала себе не пойми чего, теперь напраслину на людей наводишь. Сама-то с первого дня в доме Александру Ивановичу проходу не даешь, вот и видишь только то, что хочешь видеть. А Татьяна с Александром, между прочим, уже несколько месяцев каждое воскресенье из дома вместе выезжали то в театр, то на выставки, иной раз просто в парке погулять. Так что оставь, Софья, эти свои глупости и голову Анфисе Алексеевне не морочь!

Анфиса, которая в один момент узнала о жизни Татьяны в доме больше, чем за все предыдущие дни, буквально обомлела. Значит, вот почему управляющий так по-свойски ведет себя в купеческом доме! Небось уже считает себя хозяйским зятем! Но если он намеривался жениться на Тане, то кем была дама, приходившая к нему ночью? Обо всем этом Анфиса решила поразмыслить чуть позже. Прежде всего нужно было спасать подругу из-под обрушившегося на нее гнева экономки.

– Глафира Матвеевна, прошу вас, не сердитесь на нас с Софьей Петровной. На самом деле мы лишь обсуждали платья, вот и забылись.

Анфиса уже успела несколько изучить экономку. Более всего эта высохшая как чернослив женщина любила, когда окружающие признавали ее превосходство. Это заставляло ее в прямом смысле раздуваться от гордости и чувства собственной значимости, забывая обо всем на свете. И Анфиса постаралась воспользоваться этой ее слабостью.

– Вы ведь уже лет пятнадцать служите у Еремеевых, наверняка были дружны с покойной супругой Петра Ивановича. Скажите пожалуйста, она была знатной модницей? С таким состоянием, как у ее мужа, она могла позволить одеваться лучше всех в столице…

Однако, к удивлению Анфисы, экономка не надулась от важности, а напротив, еще больше сморщилась, будто откусила дольку лимона. Упоминание о покойной хозяйке ей явно пришлось не по вкусу.

– Какое это имеет значение?! Какие наряды?

Анфиса поняла, что промахнулась, но отступать было уже поздно.

– Ну понимаете, в доме я не видела ни одного ее портрета. А мне было бы очень любопытно узнать, как она одевалась. Видите ли, я, как и Софья Петровна, неравнодушна к нарядам. Вот мне и стало интересно…

Глафира Еремеевна недоверчево смотрела на девушек. Но затем, заметив в руках у Сони номер «The Gentlewoman», видимо, сочла объяснение Анфисы достаточно правдоподобным и соблаговолила ответить.

– Покойная Мария Васильевна не любила позировать, да и не выезжала она никуда, так что никаких особенных нарядов у нее не было. После смерти от силы с пяток приличных платьев осталось. Петр Иванович, будучи человеком сугубо практичным, велел мне их все снести в магазин к Лаврентьевой. Так что и говорить не о чем. А что до вас, сударыни. Еще раз услышу, что вы заняты сплетнями, лично напишу Петру Ивановичу и попрошу разрешения подыскать вам замену!

Последняя угроза подействовала не только на Соню, но и на Анфису. Для обеих девушек служба у Еремеева была счастливым билетом, и рисковать своим местом ни одна из них не хотела. Анфиса с сожалением поняла, что больше она вряд ли сможет что-либо еще узнать у Сони. Няня выглядела до того перепуганной, что когда экономка резко развернулась и вышла из кухни, Анфисе еще с полчаса пришлось отпаивать подругу чаем и уверять, что все обойдется, и старая ведьма никому ни о чем не напишет.

Глава 3. Встреча в магазине готового платья

Через неделю, в свой первый выходной, Анфиса поехала в магазин готового платья мадам Лаврентьевой. Хозяйка магазина никакого отношения к Франции не имела, но отчего-то предпочитала именно такое обращение, и, более того, вынесла его в название магазина, которое было выведено изящными вензелями на вывеске при входе.

Магазинчик Лаврентьевой был очаровательным, небольшим, но уютным. В витринном окне были представлены самые яркие и эксцентричные дамские наряды, а также отрезы дорогой ткани, перчатки и зонтики. Словом, все то, что являлось предметом желания любой кокетки.

Еще совсем недавно этот магазин был самым популярным местом в городе, привлекающим внимание всех столичных модниц. Но былая слава его прошла, и вот уже когда-то фешенебельному магазину дамского платья приходилось конкурировать с новыми, порой куда более успешными пассажами, один из которых недавно открылся всего в пяти минутах ходьбы. Некоторые горожане также объясняли спад популярности магазина непростым характером мадам, однако, ее постоянные клиенты были уверены, что хозяйка сама любезность, а неприятные отзывы лишь происки завистников и конкурентов. Какому из этих двух мнений следует доверять, Анфиса не знала до первого визита в магазин:

– Барышня, да-да, я к вам обращаюсь! Не загораживайте, пожалуйста, витрину. Тут вам не театр.

Анфиса, которая меньше минуты назад подошла ко входу в магазин и остановилась, чтобы как следует рассмотреть изящные голубые перчатки, выставленные в окне, не сразу осознала, что хозяйка обращается именно к ней.

– Прошу прощения?

Мысль о том, что ей не будут рады в магазине никогда не приходила Анфисе в голову. Да, выглядела она, пожалуй, гораздо скромнее выходящих из магазина дам. Простое шерстяное платье в крупную клетку выдавало в ней гувернантку, а не модницу. А вот прощающиеся с мадам барышни все, как на подбор, были утянуты в модные нынче юбки с пышными турнюрами. Однако, подобное обращение с ней, потенциальной покупательницей, показалось Анфисе не просто бестактным, а до крайности неприличным. Чувствуя, что краснеет под откровенно недоброжелательным взглядом Лаврентьевой, Анфиса уже собралась было развернуться и уйти, как вдруг из-за спины раздался хорошо знакомый голос:

– Знаменская? Анфиса? Ты ли это?!

Анфиса подняла глаза к небу. Худшего и представить себе было трудно. Свидетельницей ее позорного отступления суждено было стать её давней сопернице, тоже обладательнице золотого шифра Смольного, Агафье Зверевой. Агафья была единственной дочерью ныне действующего министра коммерции и одного из самых богатых и влиятельных людей Петербурга. Как и полагает молодой барышне ее возраста и положения, выглядела Агафья роскошно. На ней был наряд из красного рытого бархата, самой дорогой материи этого года, достать которую можно было разве что за границей. А отливающие медью волосы были изящно уложены под модной миниатюрной шляпкой.

Впервые Анфиса и Агафья видели друг друга за пределами института. Больше не было одинаковой белой формы с пудермантелями, которая создавала иллюзию равенства между воспитанницами, и сейчас новоиспечённая гувернантка в полной мере испытала на себе безоговорочное социальное и финансовой превосходство министерской дочки.

Стоило Анфисе только повернуться, как лицо Агафьи озарила победоносная улыбка. Выходя из дома сегодня утром, Зверева явно не ожидала такого подарка судьбы и сейчас чуть ли ни с ликованием разглядывала скромно одетую Анфису. Мысленно припоминая как всего несколько недель назад та смела исправлять ее на уроке словесности.

Отношения между ученицами не заладились буквально с первого дня знакомства. Агафья должна была отправиться на учебу в модный английский пансион, но из-за внезапного прилива патриотизма отца, вызванного назначением на должность в министерство, ее отправили в Смольный, известный своею строгостью и аскетичностью. Выросшей в комфорте и роскоши Зверевой пришлось нелегко. Стоило лишь воспитателю отвернуться, как она тут же самыми недостойными словами выражала свое отношение к учебному заведению и его воспитанницам. Анфисе, для которой Смольный стал единственным домом, подобное отношение Агафьи было оскорбительным. Масла в огонь также подливали и классные дамы, извлекавшие выгоду из конкуренции между двумя способными ученицами. Как итог, сегодня Анфиса предпочла бы встретить кого угодно, лишь бы не Агафью Звереву.

– Ты уже уходишь? А мы с мамА как раз решили зайти к мадам Лаврентьевой посмотреть на новые поступления. Если хочешь, можешь присоединится к нам, уверенна, маменька будет не против.

Стоявшая рядом совершенно невзрачная женщина, о которой и сказать-то было нечего, лишь согласно кивнула, едва удостоив знакомую дочери взглядом.

Анфиса уже набирала в легкие воздуха, чтобы выдавить вежливый отказ, но тут вспомнила замечание Александра Ивановича о том, чтобы она оставила поиски Татьяны полиции. И что же получается? Она только приступила к расследованию и уже бежит, поджавши хвост, лишь потому, что для кого-то ее внешний вид недостаточно хорош, чтобы войти в магазин? Анфиса понимала, что, учитывая отношение мадам к скромно одетым посетителям, другого случая побеседовать с ней может и не представиться. Приглушив чувство уязвленного достоинства, Анфиса ловко изобразила улыбку, поздоровалась с Агафьей и ее мамой, после чего тенью скользнула за ними внутрь магазина.

Если бы не холодный прием на входе, Анфиса бы уверовала, что Лаврентьева самая вежливая и обходительная на свете хозяйка. Невысокая и уже начавшая полнеть женщина кружила подобно пчелке вокруг Зверевых, принося им на суд то одно, то другое творение кутюрье. Ее заискивающие, раболепные интонации быстро утомили Анфису, отчего та предпочла скромно стоять в отдалении, выжидая удобного момента, чтобы задать мадам свои вопросы.

Признаться, Анфиса не ожидала, что в небольшом, как ей ранее показалось, помещении может храниться столько нарядов. Все стены были плотно уставлены подставками с платьями самых различных фасонов. В силуэтах некоторых угадывалось авторство заграничных портных. Даже у новоиспеченной гувернантки, всегда прохладно относившейся к ухищрениям моды, поневоле заблестели глаза. Особенно ей приглянулось шелковое платье глубокого сапфирового цвета. Крой был довольно простым, но за счет фактуры ткани выглядело оно очень элегантно. Анфиса тут же отругала себя за легкомыслие. Толку в таком нарядном платье для нее не было никакого. Для повседневного оно было слишком дорогим, а выезжать в нем ей было совершенно некуда, даже если представить, что Анфиса могла бы со временем накопить деньги, чтобы его купить.

Что до Агафьи, то она буквально наслаждалась триумфом. Будто бы специально отбирала только самые дорогие и вычурные наряды, а после непременно спрашивала мнения Анфисы,кажется, лишь для того, чтобы с ним не согласиться. Наконец, Агафья отобрала с десяток модных платьев и удалилась в отдельную комнату для примерки.

Анфиса тем временем смогла подойти к Лаврентьевой, сверявшейся с каталогами в поисках очередного неоправданно дорогого наряда. Подняв глаза на девушку, Лаврентьева разве что не поморщилась, но, видимо, напомнив себе, что Анфиса – подруга дочери ее постоянной клиентки, смогла-таки выдавить подобие извинения:

– Вы уж меня простите. Не представляете себе, как сложно нынче вести дела. Иной раз только завезешь платья из Парижа, как уже через неделю какое-нибудь третьесортное ателье его пошьет! Сил моих уже нет гонять этих швей да костюмерш. И ведь все как назло прикидываются приличными барышнями, иные даже примерки требуют!

Анфиса удивилась такому подходу мадам, но позволить отвлекаться от цели своего визита не могла.

– Да-да, я вас прекрасно понимаю. А скажите пожалуйста, нет ли у вас подвенечных платьев?

Лаврентьева лишь пожала плечами.

– Бывает, конечно, завозим, но сейчас пока не сезон, ближе к осени привезем. А вы с какой целью интересуетесь?

Было очевидно, что опытная мадам не верила в покупательскую способность Анфисы, а быть может и более того – в ее брачные перспективы. Анфиса была вынуждена сказать все напрямую. Выносить демонстративную бестактность этой женщины она более не могла.

– Я служу гувернанткой в доме купца Еремеева. Мои воспитанницы спросили меня о подвенечном платье их покойной маменьки, а Глафира Матвеевна, служащая в доме экономкой, заверила меня, что лично свезла его вам.

– И что же, Еремеев желает выкупить его назад, спустя пять с лишним лет?

– Хотя бы узнать его дальнейшую судьбу. Насколько я могу судить, платье это было исключительное. Быть может, дочери Петра Ивановича и уговорят отца выкупить его.

Мадам, казалось, призадумалась и даже была готова поверить словам Анфисы:

– Старшая дочь Еремеева уже, должно быть, невеста? Мне сразу показалось странным, что вдовец так легко расстался с подвенечным платьем покойной супруги, имея трех дочерей… Но, боюсь, я ничем не смогу помочь. Хоть и не легко это было, но подвенечное платье Еремеевой я-таки смогла продать. Провисело довольно долго, пока его не купила какая-то иностранка. Наши-то платье покойницы покупать не хотели, примета, видите ли, плохая. Ужас какое невежество и суеверие…

– А можно ли как-нибудь узнать, кто его приобрел?

Лаврентьева лишь пожала плечами. Ее помощница помогала Агафье примерять платья, и саму ее в примерочную пока не звали, а значит, мадам могла оказать небольшую услугу даже гувернантке. Особенно, если это могло привести в ее магазин самих барышень Еремеевых. Пройдя за стойку, служившую также раскройным столом, мадам наклонилась к нижним полками и достала несколько бухгалтерских книг, после чего начала искать в них запись о продаже подвенечного платья. Это заняло некоторое время, но, наконец, Лаврентьева нашла искомое и ткнула Анфисе на нужную строчку указательным пальцем.

– Ну да, все верно. Два с лишним года назад, в июле платье приобрела некая мадмуазель Фрикэ. Сама она не пожелала вести платье в багаже, а потому попросила позаботиться о его упаковке и доставке. Адрес был обозначен как домовладение отца девушки, месьё Фрикэ, во Франции, местечко под названием Трувиль-сюр-Мер. Если я правильно помню, мадмуазель была в восторге от обилия жемчуга на вышивке, и купила платье исключительно с целью полностью перешить его, оставив только жемчуг. Он должен был превосходно смотреться на церемонии в часовне на морском побережье…

Видя, как по мере рассказа, улыбка постепенно сползает с лица Анфисы, мадам тут же начала ее заверять, что повода для расстройства нет, и что найдет для барышень Еремеевых подвенечные наряды еще роскошнее. Анфиса же, будучи не в силах скрыть ни разочарования, ни объяснить причину расстройства, слушала мадам вполуха. Девушка думала, как быстро оборвалась единственная имеющаяся в ее распоряжении ниточка. Если платье действительно покинуло Россию, то отследить его дальнейшую судьбу представляется маловероятным…

Идя в магазин мадам Лаврентьевой, Анфиса воображала, как легко и быстро выйдет на человека, отправившего Тани платье, лишь только узнав имя покупателя у мадам. Отчего-то она даже не предполагала, что платье может покинуть столицу, не то что страну! Девушка также размышляла о лежащих в ее кармане жемчужных пуговицах, срезанных с платья, но так и не решилась показать их Лаврентьевой. Если мадам лично отправила платье во Францию, у нее непременно возникнут вопросы, откуда у гувернантки пуговицы с этого самого платья? А как объяснить их присутствие в своем кармане, Анфиса придумать не могла.

Записав адрес месьё Фрикэ, Анфиса попросила мадам извиниться за нее перед госпожой Зверевой и ее дочерью и, сославшись на срочные дела, покинула магазин в полной уверенности, что более никогда впредь не переступит его порог.

***

Уже после обеда, сидя в своей комнате, Анфиса рассматривала собранные улики: таинственное письмо от Марии Васильевны к дочери, три жемчужные пуговки с подвенечного платья, эскиз этого платья и листочек с адресом месьё Фрикэ. Всего этого было до крайности мало, чтобы продолжать поиски. Татьяна даже всерьез подумывала, не отправить ли ей все эти вещи анонимно в полицию. Там уж наверняка разберутся, как лучше с ними поступить. Ну что за нелепость! Если бы хотя бы записка была отправлена в конверте по почте, то можно попробовать отследить отправителя. А так – что она может предпринять?

Совершенно расстроившись, Анфиса собрала все свои находки в ящик письменного стола, признавая поражение. Оставаться одной ей более не хотелось, а потому, закрыв дверь, она вышла из комнаты и спустилась на первый этаж. На кухне было пусто. Соня по воскресным дням навещала родителей и, видимо, еще не вернулась. Запоздало Анфиса подумала, кто же сегодня присматривает за детьми, если и ее, и Соню отпустили?

Из гостиной тем временем доносился заливистый детский смех. Заглянув в комнату, Анфиса увидела удивительную картину: надменный и холодный в обычное время Александр играл на ковре с детьми. Управляющий даже разрешил пятилетнему Ванечке забраться ему на спину и теперь изображал лошадку, катая его по всей гостиной. Катя тоже участвовала в игре – схватив диванную подушку, она, видимо, считала, что управляющий изображает не лошадку, а быка, и, подобно матадору, вывешивала ее перед Александром. Старшая Лизонька, хоть и не принимала активного участия в проказах, не могла удержаться от смеха, глядя на дурачество младших. Все происходящее было так удивительно, что Анфиса даже побоялось обозначить свое присутствие, думая, что это разрушит атмосферу радости, царившую в гостиной. Всю прошедшую неделю, как она не старалась поддержать девочек, ей ни разу не удалось увидеть их настолько радостно-беззаботными.

Однако, Александр вскоре заметил стоящую в дверях гувернантку. Смущенный донельзя, он снял со спины протестующего Ванечку и поднялся с ковра, стараясь отряхнуть колени от несуществующей пыли. Анфиса тут же почувствовала себя виноватой за то, что разрушила всеобщее веселье.

– Прошу прощения, я не хотела вам мешать.

Александр, все еще смущенный, отдернул домашний пиджак.

– Неужели вы, Александр Иванович, присматривали за детьми весь день?

К сожалению, нет, у меня были дела до обеда. Так что с утра Катя и Ваня были на попечении горничной.

Про себя Анфиса с восхищением отметила, что управляющий своим ответом подчеркнул, что старшая из двух сестёр Лиза уже не ребенок и не нуждается в постоянном присмотре. Гувернантка знала, как важны для юных барышень такие замечания и, кажется, зауважала Александра чуточку больше.

– Еще раз прошу прощения… если бы я знала, то не стала бы отлучаться сегодня…

– Не говорите глупостей. У вас должно быть право навещать родных по воскресным дням.

Анфиса смутилась.

– Боюсь, навещать мне некого, и это утро я провела за бессмысленным визитом в магазин Лаврентьевой, без которого вполне могла бы и обойтись.

Повисла неловкая пауза.

Анфиса была очень недовольна собой за то, что испортила детям веселье, а теперь еще и Александр смотрел с сочувствием в глазах. Решив, что с этим пора заканчивать, Анфиса с энтузиазмом предложила:

– А вы позволите мне присоединится к игре?

Лиза, которая чувствовала некоторую неловкость за проказы младших, вылупила глаза:

– Анфиса Алексеевна, вы будете скакать с ними по ковру?

– Нет, боюсь, мы с тобой, как барышни уже взрослые, присоединится к такой игре не можем, но ведь можно предложить свою? Как насчет шарад?

Предложение было принято с энтузиазмом, а после того, как Ване объяснили правила, рад новой игре был даже он. Было решено разбиться на две команды. Анфиса играла с Катей, а Александр с Лизой и Ваней. За более чем два часа игры удалось загадать и разгадать множество предметов: от самовара до жирафа и от утюга до грифельной доски.

Анфиса не уставала удивляться, как ловко Александру удается ладить с детьми. Младшим Еремеевым с ним было очень легко и весело. При этом Александр очень ловко, даже играючи предотвращал любые опасные моменты: вовремя придержать Ваню на диване, прикрыть голову Кати, пока та выбирается из-под кофейного столика. Мужчина не хлопотал над детьми, как наседка, но был замечательным компаньоном во всех проказах.

Через два с лишним часа игры в шарады пришла Соня и повела детей в их комнаты готовиться к ужину. А спустя всего четверть часа после этого Анфиса и Александр снова встретились за столом в столовой. В отсутствии Глафиры, которая на весь день уехала к родственникам в деревню и должна была вернуться только завтра утром, ужин им предстояло провести лишь вдвоем, что некоторым образом взволновало Анфису.

Чтобы не молчать за столом и еще больше не нагнетать странное чувство неловкости, которое девушка постоянно испытывала в присутствии управляющего, Анфиса решила поговорить о чем-то отстранённом:

– Александр Иванович, мне бы хотелось узнать ваше мнение относительно одного вопроса.

На противоположной стороне стола мужчина вопросительно приподнял левую бровь.

– Лизе уже почти тринадцать, а она до сих пор завтракает, обедает и ужинает с младшими в детской. Мне кажется, ей пора уже присутствовать с нами в столовой. Как вы считаете?

Управляющий внимательно посмотрел на гувернантку:

– Петр Иванович не переносит шалостей, особенно за едой. Полагаю, в этом причина того, что дети до сих пор трапезничают в детской.

Анфиса не сдавалась:

– Но как же ребенку научиться вести себя подобающим образом, если у него нет возможности понять на примере взрослых, чего именно от него ожидают?

– Анфиса Алексеевна, признаться, я совершенно не сведущ в подобных вопросах. Как по мне, места за столом хватит не только для Лизы, но и для всех детей. Полагаю, вы правы, и Лизе давно пора присоединиться к нам в столовой. Быть может, к возвращению Ивана Петровича она привыкнет и будет увереннее чувствовать себя в кругу взрослых.

Далее Александр упоминал, что на следующей неделе, в пятницу, ему предстоит принимать за обедом управляющего одним из предприятий Еремеева в Варшаве, и, быть может, этот обед сможет стать своеобразным уроком столового этикета для Лизы, если Анфиса успеет подготовить девочку, и та не испугается выйти к обеду с гостем.

В какой-то момент неловкость пропала, и Анфиса с Александром уже беседовали о детях, как старинные приятели. Александр с упоением рассказывал об успехах Кати в шахматах, вспоминал забавные моменты из игр с детьми, а Анфиса делилась наблюдениями о том, в чем сестры похожи, а в чем совершенно нет. В итоге ужин прошел замечательно, и, поднимаясь по лестнице в спальню, Анфиса впервые за долгое время забыла о поисках Татьяны.

Глава 4. Страшная находка

Следующая неделя прошла за подготовкой к обеду с важным гостем из Польши. Лиза была очень удивлена и обрадована тому, что ей позволили обедать и ужинать в столовой. Завтракать решено было, как и прежде в детской, чтобы сестры вдвоем могли идти на занятия в классную комнату, не дожидаясь друг друга. Катя вначале было воспротивилась тому, что сестра будет обедать и ужинать со взрослыми, а она нет. Но Анфисе удалось убедить девочку, что это для ее же блага, и, если их отец останется доволен поведением Лизы за столом, то очень скоро и Катя тоже сможет присоединится к остальным в столовой.

К сожалению, первый обед прошел для Лизы не совсем удачно, девочка ужасно нервничала под строгим взглядом Глафиры Матвеевны, явно не поддержавшей начинание Анфисы обучать ребенка этикету за общим столом. Лиза так разволновалась, что пролила на себя остатки супа, хотя до этого момента вела себя безукоризненно. Когда Лиза уже была готова расплакаться от обиды, Анфиса незаметно для окружающих передала ей свою салфетку, а сама тем временем решила рассказать смешную историю о том, как однажды за обедом в Смольном классная дама так увлеклась рассказами о своем племяннике, что не заметила, что во время всего рассказа продолжала наливать чай в уже полную чашку вплоть до тех пор, пока кипяток не начал капать на пол. Лиза смогла собраться с духом, и хоть глаза ее были на мокром месте, ни одной слезинки она не проронила.

Тем же днем, за ужином девочка держалась немного увереннее. А через пару дней набралась смелости настолько, что даже решилась принять участие в общей беседе. Анфиса была собой неимоверно довольна за педагогически верное решение. Лиза была доброй, но чрезмерно кроткой девочкой. И подобные успехи, даже в стенах собственного дома, были для нее невероятно важны.

Настал день ужина с Польским гостем. От Александра Анфиса заранее узнала, что поляк довольно хорошо говорит по-русски и трудностей в общении за обедом быть не должно. Анфиса поделилась этой новостью с Лизой, когда помогала воспитаннице поправить перед обедом прическу. Лиза же ответила, что ей даже немного обидно, что не удастся попрактиковаться во французском, чем вызвала улыбку гувернантки, тут же предложившей ей приступить к изучению следующего тома грамматики.

Спустившись в столовую, Анфиса была приятно удивлена, увидев гостя. Ян Сланевский был едва ли старше Александра и оказался приятым в общении молодым человеком. Мужчины только что закончили обсуждать дела и, должно быть, порядком утомились, но с появлением Лизы и Анфисы в столовой тут же воспряли духом то ли от вида молодых барышень, то ли в предвкушении трапезы. Даже Глафира Матвеевна, казалось, выглядела чуть более доброжелательно, чем обычно. О работе торговых предприятий за столом более не говорили. Анфиса интересовалась у гостя его впечатлением о Петербурге, тот вежливо отвечал, что лучшее место во всем городе – это гостеприимный дом Еремеева, где он смог найти самое лучшее общество. Это был безусловно комплимент, но очень сдержанный и почтительный, и Анфиса по достоинству его оценила.

После обеда было решено не расходиться. До поезда Яна в Москву оставалось чуть более трех часов и все, кроме экономки, решили составить ему компанию в гостиной. Когда речь зашла о здании центрального магазина на Невском, то господин Сланевский признался, что подобной красоты в Варшаве и близко нет. Анфиса предложила Лизе показать гостю ее городские пейзажи с видом на центральный магазин отца, а сама села за фортепиано. С тех пор, как она переехала в дом купца, играть ей приходилось не часто, но мужчины, по ее мнению, нуждались в отдыхе от разговоров, а игра на инструменте, пусть и не самая искусная, была хорошим поводом, чтобы откинуться на диванные подушки и отвлечься от бесед.

Время пролетело незаметно. Как это и должно быть в хорошей компании. Ян, казалось, искренне восхищался рисунками Лизы, чем вынудил ее подарить ему один из них. Но самое удивительное случилось, когда пришло время прощаться:

– Доброй вам дороги, Ян Якубович, – с этими словами Анфиса протянула гостью руку. – Было невероятным удовольствием познакомиться с вами.

Это несколько выходило за пределы общепринятых правил этикета. Ведь социальный статус гувернантки в доме был немногим выше прочей прислуги и требовал вести себя незаметно. Но, во-первых, своим поведением Анфиса показывала Лизе, что именно ей предстоит сделать, прощаясь с гостем, а во-вторых, Ян и Александр вели себя до того учтиво и доброжелательно, что девушка разрешила себе забыть о некоторых условностях.

К удивлению всех присутствующих, господин Сланевский не только поцеловал поданую ему руку, но и, кажется, прижимал ее к губам несколько дольше положенного.

– Истинное удовольствие – это находиться в обществе такой женщины, как вы. Очень надеюсь, что это была не последняя наша встреча, любезная Анфиса Алексеевна.

Затем, видимо смутившись своего порыва, мужчина резко выпрямился и отвел взгляд от широко распахнутых глаз Анфисы. Попрощался с Лизой и вслед за Александром вышел за дверь.

***

Всю следующую неделю Лиза не могла оправиться от впечатлений прошедшего обеда, все время напоминая Анфисе о том, каким очаровательным и обходительным был польский управляющий. Оказалось, что пока Анфиса играла на фортепиано, девочка успела взять с гостя обещание прислать ей городской пейзаж Варшавы взамен подаренного ей акварельного наброска. и теперь каждый день с нетерпением ждала утренней почты.

Ян сдержал слово и ровно через неделю прислал обещанный Лизе пейзаж. Прислал он и письмо Анфисе.

– Вы начали получать корреспонденцию? – отчего-то язвительно заметил Александр, когда она с воодушевлением принялась распечатывать конверт за завтраком.

Девушка не нашлась что на это ответить. Письмо показалось ей маловразумительным: в нем не было ничего, чем можно было бы поделиться за столом, одни лишь пустые любезности и комплименты. Анфиса с трудом представляла, каким должен быть ее ответ на подобное послание.

– Ян Якубович прислал Лизе гравюру и передает благодарности за чудесно проведенный обед, – произнося эту маленькую ложь, Анфиса для большей убедительности посмотрела на экономку, как будто передавая адресованную ей благодарность.

Но Александр, казалось, совсем ей не поверил. C прошлой пятницы он вел себя несколько отстраненно, чем порядком озадачил Анфису. Отчего-то не присоединился к вечерним воскресным шарадам, игра в которые успела стать своего рода традицией.

Заметив, что управляющий снова спрятал в карман пиджака одно из своих писем, Анфиса не удержалась от вопроса:

– А вот вы, Александр Иванович, никогда не рассказываете за столом содержание ваших писем, быть может и вам есть, что сообщить нам с Глафирой Матвеевной?

Александр приподнял левый уголок губы:

– Поверьте, в моей корреспонденции нет ничего подобного тому, что вам пишет ваш поклонник.

Анфиса так обомлела от прямолинейности управляющего, что тут же почувствовала, как краснеет, и отвела глаза. Завтрак подошел к концу, и она отправилась в классную комнату, чтобы порадовать Лизу гравюрой.

***

Дни сменяли друг друга. Жизнь в доме шла своим чередом. К своему удивлению, Анфиса все-таки получила ответ из Франции от мадам Бюффон, в девичестве Фрикэ, в котором женщина с упоением описывала день своего венчания и, в особенности, подвенечный наряд. Она подтвердила, что получила заказанное у Лаврентьевой платье и, несмотря на то, что его доставили с опозданием в неделю, ее портниха успела-таки перенести жемчужную вышивку с него на новое платье.

Письмо мадам Бюффон лишило Анфису последней надежды отыскать злоумышленника, направившего Тане роковой подарок.

Пребывая в расстроенных чувствах, Анфиса даже хотела отнести назад к платью срезанные с него жемчужные пуговки, которые все это время носила с собой. Но как-то раз они попались на глаза Сонечке, и она тут же загорелась идеей сделать из них браслет для подруги, добавив к жемчужинам несколько стеклянных бусин из своих запасов. Соня несколько дней назад вычитала в очередном дамском журнале руководство, как сделать простые украшения своими руками, и очень хотела попробовать что-нибудь смастерить. Следующим вечером, уложив детей спать, подруги встретились на кухне и сплели небольшое украшение на простой медной проволоке с латунной застежкой. Не желая обидеть подругу, Анфиса стала носить украшение практически не снимая, к тому же браслет получился легким, удобным и, стоит признать, довольно привлекательным. Правда, каждый раз мимоходом бросая на него взгляд, Анфиса чувствовала укор совести за то, что отказалась от поисков пропавшей Тани.

Желая отвлечься от грустных мыслей и не имея срочных дел, требующих ее внимания в следующее воскресенье, Анфиса решила весь день провести с воспитанницами и поиграть в прятки. Глафира Матвеевна наверняка бы сочла такие проказы неподобающими, и тем лучше было, что экономка, как обычно по воскресным дням, навещала родственников за городом.

Начав игру, Анфиса быстро пожалела, что не ограничила места для пряток одним этажом. В первый же кон Катя умудрилась спрятаться в кладовую, о существовании которой Анфиса даже не догадывалась, а затем и Лиза просидела добрый час под кроватью в гостевой комнате, прежде чемгувернантка таки смогла ее отыскать. Поэтому, когда пришло время прятаться Анфисе, она была полна решимости проучить воспитанниц и спрятаться так, чтобы ее не нашли. Выбор девушки пал на чердак, лестницу на который забыли убрать со вчерашнего дня, когда экономка потребовала отнести туда детскую кроватку, ставшую слишком маленькой для подросшего Ванечки.

Основная сложность состояла в том, чтобы подняться по скрипучей приставной лестнице, не создавая лишнего шума. Но как только Анфиса забралась на чердак, она совершенно забыла об игре. Чердак Еремеевых можно было сравнить разве что с пещерой сказочного Алладина – столько тут было всевозможных сокровищ. Там и тут виднелись изящные канделябры, которым не нашлось места после того, как в дом провели электричество, у стены были аккуратно составлены позолоченные резные рамы, cвидетельство того, что когда-то на стенах в доме было куда больше картин, возможно, даже портретов!

Особенно Анфису удивил небольшой секретер, на вид совершенно исправный, легкий, с тонкими резными ножками, должно быть, женский. Красное лакированное дерево казалось теплым на ощупь. На его поверхности не было ни единой царапины, и Анфисе показалось ужасно несправедливым, что такую потрясающую вещь держат на чердаке.

Внизу Лиза и Катя уже решили объединить усилия и заняться поисками гувернантки сообща, а Анфиса все не могла оторвать взгляда от секретера. Почти с благоговением она откинула его крышку, даже не думая, что может выдать себя звуком. Крышка скрипнула и поддалась. Причина, по которой секретер был сослан на чердак, тут же обнаружилась – внутренние полки были почти все переломаны, как будто в открытый секретер швырнули чем-то очень тяжелым.

Поначалу Анфисе показалось что секретер пуст, но, присмотревшись повнимательнее, она обнаружила небольшую записную книжку, провалившуюся за сломанные полки. Вероятно, она была спрятана в каком-то потайном отсеке, а когда секретер закрыли и затащили на чердак, то полки сместились, и записная книжка покинула свое убежище.

Когда Анфиса попыталась достать книжку, остатки рассохшихся полок захрустели и с грохотом осыпались на откинутую крышку секретера. Такой подсказки воспитанницы пропустить не могли, и через пару мгновений раздался звонкий голос Кати:

– Анфиса Алексеевна, вы на чердаке! Мы вас нашли!

Девушка машинально спрятала небольшую книжку в карман платья и спустилась к девочкам, пока те не начали карабкаться по неустойчивой приставной лестнице.

***

День пролетел быстро. Поняв, что воспитанницы гораздо лучше нее знают дом, и у нее нет ни единого шанса одолеть их в прятках, Анфиса как бы невзначай сказала, что погода стоит прекрасная, и было бы неплохо поехать в парк. Девочки восприняли идею с энтузиазмом и тут же начали наперебой предлагать места для прогулки.

Уже вечером, изрядно утомившись от игр на свежем воздухе и славно отужинав, Анфиса едва не забыла о находке. Зевая, она открыла записную книжку на первой странице и вся сонливость тут же испарилась. Перед глазами девушки была настоящая исповедь неизвестной ей женщины. Первая и все последующие записи были отмечены разводами, как бывает, когда капли слез падают на еще не просохшие чернила. Порой разобрать написанное становилось совершенно невозможно.

Одна из записей рассказывала, как муж писавшей дневник женщины не пустил ее на похороны отца. Сам он с нею поехать не мог, а отпускать жену одну наотрез отказался. Посему следовало, что причиной отказа стала ревность. Cупруг заявил, что на церемонии прощания наверняка будет какой-то там гвардии-лейтенант, и женщина непременно публично выставит мужа идиотом, начав принимать ухаживания данного господина.

Следующая запись была еще более невероятной, в ней владелица дневника рассказывала о том, как ее пятилетняя дочка нарисовала для папы рисунок и даже собственноручно подписала его, а после пыталась вручить родителю свой подарок. Но мужчина, явно пребывая в скверном расположении духа, посоветовал ребенку «никогда не писать на бумаге того, о чем она не имеет ни малейшего представления». После этого случая писавшей в дневник женщине пришлось долго успокаивать расстроенную дочь, уверяя, что вины ребенка в словах папы нет, и что тот просто обижен на маму.

Были еще невнятные записи о том, как супруг запретил женщине принимать гостей, приставил к ней «мерзкую надсмотрщицу», принудил отказаться от выездов из дома.

Иногда, хотя и очень-очень редко, появлялись записи, в которых чувствовалась надежда: «Сегодня мне показалось, что за обедом мы говорили, как раньше, будто бы ничего и не было, будто бы у нас еще есть шанс на семейное счастье» или «Он ко мне приходил, плакал, после был невероятно нежным, а наутро клялся, что этого более не повторится», и «опять и опять разбивает мне сердце».

Записи в дневнике были не предназначены для посторонних глаз, женщина писала их исключительно для себя, а потому не утруждала себя именами и датами. Но однажды имя промелькнуло. Пожалуй, самая радостная в дневнике запись была сделана в день, когда женщина узнала о своей второй беременности, она была на седьмом небе от счастья и сделала следующую запись: «У Петеньки не может быть ни тени сомнения, что это его дитя, ведь я более полугода не покидала дома, вымаливая его прощение». Далее женщина писала, что если родится мальчик, она назовет его в честь отца мужа Иваном, а дочку по имени покойной свекрови – Елизаветой.

Сердце Анфисы болезненно сжалось. Неужели она держала перед собой дневник покойной Марии Васильевны Еремеевой?! А страшный супруг-мучитель – это купец! В памяти Анфисы одно за другим стали всплывать воспоминания прошедшего месяца: «Покойная Мария Васильевна не любила позировать, да и не выезжала никуда, так что никаких особенных нарядов у нее не было»; «Ну в комнате он ее уже запирал пару раз после крупных ссор»; «Входная дверь в то утро была заперта на оба замка, следов взлома обнаружено не было».

Анфиса не могла поверить, что мужчина, с таким обожанием смотревший на невесту на свадебном фото из спальни Тани, мог оказаться чудовищем, изводившим вначале жену, а потом и родную дочь. Для Анфисы стало совершенно очевидно, что за исчезновением Татьяны стоит Еремеев. Ни у кого, кроме него и экономки, ключа от второго замка не было! Да и какое еще может быть объяснение тому, что по прошествии целого месяца домой не вернулись ни отец, ни дочь?!

Но зачем купцу это нужно? Неужели только для того, чтобы выдать спесивую Таню замуж за управляющего? И знает ли о похищении Александр Иванович? И при чем тогда тут это проклятое платье?!

Анфиса прижала ладонь ко лбу. Ей чудилось, что у нее жар. Таким сильным было потрясение от прочитанного. Девушке потребовалось не менее часа, чтобы привести в порядок расстроенные нервы и призвать свой воспаленный разум к спокойствию. В конце концов, она до крайности мало знала о покойной жене купца, а эмоциональность некоторых записей в дневнике говорила о том, что женщина явно была не в себе. К тому же, Анфисе трудно поверить, что Александр Иванович мог быть хоть сколько-нибудь причастен к несчастью, случившемуся с Татьяной. Хотя найти логичное объяснение произошедшему в свете своих находок Анфиса решительно не могла.

***

Подозрения Анфисы относительно добропорядочности купца Еремеева, сама того не желая, подтвердила Лиза. Спустя два дня после игры в прятки, в ходе которой Анфиса нашла дневник покойной супруги купца, девочка подошла к гувернантке с необычной просьбой. Переминаясь с ноги на ногу и не переставая заламывать руки, Лиза долго не могла начать. А затем, набравшись храбрости, затараторила так, что слова посыпались, будто сушеный горох. Девочка говорила, что на следующей неделе будет день памяти мамы, и что раз уж так вышло и отца нет в доме, то, быть может, Анфиса согласится съездить с ней на могилу к ее матери?

Анфиса не верила своим ушам, она всегда считала, что в желании детей почтить память ушедших родителей не было ничего противоестественного, но Лиза явно очень стеснялась своей просьбы и даже, казалось, боялась, что их разговор могут услышать. Лиза пояснила, что отец отчего-то не терпит разговоров о покойной жене и не ведет их даже с детьми. Потому-то в доме и нет ни единого портрета Марии Васильевны. Что до поминальных служб, то, по словам купца, его жена сама просила их по ней не служить и на могилу к ней не ездить. Правда, Лиза призналась, что несмотря на запрет отца, Татьяна все-таки бывала на кладбище. Теперь же, когда Таня пропала, Лиза решила, что пришла ее очередь съездить на могилу к матери.

Закончив свой не очень связный рассказ, впечатлительная девочка чуть не расплакалась. Анфиса без лишних слов обняла воспитанницу за плечи, пообещав, что непременно съездит с нею на кладбище и никому не расскажет о ее просьбе. Обнимая ребенка, Анфиса снова и снова возвращалась мыслями к записной книжке Марии Васильевны, все больше убеждаясь, что исчезновение Тани каким-то загадочным образом связанно с отношениями между купцом и его покойной супругой…

Глава 5.

На могиле Еремеевой

Чтобы выполнить обещание, данное Лизе, Анфиса целую неделю разыгрывала перед Глафирой Матвеевной спектакль. В понедельник за обедом она между делом завела разговор, что пейзажи Лизы по-настоящему удивительные и талантливые, но, как она однажды прочитала в пособии по истории живописи, девочке не нужно загонять себя в рамки городского пейзажа, а стоит писать и иные работы, например, с лесными или деревенскими сюжетами. В среду Анфиса вернулась к этому разговору, невзначай пожаловавшись экономке, что упражняться в живописи в парке в воскресный день не представляется никакой возможности, так как вокруг слишком много народу, да и младшая из сестер, Катя, обладает слишком живым нравом и, в отличие от Лизы, не питает пристрастия к рисованию. А потому вряд ли даст сестре спокойно поупражняется на пленере.

Экономка несколько удивлялась тому, что Анфиса вдруг решила начать делиться с нею сложностями воспитания девочек, но, будучи уверенной в том, что в ее силах подсказать неопытной гувернантке самое очевидное решение проблемы, посоветовала Анфисе оставить Катю в доме с няней, а самой поехать с Лизой в парк на неделе. Если уж на то пошло, и девочке необходимо писать с натуры.

Для Анфисы было очень важно, чтобы это предложение прозвучало именно из уст экономки, ведь в таком случае они с Лизой получали индульгенцию от последующих расспросов. Необходимый набросок природного пейзажа уже был сделан и ждал своего часа в папке с чистыми листами в комнате Лизы. А потому, радостно поблагодарив экономку за совет, Анфиса заявила, что непременно воспользуется им в самое ближайшее время.

В день памяти Марии Васильевны, сразу после завтрака, Лиза и Анфиса отправились в Летний сад в новой лакированной коляске. Кучер, добродушный и разговорчивый мужчина средних лет, Матвей Никифорович, предложил было гувернантке подождать их с девочкой пару часов у ворот парка, дабы не распрягать, а затем снова не запрягать лошадей. Анфисе пришлось покривить душой и сказать, что сегодня они с Лизой задержатся в парке аж до четырех часов, чтобы он таки оставил их и поехал обратно к дому. Как только коляска Матвея Никифоровича скрылась за поворотом, Анфиса наняла извозчика, и они с воспитанницей отправились на Смоленское кладбище. Лиза немного нервничала. Она была послушным и прилежным ребенком, и, быть может, сейчас впервые обманывала близких ей людей и шла против воли отца.

Смоленское кладбище выглядело удивительно приветливо. Позолоченные луковки Троицкой церкви поблескивали в редких для Петербурга лучах солнца, оставляя возвышенное и светлое впечатление. Кладбище, более всего напоминавшее парк, утопало в тени деревьев, и казалось не хмурым погостом, а своеобразным местом встречи с ушедшими в другой мир, но не забытыми, близкими родственниками. Анфиса подумала о могиле родителей, которая ждала ее в далекой Тамбовской губернии. Пожалуй, впервые она почувствовала прилив благодарности к тетке, лишившей ее наследства, ведь передав имущество церкви, та тем самым обеспечила фамильному склепу Знаменских покровительство и уход со стороны местного прихода. Дав себе обещание в ближайший же отпуск навестить родные места, Анфиса грациозно выпорхнула из коляски на землю и подала Лизе руку.

Девочка выглядела растерянно. Только вступив на дорожку, ведущую к церкви, она сразу же замерла в нерешительности. Анфиса заподозрила, что Лиза просто не знает, куда следует идти. По словам воспитанницы, на кладбище она не была со времен похорон и вряд ли помнила, где находится могила матери.

– Мы можем обратится к смотрителю, – спокойно сказала Анфиса, ласково касаясь плеча девочки.

Лиза с благодарностью закивала. Осмотревшись по сторонам, Анфиса заприметила сторожку и хотела было туда пойти, как вдруг увидела Александра Ивановича! Удивившись, девушка не сразу поверила, что перед ней именно управляющий, с котором они чуть более часа назад завтракали за одним столом. Первым желанием Анфисы было схватить Лизу за руку и уйти, но любопытство быстро взяло верх, и она решила понаблюдать за Александром.

Управляющий беседовал с невысоким седовласым старичком, по всей видимости, служившим местным смотрителем. Судя по разговору, пожилой мужчина отчитывался перед Александром за расходы, понесенные по благоустройству могилы и прямо сейчас сетовал на дороговизну цветов, настоятельно рекомендуя Александру разрешить высадить на могиле куст пионов вместо того, чтобы каждый месяц покупать срезанные цветы.

Анфиса так увлеклась, наблюдая за Александром и его собеседником, что позабыла о Лизе, которая тем временем пошла вслед за гувернанткой и в какой-то момент тоже увидела смотрителя. Правда, к этому времени Александр развернулся так, что его стало не видно из-за деревьев, а потому девочка заприметила только старичка и громко крикнула своей гувернантке:

– Анфиса Алексеевна, мне кажется это тот, кто нам нужен. Пойдемте скорее к нему.

В отличие от парка, кладбище было местом немноголюдным, и звонкий девичий голос моментально привлек внимание не только смотрителя, но и Александра Ивановича.

Мужчины обернулись, Александр вышел из тени деревьев, а Лиза только и успела, что ахнуть, повнимательнее присмотревшись к собеседнику сторожа, и опознав в нем управляющего отца. Более прятаться Анфисе не имело ни малейшего смысла. Взяв Лизу за руку, девушка, как ни в чем не бывало, пошла вместе с ней по дорожке к тому месту, где беседовали мужчины.

Александр выглядел не менее удивленным встречей, чем Лиза с Анфисой, которые с изумлением прочли на надгробии могилы, возле которой он стоял, имя Марии Васильевны. Быстро закончив разговор со сторожем и распрощавшись с ним, Александр строго посмотрел на Анфису:

– Вы решили писать пейзажи на кладбище?

Лиза, к удивлению Анфисы, не стала прятаться за спиной гувернантки и первой ответила на вопрос управляющего.

– Александр Иванович, пожалуйста, только папеньке ничего не говорите! Я уговорила Анфису Алексеевну со мной поехать. Если он прознает об этом, то может попросить ее оставить службу у нас, а она ни в чем, слышите, ни в чем не виновата!

Анфису тронула забота со стороны ребенка, но защитить себя перед управляющим она могла и сама:

– Признаться, я не получала от Петра Ивановича никаких распоряжений по поводу того, куда я могу, а куда не могу выезжать с девочками. Мы с Елизаветой, может, и хотели поехать в парк, но она обмолвилась, что сегодня день памяти ее матушки, и я посчитала возможным поехать сюда. Вы находите мой поступок опрометчивым? Отчего же, если вы и сами сегодня здесь?

Анфиса внимательно посмотрела на могилу. Памятник и могильный холм выглядели чистыми и ухоженными, в мраморной вазе у надгробия стоял свежий букет белых цветов.

– Александр Иванович, это вы взяли на себя труд присматривать за могилой Марии Васильевны?

Мужчина не спешил с ответом, смотрел то на памятник, то на девочку, которая впервые за пять лет оказалась у могилы матери. Видя, что Александр не выказывает желания разоблачить ее с Анфисой в глазах отца, Лиза быстро потеряла интерес к разговору между гувернанткой и управляющим, и сейчас, смотря на памятник, явно думала о чем-то своем.

Отведя Анфису немного в сторону, Александр все-таки ответил на вопрос:

– Когда мне было семь лет, Мария Васильевна и Петр Иванович взяли меня к себе. К тому времени я уже дважды сбегал из воспитательных домов, но они, несмотря ни на что, приютили меня и дали шанс выбиться в люди. Я не знал другой семьи, кроме Еремеевых, а потому память о Марии Васильевне очень дорога мне.

Отчего-то Анфиса не была удивлена, узнав, что Александр вырос в семье купца. Положение управляющего в доме очевидно было особенным, и девушка всегда понимала, что этому должно быть какое-то объяснение. Втайне она даже обрадовалась, что дело оказалось в том, что купец вырастил Александра, а не в том, что тот должен стать его зятем. Хотя обе эти причины втолне могли быть связаны между собой…

Но раз Александр много лет прожил в доме Еремеева, должно быть, хорошо знал об отношениях своего покровителя с супругой.

– Александр Иванович, а отчего купец не привозит детей на могилу покойной жены?

Лицо управляющего, еще мгновение назад светлое от воспоминаний, сделалось непроницаемым, будто бы солнце зашло за тучи.

– «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Мудро, вы не находите?

– Петр Иванович не был счастлив с супругой?

– Признаться, мне сложно быть объективным, так как другой семьи я не знал. Но мне почему-то кажется, что нежелание Петра Иваночика вспоминать о покойной жене, лучшее тому подтверждение.

Понизив голос до шепота так, чтобы Лиза уж точно не могла услышать, Анфиса все-таки задала Александру мучавшие ее вопросы, хотя и не была уверенна, что мужчина пожелает на них ответить:

– Это правда, что купец всячески неволил жену, запрещал ей покидать дом? Мария Васильевна действительно умерла родами?

Столь странные вопросы будто бы и вовсе не удивили Александра, как бывает, когда человека спрашивают именно о том, о чем он сам размышлял минуту назад.

– Как я уже говорил, мне сложно быть объективным, но я знаю одно, что, погибшей от открывшегося кровотечения, Марии Васильевне до этого неоднократно диагностировали повышенную свертываемость крови. Что бы это не значило…

Сказав это, мужчина вышел из тумана собственных размышлений, посмотрел на часы и направился к Лизе. Анфисе хотелось задать управляющему еще много вопросов, но она понимала, что место и время сейчас совершенно неподходящее. Вместо этого она дала Лизе и Александру время побыть вдвоем, чтобы предаться воспоминаниям о покойной Марии Васильевне.

И снова Анфиса была глубоко тронута способностью мужчины обращаться с детьми. Он с невероятной деликатностью находил слова и делился историями о Марии Васильевне, которые, с одной стороны, трогали впечатлительную девочку, но, вместе с тем, заставляли ее скорее улыбаться, а не только лишь скорбеть об утрате. Александр напомнил Лизе, как мама ласково называла ее цыпленком за большие глаза и высокий голос, и как однажды, на именины девочки Мария Васильевна своими руками испекла для нее пирожные с желтым заварным кремом в виде маленьких цыплят. Лиза, которой после исчезновения старшей сестры было буквально не с кем даже поговорить о маме, была очень благодарна Александру и слушала его, как зачарованная. Лишь спустя без малого час, дав девочке слово никому не рассказывать о том, что она нарушила предписание отца и упросила гувернантку свозить ее на кладбище, Александр повел их с Анфисой к выходу.

Наняв извозчика, Александр подал руку вначале миниатюрной Лизе, чтобы помочь ей забраться на высокую подножку коляски, а после, так же галантно предложил помощь Анфисе. Усаживаясь напротив нее, он не отрывал взгляда от браслета, который заприметил, когда минуту назад держал Анфису за руку.

– Вы позволите?

– Конечно…

Отвечая, Анфиса не совсем понимала, о чем именно спрашивает Александр, а потому несколько удивилась, когда он вновь дотронулся до ее руки и отодвинул край перчатки, обнажая запястье, чтобы как следует рассмотреть браслет.

– У вас новое украшение? Мне кажется, я не видел его раньше.

– А, это? Так, безделица.

Александр с интересом наклонился к Анфисе, перебирая в пальцах молочные жемчужинки, отчего по нежной коже девушки тут же побежали мурашки.

– Так значит вам известно, что это не настоящий жемчуг, а щедро покрытое эмалью стекло? Лично я не вижу ни малейшей разницы, но некоторые дамы отчего-то расстраиваются, когда узнают, что их капризы слишком дешево обходятся их кавалерам…

Анфиса удивленно захлопала ресницами. По-своему интерпретировав ее удивление, Александр откинулся на спинку сидения и отчего-то чрезвычайно самодовольно произнес:

– Надеюсь, вы не станете теперь думать о вашем ухажёре хуже? Бросьте, судя по всему, он не богат, но, быть может, сообразителен, что, по моему мнению, является достоинством во много раз превосходящим любое богатство. Ваш браслет вам очень идет, и, полагаю, нет большой разницы – оригинальное ли это ювелирное украшение или же его более доступная по цене копия.

Анфиса была действительно поражена словами управляющего, вот только причина такой реакции скрывалась совершенно не в том, в чем подозревал Александр. Сейчас девушка могла думать лишь о том, что все это время допускала серьезную ошибку. Все свое расследование она строила на том, что платье под кроватью Татьяны раньше принадлежало покойной Марии Васильевне. Но настоящее платье Еремеевой не могло быть расшито стеклом! А значит в комнате Тани его реплика.

Что, если сама Татьяна решила втайне от отца сшить платье, похожее на то, что было у матери? Быть может, злоумышленник просто подложил записку в коробку с готовым заказом? Но, чтобы сшить подобный наряд, да еще со шлейфом, нужна специальная мастерская, а это в свою очередь значит, что, отыскав место, где сшили реплику платья, появится шанс найти отправителя загадочной записки. Копия! Конечно же, это копия! Теперь-то Анфиса знала, что ей следует делать.

***

Вернувшись домой, Анфиса первым делом отправилась к Матвею Никифоровичу, чтобы сообщить о том, что их с Лизой домой привез Александр, и кучеру не нужно ехать за ними к Летнему саду. Заодно девушка хотела спросить у добродушного мужчины, нет ли у него каких-нибудь поручений на воскресенье и не мог ли он свозить ее в несколько швейных мастерских. Кучер ответил, что к десяти ему надобно быть на почте, но после он с готовностью отвезет барышню, куда ей будет угодно.

План Анфисы состоял в том, чтобы объехать места, где могли бы изготовить подвенечное платье. Анфиса была практически уверена, если это сама Татьяна заказала реплику маминого платья, то, будучи лишенной возможности надолго покидать дом, девушка наверняка сшила его где-то поблизости и, быть может, Анфиса уже в это воскресенье найдет нужное место. Воодушевлённая планом, она, практически улыбаясь, зашла в столовую, где уже сидели Александр и Глафира Матвеевна. Лица обоих были напряженно-сосредоточенными.

– Господа, что-то случилось?

Глафира Матвеевна как обычно излишне резко повернула голову в сторону вошедшей. Сейчас женщина как никогда напоминала сжатую, тугую пружину.

– Петр Иванович возвращается домой. Сегодня, ночным поездом из Москвы.

Анфиса хотела тут же спросить про Татьяну, но не успела, так как Александр опередил ее:

– Возвращается один. Без Татьяны. Полиция продолжит поиски самостоятельно.

Сказав это, Александр покинул столовую, заявив, что у него нет аппетита.

Анфисе пришлось ужинать вдвоем с экономкой, которая довольно быстро покончила с трапезой и и тоже побежала по каким-то совершенно неотложным делам. Приезд хозяина явно был серьезным испытанием и для нее.

Анфиса осталась в одиночестве. За последние несколько дней девушка узнала множество неприятных фактов о купце Еремееве и даже начала бояться этого господина. Если его покойная супруга действительно была такой замечательной женщиной, как описывал ее Александр. Если ее записям в дневнике можно верить, а Еремеев проявлял к ней ничем необъяснимую жестокость, то у Анфисы были все основания опасаться купца.

Девушка все больше и больше убеждала себя, что купец каким-то мистическим образом повинен в исчезновении дочери, а может, и в смерти супруги. Слова Александра, произнесенные на кладбище о том, что причина смерти Марии Васильевны плохо вяжется с ее ранними диагнозами, говорили, что управляющий и сам подозревает Еремеева в каком-то злодействе.

И вот совсем скоро, уже этой ночью, купец будет здесь.

По спине Анфисы побежали мурашки, будто бы в передней открыли окно, и в столовую потянуло холодом.

Глава 6. Возвращение Синей Бороды

Вечером Анфиса решила заглянуть к Лизе, которая после визита на кладбище предпочла поужинать с сестрой в детской. Войдя в спальню Лизы и Кати, девушка стала свидетельницей удивительной картины. Девочки очень увлеченно спорили с няней Соней, к которой до этого момента всегда относились с любовью и уважением. Сестры, судя по всему, хотели дождаться приезда отца и не желали ложиться в постель, а маленький Ванечка, услышав об этом, тоже отказывался идти спать, требуя, чтобы и ему разрешили остаться в комнате у сестер. Заметив Анфису в дверях, Соня обратилась к ней с мольбой в голосе:

– Анфиса Николаевна, ну хоть вы их угомоните! Не дело ведь это – детям до полуночи бдеть. Мне же потом за них от Петра Ивановича влетит!

Но девочки продолжали настаивать, что родитель может заехать домой лишь на пару часов, и, если они не дождутся его и сразу же обо всем не расспросят, то уже к утру он опять куда-нибудь уедет.

Анфисе и самой очень хотелось посмотреть на купца, а потому она посчитала, что, убедив Соню доверить ей Ванечку, она сможет дождаться возвращения хозяина дома. Гувернантка велела детям умыться и переодеться ко сну, но так и быть, разрешила всем лечь спать в одной комнате, а сама между тем достала Волшебные сказки Шарля Перро и отпустила Соню, пообещав, что сама присмотрит и за девочками, и за Ваней. Мальчишка тут же забрался под одеяло к Кате, которая, взяв с него слово не толкаться, даже отдала брату своего плюшевого медведя.

Анфиса сама удивилась тому, что открыла книгу на истории о Синей Бороде, но затем решила все-таки выбрать другую сказку и начала читать «Спящую красавицу».

Поначалу дети были полны решимости дождаться возвращения родителя, но размеренный убаюкивающий тембр Анфисы склонил одного за другим ко сну. Дольше всего Морфею сопротивлялась Лиза. В любой другой раз она бы наверняка дождалась полуночи, но сегодняшний день был слишком богат на события, и девочка утомилась. Дочитав историю до конца и обнаружив, что все дети мирно спят, Анфиса уже собиралась пойти в свою спальню, как вдруг дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошел мужчина средних лет.

Под глазами купца залегли глубокие тени – свидетельство того, что он уже долгое время не спал как следует. Во всем его облике чувствовалась невероятная усталость: и в опущенных плечах, и в ссутуленной, должно быть, когда-то широкой спине.

Еремеев поприветствовал Анфису слабым кивком, жестом попросил сохранять молчание, а потом, стараясь двигаться как можно тише, подошел к каждому из мирно спящих детей и трогательно поцеловал их в маленькие лбы и щечки. Зрелище это было до того удивительное и так сильно не вязалось с представлениями Анфисы о хозяине, что ей потребовалось несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что она сама не уснула вместе с детьми.

Когда купец Анфисой уже выходили из детской, Ванечка открыл было глаза. Все еще находясь в полудреме он спросил, уедет ли папа завтра утром. Еремеев заверил сына, что весь следующий день проведет с ним, и только, когда малыш снова улегся на подушки, Еремеев вышел из комнаты вслед за гувернанткой.

– Анфиса Алексеевна, от всей души благодарю вас за то, что позаботились о моих детях в это непростое для всех нас время. Наверняка у вас есть множество вопросов ко мне, и я постараюсь ответить на каждый, но, с вашего позволения, уже завтра. Валюсь с ног.

Девушка с пониманием кивнула, пожелала купцу доброй ночи и отправилась в свою спальню. Завтрашний день обещал быть по-настоящему интересным.

***

После полуночных бдений все в доме просыпались неохотно, за исключением разве что Анфисы, которая сгорала от любопытства и не могла дождаться новостей о поисках Татьяны. Гувернантка первой спустилась в столовую, но уже вскоре к ней присоединился Александр, экономка, а затем и сам Еремеев в сопровождении детей и няни. Было решено, что разговор состоится в просторной гостиной. Когда все, кроме Александра, расселись, Еремеев начал рассказ:

– Боюсь вести пространные разговоры я не обучен. Поэтому вынужден сказать все как есть. Долгое время я искал Татьяну в Москве. Были некоторые свидетельства, что она отправилась именно туда, возможно, даже по своей воле, так как требований от похитителей я так и не получил… Но вот уже вторую неделю никаких новых сведений у полиции нет, и, хоть все эти сыщики требуют от меня терпения, боюсь, они просто не могут признаться, что зашли в тупик и сами уже не знают, что предпринять…

Тут купец отвел глаза от смотревших на него домашних. Было видно, что ему больно, по-настоящему больно признаваться в своем бессилии. Видя, что Петру Ивановичу тяжело говорить, все замерли в неловком молчании и только бойкая Катя не удержалась и робко спросила:

– Неужели Таня больше не вернется домой? Она хотя бы жива?

– Я не могу ответить на эти вопросы, родная. Нам остается только надеяться.

Еремеев нежно потрепал дочь по голове и потом снова обратился ко всем собравшимся:

– Мне хочется верить, что еще не все потеряно, прошу вас, если кто-нибудь получит какое-нибудь сообщение от Тани или лица, уверяющего, что ему известно о ее местонахождении, тут же сообщите об этом мне. Сейчас важна любая зацепка. И если за время моего отсутствия кто-то из вас узнал или обнаружил что-то хоть сколько-нибудь подозрительное, молю, дайте мне знать.

Анфиса замерла в нерешительности. Слова купца казались искренними, и сам он вел себя не иначе, как следует вести убитому горем отцу. Но если все именно так, как говорит Еремеев, то почему Татьяна сбежала? И почему только Анфиса обратила внимание на подвенечное платье в спальне девушки? Решив, что от небольшого промедления вреда не будет, гувернантка вознамерилась присмотреться к поведению Еремеева повнимательнее и лишь после, если он оправдает доверие, поделиться с ним своими размышлениями и подозрениями. Ее продолжали мучать записи из дневника, а также то немаловажное обстоятельство, что в ночь исчезновения Тани ключ от верхнего замка был исключительно у купца и экономки.

О подвенечном платье она пока решила промолчать.

***

Первым открытием Анфисы с момента появления купца в доме стало необъяснимое сходство между ним и Александром. Помимо таких вещей как жесты и манера изъясняться, которые вполне можно было объяснить тем обстоятельством, что Александр рос в доме купца и как большинство детей перенимал привычки окружавщих его взрослых, было и еще кое-что поистине удивительное. Комплекция, черты лица и даже разрез глаз Еремеева и его управляющего были как будто схожи. Мужчины походили друг на друга, как иной раз двоюродные кузены или даже братья. Хотя Анфиса быстро списала это на одинаковую стрижку и манеру одеваться, которые, по мнению девушки, могли сделать практически близнецов из совершенно посторонних друг другу людей. В конце концов, не было ничего удивительного в желании управляющего походить на своего покровителя.

Удивительным было полное взаимопонимание между мужчинами. Обсуждая рабочие моменты за столом, они частенько договаривали друг за другом целые предложения и, казалось, используя минимально необходимое количество слов, могли обсудить любое, даже самое запутанное дело.

А дел, судя по всему, за время отсутствия Еремеева накопилось немало. Новые ввозные пошлины делали нерентабельным импорт целого ряда товаров, договоры на поставку которых были расписаны на несколько лет вперед. В трех пудах чая, который с таким трудом удалось привезти из Китая, обнаружили какую-то плесень. Торговый дом Еремеевых в Казани погорел и чуть ли не половина товара пропала не то в огне, не то на личных лабазах местного управляющего.

Анфиса искренне восхищалась энергичностью мужчин, которые ни минуты свободного времени не проводили в праздности. Ум их ежесекундно был занят решением множества вопросов. За столом более не было неловкого молчания, и Анфиса даже, казалось, поняла, отчего дети купца принимали пищу отдельно от взрослых. Это не купец избегал их по неведомой причине, на самом деле, Еремеев таким образом лишь проявлял заботу, понимая, какими скучными будут для девочек разговоры за столом. Однако, увидев Лизу за обедом, купец, казалось, искренне обрадовался и первые десять минут изо всех сил старался поддерживать пустяковую беседу о преимуществах туши перед акварелью. Но затем, получив очередное письмо от лакея (а письма нынче шли нескончаемым потоком), не без сожаления снова вернулся к обсуждению дел с Александром.

При этом управляющий очевидно старался держать дистанцию между собой и купцом, не позволяя себе обсуждать за столом что-либо, кроме работы. Анфисе все более и более казалось, что Александр, как и она сама, в чем-то подозревает Еремеева, и присматривается к нему, надеясь заметить в поведении что-то необычное.

***

Спустя несколько дней одно чрезвычайное происшествие действительно заставило Анфису заподозрить Еремеева в жестокости. Случилось это, когда экономка подала хозяину какой-то конверт, сообщить о котором, по всей видимости, требовалась намного раньше. Не стесняясь в выражениях, купец с четверть часа распекал нерадивую экономку за оплошность, после чего запретил ей принимать хоть какие-то письма от его имени, велев в его отсутствие сразу же передавать всю корреспонденцию Александру.

В гневе Еремеев был страшен, казалось, вокруг него сгущалась туча, из которой то и дело молниями выстреливали самые обидные и точно попадающие в цель слова. К своему удивлению, Анфисе даже стало жаль Глафиру Матвеевну. При всей нелюбви девушки к этой высушенной как сухофрукт особе, ей было сложно поверить, что какое-то письмо может послужить достаточной причиной для такого гнева.

Весь день после инцидента Анфиса, как и все прочие в доме, предпочитала не попадаться Еремееву на глаза, но неизбежно наступило время ужина, и девушке пришлось снова спуститься в столовую.

Экономки за столом не было, сидели лишь Еремеев и, по всей видимости, только что вернувшийся из торгового дома Александр. Анфиса с Лизой зашли в комнату, когда разговор между мужчинами уже начался:

– Как же это так, Петр Иванович? Никакого уведомления от Кайсарвова к нам в контору до сих пор не поступило.

– В том то и дело, что договор с Кайсаровым заключен не на торговый дом, а лично со мной, так сказать, в частном порядке и под личную мою гарантию. Не поверишь, басурманин этот и уведомление прислал, как положено, ровно за месяц на мое имя, еще и подписал «Моему старейшему другу». Глафира, чтоб ей вконец пусто было, решила, что письмо это к делам отношение не имеет, а потому в Москву мне его пересылать не стала. Она бы и сегодня о нем не вспомнила, если бы из дома Кайсаровых не пришло напоминание об ужине в честь их с супругой годовщины.

– Так, может, это наш счастливый случай? Если вы сами лично к нему придете, он не посмеет отказать…

Купец, весь день пребывавший в самом отвратительнейшем расположении духа, сжал правую руку с вилкой в кулак, но, взглянув в распахнутые от страха глаза дочери, сдержался и медленно разжал пальцы:

– Не могу я сейчас на людях показаться. Пока исчезновение Татьяны – это только слухи. Мерзкие, но слухи. Если я появлюсь у Кайсаровых, вопросов избежать не удастся. Ты к нему поедешь.

Желание купца держать исчезновение Тани в секрете показалось Анфисе крайне странным. Она была уверена, что чем больше людей будут в курсе происшествия, тем выше шансы, что Татьяну рано или поздно удастся найти. Но купец, видимо, действительно верил, что Татьяна сбежала из дома по собственной воле и, вероятно, надеялся утаить происшествие от общества и попытаться спасти репутацию дочери.

Александр равнодушно кивнул.

– Когда состоится ужин?

– Послезавтра. Сегодня пришло письмо с напоминанием, чтобы уточнить число гостей. Cамо приглашение доставили еще до моего возвращения.

Анфиса с трудом понимала, о чем шла речь, но чем дольше она вслушивалась в разговор мужчин, тем очевиднее становился масштаб проблемы. Кайсаров – крупнейший в Петербурге, да и пожалуй, во всей империи поставщик выделанной кожи. У него торговый дом Еремеева уже много лет заказывал кисеты и прочую упаковку для экзотических специй, чая и кофе. Фирменная упаковка Еремеевых стала отличительным знаком его товаров и менять ее в преддверии рождественских праздников, учитывая обширную географию предприятий, не представлялось возможным.

Договор между Кайсаровым и Еремеевым был заключен на десять лет, и срок его истекал ровно в этом месяце. По словам Еремеева, Кайсаров, как и положено, ровно за месяц уведомил купца об окончании действия договора, но из-за отсутствия Еремеева в городе и ошибки экономки ответа на свое письмо так и не получил. Таким образом, перед предприятиями Еремеева встала угроза огромных убытков, не говоря уже об ударе по доброму имени купца. Ведь игнорировать письма уважаемых соседей по гильдии —первый шаг к тому, чтобы в следующий раз самому не дождаться ответа на свои предложения.

Таким образом, Еремеев поставил перед управляющим практически непосильную задачу – во-первых, за день подготовить договор, который был бы не слишком разорительным для Еремеева и в то же время достаточно привлекательным для Кайсарова, чтобы заключить его, несмотря на нанесенную обиду А во-вторых, еще и лично добиться подписания документов прямо на празднике в честь годовщины супружеской жизни Кайсарова.

Анфиса была буквально поражена происходящему в то время как Александр демонстрировал поразительное спокойствие, правда лишь до того момента, пока Еремеев не произнес:

– И вот еще что, Саша, не стоит тебе на ужин одному идти.

Купец очень внимательно посмотрел на Анфису, которая одновременно прислушивалась к разговору мужчин и в то же время вполголоса беседовала с Лизой о значении перспективы в городских пейзажах.

– Анфиса Алексеевна, можем мы с Александром Ивановичем попросить вас об одолжении?

Девушка отвлеклась от беседы с воспитанницей, хотя, скорее, сделала вид, что отвлеклась. Все внимание ее и так в большей степени было приковано к разговору Еремеева с управляющим.

– Не окажите ли вы нам честь, отправиться в эту пятницу на ужин в дом купца Кайсарова?

Анфиса чуть не раскрыла рот от изумления. Кайсаров, может, и не был так богат, как Еремеев, но имел репутацию куда более светского человека, крупного мецената и покровителя благотворительных обществ. Обрусевший потомок татарских князей, он славился любовью к искусству, а попасть в салон его супруги было пределом мечтаний многих столичных модников. Для Анфисы побывать на ужине в доме Кайсаровых было равносильно дебюту в обществе, о котором девушка не смела даже мечтать.

Между тем, по-своему истолковав замешательство гувернантки, Еремеев начал ее уговаривать:

– Понимаете, тут вопрос очень деликатный. Видите ли, наш Александр Иванович – жених каких мало, и каждый, хоть что-то понимающий в нашем деле купчишка норовит сосватать ему своих дочерей. А их у Кайсаровых, что слив в урожайный год. Другое дело, если он заявится под руку с вами. Можно будет рассчитывать, что неуемные мамаши оставят его в покое, и он сумеет-таки улучить время, чтобы переговорить с хозяином дома. Одним словом, вы нас очень обяжете, если согласитесь.

Александр посмотрел на Анфису, вопросительно приподняв бровь в одной только ему свойственной язвительной манере. По всей видимости, его как-то задела нерешительность Анфисы.

– Да, конечно. Почту за честь, – выдавила из себя девушка.

Сказав это, Анфиса непроизвольно потянулась к бокалу с водой. Обычный, казалось бы, ужин обернулся для нее самым неожиданным образом.

***

Когда восторг от приглашения на вечер к Кайсаровым прошел, его сменила тревога. Все дело было в том, что платьев у Анфисы было всего три: одно, подаренное классной дамой перед прибытием на службу в дом Еремеева, и два простых шерстяных, купленных девушкой в прошлое воскресенье после того, как экономка выдала ей первое жалование. Денег на покупку очередного платья, да еще и такого, в котором было бы не стыдно появиться в одном из самых модных домов Петербурга, у Анфисы просто-напросто не было.

Успокоив себя рассуждениями о том, что от гувернантки многого ждать и не будут, и что нет смысла стараться произвести впечатление на людей, с которыми ей вряд ли придется встретится вновь, Анфиса решила, что на отложной воротничок с нарядными манжетами, дабы несколько украсить простое платье, оставшихся у нее денег может и хватит. Придав себе некоторой уверенности подобными рассуждениями, она твердо решила сходить в обеденное время в ближайшее к дому Еремеевых ателье, куда и так давно собиралась, чтобы спросить, не шили ли они копию подвенечного платья для Тани, но так и не дошла из-за внезапного возвращения купца.

Самым большим огорчением для Анфисы суждено было стать реакцией Сони на ее просьбу вместе сходить в ателье. Стоило девушке лишь подойти к подруге и попросить об одолжении, как обычно приветливая Соня тут же отстранилась, заявив, что у нее много работы и времени на то, чтобы прогуливаться с Анфисой по городу и тем более готовить ее к званному ужину, попросту нет. Анфису больно ранил ответ подруги. Но няня довольно ясно дала понять, что ее оскорбила просьба Анфисы, и гувернантке ничего не оставалось, как идти одной.

Пожертвовав ради этого обедом, Анфиса отправилась на Большую Конюшенную, где еще в прошлый свой визит в магазин мадам Лаврентьевой заприметила большую красочную вывеску с надписью “Ателье”. В окне дома на втором этаже было как раз выставлено белое свадебное платье, и Анфисе отчего-то казалось, что если Татьяна и шила реплику подвинечного наряда Марии Васильевны, то, несомненно, именно здесь.

– Доброго дня. Что вам будет угодно? – обратилась к Анфисе очаровательная барышня в белоснежном фартучке и с не менее белоснежной улыбкой. После откровенно недружелюбного приема мадам Лаврентьевой, Анфиса оказалась не готова к такому обращению и не сразу нашлась что ответить. Барышня в фартучке еще раз улыбнулась: Сударыня ищет что-то конкретное? Или желает заказать у нас пошив какого-нибудь предмета гардероба?

Придя в себя, Анфиса наконец-то ответила:

– Скажите, пожалуйста, шьете ли вы подвенечные платья?

– Да, разумеется.

– А не в вашем ли ателье сшили подобный наряд?

Анфиса развернула перед девушкой эскиз платья, обнаруженного ею под кроватью Татьяны. Служащая ателье внимательно присмотрелась к наброску, а после попросила у Анфисы подождать и скрылась за шторами в комнате, где, судя по всему, трудились швеи. На мгновение сердце Татьяны наполнилось надеждой, но спустя несколько минут девушка вынырнула из-за штор и с сожалением сообщила, что подобного платья в их ателье не изготавливали, однако, если Анфиса согласится на небольшое изменение в конструкции шлейфа, их швеи с радостью возьмутся за заказ.

– Покорно благодарю, признаться меня интересует именно это платье. А что не так со шлейфом? Возможно, эскиз вышел не очень точным?

– Видите ли, шлейфы … – девушка старательно искала замену выражению «давно вышли из моды», чтобы не ранить чувства потенциальной клиентки, – … являются данью уважения другой эпохе, и, боюсь, у нас нет мастера, способного изготовить что-то подобное. Быть может вы могли бы обратится в ателье на Литейном? Говорят, там работает портниха, в прошлом служившая при театре и способная изготовить любую конструкцию.

Анфиса задумалась. Литейный – это довольно далеко от дома Еремеева, и вряд ли Татьяна могла ездить туда на примерки. От раздумий ее снова отвлек вопрос дружелюбной служащей ателье:

– Могу я еще чем-нибудь вам услужить?

Анфиса растерялась. Ей все еще были нужны воротничок и манжеты, но она уже успела краем глаза заметить цены в этом месте и понимала, что ей это будет не по карману. Однако, отметив расположение к ней служащей, все же спросила, достав принесённое с собой шерстяное платье:

– Мне бы очень хотелось чем-нибудь его украсить. Вы не могли бы мне что-нибудь предложить?

К удивлению Анфисы, девушка не отказала, а снова скрылась за шторами и вернулась уже со свертком, из которого выглядывало кружево.

– Полагаю, это должно вам подойти, нам пришлось отпороть воротник, так как клиентка сочла его недостаточно белоснежным. Если вы согласитесь сами его накрахмалить и пришить на платье, то я, пожалуй, смогу уступить его за полцены.

Анфиса была рада, что в этот момент других посетителей в ателье не было. Внимательно осмотрев воротник и даже обнаружив вместе с ним небольшие манжеты, она убедилась, что и то и другое в приличном состоянии и не требует штопки, Анфиса от всей души поблагодарила девушку, расплатилась и отправилась обратно в дом купца.

Уже уходя, она обратила внимание, что готовые платья в этом ателье упаковывают в квадратные, а не в круглые коробки. Пожалуй, если Татьяна и шила свадебное платье, делала она это в другом месте.

***

Всю следующую ночь Анфисе пришлось провести за кипячением и накрахмаливанием кружева. Заниматься этим ранее ей не доводилось, а потому весь процесс занял уйму времени, но вечер у Кайсаровых того стоил. Только под утро, пришив воротничок и манжеты, а после отпарив все платье целиком, Анфисе наконец-то удалось немного вздремнуть.

Утро следующего дня далось девушке тяжело, за завтраком она откровенно клевала носом, а потому невероятно обрадовалась, когда купец неожиданно заявил, что послеобеденных занятий сегодня не будет, так как он самолично решил свозить детей на прогулку за город. Эта восхитительная новость означала, что Анфиса сможет спокойно собраться к ужину и даже, возможно, вздремнуть перед ним часок-другой, что в нынешнем ее состоянии было совершенно необходимо.

Но понежиться в пастеле после полудня Анфисе не удалось, стоило ей после обеда прийти в комнату, как в дверь постучали. На пороге стояла Соня. Руки девушка смущенно убрала за спину, глаза были опущены. Анфиса молча отошла от двери, давая няне возможность войти. Соня выглядела жутко виноватой, и, хоть Анфису очень обидели слова подруги, сказанные вчера, но она заметила, что няня пришла мириться. А потому без лишних слов обняла ее за плечи, прежде чем та начала извиняться.

– Ты же мне все-все расскажешь по возвращении, правда?

– Обязательно, в мельчайших подробностях.

Послеобеденный сон был отложен. Девушкам было что обсудить. Ни одной из них не доводилось бывать на приемах, а фантазировать вдвоем было куда интереснее. Cоня пришла не с пустыми руками, она принесла щетку и помаду для волос, и даже штук сорок шпилек. Оказывается, ее отец трудился цирюльником, в основном он, конечно, брил бороды и завивал усы, но и в дамской прическе кое-что смыслил и даже научил Сонечку некоторым своим приемам.

Cпустя пару часов, когда волосы Анфисы были собраны в элегантный греческий узел, в дверь комнаты снова постучали. На этот раз вошла горничная, которая принесла Анфисе большую круглую коробку. Поначалу сердце Анфисы болезненно сжалось, уж больно коробка походила на ту, что она нашла под кроватью Тани, но, присмотревшись повнимательнее, Анфиса обнаружила на коробке эмблему мадам Лаврентьевой. Волнение сменилось удивлением.

– Красотища то какая! – Соня первой заглянула в коробку и достала из нее шелковое синее платье, то самое, которое так сильно приглянулось Анфисе в магазине мадам. Сколько же такое стоит?

– Сама не знаю, – честно ответила Анфиса.

– Кто же тебе его прислал?

В коробке записки не было, но Анфиса уже знала, чей это был подарок. Однако, она решила поберечь чувства подруги, с которой они только что помирились.

– Не знаю, наверное, Еремеев в счет будущего жалования. Он же понимает, что достойного платья у меня нет. Не захотел за меня краснеть. Да что это мы на него смотрим, как на светлый образ, хочешь примерить?

Соня радостно закружилась по комнате, прижимая к себе платье. Затем внезапно остановилась и лукаво посмотрела на Анфису.

– Раз не ты его купила, в чем же ты собиралась идти к Кайсаровым?

Анфиса кивнула в строну шерстяного платья, вывешенного на двери шкафа после глажки. Соня звонко рассмеялась, по ее словам, Анфисе необычайно повезло получить платье от мадам Лаврентьевой, так как на том, что она приготовила даже ворот пришит на редкость криво. Анфиса хотела было оскорбиться, но, присмотревшись к своему творению повнимательнее, была вынуждена признать, что Соня права.

Глава 7. Ужин у Кайсаровых

Ровно в шесть часов после полудня Анфиса стояла перед зеркалом в новом восхитительном платье и не могла отвести взгляда от своего отражения. Такой она себя еще не видела. Как она и предполагала, глубокий синий оттенок шелка выгодно подчеркивал ее светло-русые волосы и темно-карие глаза. Платье дополняло единственное украшение – золотой шифр Смольного института, аккуратно приколотый к груди, но шелковая ткань была так роскошна, что более ничего не требовала.

В передней Анфису уже ждал Александр, которого она не видела более двух дней, так как мужчина был занят составлением нового договора между Еремеевым и Кайсаровым и целыми сутками работал в кабинете. Несмотря на усталось, управляющий выглядел безукоризненно. Фрак придал его фигуре неподдельную стать, заставив развернуть плечи, что сделало его как будто бы еще выше. Особенно приглянулся Анфисе синий шейный платок, так удачно сочитавшийся с ее платьем.

– Анфиса Николаевна, вы обворожительны.

– Благодарю вас, Александр Иванович, и не только за комплимент, но и ваш чудесный подарок. Вы меня очень выручили, это было невероятно предусмотрительно с вашей стороны подумать о моем наряде, в то время как у вас самого было множество дел.

– А вы не думали, что подарок вам мог прислать кто-то другой? – очаровательно улыбаясь, спросил мужчина.

– Ни на секунду. О своем визите в магазин Лаврентьевой я рассказала только вам. И если я еще могла допустить, что это Петр Иванович проявил заботу обо мне, вряд ли бы он стал приобретать для вас шейный платок в тон моему платью.

Анфиса знала, что платье ей прислал именно управляющий и была этому обстоятельству невероятно рада. В ней крепла уверенность, что вечер пройдет замечательно, и она была готова насладиться каждым его мгновением.

– Полагаю, вы, Анфиса Алексеевна, замечательный пример женской логики.

– А я полагаю, что логика свойствана женщинам ровно в той же мере, что и мужчинам, – шутливо парировала девушка.

Анфиса взяла управляющего под локоть, и, уже стоя к нему так близко, как никогда до этого, добавила:

– Чего, однако, нельзя сказать про интуицию, ведь, как известно, интуиция – это исключительно женская особенность.

Александр рассмеялся, судя по всему, он тоже был в прекрасном расположении духа. Придержав дверь, он пропустил Анфису вперед и вышел следом за ней на улицу. Верх у коляски был поднят из-за моросящего Петербургского дождя, свойственного этому времени года. Управляющий достал было папку с бумагами, чтобы в очередной раз свериться с текстом разработанного им соглашения, но то и дело бросал на Анфису заинтересованные взгляды поверх бумаг, что было, пожалуй, даже большим комплиментом, чем слова, произнесенные при встрече. Cегодня Анфиса действительно была хороша собой, а мало что в этом мире способно так благоприятно влиять на уверенность женщины в себе, как осознание собственной неотразимости.

Когда лошади остановились, и Александр помог своей спутнице выйти из коляски, она увидела дом Кайсаровых. Вход охраняли мраморные статуи львов, державшие в пастях фонари на манер уличных. Дом был декорирован в модном нынче стиле арт-нуво, а потому над крыльцом красовалась кованная «ракушка» козырька, все линии которой были изящным образом изогнуты (подобными изгибами щеголяли и решетки французских балконов). Анфиса знала, что дом Кайсаров унаследовал от покойного отца в довольно неплохом состоянии, но фасад все равно было решено полностью обновить, на что ушло несколько лет, в течение которых большая часть выручки его предприятий шла на ремонт. Постоянно стесненная в средствах Анфиса считала подобное отношение к деньгам жутким расточительством, однако, сейчас, стоя перед входной дверью, она собственными глазами видела, на что именно был потрачен каждый рубль. Возможно, нынешний хозяин дома и был человеком эксцентричным, но цену деньгам он, определенно, знал.

Анфиса с Александром приехали за несколько минут до назначенного времени, что шло вразрез с правилами этикета, но было совершенно необходимо для того, чтобы Александр имел возможность переговорить с купцом до начала основного действия.

– Я представлю вас госпоже Кайсаровой и жене ее старшего брата Варваре Акчуриной, надеюсь, вы найдете их компанию приятной.

Анфиса заверила Александра, что ему не стоит тратить время на ее представление, в конце концов, это она была направлена сюда Еремеевым, чтобы охранять Александра от нежелательного внимания, а не отнимать у него драгоценное время. Мужчина был благодарен Анфисе за эти слова и, проведя с ней несколько минут в компании дам, осведомился у хозяйки дома, где может найти ее супруга, после чего оставил Анфису. А госпожа Кайсарова тем временем обратила более пристальное внимание на молодую гостью:

– О, я вижу у вас шифр Смольного института. Вы выпускница?

– Да, закончила обучение в этом году.

– Какая прелесть! Если не ошибаюсь, сегодня на вечере ожидается появление еще одной выпускницы Смольного этого года. Как же это все замечательно, столько очаровательных и образованных девушек в моем доме!

Госпожа Кайсарова была одной из тех дам, кто расцветал в обществе. Злые языки поговаривали, что она вынуждена проводить званые вечера в своем доме, чтобы подыскать достойную партию своим шести дочерям, три из которых уже вступили в брачный возраст, но Анфиса была уверена, что Кайсарова вела бы активную светскую жизнь, даже имей она одних сыновей. Женщине определенно нравилось быть в центре внимания – чем более именитые вокруг собирались гости, тем лучше она себя чувствовала, подобно зеркалу, светясь отраженным от них светом.

Спутница Кайсаровой, наоборот, выглядела несколько скучающей. Миниатюрная темноволосая дама блекла в тени хозяйки дома, но не испытывала по этому поводу ни малейшего стестения. Вечер ее, определенно, не воодушевлял, однако, она, казалось, гораздо более искренне интересовалась Анфисой, чем ее блистательная свояченница. И, когда хозяйка вечера оставила их с Анфисой наедине, женщина не без стеснения спросила:

– Александр Иванович один из самых перспективных молодых людей на этом вечере, могу я поинтересоваться, как вам удалось познакомиться с таким занятым молодым человеком?

Анфиса понимала, что ей, скорее всего, придется назвать род своих занятий, но не ожидала, что это предстоит сделать так скоро. Стараясь, чтобы голос звучал без смущения, она ответила:

– Я служу гувернанткой в доме Петра Ивановича Еремеева.

Девушка очень боялась, что на лице собеседницы отразится надменно-пренебрежительное выражение, и мысленно уже готовила себя к этому, но Акчурина отчего-то, казалось, наоборот, оживилась и с еще большей симпатией посмотрела на Анфису.

– Если бы вы только знали, как я рада это слышать. Теперь я понимаю, почему Александр шепнул мне приглядывать за вами сегодня. В молодости я тоже была во служении. Ничего не бойтесь, моя дорогая, я вас никому не дам в обиду. – С этими словами дама лукаво подмигнула Анфисе, и та сразу же почувствовала себя лучше.

Мысленно поблагодарив Александра за проявленную заботу, Анфиса последовала за своей покровительницей в большую комнату, где уже собирались гости.

Даму, заботам которой Александр доверил Анфису, звали Варвара Михайловна, в прошлом бесприданница, которую местное общество откровенно недолюбливало за то, что она в свое время приворожила старшего сына крупного золотопромышленника Акчурина, в доме которого несколько лет служила экономкой. Несмотря на то, что с ее замужества прошло уже более двух десятков лет, местные матроны по-прежнему отказывались принимать ее в свой тесный круг, что, однако, саму Варвару Михайловну трогало до крайности мало. Если бы не обязанность быть сегодня на ужине вместе с мужем, она бы вряд ли покинула свой уютный дом, ставший для нее надежным убежищем от язвительных отзывов и коментариев. Александра же Варвара Михайловна знала уже много лет, ведь молодой человек учился вместе с ее сыном в одной гимназии, и до сих пор юноши поддерживали теплые дружеские отношения.

Анфиса была очарована новой знакомой, но спустя полчаса ей пришлось прекратить увлекательную беседу с этой умной и скромной женщиной. Кайсарова была твердо намерена сделать из вечера событие имперского масштаба и старалась поразить гостей самыми разнообразными артистами – начался концерт, и беседу пришлось прервать. Выступление девочки-акробатки стремительно сменилось концертом виртуозного скрипача, вслед за которым вышла солистка Александринского театра. Еще совсем юная девушка обладала изумительным сопрано, и ее голос тут же наполнил комнату настоящим волшебством. Анфиса, которой никогда не доводилось слушать такого замечательного исполнения, буквально замерла под впечатлением от происходящего. Она боялась даже вздохнуть, чтобы не разрушить царящую вокруг атмосферу. И тем ужаснее для нее стало внезапное появление в гостиной запоздалых гостей, которые посмели войти прямо посреди этого чудесного выступления.

Анфиса даже сжала маленькие кулачки, чтобы дать выход нахлынувшему гневу, такой бестактностью ей показалось прерывать арию настолько талантливой исполнительницы. В дверях появился мужчина средних лет, сутулый, на лице которого как два вогнутых крюка торчали нос и подбородок. Всем своим видом вошедший демонстрировал полное принебрежение к собравшимся, посмевшим начать вечер в его отсутствие. За мужчиной, шурша многослойной юбкой, мельтешила женщина, показавшася Анфисе смутно знакомой. И только когда в дверях появилась Агафья, все встало на свои места.

Родион Аркадиевич Зверев, министр коммерции, страдал от того, что никак не мог найти золотую середину между необходимостью заручиться поддержкой купечества, и столбовой дворянской гордостью, ежесекундно нашептывающей ему, что своим появлением он делает честь хозяевам этого дома.

Голос солистки стих на полуслове, и госпожа Кайсарова вышла к почетным гостям, чтобы лично их поприветствовать. По нелепой случайности Анфиса оказалась достаточно близко к двери, и Агафья тут же ее заметила, но, находясь за спинами родителей, не смела даже поздороваться, пока все формальности не были соблюдены. Мимоходом министр обмолвился, что голоден, и Кайсарова, желавшая во всем угодить почетному гостю, тут же велела проходить к столам и начинать ужин, хотя, по меньшей мере, четыре артиста все еще ожидали своего выступления.

Анфисе оставалось надеяться, что Агафья будет сидеть от нее на другом конце стола, но, увы, и этим ее надеждам не суждено было сбыться. Агафью и Анфису разделал всего лишь один стул, по всей видимости приготовленный для Александра, а потому пока пустующий.

– Неужели Еремеев отправил своих малолетних дочерей на ужин, и тебе, Анфиса, пришлось ехать с ними?

– Рада тебя видеть, Агафья. Нет, сегодня мои воспитанницы предоставлены сами себе.

– А такое дозволяется? Мне казалось, гувернантка всегда должна быть подле хозяйских детей. –Слово «хозяйских» в устах Агафьи прозвучало как-то особенно уничижительно. – Хотя, учитывая твое происхождение, меня вообще удивляет род выбранных тобой занятий. Как может дворянка прислуживать человеку более низкого сословия?! Неужели размер капитала в наше время уже решает абсолютно все? Мне казалось, в Институте нас обучали совершенно иному.

Агафья говорила тихо, и окружающие, продолжающие рассаживаться за столом, вряд ли могли слышать ее слова, но Анфиса все равно почувствовала, будто бы вдоль спины ее провели чем-то холодным, так неприятно задело ее высказывание Зверевой.

– По моему мнению, купеческое сословие способствует процветанию отечества не менее, а, быть может, даже более, чем нынешнее дворянство. Будь моя воля, я бы предпочла жить во времена, когда сословные предрассудки уступят место пониманию того, что ценность каждого человека определяется его собственной полезностью для общества, а не родословной…

Анфиса хотела еще что-то добавить, но тут стул, разделявший их с Агафьей подобно барьеру на дуэли, отодвинули, и за столом появился Александр. Вежливо поздоровавшись с Агафьей, он, однако, не обратил на нее ни малейшего внимания, наглядно демонстрируя готовность посвятить остаток вечера своей спутнице. Это очень польстило Анфисе и заставило ее сразу же почувствовать себя лучше.

– Могу я вас поздравить? – отчего-то заговорческим шепотом уточнила Анфиса у Александра, когда Агафья наконец переключила свое внимание с нее на соседа справа.

– Более чем! Кайсаров не только возобновит поставки, но и обязался впредь держать на своих складах запас товаров под нас, которые при необходимости мы сможем докупить в любое время.

– Потрясающе! От всей души вас поздравляю.

Произнося это, Анфиса дотронулась краешком своего бокала до бокала в руке Александра и лишь затем заметила, что взгляд мужчины более не направлен на нее:

– Что-то не так?

Александр внимательно рассматривал кого-то в дверях столовой. Анфиса не успела получить ответ на свой вопрос, управляющий попросил его извинить и встал из-за стола. Проследить за тем, куда он направился, у Анфисы снова не получилось, стоило Александру лишь подняться со стула, как к ней подошел лакей в вычурной ливрее и белоснежных перчатках и протянул Анфисе серебряный поднос, на котором лежал небольшой конверт.

– Сударыня, вам просили передать.

– Мне? И кто же?

Мысли Анфисы все еще были заняты Александром и его странным поведением, и она изо всех сил старалась вытянуть шею, чтобы рассмотреть поверх голов сидящих за столом, к кому именно он направился.

– Не могу знать. Госпожа не пожелала представиться.

Анфиса нехотя, но уже куда более заинтересовано, чем секунду до этого, протянула руку к конверту, надеясь прочесть на нем имя таинственной отправительницы. Однако, единственная надпись гласила: «Дорогая, ваш спутник еще более выгодная партия, чем вы смеете думать. Не показывайте ему этого письма, уверена, вы знаете, как вам следует поступить». Разобрав послание, Анфиса самым неподобающим образом схватила за рукав лакея, который уже подумал, что миссия его выполнена и был готов ретироваться. Такое странное поведение тут же привлекло внимание Агафьи, которая, не стесняясь, начала откровенно подслушивать разговор Анфисы с лакеем.

– И что же, эта дама не пожелала назвать своего имени. Но, быть может, она еще в зале?

– Никак нет.

– А как она выглядела?

Анфиса видела краем глаза, что Агафья пристально наблюдает, но отпустить лакея не могла. Происходящее казалось девушке до крайности странным, а надпись на конверте просто неприличной.

– Не молода. Одета в черное, а может, просто очень темное платье. Вероятно, в трауре.

– И что, любезный, ранее ты ее в этом доме не видел?

– Никак нет-с.

Анфиса судорожно стала осматривать гостей за столом, надеясь, что одна из дам подойдет под описание, но на празднике, как этого и стоило ожидать, дам в трауре не было.

Тут голос подала Агафья:

– Полагаю, это была мадам Ла Флер – провидица с Итальянской. Я видела ее мельком в передней, одета она была, как впрочем и всегда, в черное. Признаться, я надеялась, что ее выступление станет центральным событием сегодняшнего вечера, но госпожа Кайсарова решила всех звать к столу…

Пожалуй, впервые Анфиса была благодарна Агафье и хотела было распросить ее про таинственную мадам подробнее, но в разговор очень некстати вторглась госпожа Зверева. Женщина была возмущена одним лишь фактом, что ее дочь знает имя какой-то там уличной гадалки и, более того, предвкушает личное знакомство с ней. По мнению министерской супруги, подобные представления не что иное, как демонстрация низкого вкуса, и такая уважающая себя дама, как госпожа Кайсарова, никогда бы не опустилась до подобного низкопробного представления. Кайсарова, которая сидела недалеко от матери Агафьи, заметно побледнела при этих словах, но тут же поспешила заверить, что никакой мадам Ла Флер в программе вечера не было, и молодая барышня, должно быть, просто обозналась.

Агафья тем временем покраснела до корней волос, но не посмела возразить матери. Скрипя зубами, она признала, что, должно быть, и вправду ошиблась, после чего до самого конца ужина не произнесла более ни слова. Чтобы хоть немного сгладить возникшую неловкость и более не возвращаться к неудобной теме, Анфиса спрятала письмо в рукав платья, решив, что она ничего не потеряет, если прочтет послание в более спокойной обстановке.

Спустя пару минут вернулся Александр. Свое отсутствие он объяснил появлением в зале одного из Кайсаровских управляющих, с которым ему нужно было лично переговорить, чтобы поставки товара на склады Еремеева начались как можно скорее. Про себя Анфиса отметила, что Александр отлучился именно в тот момент, когда ей передали письмо, но посчитала, что это обстоятельство могло с равной вероятностью оказаться как частью какого-то хитроумного плана, так и обычным совпадением. О письме она решила пока управляющему не сообщать, чтобы не поднимать вновь тему с предсказательницей, от которой, как она уже успела заметить, всем присутсвующим становилось неловко.

Оставшаяся часть вечера прошла изумительно, особенно после того, как семейство Зверевых покинуло ужин в числе первых. В зал были возвращены музыканты, а когда гости достаточно разомлели от вина, хозяин дома вдруг решил изменить программу и закружил свою уже немолодую супругу в вальсе. Гости поддержали данное начинание, столы были раздвинуты, и вот уже несколько пар скользили по паркету.

Александр смотрел на танцующих неодобрительно, но стоило какому-то молодому человеку начать приближаться к Анфисе через весь зал с явным намерением пригласить ее, как управляющий сам обратился к своей спутнице с аналогичным предложением. Анфиса была невероятно удивлена и взволнована. Танцевать ей действительно хотелось, и она с радостью приняла приглашение. Заиграли польку. Стоило только Анфисе положить свою руку на галантно предложенную руку Александра, мысли о загадочном конверте, Татьяне и таинственной мадам моментально вылетели из головы. С поразительной ясностью девушка осознала, что находит общество управляющего невероятно приятным, а сам Александр всего лишь за месяц знакомства стал для нее совершенно особенным человеком.

– К чему такие жертвы, Александр Иванович? Я же вижу, как вы устали… – произнесены эти слова были без тени кокетства, но отчего-то бойкая в обычное время Анфиса неожиданно смутилась и не сразу смогла поднять на Александра глаза.

– Именно поэтому. Хватит с меня и Яна Якубовича!

***

Уже сидя в коляске и возвращаясь с вечера домой, Анфиса то и дело ловила себя на мысли, что присутствие управляющего не оставляет ее равнодушной. Одно лишь предположение, что Александр испытывает к ней определенного рода симпатию, будоражило воображение неискушенной девушки. Собравшись с силами, она наконец задала вопрос, мучавший ее с дня разговора на кухне, произнося слова как можно быстрее, не давая себе тем самым возможности остановиться на полуслове:

– Александр Иванович, возможно, это не мое дело, но сегодня мне показалось, что я могу, точнее, даже должна спросить именно у вас… о ваших отношениях с Татьяной Петровной. Видите ли, Глафира Матвеевна как-то обмолвилась, что между вами были определенные договоренности. Скажите, вы ухаживали за Татьяной?

Александр не спешил с ответом, он явно устал за вечер. Отодвинувшись от Анфисы, он откинулся на подушку сиденья, отчего выражение лица его было практически невозможно рассмотреть в темноте коляски из-за поднятого верха.

– В день, когда Таня пропала, мы должны были назначить день венчания, на этом настаивал Петр Иванович.

Анфиса даже не ожидала, каким ударом для нее обернутся эти слова. Задавая свой неуклюжий вопрос, она отчаянно верила в то, что экономка преувеличивает серьезность отношений между управляющим и пропавшей Татьяной, ведь буквально полчаса назад, в танце, Александр явно дал понять, что она ему небезразлична. Как человек, такой серьезный и рассудительный, мог вести себя настолько легкомысленно?! Как мог он так быстро забыть оневесте, с которой чуть более месяца назад собирался идти под венец?

Чужим, совершенно отстраненным голосом Анфиса снова спросила:

– И вы находите ваше сегодняшнее поведение достойным?

Из глубины коляски раздался тяжелый выдох, Александр с усилием сдавил переносицу большим и указательным пальцами, но из-за темноты Анфиса не могла этого видеть:

– Полагаю, под «моим поведением» вы имеете в виду один-единственный танец сегодня вечером? В таком случае, да, я полагаю, что в моем поведении не было ничего недостойного…

Не успели лошади остановиться у дверей дома Еремеева, как Анфиса уже поднялась со своего сиденья и выпрыгнула на блестящую от дождя мостовую. Находиться рядом с Александром она более не могла ни минуты. Прекрасный, казалось бы, вечер был окончательно испорчен. Взлетая по ступеням к себе в комнату, Анфиса продолжала ругать себя за наивность. Как она только могла повести себя настолько глупо и легкомысленно? Девушка винила во всем закрытую систему образования Смольного, лишившую ее возможности научиться хоть сколько-нибудь разбираться в мотивах и поведении молодых людей.

Уже сидя на кровати, отчаянно пытаясь выравнять дыхание и успокоить сердцебиение, Анфиса дала слово свести к минимуму всякое общение с управляющим и не строить в отношении него никаких иллюзий. Снимая свое новое платье, которое более не казалось ей таким уж неотразимым, девушка вспомнила о загадочном послании. Маленький конверт сам напомнил о себе, выскользнув из рукава платья и плавно спланировав прямо под ноги.

В новых обстоятельствах надпись на конверте про избранника показалась ей особенно нелепой, и Анфиса чуть ли не со злобой вскрыла конверт. Внутри ее ждало небольшое письмо, написанное уже знакомым почерком, который выдавал крайнюю степень неуровновешенности покойной Еремеевой:

«Сударыня,

я бы никогда не решилась писать к вам, если бы не отчаяние, в котором я сейчас нахожусь. Взываю к вашему сердцу, которое, как я надеюсь, еще бьется в груди. Петр Иванович задумал страшное, и после моей смерти только вы сможете его остановить.

Как вы знаете, Сашеньку он официально так и не признал, хотя видит бог, я молила его это сделать! И нашу с ним старшую дочь никак не желает считать своей, но в этом уже моя вина…

Видите ли, я узнала о вас с Петром Ивановичем в день, когда хотела рассказать ему о том, что жду ребенка. Расстроенная тем, что вы, а не я стали матерью его первенца, я решилась на опрометчевый поступок – согласилась ехать к родителям в сопровождении нашего соседа, гвардии-лейтинанта Ивлева, не дожидаясь мужа. По пути мы попали в грозу, передняя ось кареты переломилась и нам пришлось ночевать в сторожке. Добраться до родительского дома я смогла лишь утром следующего дня, где меня уже ждал разгневанный супруг. Как вы понимаете, поверить в то, что спустя положенный срок я родила дочь от мужа, а не от Ивлева, за год до этого просившего моей руки, не смог ни Петр Иванович, ни даже мои собственные родители.

Двенадцать лет я пыталась оправдаться перед мужем и заставить его поверить, что Таня его родная дочь, но не смогла. Терзаемый чувством вины перед Сашенькой и, видя как ладят между собою наши дети, Петр Иванович все чаще задумывается о том, как славно было бы выдать Таню за Сашеньку замуж и тем самым дать ему путь в жизни. Молю вас, если он не откажется от этой задумки после моей смерти, воспрепятсвуйте сему кровосмесительному браку! Я чувствую, знаю, что мне осталось недолго. Прошу, не дайте беде случиться!».

Глава 8. Таинственная мадам де Ла Флер

Сказать, что полученное на ужине у Кайсаровых послание взволновало Анфису, было ничего не сказать.

В том, что в письме говорилась правда, и Еремеев действительно приходился Александру родным отцом, у самой Анфисы не было ни малейшего сомнения. Любому человеку, не обделенному зрением, было бы достаточно одного взгляда на мужчин, чтобы заподозрить родство между ними. Причины, по которым Еремеев проявлял такое участие к судьбе Александра и почему стремился устроить его будущее, прояснились.

Однако, как же гадалка с Итальянской могла узнать о тайне рождения Александра и почему пожелала передать письмо именно Анфисе? А также знает ли сам Александр о том, что является сыном Еремеева и, быть может, все это время был влюблен в свою единокровную сестру!?

Вопросы множились в голове Анфисы с невероятной скоростью. И, пожалуй, единственное, что девушка теперь знала наверняка, было то, что она уже не сможет отказаться от своего расследования. По какой-то неведомой причине Анфиса испытывала острую необходимость разобраться в исчезновении Татьяны. А заодно и пролить свет на обстоятельства смерти Еремеевой, которые выглядели все более и более загадочными в свете последних событий. Ведь покойная, судя по письму, предчувствовала скорую гибель и сожалела, что уже ничем не сможет помочь дочери.

Для Анфисы было очевидно, что многие из мучавших ее вопросов следует задать таинственной мадам де Ла Флер, а потому она решила при первой же возможности отправиться на поиски магического салона. Однако, сделать это удалось только спустя неделю. Няня Сонечка приболела, а потому к урокам Анфисы с сестрами Катей и Лизой добавились заботы о малолетнем Ванечке. Купец, обрадованный новостями о возобновлении поставок с предприятий Кайсарова, отправился объезжать свои склады, намереваясь доехать даже до Казани. Александр же все время пропадал в торговом доме, не возвращась домой более даже к обеду и ужину, а потому единственной компанией Анфисе на целую неделю стали дети.

Анфиса уверяла себя в том, что она даже рада отсутствию Александра. После их невразумительного разговора в коляске она не могла смотреть в глаза управляющему, не то что заговорить с ним. Анфиса была уверена, что выставила себя легкомысленной и до крайности наивной особой, способной увлечься молодым человеком из-за одного только танца и пары проходных комплиментов. И как бы ей не хотелось обсудить с управляющим полученное на вечере у Кайсаровых письмо, она смогла себя убедить, что делать это сейчас совсем необязательно.

Но вот, спустя неделю, Соня пошла на поправку, и Анфиса смогла наконец оставить детей с няней. Найти магический салон де Ла Флер оказалось совсем несложно – очередь из жаждущих внимания мадам начиналась от самого Невского проспекта! Выстроившись в линию стояли люди самого разного толка: от хорошо одетых господ до башмачников и уличных торговцев. Хотя последние, возможно, занимали место лишь только для того, чтобы потом продать его какому-нибудь городскому щеголю, ведь цены в заведении мадам были едва ли им по карману.

Пройдя вдоль длинной цепочки из людей, понимая, что времени на то, чтобы отстоять положенное у нее нет, Анфиса подошла ко входу, где грозного вида и размеров тетка внимательно следила, чтобы никто не посмел проскользнуть в дверь без очереди. Подле тетки прямо на мостовой стояла вывеска, где чудаковатым почерком с закорючками был расписан прейскурант специфических услуг. Среди прочего внимание Анфисы привлек раздел «Общение с усопшими», в который входило: передача радостного или скорбного сообщения на тот свет без получения обратного ответа; уточнение мнения усопшего по тому или иному вопросу; и самое инстересное и дорогое – трехминутный спиритический сеанс с усопшим, при наличии достоверного образа призываемого.

Одной из первых в очереди стояла щуплая девица лет семнадцати с массивным портретом какого-то усатого генерала в тяжелой резной раме. Девушка, вероятно, занимала место еще со вчерашнего дня, а потому смотрела на косящуюся на вход Анфису особенно неодобрительно. Не выдержав ее пристального взгляда, Анфиса спросила:

– Вы на спиритический сеанс? Неужели и вправду в это верите?

– А вы как будто бы нет? Раз сами сюда пришли, почитай, не за пряниками. Только без очереди никому ходу нет, ступайте в конец, барышня.

Анфиса с надеждой посмотрела на стоящую в дверях гром-бабу, но и та лишь молча указала гувернантке в конец длинной линии из людей. Смотря попеременно то на девицу, то на охранницу, Анфиса не заметила, что за трехстворчатым окном магического салона началось какое-то шевеление. Столетнего вида старушка, спина которой была согнута так, будто бы на горбу у нее стоял пудовый короб, едва перебирая ногами подошла к подоконнику и уставилась на гувернантку через стекло. Черный чепец мадам был глубоко натянут на лоб, а из-под чепца во все стороны торчали жесткие, черные волосы. Всем видом пожилая женщина более всего напоминала большую взлохмаченную ворону. Образ этот только усиливался от того, что нос старушки украшало пенсне то ли с темно-синими, то ли с темно-зелеными, то ли просто с черными стеклами.

Добравшись до окна, мадам трясущейся рукой постучала по стеклу, привлекая к себе внимание людей, стоящих на улице. Анфиса, заметив старуху, моментально вздрогнула от испуга всем телом. Несмотря на дневной свет, темная фигура в окне могла вселить ужас в кого угодно. Мадам тем временем указала трясущимся от тремора пальцем на Анфису, после чего описала рукой круг над головой и печально закачала головой.

Девица с портретом, на которую поведение мадам произвело впечатление не меньшее, чем на Анфису, тут же принялась креститься, отчего чуть не выронила свою тяжелую ношу:

– Господи Иесуси, спаси и сохрани! Венец на вас, барышня. Горе-то какое! У меня на той неделе соседка к мадам ходила, замуж собиралась, на судьбу хотела карты расскинуть… А мадам возьми и скажи, что на ней венец безбрачия, третьего дня прямо в подвенечном платье схоронили!

Очередь загудела, кто сочувственно, кто просто с любопытством начал откровенно глазеть на Анфису, делая ее дальнейшее пребывание у салона невозможным. Стоявшие ближе всех люди напротив отпрянули от гувернантки, будто бы злосчастный венец передавался по воздуху, подобно оспе или проказе. Анфиса была вынуждена как можно скорее перейти на другую сторону улицы, уже жалея о том, что решила идти в этот проклятый салон.

Анфиса, всегда считавшая себя девушкой рассудительной и благоразумной, на мгновение остолбенела от ужаса. Ранее всякого рода суеверия были ей чужды, но сейчас она буквально дрожала от страха. Мысли о том, чтобы остаться и побеседовать с мадам, тут же вылетели у нее из головы. К тому же старуха в окне явно дала понять, что сказала все, что хотела, а как беседовать с пожилой дамой, помимо ее воли, Анфиса не знала.

Вернувшись к себе в комнату, Анфиса в сотый раз взялась за письмо Еремеевой. Несмотря на пережитое, а, может быть, именно благодаря всему случувшемуся сегодня, Анфиса вдруг обрела способность мыслить с небывалой ранее ясностью. Еще подходя к дому, она осознала, что у нее было достаточно примеров почерка покойной жены купца, чтобы сделать некоторые несложные выводы. Во-первых, и это самое удивительное, письмо было определенно написано рукой Еремеевой. Мало того, что почерк был один в один, как в дневнике или в подарочной надписи «Мифов Древней Греции», так еще и листок, судя по всему, был вырван именно из той тетради, где Еремеева записывала свои беды и обиды на мужа. А вот записка, вложенная в коробку с подвенечным платьем все больше и больше смущала внимательную Анфису. Хотя манера письма и даже очертания букв были крайне похожи на те, что принадлежали руке покойной Еремеевой, сделать какие-либо однозначные выводы Анфиса не могла. К тому же уж больно яркими и свежими ей казались чернила в потусторонней записке…

Думала Анфиса и о том, что платье могло быть отправлено Татьяне именно с целью отговорить ее от замужества с Александром. Быть может кто-то, кто был в курсе их с управляющим родства, вознамерился расторгуть помолвку и решил таким образом напугать наивную девушку, чтобы вынудить ее отказаться от замужества. Но кто это мог быть? И почему злоумышленник решил действовать так изощренно, а не взялся прямо рассказать Татьяне, что ее возлюбленный приходится ей братом? Если письмо Еремеевой Анфисе передала старуха де Ла Флер, то почему предсказательница прямо не обратилась к Тане или Александру? Зачем ей нужна Анфиса? Может ли такое случиться, что на вечере старуха попросту перепутала Анфису с Татьяной?

Сколько бы Анфиса не рассуждала обо всем этом, мысли ее снова и снова возвращались к Марии Васильевне и ее семейной драме. Анфиса вспомнила, что сегодня отпросилась у Сони до конца дня, и хоть час был уже поздний все-таки решилась отправиться на Смоленское кладбище, чтобы еще раз взглянуть на могилу жены купца.

***

– Барышня, и не страшно вам в такое время одной на кладбище?

Пожилой смотритель сам вышел из сторожки, когда заметил силуэт молодой девушки, скользящей по узкой дорожке мимо надгробий.

– Я всегда полагала, что бояться следует живых.

– Это оно верно… но все же.

Старичок снял непонятной формы головной убор, вероятно, бывший ранее кепкой, и протер лысину носовым платком.

Анфиса не испытывала никакого предубеждения по поводу могил и кладбищ, так как с детства не видела в смерти ничего плохого. Разумеется, если смерть была своевременной и ненасильственной… Ей даже нравилось ходить среди могил, читая надписи на надгробиях, будто бы здоровалась с уже ушедшими из этого мира людьми. Анфису не покидало ощущение, что тут, на кладбище, многие переживания и лишние волнения уходят, уступая место мыслям о вечном. Она даже придумала себе такую аналогию: загробный мир отличался от мира живых именно отсутсвием страстей и переживаний, и, быть может, именно из-за этой нехватки ушедшие в иной мир забирали у приходящих их навестить живых излишние душевные терзания.

Стоя сейчас у могилы Еремеевой, Анфиса с каждой минутой все отчетливее и отчетливее понимала, как незначительны ее собственные горести из-за проишедшего между ней и Александром по сравнению с отчаянием Марии Васильевны, осознававшей, что она уже никак не сможет помочь дочери и не спасет ее от кровосмесительного брака. Будь на месте матери Татьяны Анфиса, она бы сделала все, абсюлютно все, чтобы уберечь своего ребенка от роковой ошибки.

– Любезный, а скажи мне, пожалуйста, видел ли ты, как проходили похороны этой женщины пять лет назад?

– Как же не видеть? Видел. Я тогда еще поздоровее да покрепче был, даже могилу рыть помогал…

– А покойную в открытом гробу хоронили?

– А то! Я еще подумал, какую красоту в землю закапываем. Ей на вид и тридцати годков было не дать, молодая да красивая. Прямо как дочка ейная, та, что с Александром Ивановичем сюда приходит… прямо одно лицо!

Между аккуратными, изящно изогнутыми бровями Анфисы залегла морщинка. Почему-то смерть Марии Васильевны все еще казалась ей подозрительной, интуиция буквально кричала, что здесь что-то не так.

– И что, ничего странного на похоронах не было?

Пожилой мужчина задумался и начал медленно почесывать отстатки волос на макушке.

– Да вроде ничего… хотя, помню меня удивило, что на кладбище попа звать не стали. Даже помню, спросил у вдовца, почему батюшки нет. А он сказал, что покойная в церковь ходить не любила. Я тогда еще грешным делом подумал, может, она староверка или того хуже, католичка какая-нибудь. А в остальном, все честь по чести было, как положено. Народу человек сорок, оно и понятно, жена такого человека…

– И что же, вдовец на могилу не приходил ни разу?

– Нет, не приходил. Хотя на похоронах на нем лица от горя не было… Но я вам на это так скажу: душа человека – потемки. Иной на могилу каждый день таскается, хотя при жизни усопшему слова доброго не сказал, а другие могут боль в себе носить, никому не показывать и на кладбище не появляться. Так что не спешите думать о людях плохо.

Анфиса одобрительно кивнула. Она хорошо запомнила урок Александра и не спешила делать какие-либо выводы из поведения людей, мотивов которых она не понимала. Поблагодарив смотрителя за разговор, она вежливо попрощалась и поехала домой. Час был уже очень поздний.

***

К огромному сожалению, Анфиса опоздала. Дверь дома Еремеевых была уже заперта. Видимо, экономка не стала проверять, вернулась ли Анфиса домой или нет, и решив, что девушка, не имевшая ранее привычки отлучаться по ночам, как обычно мирно читает в своей комнате, поэтому спокойно закрыла дверь перед тем, как отправиться ко сну.

Анфиса закусила губу от обиды. Как попасть в дом она совершенно не представляла. Пройдя под окнами взад-вперед, она подняла голову, быть может, в детской еще горит свет? Окна хозяйских комнат выходили на хорошо освещенную Малую Садовую улицу, где было достаточно как уличных фонарей, так и полуночных прохожих. Анфиса в очередной раз задумалась, каким же все-таки образом Татьяна выбралась из своей комнаты? Окна на первом этаже не открывались, Анфиса это знала совершенно точно. И даже если представить, что старшая дочь Еремеева обладала достаточной ловкостью и храбростью для того, чтобы выбраться через окно своей спальни на втором этаже, то вид лезущей из окна барышни неизбежно бы привлек внимание людей на улице. Комнаты второго этажа, окна которых выходили во двор, все до одной должны были быть заняты, ведь в них проживали няня, гувернантка и экономка Глафира Матвеевна, поэтому воспользоваться ими Таня не имела ни малейшей возможности. Не успела Анфиса как следует обдумать эту свою мысль, как входная дверь дома Еремеева отворилась, и на пороге появился Александр.

От одного только вида управляющего сердце девушки болезненно защемило. Спокойствие, с таким трудом обретенное на кладбище, улетучилось. Анфиса потупила глаза, хотя тут же начала мысленно ругать себя за это.

– Анфиса Алексеевна, что же вы застыли? Проходите. Только очень вас прошу, скажите завтра Глафире Матвеевне, что дверь я был вынужден открыть ради вас. Она и так уже черт знает что обо мне думает…

Анфиса тут же вспомнила историю с нарочным, которую Александр выдумал для экономки. То ли воспоминания о загадочной даме, приходившей к управляющему в тот вечер, то ли нервы, порядком расшатанные после досадного происшествия перед окнами магического салона де Ла Фрер, заставили Анфису повести себя совершенно не свойственным для нее образом. Вместо того, чтобы спокойно проскользнуть мимо управляющего внутрь дома и, пожелав спокойной ночи, подняться к себе в комнату, Анфиса мгновенно вышла из себя и набросилась на Александра с обвинениями:

– Если вам хочется считать меня недалекой лишь потому, что я усмотрела в вашем поведении нечто большее, чем вы имели намерение мне продемонстрировать – ваше право. Но я решительно отказываюсь впредь покрывать вас и делать вид, будто бы мне ничего о вас неизвестно!

Александр вышел из дома, прикрыв за собой дверь, чтобы голос Анфисы не потревожил кого-либо из находящихся в доме. Лицо его в свете уличного фонаря приобрело черты, свидетельствующие о чрезвычайном удивлении и быстро пришедшем ему на смену раздражении. Анфиса понимала, что устраивает отвратительную сцену, но единственное, на что хватило остатка ее самообладания, было немного понизить голос, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих. Девушка была измучена вопросами, терзавшими ее с каждым днем все сильнее и сильнее, и чувствовала острую необходимость получить хоть какие-то ответы. Щеки ее налились румянцем, а глаза метали молнии.

– Кто была та женщина, приходившая к вам на следующую ночь после исчезновения Татьяны? Мария Васильевна? Она жива? А может, сама Таня? Вы явно старались скрыть ее визит. Более того, не шибко-то вы переживаете из-за исчезновения вашей невесты. А может все же не невесты, а сестры?

Лицо Александра побелело от гнева, но Анфиса уже не могла остановиться:

– Удивлены? Чем же? Мне кажется, что вам давно известно, кто именно является вашим отцом. А знает ли Петр Иванович о том, что вам все известно? Ну зачем, скажите на милость, зачем вам все эти секреты? Разве вы не видите, что из-за них всем вокруг становится только хуже? Почему вы не заявите о себе? Почему не попросите его признать вас публично?

Анфиса увидела, как Александр с силой сжал зубы, отчего желваки на его скулах ритмично задвигались. На мгновение девушке стало не по себе. Она уже ругала себя за эту вспышку, но понимала, что произнесенных слов назад не вернуть.

– Вы, Анфиса Алексеевна, суете свой нос в дела, не имеющие к вам ни малейшего отношения. Мне казалось, что вы выше этого. Должно быть, тогда, на вечере у Кайсаровых, вы старались показать себя в благоприятном свете. А сейчас я хорошо вижу, что для вас значение имеет лишь размер капитала и социальный статус. И это, ваше истинное лицо, мне отвратительно. Я запрещаю, слышите, запрещаю вам распускать какие-либо слухи о моем якобы родстве с Петром Ивановичем. Не знаю и не хочу знать, кто сообщил вам этот вздор, но если вы хоть кому-нибудь раскажете о своих подозрениях, я буду вынужден обвинить вас во лжи.

Голос управляющего звучал спокойно. Он совершенно его не повысил, но каждое слово, будто звон от удара молота по наковальне, звенело в ушах Анфисы. Александр был не просто в бешенстве, он был разочарован в ней, искренне и, кажется, уже бесповоротно. Было совершенно очевидно, что слова девушки до глубины души ранили его, и он не ожидал, что Анфиса так бесцеремонно вторгнется в вопросы, для него кране личные и болезненные.

Понимая, что доброе мнение Александра о ней утрачено безвозвратно, Анфиса все-таки спросила: – Кто? Кто была эта женщина?

Александр раздраженно провел рукой по волосам, больше всего ему хотелось закончить начатый гувернанткой разговор и никогда у нему не возвращаться:

– Это дама, которая подобно вам, решила, что имеет право вмешиваться в мои дела! Да, Анфиса, вы ошиблись, это была не Татьяна и тем более не Мария Васильевна… Как вам такое только могло прийти в голову? Очень вас прошу, прекращайте ваше нелепое расследование. Поверьте, от него, так же как и от тайн Еремеева, всем может стать только хуже.

С этими словами Александр одним лишь движением руки распахнул массивную дубовую дверь так, будто бы она была из фанеры, и придержал ее для Анфисы. Та молча вошла внутрь и начала подниматься по лестнице. На середине девушка было обернулась, но управляющий уже скрылся в своем кабинете.

Глава 9. Очередная ниточка

На следующий день после ночного разговора Александр уехал, и лишь спустя пару дней Анфиса узнала, что он отправился вслед за купцом инспектировать многочисленные склады торговых предприятий. Дни в доме стали походить один на другой. Анфиса в полной мере поняла, что такое хандра и одиночество. Гнев на управляющего сменился тоской, а уверенность в том, что она поступает правильно, уступила место сомнениям и даже угрызениям совести. Девушка действительно, как выразился управляющий, засунула свой нос в чужие дела, возомнив отчего-то, что ей непременно нужно во всем разобраться и все разузнать. Такое поведение крайне сложно было объяснить даже природным любопытством, и сейчас, вcпоминая как она срезала пуговицы с подвенечного платья из комнаты Тани, Анфиса не чувствовала ничего, кроме стыда и презрения к себе за этот поступок. Ее поведение шло вразрез со всеми известными ей правилами приличия, и теперь единственный человек, чьим мнением она по-настоящему дорожила, был в ней бесконечно разочарован.

Анфиса и сама была в себе разочарована.

Единственным радостным проблеском последовавших дней стало известие о помолвке Сонечки. Оказалось, что простуда няни не прошла бесследно, но вместо осложнений принесла девушке предложение руки и сердца от молодого, но подающего большие надежды аптекаря. Оказывается, что семья Сони много лет жила на одной улице с семьей провизора, и Соня со своим будущим женихом все детство вместе играла в салочки. Но потом отец юноши, владелец небольшой аптеки, на последние деньги отправил сына учиться, и только сейчас молодой человек, возмужав и набравшись опыта, вернулся в родной дом, чтобы продолжить дело отца. К нему-то и обратились заботливые родители Сони, когда у дочери начался тяжелый, грудной кашель. Молодой человек, увидев повзрослевшую и похорошевшую Соню, тут же вспомнил свою детскую влюбленность и уже через десять дней объявил, что будет засылать к ее родителям сватов. Собственно, прося у Анфисы платье для такого ответсвенного события, Соня и поделилась с подругой своим счастьем.

Анфиса искренне порадовалась за Соню, ведь по словам новоиспеченной невесты выходило, что ее избранник – юноша хоть и молодой, но уже достаточно образованный и трудолюбивый. От всей души пожелав подруге счастья, Анфиса, ни минуты не сомневаясь одолжила ей свое новое шелковое платье. На мгновение Анфисе даже пришло в голову отдать его подруге насовсем, но она не смогла. Наряд был очень дорог ей как память обо всем, что было и могло бы быть между ней и Александром. В воспоминаниях, как в калейдоскопе, промелькнули яркие моменты их знакомства: вот они вместе с детьми играют в шарады, вот он подает ей руку, чтобы помочь сесть в коляску, а вот танцует на вечере у Кайсаровых…

Но радостные воспоминания исчезли так же внезапно, как нахлынули, и вот уже весь следующий день Анфиса в мельчайших деталях вспомнила отвратительную старуху в окне магического салона. Венец безбрачия. Глупое суеверие, лишь упоминание о котором смогло испортить Анфисе настроение на весь день. Страшно даже представить, что почувствовала Таня, увидев в коробке с платьем предостерегающую записку от покойной матери. Кем же нужно быть, чтобы так жестоко поступить с ни в чем неповинной девушкой?!

От грустых мыслей Анфису снова отвлекла Соня, которая постучалась к ней в комнату, чтобы вернуть платье:

– Хандришь?

Соня повесила платье на дверцу шкафа и уселась на стул, облокатившись руками на спинку. Анфиса же сидела на кровати, медитативно листая страницы учебника в поиске новых интересных заданий для Лизы и Кати.

– Да так, задумалась просто…

Соня с энтузиазмом, в красках начала рассказывать о том, как прошло сватовство, что жених торопится со свадьбой, а ей даже неловко как-то сообщать о скором своем уходе купцу, ведь все произошло слишком быстро, и она волнуется, что хозяин затаит обиду. Анфиса успокоила подругу, сказав, что ничего страшного не случится, он наверняка войдет в положение, но посоветовала написать обо всем Еремееву как можно скорее, чтобы тот начал поиски новой няни.

Затем девушки долго обсуждали планы Сони на будущее. Невеста поделилась тем, что не хочет сидеть дома и планирует помогать мужу в аптеке, а если денег будет не хватать, то она подастся в швеи и будет выполнять небольшие заказы на дому. После этого разговор сам собой зашел о подготовке к венчанию и свадебном наряде. Соня заявила, что пусть лишних денег у нее и нет, но платье она собирается шить самое что ни на есть грандиозное и обязательно со шлейфом.

– У тебя, кстати, не осталось того наброска, который ты делала на кухне, когда на нас набросилась Глафира Матвеевна?

– Да, где-то был… Правда мне сказали, что в обычном ателье такое не пошьют. Нужно будет еще поискать мастерицу. Подол уж там больно чудной. Ты уверена, что именно такой фасон тебе нужен?

– Эх, один раз живем! Мне бы только найти того, кто подсказал как скроить. А сшить я и сама могу.

– Ну тогда давай вместе поедем в воскресенье? Дети будут на празднике, а мне как раз подсказали к кому можно попробовать обратиться. Быть может, нам повезет.

Соня захлопала от радости в ладоши, что было довольно опрометчиво, учитывая, что во время разговора с Анфисой она мечтательно раскачивалась на стуле. В какой-то момент новоиспеченая невеста чуть не потеряла равновесие, но успела вовремя подставить ногу, и потому все обошлось. Соня заливисто засмеялась, и смех этот был до того заразительным, что Анфиса с удивлением обнаружила, что тоже улыбается.

***

Найти ателье на Литейном оказалось не так уж просто. Оно занимало небольшую комнатку на втором этаже, куда с улицы вела не шибко устойчивая чугунная лестница. Представить, что сюда могла подниматься знатная дама, было уж совсем невозможно. Соня, да и Анфиса тоже были крайне удивлены, что тут могли шлить сложные костюмы.

Приемной в ателье не было, и, с трудом поднявшись по лестнице, девушки оказались прямо в помещении, где кроили и шили несколько женщин. Дела у них, по всей видимости, шли не очень. Одна из швей подняла голову от машинки и, поправив измерительную ленту, лежащую у нее на плечах на манер шарфа, строго посмотрела на вошедших.

– Кого-то ищите, барышни?

Поняв, что более вежливого приветствия ожидать не стоит, Анфиса вышла вперед и протянула швее, а быть может и хозяйке данного заведения листок с эскизом.

– Вот, нам посоветовали обратиться к вам, говорят, никто, кроме вас, с таким шлейфом совладать не может. Скажите, пожалуйста, может, кто-то в вашем ателье кроил подобное платье? Мы бы хотели поговорить с этой мастерицей и, может быть, даже повторить заказ.

– …Или хотя бы выкройку одолжить! – вставила Соня из-за спины Анфисы.

Женщина поднесла листок к лицу, а затем немного отодвинула его, ищя нужное расстояние, видимо от того, что страдала возрастной дальнозоркостью.

– Хотела бы и я поговорить «с этой мастерицей»…

– Что, простите?

– Препаршивейший эскиз, я вам скажу, сразу видно, что делавшая его девица и иголку-то в руках не держала. Не видела бы я этого странного платья собственными глазами, ни за что бы не поняла, в чем тут дело.

Анфисе стало немного стыдно за свою неумелость, но она старалась не отвлекаться от главного:

– Так значит это платье шили у вас?

– Шили. Только чей это был заказ, я не знаю. Общих записей мы не ведем, каждая швея за свое место платит и другим о своих клиентах сообщать не обязана. А это платье Танька Лыкова шила. Где она сейчас, я вам не скажу, пропала куда-то месяца два назад, даже барахло свое не забрала, мы вот уже и место ее новой швее отдали.

Женщина кивнула головой в сторону машинки, за которой отчаянно пыхтела конопатая девица, нажимавшая на педаль так сильно, будто надеялась прямо на машинке уехать из этого грустного места. За девицей стоял покосившийся манекен с надетой на него балетной пачкой.

– И даже не знаете, кто заказал у Лыковой балетный костюм? Заказ-то, поди, редкий.

Женщина с измерительной лентой на плечах только хмыкнула:

– Да у Лыковой каждый второй заказ чудной был, она же при театре раньше служила, а не каждая, знаете ли, китовый ус погнуть сможет. У Таньки сила в руках была такая, что лишь у каждого второго кузнеца сыщется! Вот и шила по старой памяти костюмы для спектаклей, на то и жила.

Анфиса пригляделась к костюму, словно надеясь обнаружить на нем подпись Лыковой или имя заказчика.

– А когда, говорите, Татьяна пропала?

Женщина поднялясь из-за машинки и подошла к раскроечному столу возле манекена, на котором, по всей видимости, лежали вещи пропавшей швеи.

– Да уже месяца два как. И главное, никому и слова не сказала. Паршивка.

Ворча на нерадивую работницу и нисколько не проявляя озабоченности по поводу ее судьбы, женщина принялась беспардонно листать выкройки, разложенные на столе. Затем извлекла несколько, внимательно на них посмотрела и, убедившись, что это именно то, что нужно, протянула их Соне, стоящей к ней ближе, чем Анфиса.

Соня взяла листки пергамента и тут же просияла, как хорошо начищенный самовар. По всему выходило, что это именно те самые лекала, по которым кроили сложный подол подвенечного платья. Анфиса была вынуждена признать, что в этот раз все сложилось как нельзя лучше, ведь без помощи Сони она вряд ли бы смогла опознать нужную выкройку.

Расплатившись с женщиной, хотя, по мнению Анфисы, та не имела никакого права распоряжаться вещами пропавшей швеи, Соня и Анфиса осторожно спустились по опасной лестнице и направились дальше по магазинам, чтобы купить нужную ткань и ленты для будущего платья.

***

Анфиса никогда не считала себя завистливым человеком, но, глядя на то, как Соня радостно порхала по дому, а вечерами, не зная усталости, колдовала над своим будущим подвенечным нарядом, невольно мечтала, что однажды тоже будет готовиться к своему торжеству. Прошло еще две недели, прежде чем Александр и купец наконец-то вернулись домой.

Случилось это вечером в воскресенье и в отсутствии экономки никто не предупредил Анфису об их возвращении. Поэтому на Александра Анфиса наткнулась самым неожиданным образом, когда заглянула поздно вечером в малую гостинную, служившую Еремеевым по совместительству семейной библиотекой, и увидела его, сидящего в полном одиночестве. Он не читал, так как света единственной зажженной на противоположной стене лампы едва хватало, чтобы пройти между креслами к стеллажам, не споткнувшись по пути. Поэтому когда Анфиса поняла, что в кресле кто-то есть, она вздрогнула от неожиданности, а, узнав в сидящем человеке Александра, удивилась, а мгновением после совершенно искренне обрадовалась.

– Вы вернулись!

Затем испугавшись, что это ее восклицание прозвучало неуместно, тут же понизила голос и извинилась:

– Прошу прощения, я не хотела вас потревожить…

Мужчина потянулся в кресле, вероятно, он просто дремал с дороги и теперь, поняв, что она его разбудила, Анфиса была готова провалится скозь землю.

– Признаться, я надеялся застать вас здесь. А вы никак не хотели спускаться. Согласитесь, было бы крайне двусмысленно, если бы я постучал к вам в спальню в такой час? Прошу вас, присаживайтесь, иначе мне придется встать, а, признаться, сил на это у меня сейчас нет.

Анфиса смутилась, но отчего-то повиновалась незамедлительно. Голос Александра звучал на удивление дружелюбно. В ней теплилась надежда, что еще не все потеряно, и, может быть, она сможет вернуть его доверие, и они снова смогут быть хотя бы добрыми приятелями.

– Боюсь, я не могу проследить логику в ваших словах, в библиотеку я спускаюсь далеко не каждый вечер, мне кажется, с вашей стороны было странно ожидать меня здесь, не будучи уверенным, что я приду.

– Хорошо, тогда скажем, что мне просто повезло. Хотя, по моим рассчетам, вы должны были закончить с атласом, который у вас в руках, как раз за три-четыре дня, точнее, за три-четыре воскресных дня, учитывая, что на неделе времени на чтение у вас практически нет, а размер издания достаточно велик, чтобы держать его у себя в комнате.

Анфиса была вынуждена признать, что некоторый резон в словах Александра был, и, быть может, он действительно поджидал здесь именно ее. Она почувствовала необычайную потребность что-то сказать, но совершенно не знала, с чего стоит начать. Последние несколько дней все мысли ее были заняты исключительно им, но вот сейчас он сидит напротив нее, а слова никак не идут.

– Мне следует извиниться перед вами. В последний наш разговор я вела себя безобразно…

Но Александр перебил девушку, внезапно взяв ее за руку. Это было так неожиданно, что первым непроизвольным желанием Анфисы было отдернуть ее, но Александр мягко, но уверенно удержал запятье.

– А теперь послушайте меня. Нет никакой надобности извиняться ни вам передо мной, ни мне перед вами. Боюсь, я слишком прямолинеен, чтобы обернуть это в более изящные выражения, а поэтому скажу, как есть… Вы мне небезразличны, как, мне хотелось бы в это верить, и я вам. А поэтому очевидно, что вас интересуют и смущают некоторые обстоятельства…

Александр замялся, тщательно подбирая слова.

– Поверьте, что если бы дело касалось только меня, я бы ни минуты не колебался, и все бы вам рассказал в ту же ночь, после ужина у Кайсаровых, но я не могу. По крайней мере, пока. Поэтому мне важно, чтобы вы просто мне поверили.

Анфиса изо всех сил пыталась проследить за логикой в словах Александра.

– И во что же мне следует поверить?

Мужчина провел рукой по волосам. Он не раз обдумывал этот разговор с Анфисой, пока был в отъезде, но почему-то сейчас слова, которые он давно уже заготовил, казались ему невероятно наивными и лишенными какого-либо смысла.

– Мы с Таней росли как брат с сестрой с самого детства и никогда не относились друг к другу иным образом. Но Петр Иванович довольно властный человек, от которого мы оба целиком и полностью зависели, и нам было проще позволять ему видеть то, что он желает, нежели идти с ним в прямое столкновение.

Мужчина сделал вздох, словно каждое слово давалось ему на редкость тяжело, и продолжил.

– Что до той странной дамы, заявившейся ко мне однажды посреди ночи, то опять же, могу ваc заверить, что мотивы ее были далеки от романтических.

Анфиса с жадностью хватала каждое слово, боясь в очередной раз обмануться в намерениях Александра. В глубине души она верила, отчаянно верила всему, что он говорил, но вера эта была иррациональная, основанная лишь на желании верить, и это обстоятельство не на шутку ее смущало.

Александр между тем умолк и вопросительно взглянул на Анфису, ожидая ее реакцию, но она продолжала молчать. А между тем непослушный локон выбился из пучка на ее затылке, и, подобно пружинке, закачался перед лицом. Александр на мгновение замер в нерешительности, но затем все же осторожно, двумя пальцами, взял шелковистую прядку, и несколько неуклюже постарался убрать ее за ушко Анфисы. Вышло это не очень ловко, и девушке пришлось самой поправить выбившийся локон, когда тот спустя всего лишь мгновение снова повис у нее перед глазами. Руки молодых людей при этом встретились, и их пальцы мгновенно переплелись, так легко и естественно, будто бы так и должно было быть. Словно им обоим отчаянно хотелось все это время прикоснуться к друг другу …

Анфиса залилась густым румянцем, но в тусклом свете единственной лампы горевшей в гостиной Александр вряд ли мог это разглядеть. Тут часы, висевшие на стене в столовой, начали бить двенадцать, и управляющий каким-то совершенно чужим, грудным голосом произнес:

– Настоятельно рекомендую вам сейчас же подняться к себе.

Оцепенение спало, Анфиса осознала, что в ее поведении нет ничего естественного, и она снова ведет себя крайне безрассудно. Резко встав со своего места, она едва не уронила лежавший рядом атлас. Подхватила книгу на руки и не оглядываясь, почти бегом, вышла из гостиной, благодаря судьбу за то, что бой настенных часов так вовремя привел ее в чувство.

Глава 10. Маленькая ложь во благо

После разговора с Александром Анфиса была взволнована, но вместе с тем возмущена и расстеряна. Посему выходило, что Александр, хоть косвенно и признался в своих чувствах к ней, а все же не дал никакого объяснения происходящему, предлагая полностью и во всем ему довериться. Очевидно, что он и сам подозревал в чем-то Еремеева, и вел какую-то, понятную только ему, игру. Но вместо того, чтобы прямо рассказать о своих подозрениях Анфисе, он, как и прежде, предложил ей лишь оставаться в неведении, явно переоценивая ее терпение.

Анфиса же, будучи от природы особой деятельной, не могла даже представить себе того, что останется в стороне. Она была уверена, что приблизилась к разгадке тайн Еремеева довольно близко и остановиться, когда почти достигла цели, ей было невероятно сложно. Казалось, что она уже нашла все ниточки и теперь стоит лишь ими правильно распорядиться.

Пережив на следующий день ничем не примечательный завтрак, занятия с девочками, а после обед и ужин, за которыми не происходило ровным счетом ничего, Анфиса совершенно истрепала себе нервы, а потому вечером, уже после того как все поднялись из-за стола, обратилась к купцу с неожиданной просьбой:

– Петр Иванович, могу я попросить вас о небольшом одолжении?

Купец собирался посидеть перд сном с газетой, и вторжение гувернантки его весьма удивило.

– Анфиса Алексеевна? Да-да, конечно. Прошу вас, только не говорите, что вы тоже собрались замуж! Найти замену одновременно и вам, и Софье Петровне будет решительно невозможно.

Говоря это, купец улыбался, что должно было бы свести его слова к шутке, но в голосе проскальзывали нотки, говорившие об искренней обеспокоенности.

– Нет, тут дело совершенно в ином. Как вам должно быть известно, я круглая сирота, но, по счастливой случайности, обе дамы, состоящие со мной в некотором родстве, сейчас в Петербурге, и я хотела попросить у вас разрешения пришласить их на ужин. Это совершенно исключительный случай. Могу вас заверить, что эти дамы – единственные мои родственницы, и вряд ли еще когда-нибудь смогут навестить меня в столице.

Просьба была дерзкой, и Анфиса нисколько бы не удивилась, если бы купец ей отказал. Но расположение духа у Петра Ивановича было на редкость благодушное, и он без лишних разговоров предложил Анфисе пригласить гостей на ужин послезавтра, добавив, что ему и самому будет крайне интересно познакомиться с её родственницами.

Александр, все это время находившийся в той же комнате и имевший возможность слышать разговор между Анфисой и купцом, удивленно поднял на нее глаза, заподозрив, что это внезапное желание повидаться с семьей неслучайно. В ответ же Анфиса лишь выразительно указала ему взглядом на настенный часы, надеясь, что управляющий правильно поймет ее намек и примет приглашение сегодня ночью снова встретиться с ней в библиотеке.

***

Взяв из комнаты многострадальный атлас и вложив в него письмо Еремеевой, Анфиса с замиранием сердца спустилась в малую гостиную – библиотеку. На этот раз Александр не дремал в кресле, а напротив, рассхаживал взад-вперед вдоль стеллажей, как жищное животное в клетке зоологического сада. Анфиса понимала, что в очередной раз испытывает терпение дорогого ей человека, совершенно осознанно вмешиваясь в его дела. Она рассчитывала только на то, что, делая шаг Александру навстречу, сможет убедить его последовать ее примеру, и он тоже сможет довериться ей.

Заметив, что Анфиса вошла в комнату, но все еще не желая поворачиваться к ней лицом, Александр начал разговор довольно агрессивно:

– Вы все-таки не способны отказаться от своего расследования, даже несмотря на то, что еще вчера просили у меня прощения и признавали, что вторглись в вопросы, не имеющие к вам ни малейшего отношения!

– … а вы меня убедили, что у меня есть основания интересоваться этими, как вы выразились, вопросами.

Александр снова прошелся пальцами по голове, разделяя густые темные волосы на равные части. Жест этот, пожалуй, только и мог выдать некоторую его неуверенность, так как голос и выражение лица мужчины всегда оставались невозмутимыми.

Интуитивно поняв, что спор не приведет ни к чему хорошему, Анфиса как можно мягче добавила:

– Вы знаете, с какой теплотой я отношусь к вам, и именно от этого мне больно видеть, что вы не можете быть со мной до конца откровеным.

Она вытащила из увесистого атласа письмо и протянула его Александру, который наконец-то развернулся к ней лицом, хотя все еще выглядел раздраженным.

– Это письмо мне передали на ужине у Кайсаровых, когда вы ненадолго отлучились из-за стола. Мне кажется, единственной причиной отдать его мне было желание отправителя, чтобы я повлияла на вас, и вы потребовали от Еремеева официального признания вашего родства.

Александр бегло прочитал письмо.

– Какая подлость! Попади оно ко мне раньше, я бы уже давно с ним разобрался!

Анфиса поняла, что речь идет о Еремееве и его возможной причастности к смерти жены. Она взяла Александра за руку, призывая к спокойствию.

– Я понимаю ваши чувства, но если вы прочтете письмо внимательнее, то поймете, что само по себе оно никого не изобличает, а лишь свидетельствует о том, что покойная была уверена в вашем родстве с Еремеевым.

Александр немного успокоился, еще раз перечитал письмо и уже куда более ровным голосом спросил.

– Вы же понимаете, что я не могу вернуть его вам?

– Конечно, и я не стала бы вам его показывать, если бы не хотела отдать. Тайна вашего рождения – это исключительно ваша тайна, и никто, кроме вас, не должен решать, стоит ли об этом знать кому-либо еще.

– Благодарю.

Александр небрежно сложил письмо и положил его в самый дальний внутренний карман домашнего пиджака. Он был ни капли не удивлен известию о том, что Еремеев приходится ему родным отцом. Вероятнее всего ценность письма для Александра, как и предполагала Анфиса, была совсем в другом – а именно в том, что покойная жена купца предчувствовала свою гибель. Не случайно же Александр высказал сомнения в причине ее смерти тогда на Смоленском кладбище?

Анфиса продолжала пристально смотреть на Александра, давая понять, что на этом разговор еще не закончен.

– Полагаю, что вы хотите меня о чем-то попросить… присутствовать на вашем так называемо, семейном ужине?

– Да, но не только. Мне крайне важно, чтобы вы пригласили на него ту самую даму, что явилась к вам ночью после исчезновения Тани из дома.

Александр недоверчиво приподнял бровь, всем своим видом он давал понять, что просьба Анфисы ему не по душе.

– Анфиса, умоляю не уподобляйтесь ревнивым женщинам. Эта дама не имеет к делу ни малейшего отношения! Поверьте, я не испытываю к ней ничего, кроме глубочайшего презрения.

Анфисе было обидно слышать подобные слова. Но демонстрировать свое негодование сейчас было не к месту. Ей было крайне важно как можно скорее уговорить Александра передать таинственной даме приглашение на ужин. Ведь назначенный Еремеевым день уже послезавтра и угадать, когда вновь представится удобная возможность пригласить незнакомку в дом было невозможно.

– Прошу вас, Саша. Вчера вы просили меня поверить вам, и я поверила. Сейчас ваша очередь. Передайте ей мое приглашение. Я уверена, она с радостью им воспользуется.

Сказав это, Анфиса легонько сжала его руку, а после выпустила и оставила Александра в библиотеке одного, надеясь, что он примет правильное решение.

Только поднимаясь по лестнице Анфиса опомнилась, что все еще сжимает в руках злополучный атлас.

***

Если роль первой родственницы на «семейном» ужине Анфисы отводилась таинственной незнакомке, навещавшей Александра ночью, то второй приглашенной суждено было стать самой мадам де Ла Флер. Одному богу было известно, как сильно не хотелось Анфисе снова идти к этой женщине. Но другого выхода у нее, увы, не было. Собрав волю в кулак и заранее заготовив записку с адресом и временем ужина, она позаимствовала у Сони широкополую шляпку, чтобы поглубже надвинуть ее на глаза в случае, если кто-то из очереди узнает в ней «девицу с венцом безбрачия», после чего направилась в сторону магического салона. К удивлению Анфисы, сегодня перед входом мадам толпы жаждущих ее внимания не было. А на двери, слегка покачиваясь от осеннего Петербургского ветра, красовалась табличка с надписью «Закрыто».

На Анфису нахлынул приступ паники, ведь ее план требовал обязательного присутствия мадам на завтрашнем ужине, а если пригласить ее не удастся, то что же тогда? Все было зря?! И в момент, когда Анфиса уже была готова начать хмыкать носом от огорчения, из двери вышла огромных размеров женщина, служившая у мадам привратницей. Тетка держала в руках, куда более подходящих мужчине нежели женщине, кучу белья и намеревалась, судя по всему, идти в прачечную.

Анфиса посчитала, что ничего не потеряет, если проверит одну из своих догадок. На всякий случай поплотнее надвинув шляпку на глаза, она закуталась с подбородком в шерстяной платок, в этот раз послуживший ей шарфом, и смело пошла навстречу к привратнице.

– Татьяна, прошу прощения! У меня важное сообщение для мадам. Передайте его ей, пожалуйста. Только обязательно сегодня.

Крупная женщина недоверчиво посмотрела на девушку, но затем каким-то воистинну невероятным образом смогла освободить ладонь одной из рук чтобы взять у Анфисы приглашение. Больше Анфиса ее интересовала мало, великанша поудобнее перехватила свою ношу и семимильными шагами отправилась в противоположную от девушки сторону. Анфиса постаралась ничем не выдать удивления, хотя по сему выходило, что создательницей платья, мирно лежащего под кроватью Тани, была именно эта выдающихся размеров женщина, по иронии судьбы оказавшаяся тезкой пропавшей купеческой дочери.

Конечно, можно было бы поподробнее побеседовать с Лыковой о заказчике платья, быть может, ей было что-то известно о записке, подписанной именем покойной Еремеевой. Но интуиция подсказывала Анфисе, что сейчас не время, и ее ужин даст ответы на большее количество вопросов, если она оставит бывшую портниху в покое, не дав ей тем самым повода предупредить мадам или кого-то другого о подозрительной гувернантке, задающей слишком много вопросов.

До судьбоносного ужина оставался один день.

***

Весь день перед ужином Анфиса провела как на иголках, поминутно прокручивая в голове все имеющиеся у нее обрывки сведений и предположений. Лизу Анфиса заранее попросила поужинать в детской, объяснив девочке, что ее родственницы не самые приятные в общении дамы, и воспитаннице, скорее всего, будет смертельно скучно в их компании. Анфиса даже было обмолвилась, что с удовольствием бы сама поужинала сегодня наверху, но семейными связями пренебрегать нельзя, а потому ей будет гораздо спокойнее знать, что хотя бы Лизе удалось избежать едких замечаний и пространных наставлений Анфисиной родни. Гувернантка была так убедительна, что девочка поверила и даже поблагадарила Анфису за заботу. После возвращения отца домой, за столом в общей столовой она откровенно скучала, а потому с радостью воспользовалась возможностью провести время с сестрой.

Для Сони у Анфисы тоже было ответственное поручение. А именно удержать непоседливых сестер возле себя, быть может, даже ценой демонстрации своего будущего свадебного платья. Анфиса очень переживала за то, чтобы сегодня вечером никакие слова, произнесенные в столовой, не стали достоянием детских ушей. Соня насторожилась после подобной просьбы Анфисы, но, прочитав в глазах подруги, как это для нее важно, согласилась все исполнить без лишних вопросов.

После обеда Анфиса набралась-таки смелости и поинтересовалась у Александра, удалось ли ему передать известной лишь ему даме приглашение на сегодняшний ужин. Мужчина, явно не испытывавший энтузиазма по поводу предстоящего спектакля, срежесированного Анфисой в одиночестве, лишь угрюмо кивнул в ответ. Вид у него был довольно отстраненный, создавалось впечатление, будто бы все нужные ему выводы он уже для себя сделал, а потому лишь спокойно ждал, когда Анфиса успокоится, вдоволь наигравшись в сыщика.

Вот и настало время ужина.

Анфиса спустилась в столовую раньше всех. Cостояние ее, пожалуй, можно было сравнить с тем, какое бывает у детей рожденственским утром. Она была уверена, что сегодня ее ждут ответы на все вопросы, хотя и не была уверена, что эти ответы в полной мере смогут оправдать ее ожидания. Войдя в столовую и заметив вначале хмурый взгляд Александра, а потом встретившись глазами с купцом, на Анфису в сотый раз нахлынули сомнения в том, правильно ли она поступает: обнажая тайны и секреты стоящих перед нею мужчин.

Часы в столовой пробили семь, но ни одна из «родственниц» Анфисы так и не явилась. Девушка вопросительно посмотрела на Александра, но тот лишь флегматично пожал плечами. Еремеев деликатно промолчал, хотя Анфиса успела хорошо изучить его привычки и знала, что ужинать купец любил строго в одно и то же время. Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем распашные двери столовой открылись, и горничная, слегла поклонившись, объявила:

– Госпожа Лужина Александра Антиповна.

Вслед за горничной в гостинную вошла необычайно эффектная дама неопределенного возраста. Идеальная осанка ее свидетельствовала об исключительной способности держать себя на публике, а взгляд быстрый и пронизывающий насквозь говорил о проницательности и внимании к деталям. Женщина была одета в невероятно роскошное атласное платье сложного оттенка, казавшегося одновременно и темно-лиловым, и винно-красным. Быть может, именно этот необычный цвет в туском свете передней показался Анфисе фиолетовым той самой ночью, когда она впервые увидела эту женщину в компании Александра.

Александра Антиповна выглядела так ярко и молодо, что на мгновение Анфиса запереживала, что ошиблась в своих подозрениях. Что, если Александр все-таки слукавил на счет отсутствия у данной дамы к нему романтического интереса? Но глупая вспышка ревности тут же прошла, когда купец развернулся к гостье лицом. Дружелюбная улыбка Еремеева, явно заготовленная для кого-то другого, моментально сползла, когда он увидел, кто именно вошел в столовую.

Ошибиться было невозможно. Лужина стремилась произвести впечатление не на Александра, а на Петра Ивановича.

К чести Еремеева, ему довольно быстро удалось взять себя в руки и перехватить инициативу в разворачивавшимся спектакле:

– Анфиса Алексеевна, а я и не подозревал, что вы состоите в родстве с Александрой Антиповной. Какой сюрприз!

Анфиса замялась:

– В весьма дальнем родстве, нужно признаться…

Лужина хмыкнула, помогать девушке выкручиваться из сложившейся ситуации явно не входило в ее планы.

Чтобы хоть как-то отвести внимание Еремеева от столь щекотливой темы, Анфиса стала извиняться за опоздание своей второй родственницы, говоря, что та уже не молода, и уговаривать купца подождать вторую гостью еще немного, исключительно из уважения к ее возрасту. Однако, cбить Петра Ивановича с толку было совсем непросто, он определенно был знаком с Лужиной и теперь прямыми и косвенными вопросами пытался понять, как много было известно о ней самой Анфисе.

– А почему же вы раньше не рассказывали о том, что приходитесь родственницей такой большой знаменитости, как Александра Антиповна?

Анфисе пришлось рискнуть и высказать свое предположение, об Александре Антиповне Лужиной ей действительно до сих пор слышать не доводилось.

– Как вы знаете, с шести лет я воспитывалась в Институте и слава Александры Антиповны за это время, успела пройти, поэтому я и не сочла необходимым упоминать о нас с нею.

В этот момент голос подала сама Лужина, по всей видимости, не любившая, когда ее обсуждали в третьем лице, а может, просто слишком болезненно отреагировав на комментарий по поводу своей минувшей популярности.

– Поразительная бестактность! Не прошло и двадцати лет, как имя примы императоркого театра забыто. Мои завистники сделали все возможное, чтобы стереть даже воспоминание обо мне.

Анфиса чуть не запрыгала от восторга. Последний, такой желанный и необходимый кусочек мозайки наконец-то был в ее распоряжении. Ну конечно! Перед ней актриса, вероятно, совсем неплохая, раз была способна к таким удивительным перевоплощениям…

Не скрывая своего одушевления, Анфиса довольно резко развернулась и обратилась к Петру Ивановичу:

– Прошу меня простить. Я только что впомнила, что вторая приглашенная на ужин дама прислала мне записку с извинениями. Состояние ее здоровья не позволит ей присутствовать на ужине сегодня. Как же я могла об этом забыть!?

Все присутсвующие в столовой посмотрели на Анфису с явным недоумением. Поверить в то, что она, только что просившая всех проявить снисхождение в отношении опаздания пожилой дамы, могла позабыть о том, что эта самая дама прийти не сможет, было невозможно. Прежде рассудительная Анфиса никогда не позволяла себе таких странных выходок. Ереемеев хотел было уже расскрыть рот, чтобы что-то на это ответить, но тут дверь в столовую снова распахнулась и вошедший в комнату лакей протянул Анфисе поднос с небольшой карточкой.

– А вот и эта записка!

Анфиса быстро пробежала по ней глазами, узнавая почерк отправителя, и, тем самым находя безоговорочное подтверждение своим подозрениям, после чего уверенным шагом полководца направилась к столу, подавая присутствующим пример. Происходящее было до того сюрреалистично и труднообъяснимо, что ничего не понимающие, дивящиеся происходящему Александр, Лужина и Еремеев последовали за ней.

Глава 11. В кругу семьи

– Александра Антиповна, могу я поинтересоваться как давно вы вернулись в столицу? – спросила Анфиса еще до того, как сидящая от нее по правую руку гостья успела разложить многочисленные оборки на своем удивительном платье.

– Уже какое-то время…

– Месяца четыре назад, может, чуть больше?

Актриса одарила Анфису таким взглядом, от которого у чуть менее уверенной в себе особы непременно бы пропал дар речи.

– Ведь ваш мистический салон существует чуть менее четырех месяцев. А Лыкова служит у вас и того меньше. Полагаю, условием приема ее на рабооту к вам стал пошив подвенечного платья, с помощью которого вы и запугали несчастную Таню. Ну да позвольте мне рассказать обо всем по порядку…

Женщина хотела уже было наброситься на Анфису, но тут купец жестом приказал ей сесть, вероятно то, что могла сказать Анфиса, представляло и для него огромный интерес, быть может он искренне беспокоился за Татьяну.

– Мне кажется, что дело обстояло так. Прошу простить мне некоторые неточности. Вы, госпожа, вернулись из забвения четыре месяца назад. До этого, я рискну предположить, вы жили за границей, быть может, даже во Франции. Удалось же вам как-то убедить Агафью Звереву, что прибыли вы именно оттуда. У Агафьи, между прочим, единственной на курсе всегда были только отличные оценки за произношение… ну да сейчас не об этом.

Анфиса заметно нервничала, она непроизвольно начала тараторить, и ей приходилось прилагать титанические усилия, чтобы речь ее оставалась связной.

– Полагаю, Таня сама нашла вас. Ведь салон за короткое время приобрел ошеломляющую популярность, и она вполне могла прослышать о вас. К тому же принимать посетителей вы решили совсем недалеко отсюда, на Итальянской. Таню, перед которой стоял сложный выбор, прельстила возможность поговорить с погибшей матерью о своем планируемом замужестве. Cледуя вашим инструкциям, она принесла свадебное фото, которое, как мне кажется, было единственным изображением покойной родительницы, имевшемся у нее в распоряжении.

Говоря это, Анфиса смотрела прямо на Лужину, пытаясь уловить малейшие изменения в ее лице.

– На фото вы, конечно же, тут же узнали Петра Ивановича и навели некоторые справки. Вы уже знали, что Еремеев взял в дом вашего с ним сына, однако, официально его так и не признал. Еще пять лет назад вы получили письмо от покойной Марии Васильевны, умолявшей вас не допустить между вашими с ней детьми кровосмесительного брака. Сейчас же, узнав, что опасения Еремеевой начали подтверждаться, и что Петр Иванович и впрямь готов устроить свадьбу между Александром и Таней, вы предприняли шаг, который мне до сих пор крайне сложно понять…

Но договорить Анфиса не успела. Еремеев, сидевший напротив Лужиной и все время внимательно смотревший на Александра, не вытерпел и обратился к сыну:

– Так ты знал?! Все это время знал и молчал?! – удивлению Петра Ивановича не было предела.

– Мы после с вами обо всем поговорим, Петр Иванович. Давайте вначале дадим Анфисе Алексеевне высказаться. Мне кажется, для нее это крайне важно.

Но Еремеев ничего не хотел откладывать на потом.

– Саша, ты ведь уже и сам все понимаешь. Ну не мог я, не мог! Сколько раз хотел я при всех назвать тебя сыном, но ты же знаешь, признай я внебрачного ребенка, и все вокруг, да тот же Кайсаров, начнут пренебрежительно говорить, что иметь дело с таким, как я, решительно невозможно. Мол, кто знает, сколько после моей смерти наследничков по миру останется, и к кому из них надо будет идти за исполнением обещанного! В нашем деле такого не терпят…

Александр смотрел на Еремеева спокойно, ни один мускул на лице не дрогнул, хотя Анфиса могла поклясться, что это мнимое спокойствие дается ему очень непросто.

– Боюсь, мне придется повторить – это все не имеет ни малейшего отношения к рассказу Анфисы Алексеевны. Давайте же позволим ей продолжить…

Анфиса с жаластью смотрела на мужчин, оба они так похожи между собой, остро переживали это мгновение, и оба в силу схожего склада характера не могли позволить себе открыто выразить обуревавшие их чувства.

Продолжить рассказ Анфиса не смогла, так как начала говорить уже Лужина:

– Как же это не относится?! Ведь он твой отец, и ты можешь претендовать на все, что принадлежит тебе по праву рождения!

Актриса буквально рвала и метала, было видно, что упорство Александра причиняло ей много неудобств. Поняв, что никакая эмоциональность не производит впечатление на сына, Лужина, не без сожаления, была вынуждена сделать купца главном зрителем своей драмы:

– Поступи ты, Петя, тогда, как полагает порядочному человеку, женись ты на мне, а не на этой своей племенной кобыле, и все могло бы сложиться иначе.

Видимо, выносить истерику Лужиной для Петра Ивановича было все-таки проще, чем смотреть в равнодушные глаза сына. Он перевел взгляд на женщину и хотел было начать извиняться и перед ней, но Анфиса его остановила:

– Не торопитесь с извинениями, Петр Иванович. Я подозреваю, что именно Александра Антиповна стоит за исчезновением Татьяны. Как я уже сказала, госпожа Лужина и владелица мистического салона мадам де Ла Флер – это одно и то же лицо. Именно она поручила изготовить костюмерше, с которой, вероятно, водила знакомство еще со времен службы в театре, копию подвенечного платья вашей покойной супруги, и именно она направила его Тане, чтобы убедить девушку в том, что это ее покойная мать решительно против замужества. Страшно представить, что, должно быть, пережила ваша дочь, получив послание с того света.

Бывшая актриса не терпела обвинений в свой адрес, а потому решилась на экспромт, представлявший из себя весьма красочный монолог о том, что она стала жертвой чудовищных обстоятельств и была вынуждена вначале расстаться с сыном, навсегда потеряв его доверие, а после, преодолевая это самое недоверие, сделать все возможное, чтобы предотвратить кровосмесительный союз.

На этот раз не стерпел купец:

– Какой такой кровосмесительный брак?! За кого вы меня тут держите?! Раз начали ворошить прошлое, так хоть договаривайте до конца! Покойная жена моя родила Таню от полюбовника, видать, назло мне, когда узнала, что я еще до свадьбы нажил вне брака сына. Позор этот мы с ее родителями скрыли, но перед богом греха на мне нет, так как Таня мне по крови не дочь, а значит за Александа она вполне могла пойти замуж.

Переведя взгляд на Сашу, он добавил:

– Это должно было стать моим покаянием перед тобой. Я бы с Таней приданное бы отписал, да такое, что тебе с твоими способностями с лихвой бы хватило на самые смелые твои прожекты.

Лишенная зрителя, Лужина быстро привела в порядок, казалось бы, окончательно расстроенные нервы и умолкла. Повисла мучительная пауза, и от того слова Анфисы прозвучали особенно громко, хотя она говорила, не повышая голоса.

– Боюсь, все же покойная супруга ваша, Петр Иванович, была убеждена, что отцом Тани приходитесь именно вы. Она даже писала к Александре Антиповне и клялась, что узнала о беременности еще до того, как поехала без вас к родителям.

Александр немного замешкался, но все же извлек из внутреннего кармана пиджака многострадальное письмо, после чего передал его в руки Еремеева.

Cхватив письмо и внимательно прочитав каждую строчку, Петр Иванович гневно швырнул его на середину стола, едва не угодив прямо в серебренное брюдо со свиными отбивными.

– Будь проклята эта женщина, и после смерти она не оставляет меня в покое!

На этот раз пора терять самообладание настала для Александра. Слегка отодвинувшись от стола, он схватился обеими руками за скатерть, да так сильно, что на накрахаленной ее поверхности остались глубокие заломы. Терпеть пренебрежительное отношение к женщине, которую Александр любил и почитал в разы сильнее, чем родную мать, он не мог:

– Вы, господин, не имеете права даже имени ее произносить! Как смели вы порочить память о ней, когда сами и волоса на ее голове не стоите? Видит бог, я хотел разобраться с вами в отсутсвии дам, но я не потерплю подобного отношения к памяти Марии Васильевны. Особенно теперь, когда я точно знаю, что именно вы погубили ее. Я намереваюсь требовать у вас ответа, и, если понадобится, лично сопровожу вас в полицейское управление!

Еремеев побледнел. Никогда еще Александр не смел так с ним говорить. Более того, в таком состоянии купец никогда еще своего управляющего не видел, хотя и растил того с самого детства.

Поняв, что если она что-либо срочно не предпримет, то Александр должно быть натворит то, о чем еще долго будет жалеть, Анфиса накрыла его ладонь своей, призывая к спокойствию и уже сама обратилась к Еремееву:

– Александр Иванович хотел сказать, что из письма явно следует, что покойная предчувствовала, а быть может, даже ожидала свою смерть. Представить, чтобы молодая здоровая женщина написала подобное, не имея на то каких-либо оснований, крайне сложно…

Анфиса старательно подбирала слова, видя, как лицо уже немолодого купца приобретает оттенок январского снега. От минутного гнева Еремеева, казалось, не осталось и следа, будто бы все призраки прошлого проплывали сейчас перед его глазами, нагоняя бесконечный ужас перед уже давно прошедшими событиями. Но Анфиса решилась продолжить:

– … мне в руки попал дневник вашей жены, боюсь, мне и Александру Ивановичу доподленно известно о печальном состоянии вашего брака. Полагаю, по соглашению с ее семьей вы были вынуждены продолжать жить с супругой, так и не сумев простить ей измену.

Еремеев тяжелым движением провел рукой по волосам. Точь-в-точь как ранее перед Анфисой это делал Александр.

– Машенька была удивительной. Видит бог, я любил ее так же сильно, как потом начал ненавидеть. Сколько раз я умолял ее признаться, покаяться, сказать мне правду! Ничего бы не изменилось, я всегда относился к Тане как к дочери… но она продолжала мне врать прямо в лицо. Мучая тем самым и себя, и меня. Все время хотела мне что-то доказать, заперлась в доме, совсем никуда не выезжала, чтобы я не мог ее более ни в чем заподозрить. Со временем становилась все более и более раздражительной, нервной. Оставить ее я не мог, ее отец дал мне за это большую ссуду, благодаря которой я и отстроил магазин на Невском. Но вот батюшка ее помер, она наконец-то разродилась сыном, которого я мог признать законным наследником, и я подумал, что настало время прекратить наши с нею мучения…

Глаза купца сделались совершенно стеклянными, он будто блаженный из дома для умалишенных смотрел не на людей за столом, а куда-то внутрь себя, будто бы вспоминая тот страшный день в мельчайших подробностях. На мгновение голос подал Александр, с жадностью всматривавшийся все это время в лицо отца.

– Я помню, как вы ругались в ее спальне. Она только что подарила вам сына, а вы набросились на нее с обвинениями. Требовали, чтобы она оставила детей и уехала из дома!

Но Еремеев его будто не слышал:

– Я хотел, очень хотел, чтобы она уехала, я не мог переносить эти скандалы, сделавшиеся ежедневными. Мне нужно было просто, чтобы она жила где-нибудь в другом месте, я был готов купить ей имение, где-нибудь далеко на юге, но она не хотела оставлять детей…

Александр впервые на памяти Анфисы повысил голос, отчего у нее внутри похолодело:

– И вы ее убили!

Еремеев закрыл лицо руками и судорожно закивал, сдерживая подступающие к горлу рыдания. Анфиса сделала нервный короткий вдох, и, кажется, даже хладнокровная Лужина, молчавшая на протяжении последних минут, боялась пошевелиться, замерев от ужаса. Такой эффект на всех них произвело сделанное купцом признание.

Но тут в столовую вбежала Глафира Матвеевна. Одета экономка была в простой домашний халат и старый, потрепанный чепчик. Вероятней всего, она действительно собиралась лишь украдкой подслушивать у двери, но признание купца заставило ее появиться в столовой:

– Петр Иванович, родненький, да что вы такое говорите? Зачем наговариваете на себя?!

Экономка буквально бросилась хозяину на шею, закрыв его тем самым от уже нависавшего над ним Александра:

– Я вам раскажу, как оно было. Никого Петр Иванович не умертвлял. Она сама, сама грех на душу взяла и детей сиротами оставила…

Глафира Еремеева принялась рассказывать с несвойственной ее природе эмоциональностью, и, наконец, расставила все точки в этой трагической истории пятилетней давности. По словам экономки, после рождения Вани, когда доктор уже ушел, оставив новорожденного с матерью, между Еремеевым и его женой случилась очередная ссора, как обычно закончившаяся рыданиями покойной. Но слезы Марии Васильевны стихли, горничная даже потом свидетельствовала, что барыня поднималась с постели и долго сидела, как это обычно с нею бывало, за своим секретером. Однако, когда экономка перед ужином зашла к хозейке в спальню, та уже была без чувств, а постель ее была покрыта бурыми пятнами крови.

Тут же послали за доктором, но пока тот ехал, Мария Васильевна успела изойтись кровью. Предсмертную записку, в которой она как и при жизни клялась мужу в верности, сожгли, но внимательный доктор все равно заподозрил самоубийство, ведь оба пузырька средства для разжижения крови, которое покойная принимала по три капли в день, оказались пустыми. Посему выходило, что Мария Васильевна сама совершила богомерзкое деяние, выпив всю настойку разом, рассчитывая хотя бы таким образом доказать мужу свою невиновность.

«Поэтому-то на похоронах не было батюшки!» – вспомнила слова кладбищенского смотрителя Анфиса.

Александр с недоверием отнесся к словам экономки, и той пришлось назвать имя и адрес доктора, который к настоящему моменту уже оставил практику в силу возраста, а потому, по заверениям Глафиры Матвеевны, мог лично подтвердить каждое ее слово, не боясь потерять репутацию в глазах пациентов.

Отпевать самоубийцу не решились, но за солидное пожертвование Еремееву разрешили сохранить грех жены в тайне и даже позволили похоронить ее в ограде кладбища, что было отступлением от всех мыслимых и немыслимых правил. Девочкам о самоубийстве матери конечно же тоже сообщать не стали, а спустя какое-то время сделали так, чтобы в доме не осталось никаких напоминаний о том страшном дне.

Слова экономки в конце коноцов смогли убедить Александра, он сел на свое место и отдернул пиджак, видимо, возвращая себе тем самым способность трезво мыслить. Анфиса же не могла оторвать глаза от Еремеева, серьезно беспокоясь за его душевное здоровье. Вид у купца был до крайности болезненный.

Во время всего своего рассказа экономка крепко обнимала Петра Ивановича за плечи, и Анфисе впервые стало жаль это высохшую от одиночества женщину, за всю жизнь, вероятно, любившую лишь раз, и не нашедшую ничего лучшего, как обернуть свое безответное чувство в беззоговорочную, слепую преданность.

Анфиса понимала, что момент не располагал для дальнейших откровений, но она еще не получила объяснение исчезновению Татьяны, а потому решила вернуться к актриссе.

– Вернемся к вам, сударыня. У меня осталось несколько вопросов: Зачем нужна была вся эта нелепая шутка с платьем? Послания с того света… Почему было нельзя прямо рассказать Тане или Александру о том, что они брат и сестра? Зачем вам понадобились все эти сложности?

Лужина уже собралась было ответить, но ее опередил Александр, который понемногу приходил в себя и, избегая смотреть на Еремеева, переключил все свое внимание на Анфису:

– Для того же, для чего она передала предсмертное письмо Марии Васильевны вам, а не мне. Мадам уже знала, что попади это письмо в мои руки, я им не воспользуюсь. Видите ли, тайну моего происхождения мне невольно открыла сама Еремеева. Мария Васильевна сама послала меня к госпоже Лужиной с письмом в день своей смерти. Я всегда был любопытным малым, и вкрыл конверт. Я собственными глазами мог видеть, с каким равнодушием Лужина, прочтя письмо, бросила его в ящик стола и не вспоминала о нем до недавнего времени… Если бы не это письмо, я бы остался в доме и, быть может, Марию Васильевну можно было бы спасти.

Ну а если бы Таня получила письмо матери к мадам, она обязательно отнесла бы его мне и потребовала заставить Петра Иваночича признать меня. Между мнои и Таней с самого детства не было никаких секретов, кроме пожалуй этого… Как я уже говорил вам, Анфиса Алексеевна, наше с Таней желание жениться было спектаклем для одного зрителя. Татьяна собиралась замуж совсем за другого молодого человека, моего школьного приятеля Акчурина, между прочим, с его матерью вы имели удовольствие познакомиться…

Анфиса слушала Александра с замиранием сердца. Оказывается, несколько месяцев до исчезновения Александр лично возил Таню на тайные свидания со своим другом, примерно исполняя обязанности сопровождающего. Акчурин даже было собирался свататься к Татьяне, но, по понятным причинам, это не входило в планы Еремеева, и он решительно отказал. Этим обстоятельством и были обусловлены постоянные ссоры купца с дочерью. Татьяна встала перед сложным выбором – венчаться с любимым тайно, без благословления родителя, или смириться со своим положением и вовсе отказаться от замужества.

Учитывая, что никаких особенных деталей Таня рассказать мадам де Ла Флер не успела, а ее, так называемый, спиритический сеанс внес еще больше сумбура, ведь она отчего-то говорила, что отец против ее выбора, актрисе пришлось действовать осторожно, не упоминая в записке имени избранника и причину, по которой той не следует за него идти. Что до платья, то оно действительно произвело на Таню огромное впечатление, но не совсем то, на которое расчитывала Лужина. Получив коробку, девушка пришла в ужас, решив, что это отец уже готовится отправить ее под венец с Александром, для чего и раздобыл фамильное платье. Ведь за день до получения этого рокового подарка Еремеев настаивал на том, чтобы Александр и Татьяна назначили дату венчания. По словам Александра, Таня даже не заметила спрятанную в коробке записку. Едва взглянув на платье, она тут же спрятала его подальше от глаз и побежала к нему за советом.

Анфиса в очередной раз была потрясена открывшимся перед нею обстоятельствами:

– Так это вы? Вы помогли Тане бежать?

Александр молча выложил на стол пачку небольших конвертов, по всей видимости, тех самых, которые на протяжении уже нескольких месяцев приходили ему вместе с утренней почтой, а затем продолжил рассказ:

– Я боялся за нее. Ссоры между Таней и Петром Ивановичем все более начинали походить на те, что были между ним и Марией Васильевной…

– Но как же вы справились с замком?

– Мы воспользовались окном.

– Но ведь на первом этаже окна не открываются, а наверху все подходящие комнаты были заняты. Если бы вы лезли через окна вашей или Таниной комнаты, вас было бы видно с освещенной улицы!

– Ваши аналитические способности, дорогая Анфиса Алексеевна, меня действительно впечатляют, но вы забыли, что в тот день была еще одна свободная комната на верхнем этаже – ваша. Точнее, тогда еще она вашей не была, но ваша предшественница съехала за пару дней до того, как вы появились в доме. Этим мы и воспользовались, к тому же комната гувернантки находится прямо напротив спальни Тани, и мы никого не должны были потревожить. За полчаса до десяти вечера, когда Глафира Матвеевна обыкновенно запирает дом, я вышел на прогулку, чтобы приставить к нужному окну деревянную лестницу. Затем вернулся как ни в чем не бывало к себе. Прихватив сменную одежду, я вместе с Таней спустился по приставной леснице во внутренний двор. После чего сопроводил Таню к ночному поезду в Москву, где ее уже ждал Акчурин. А после я отправился подальше от знакомых мест, чтобы никому не попасться на глаза. Переночевал на постоялом дворе, переоделся, а утром, когда Глафира Матвеевна отворила дверь, вернулся в дом, поспев к завтраку. Далее просто изобразил удивление, когда Татьяна не спустилась к столу в обычное время.

Александр кивнул в сторону писем:

– Cпешу вас заверить, что у Тани все хорошо, они с Акчуриным повенчались и уже обживаются в Одессе. В последнем письме она сообщает, что души не чает в своей свекрови, которая уже как неделю гостит у них с мужем и учит ее какому-то необычайному способу вязания крючком.

Еремеев, услышав, что Таня жива и счастлива, отстранился от все еще обнимавшей его Глафиры, сгреб со стола конверты с письмами дочери и молча, пошатываясь вышел из комнаты. Экономка, утирая слезы, последовала за ним. За столом остались только Александра, Анфиса и Лужина.

– Что до вас, сударыня, в детстве я много раз представлял эту нашу с вами встречу, но вот вы передо мной, а мне решительно нечего вам сказать… Мотивы ваши мне понятны, методы– отвратительны. Как я уже говорил вам ранее, я готов признать наше с вами родство и позаботится о вас, назначив ежемесячную выплату, но вынужден вас разочаровать, требовать от Петра Ивановича признать меня своим сыном я не планирую. Хотя ввиду открывшихся обстоятельств, к нему я, пожалуй, испытываю более теплые чувства, чем к вам. Полагаю, на этом наш разговор закончен, мой стряпчий свяжется с вами на следующей недели. Всего доброго.

Актриса хотела что-то добавить, но решив, что гораздо эфектнее будет удалиться безмолвно, передумала, элегатно поднялась со стула и вышла из столовой.

Сегодня за ужином к еде никто не притронулся.

Эпилог

Когда в столовой остались только Анфиса и Александр, обоим показалось, что в комнате стало нестерпимо душно. Александр подошел к ближайшему от него окну и открыл фрамугу. Несмотря на ненастную дождливую погуду, промозглый ветер, потянувший из окна, воспринимался чуть ли не таким же желанным, как и свежий морской бриз. Анфиса с удивлением заметила, что, подойдя к окну, управляющий извлек из откуда-то появившегося в его руках портсигара сигарету и закурил, чего прежде за ним никогда не замечала. Данное поведение вполне можно было расценить как желание остаться одному, но Анфисе совсем не хотелось уходить.

Немного замешкавшись, она тоже подошла к окну и из-за плеча Александра принялась смотреть на булыжную мостовую, по которой молотил увесистыми каплями осенний дождь.

– Я знаю, о чем вы хотите меня спросить, Анфиса. Вас интересует, почему я не рассказал вам раньше о том, что помог Тане бежать?

Анфиса поймала себя на мысли, что ей уже совершенно все равно, и никаких вопросов более у нее к нему нет, но молчание, казалось, тяготило Александра, и она дала ему возможность выговориться.

– Таня и Акчурин должны были венчаться по приезду в Москву, были некоторые договоренности с одним сочувствующим молодым священником, но Еремеев с полицией быстро напали на их след и им пришлось долго прятаться, прежде чем они сумели добраться до Одессы и наконец повенчаться. Таня очень переживала из-за этого, она боялась, что если Еремеев настигнет их до венчания, то запрет ее навсегда в доме, как когда-о сделал это с матерью. Только в сегодняшнем своем письме ко мне она сообщила, что Варвара Михайловна с мужем дали ей свое благословение и даже приехали погостить к ней в Одессу. Наконец-то теперь, будучи уверенным, что Таня отныне под защитой Акчуриных, я мог снять с себя бремя ее тайны.

– И вы были вынуждены все это время оставаться в Петербурге, чтобы отводить подозрения?

– Да, я пытался под всякими предлогами выманить Еремеева из Москвы, чтобы дать молодым возможность выехать из города незамеченными. А еще, чтобы присматривать за Лизой и Катей. Таня очень переживала за девочек…

– И никто из детей не знает, что вы приходитесь им старшим братом? Почему Мария Васильевна не рассказала ничего хотя бы Татьяне?

– Сразу видно, что вы не знакомы с Танюшей. Она очень прямолинейная девушка и не в состоянии хранить хоть какие-то секреты. Знали бы вы, как тяжело ей приходилось подыгрывать мне, чтобы заставить Петра Ивановича поверить в то, что мы и впрямь смирились и готовы венчаться. К тому же на момент смерти матери ей было всего двенадцать. Если бы Тане стало известно о том, что я прихожусь ей единокровным братом, она бы тут же явилась к Еремееву и потребовала от него моего признания…

– Вы полагаете, ваша мать также хотела, чтобы Еремеев признал вас официально, но это бы привело к обнародованию ее внебрачной связи с ним, зачем ей это было нужно?

– Это прозвучит странно, но матерью я считал и всегда буду считать исключительно Марию Васильевну, что до Лужиной, то полагаю все крайне прозаично. Она объявилась в моей жизни полгода назад, тогда же я помог ей деньгами, на которые вероятно она и открыла свой салон поближе ко мне. Тогда то она и рассказала мне, как ей казалось, страшную тайну моего рождения. Увидев, что рассказанное не произвело на меня должного впечатления и понимая, что если я женюсь на Тане, то о официальном признании меня купцом и речи больше быть не сможет, она решила отговорить от свадьбы Таню.

– Но из спиритического сеанса Лужиной не удалось понять, за кого же Таня собирается замуж, ведь девушка хотела поговорить с покойной матерью не о вас, а об Акчурине?Верно, чем ввела Лужину в замешательство, и той пришлось отговаривать Таню не просто от брака со мной, а от брака вообще… Полагаю, Лужина рассчитывала, что если я потеряю возможность поправить свое положение за счет женитьбы, меня будет проще уговорить заявить права на наследство Еремеева. Она всего лишь хотела с моей помощью разрешить свои финансовые затруднения. Сын управляющий и сын наследник купца, темболее купца Еремеева – это совсем разный размер ежемесячных выплат.

Александр грустно улыбнулся. Хоть он и притворялся безразличным, Анфиса догадывалась, что состоявшийся ужин с родителями дался ему нелегко. Разговаривая, было проще сохранять спокойствие, и Анфиса решила продолжить беседу, по возможности направляя ее в более приятное русло. Она все больше спрашивала Александра про Акчуриных, о Варваре Михайловне и ее сыне, о том, что пишет в своих письмах Таня. Постепенно настроение Александра несколько улучшилось, он принялся рассказывать, что идея перебраться в Одессу и открыть там торговое предприятие уже давно преследовала его, что молодой Акчурин подыскал для них подходящее место под контору и даже успел завести некоторые полезные знакомства и теперь лишь ждет приезда Александра, чтобы оформить все необходимые бумаги.

Услышав о планах Александра в Одессе, внутри у Анфисы все перевернулось. Ей ужасно не хотелось расставаться с ним, особенно теперь, когда, казалось бы, все препятствия между ними развеяны, и у нее появилась надежда на счастье.

– Так значит вы уезжаете?

К моменту, когда Анфиса задала этот вопрос, Александр успел выкурить сигарету, а потому обернулся к ней лицом и очень серьезно сказал:

– Я бы уехал сегодня же, если бы не одно обстоятельство. Мы с вами знакомы совсем недолго, но мне показалось, что моя симпатия к вам взаимна, и я не прощу себя, если не спрошу вас прямо…

Анфиса замерла в волнительном ожидании, она боялась поверить в то, что Александр действительно обращается к ней с такими желанными словами. А Александр тем временем продолжал.

– … Как вы уже поняли, в мои планы не входит настаивать или даже принимать от Петра Ивановича какую бы то ни было финансовую помощь, а потому предложить вам я могу лишь самого себя. Я написал о вас Тане, и они с ее мужем буду очень рады, если вы погостите у них во время нашей с вами помолвки.

Губы Анфисы тронула радостная улыбка.

– Знаете что! Мне потребуются все мои аналитические способности, чтобы распознать в ваших словах предложение руки и сердца, но как только я это сделаю, вам все-таки придется на мне жениться!

Александр удивленно приводнял левую бровь и недоверчиво посмотрел на сияющую от радости Анфису, ему казалось что он все сказал предельно четко и по существу.

– Учтите, я никогда не смогу дать вам достойную вас фамилию…

– А мне кажется, что сможите. Анфиса Лисицына – звучит замечательно. Мне кажется, ваша фамилия мне подходит.

Content

Наталья Кашина
Подвенечное платье

Подвенечное платье

Глава 1. Институтка

Глава 2. В доме купца Еремеева

Глава 3. Встреча в магазине готового платья

Глава 4. Страшная находка

Глава 6. Возвращение Синей Бороды

Глава 7. Ужин у Кайсаровых

Глава 8. Таинственная мадам де Ла Флер

Глава 9. Очередная ниточка

Глава 10. Маленькая ложь во благо

Глава 11. В кругу семьи

Эпилог