Николай Некрасов

СТИХОТВОРЕНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ РУССКИМ ДЕТЯМ

Николай Андреевич Некрасов

(1821–1878)

Дядюшка Яков

Дом — не тележка у дядюшки Якова

Господи боже! чего-то в ней нет!

Седенький сам, а лошадка каракова;

Вместе обоим сто лет.

Ездит старик, продаёт понемногу,

Рады ему, да и он-то того:

Выпито вечно и сыт, слава богу.

Пусто в деревне — ему ничего,

Знает, где люди: и куплю и мену

На полосах поведёт старина;

Дай ему свёклы, картофельку, хрену,

Он тебе всё, что полюбится, — на!

Бог, видно, дал ему добрую душу.

Ездит — кричит то и знай:

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

«У дядюшки у Якова

Сбоина макова[1]

Больно лакома —

На грош два кома!

Девкам утехи —

Рожки, орехи!

Эй! малолетки!

Пряники редки,

Всякие штуки:

Окуни, щуки,

Киты, лошадки!

Посмотришь — любы,

Раскусишь — сладки,

Оближешь губы!..»

— Стой, старина! — Старика обступили

Парней, и девок, и детушек тьма.

Все наменяли сластей, накупили —

То-то была суета, кутерьма!

Смех на какого-то Кузю печального:

Держит коня перед носом сусального;[2]

Конь загляденье, и лаком кусок…

Где тебе вытерпеть? Ешь, паренёк!

Жалко девочку сиротку Феклушу:

Все-то жуют, а ты слюнки глотай…

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

«У дядюшки у Якова

Про баб товару всякого.

Ситцу хорошего —

Нарядно, дёшево!

Эй! молодицы,

Красны девицы,

Тётушки, сёстры!

Платочки пёстры,

Булавки востры,

Иглы не ломки,

Шнурки, тесёмки!

Духи, помада,

Всё — чего надо!..»

Зубы у девок, у баб разгорелись.

Лён, и полотна, и пряжу несут.

«Стойте! не вдруг! белены вы объелись?

Тише! поспеете!..» Так вот и рвут!

Зорок торгаш, а то просто беда бы!

Затормошили старинушку бабы,

Клянчат, ласкаются, только держись:

«Цвет ты наш маков,

Дядюшка Яков,

Не дорожись!» —

«Меньше нельзя, разрази мою душу!

Хочешь — бери, а не хочешь — прощай!»

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

Гаврюшек, Ванек…

Букварь не пряник,

А почитай-ка,

Язык прикусишь…

Букварь не сайка,

А как раскусишь,

Слаще ореха!

Пяток — полтина,

Глянь — и картина!

Ей-ей, утеха!

Умён с ним будешь,

Денег добудешь…

По буквари!

По буквари!

Хватай — бери!

Читай — смотри!»

И букварей-таки много купили:

— Будет вам пряников; нате-ка вам! —

Пряники, правда, послаще бы были,

Да рассудилось уж так старикам.

Книжки с картинками, писаны чётко —

То-то дойти бы, что писано тут!

Молча крепилась Феклуша-сиротка,

Глядя, как пряники дети жуют,

А как увидела в книжках картинки,

Так на глаза навернулись слезинки.

Сжалился, дал ей букварь старина:

«Коли бедна ты, так будь ты умна!»

Генерал Топтыгин

Дело под вечер, зимой,

И морозец знатный.

По дороге столбовой

Едет парень молодой,

Ямщичок обратный;

Не спешит, трусит слегка;

Лошади не слабы,

Да дорога не гладка —

Рытвины, ухабы.

Нагоняет ямщичок

Вожака с медведем:

«Посади нас, паренёк,

Веселей доедем!»

— Что ты? с мишкой? — «Ничего!

Он у нас смиренный,

Лишний шкалик[3] за него

Поднесу, почтенный!»

— Ну, садитесь! — Посадил

Бородач медведя,

Сел и сам — и потрусил

Полегоньку Федя…

Видит Трифон кабачок,

Приглашает Федю.

«Подожди ты нас часок!» —

Говорит медведю.

И пошли. Медведь смирён,—

Видно, стар годами,

Только лапу лижет он

Да звенит цепями...

Час проходит; нет ребят,

То-то выпьют лихо!

Но привычные стоят

Лошадёнки тихо.

Свечерело. Дрожь в конях,

Стужа злее на ночь;

Заворочался в санях

Михайло Иваныч,

Кони дёрнули; стряслась

Тут беда большая —

Рявкнул мишка! — понеслась

Тройка, как шальная!

Колокольчик услыхал,

Выбежал Федюха,

Да напрасно — не догнал!

Экая поруха!

Быстро, бешено неслась

Тройка — и не диво:

На ухабе всякий раз

Зверь рычал ретиво;

Только стон кругом стоял:

«Очищай дорогу!

Сам Топтыгин генерал

Едет на берлогу!»

Вздрогнет встречный мужичок,

Жутко станет бабе,

Как мохнатый седочок

Рявкнет на ухабе.

А коням подавно страх —

Не передохнули!

Вёрст пятнадцать на весь мах

Бедные отдули!

Прямо к станции летит

Тройка удалая.

Проезжающий сидит,

Головой мотая:

Ладит вывернуть кольцо.

Вот и стала тройка;

Сам смотритель на крыльцо

Выбегает бойко.

Видит, ноги в сапогах

И медвежья шуба,

Не заметил впопыхах,

Что с железом губа,

Не подумал: где ямщик

От коней гуляет?

Видит — барин-материк,[4]

«Генерал», — смекает.

Поспешил фуражку снять:

«Здравия желаю!

Что угодно приказать,

Водки или чаю?..»

Хочет барину помочь

Юркий старичишка;

Тут во всю медвежью мочь

Заревел наш мишка!

И смотритель отскочил:

«Господи помилуй!

Сорок лет я прослужил

Верой, правдой, силой;

Много видел на тракту[5]

Генералов строгих,

Нет ребра, зубов во рту

Не хватает многих,

А такого не видал,

Господи Исусе!

Небывалый генерал,

Видно, в новом вкусе!..»

Прибежали ямщики,

Подивились тоже;

Видят — дело не с руки,

Что-то тут не гоже!

Собрался честной народ,

Всё село в тревоге:

«Генерал в санях ревёт,

Как медведь в берлоге!»

Трус бежит, а кто смелей,

Те — потехе ради,[6]

Жмутся около саней;

А смотритель сзади.

Струсил, издали кричит:

«В избу не хотите ль?»

Мишка вновь как зарычит…

Убежал смотритель!

Оробел и убежал

И со всею свитой…

Два часа в санях лежал

Генерал сердитый.

Прибежали той порой

Ямщик и вожатый;

Вразумил народ честной

Трифон бородатый

И Топтыгина прогнал

Из саней дубиной…

А смотритель обругал

Ямщика скотиной…

Дедушка Мазай и зайцы

1

В августе около «Малых Вежей»

С старым Мазаем я бил дупелей.

Как-то особенно тихо вдруг стало,

На небе солнце сквозь тучу играло.

Тучка была небольшая на нём,

А разразилась жестоким дождём!

Прямы и светлы, как прутья стальные,

В землю вонзались струи дождевые

С силой стремительной… Я и Мазай,

Мокрые, скрылись в какой-то сарай.

Дети, я вам расскажу про Мазая.

Каждое лето домой приезжая,

Я по неделе гощу у него

Нравится мне деревенька его:

Летом её убирая красиво,

Исстари хмель в ней родится на диво,

Вся она тонет в зелёных садах;

Домики в ней на высоких столбах

(Всю эту местность вода понимает,[7]

Так что деревня весною всплывает,

Словно Венеция[8]). Старый Мазай

Любит до страсти свой низменный край.

Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,

Торной дорогой ходить ему — скука!

За сорок вёрст в Кострому прямиком

Сбегать лесами ему нипочём:

«Лес не дорога: по птице, по зверю

Выпалить можно». — А леший? — «Не верю!

Раз в кураже[9] я их звал-поджидал

Целую ночь — никого не видал!

За день грибов насбираешь корзину,

Ешь мимоходом бруснику, малину;

Вечером пеночка нежно поёт,

Словно как в бочку пустую удод

Ухает; сыч разлетается к ночи,

Рожки точёны, рисованы очи.

Ночью… ну, ночью робел я и сам:

Очень уж тихо в лесу по ночам.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Разве какая сосна заскрипит,

Словно старуха во сне проворчит…»

Дня не проводит Мазай без охоты.

Жил бы он славно, не знал бы заботы,

Кабы не стали глаза изменять:

Начал частенько Мазай пуделять.[10]

Впрочем, в отчаянье он не приходит:

Выпалит дедушка — заяц уходит,

Дедушка пальцем косому грозит:

«Врёшь — упадёшь!» — добродушно кричит.

Знает он много рассказов забавных

Про деревенских охотников славных:

Кузя сломал у ружьишка курок,

Спичек таскает с собой коробок,

Сядет за кустом — тетерю подманит,

Спичку к затравке приложит — и грянет!

Ходит с ружьишком другой зверолов,

Носит с собою горшок угольков.

«Что ты таскаешь горшок с угольками?»

— Больно, родимый, я зябок руками;

Ежели зайца теперь сослежу,

Прежде я сяду, ружьё положу,

Над уголёчками руки погрею,

Да уж потом и палю по злодею!

«Вот так охотник!» — Мазай прибавлял.

Я, признаюсь, от души хохотал.

Впрочем, милей анекдотов крестьянских

(Чем они хуже, однако, дворянских?)

Я от Мазая рассказы слыхал.

Дети, для вас я один записал…

2

Старый Мазай разболтался в сарае:

«В нашем болотистом, низменном крае

Впятеро больше бы дичи велось,

Кабы сетями её не ловили,

Кабы силками её не давили;

Зайцы вот тоже, — их жалко до слёз!

Только весенние воды нахлынут,

И без того они сотнями гинут,[11] —

Нет! ещё мало! Бегут мужики,

Ловят и топят, и бьют их баграми.

Где у них совесть?.. Я раз за дровами

В лодке поехал — их много с реки

К нам в половодье весной нагоняет —

Еду, ловлю их. Вода прибывает.

Вижу один островок небольшой —

Зайцы на нём собралися гурьбой.

С каждой минутой вода подбиралась

К бедным зверкам; уж под ними осталось

Меньше аршина земли в ширину,

Меньше сажени в длину.

Тут я подъехал: лопочут ушами,

Сами ни с места; я взял одного,

Прочим скомандовал: прыгайте сами!

Прыгнули зайцы мои, — ничего!

Только уселась команда косая,

Весь островочек пропал под водой.

«То-то! — сказал я: — не спорьте со мной!

Слушайтесь, зайчики, деда Мазая!»

Этак гуторя,[12] плывём в тишине.

Столбик не столбик, зайчишко на пне,

Лапки скрестивши, стоит, горемыка,

Взял и его — тягота не велика!

Только что начал работать веслом,

Глядь, у куста копошится зайчиха —

Еле жива, а толста, как купчиха!

Я её, дуру, накрыл зипуном —

Сильно дрожала… Не рано уж было.

Мимо бревно суковатое плыло;

Сидя, и стоя, и лёжа пластом,

Зайцев с десяток спасалось на нём.

«Взял бы я вас — да потопите лодку!»

Жаль их, однако, да жаль и находку —

Я зацепился багром за сучок

И за собою бревно поволок…

Было потехи у баб, ребятишек,

Как прокатил я деревней зайчишек:

«Глянь-ка: что делает старый Мазай!»

Ладно! любуйся, а нам не мешай!

Мы за деревней в реке очутились.

Тут мои зайчики точно сбесились:

Смотрят, на задние лапы встают,

Лодку качают, грести не дают:

Берег завидели плуты косые,

Озимь, и рощу, и кусты густые!..

К берегу плотно бревно я пригнал,

Лодку причалил — и «с богом!» сказал…

И во весь дух

Пошли зайчишки.

А я им: «у-х!

Живей, зверишки!

Смотри, косой,

Теперь спасайся,

А чур — зимой

Не попадайся!

Прицелюсь — бух!

И ляжешь… Ууу-х!..»

Мигом команда моя разбежалась,

Только на лодке две пары осталось —

Сильно измокли, ослабли; в мешок

Я их поклал — и домой приволок.

За ночь больные мои отогрелись,

Высохли, выспались, плотно наелись;

Вынес я их на лужок: из мешка

Вытряхнул, ухнул — и дали стречка!

Я проводил их всё тем же советом:

«Не попадайтесь зимой!»

Я их не бью ни весною, ни летом:

Шкура плохая — линяет косой…»

Соловьи

Качая младшего сынка,

Крестьянка старшим говорила:

«Играйте, детушки, пока!

Я сарафан почти дошила;

Сейчас бурёнку обряжу,

Коня навяжем травку кушать,

И вас в ту рощицу свожу —

Пойдём соловушек послушать.

Там их, что в кузове груздей, —

Да не мешай же мне, проказник!

У нас нет места веселей;

Весною, дети, каждый праздник

По вечерам туда идут

И стар и молод. На поляне

Девицы красные поют,

Гуторят пьяные крестьяне.

А в роще, милые мои,

Под разговор и смех народа

Поют и свищут соловьи

Звончей и слаще хоровода!

И хорошо и любо всем…

Да только— (Клим, не трогай Сашу!) —

Чуть-чуть соловушки совсем

Не разлюбили рощу нашу:

Ведь наш-то курский соловей

В цене, — тут много их ловили,

Ну, испугалися сетей,

Да мимо нас и прокатили!

Пришла, рассказывал ваш дед,

Весна, а роща как немая

Стоит — гостей залётных нет!

Взяла крестьян тоска большая.

Уж вот и праздник наступил,

И на поляне погуляли,

Да праздник им не в праздник был!

Крестьяне бороды чесали.

И положили меж собой —

Умел же бог на ум наставить! —

На той поляне, в роще той

Сетей, силков вовек не ставить.

И понемногу соловьи —

Опять привыкли к роще нашей.

И нынче, милые мои,

Им места нет любей и краше!

Туда с сетями сколько лет

Никто и близко не подходит,

И строго-настрого запрет

От деда к внуку переходит.

Зато весной весь лес гремит!

Что день, то новый хор прибудет…

Под песни их деревня спит,

Их песня нас поутру будит…

Запомнить надобно и вам:

Избави бог тут ставить сети!

Ведь надо ж бедным соловьям

Дать где-нибудь и отдых, дети…»

Середний сын кота дразнил,

Меньшой полз матери на шею,

А старший с важностью спросил,

Кубарь пуская перед нею:

— А есть ли, мама, для людей

Такие рощицы на свете?

«Нет, мест таких… без податей[13]

И без рекрутчины[14] нет, дети.

А если б были для людей

Такие рощи и полянки,

Все на руках своих детей

Туда бы отнесли крестьянки…»

Школьник

— Ну, пошёл же, ради бога!

Небо, ельник и песок —

Невесёлая дорога…

Эй! садись ко мне, дружок!

Ноги босы, грязно тело,

И едва прикрыта грудь…

Не стыдися! что за дело?

Это многих славных путь.

Вижу я в котомке книжку.

Так, учиться ты идёшь…

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.

Знаю: старая дьячиха

Отдала четвертачок,

Что проезжая купчиха

Подарила на чаёк.

Или, может, ты дворовый

Из отпущенных?..[15] Ну что ж!

Случай тоже уж не новый —

Не робей, не пропадёшь!

Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик[16]

По своей и божьей воле

Стал разумен и велик.

Не без добрых душ на свете —

Кто-нибудь свезёт в Москву,

Будешь в университете —

Сон свершится наяву!

Там уж поприще широко:[17]

Знай работай да не трусь…

Вот за что тебя глубоко

Я люблю, родная Русь.

Не бездарна та природа,

Не погиб ещё тот край,

Что выводит из народа

Столько славных то и знай, —

Столько добрых, благородных,

Сильных любящей душой

Посреди тупых, холодных

И напыщенных собой!

Примечания

1

Сбоина макова — сладкая лепёшка из мака.

2

Конь сусальный — позолоченный пряник, похожий своей формой на коня.

3

Шкалик — здесь: стаканчик водки.

4

Барин-материк — важный, богатый барин (от слова «матерой» — крупный, большой).

5

Тракт — большая проезжая дорога.

6

Ради (старинное выражение) — рады.

7

Вода понимает — заливает вода во время весеннего разлива.

8

Венеция — город в Италии; стоит у моря. Вместо улиц в Венеции каналы.

9

В кураже — расхрабрившись.

10

Пуделять — стрелять мимо цели, делать промахи при стрельбе.

11

Гинуть — гибнуть.

12

Гуторить — разговаривать.

13

Подати — налоги, которые платили крестьяне царскому правительству.

14

Рекрутчина — воинская повинность в старой России.

15

Дворовый из отпущенных — крепостной слуга, отпущенный барином на волю.

16

Архангельский мужик — великий русский ученый М. В. Ломоносов.

17

Поприще широко — широкий простор для деятельности.

Content

Николай Некрасов
СТИХОТВОРЕНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ РУССКИМ ДЕТЯМ

Дядюшка Яков

Генерал Топтыгин

Дедушка Мазай и зайцы

Соловьи

Школьник

Примечания