Борис Сичкин: Я – Буба Касторский!

Автор-составитель Максим Кравчинский

Серия «Русские шансонье».

Основана в 2009 году

Автор проекта и составитель серии М. Э. Кравчинский

Хроника жизни и творчества Бориса Михайловича Сичкина

1922, 15 августа – в Киеве в семье сапожника родился Борис Сичкин, седьмой, самый младший ребенок.

1937–1941 – учеба в Киевском хореографическом училище, одновременно работа в Ансамбле народного танца УССР.

1941, 15 июня – Сичкин перешел в Ансамбль песни и пляски Киевского военного округа, в котором проработал до 1946 года. Вместе с фронтовым ансамблем Борис Михайлович прошел всю войну и дошел до Германии.

1946–1947 – продолжил работу в Ансамбле народного танца УССР.

1947 – состоялась свадьба Бориса Сичкина и Галины Рыбак, танцовщицы, с которой артист познакомился во время работы в ансамбле. – становится солистом Ансамбля песни и пляски Советской армии им. А. В. Александрова. Чета Сичкиных переезжает в Москву.

1948 – переходит на работу в Москонцерт.

1954 – состоялся кинодебют актера в фильме «Анна на шее».

1954, 4 августа – в семье Сичкиных родился сын Емельян.

1955 – вместе с супругой артист приходит в ансамбль литературной и театральной пародии «Синяя птичка» под руководством В. Драгунского, где исполняет интермедии, пишет тексты, работает балетмейстером.

1959 – приглашен в труппу Театра киноактера. В качестве балетмейстера работает над спектаклями для Театра сатиры и Театра им. Н. В. Гоголя. Принимает участие в выступлениях «закулисного» театра «Крошка» и джаз-оркестра Эдди Рознера.

1962–1966 – параллельно с работой в Москонцерте играет эпизодические роли в фильмах «Капитаны Голубой лагуны», «Секретарь обкома», «До свидания, мальчики!», «Последний жулик».

1966 – съемки в картине Э. Кеосаяна «Неуловимые мстители» в роли куплетиста Бубы Касторского.

1968 – работа в картине «Новые приключения неуловимых». Первый фильм киноэпопеи получает премию Ленинского комсомола.

1973, 12 декабря – Борису Сичкину предъявляют обвинение в хищении социалистической собственности и заключают его под стражу. Заключение артиста продлилось год и две недели.

1974–1978 – после тюрьмы Сичкина практически перестают снимать, сына отчисляют из консерватории. Актера преследуют финансовые проблемы.

1979 – Сичкин с семьей эмигрирует в США. Дает концерты для русскоязычной публики.

1984 – совместно с исполнителем Николаем Мирвисом записывает свою первую виниловую пластинку «Новые одесские интеллигентные песни».

1985 – выходит запись выступления Бориса Сичкина «Концерт в Нью– Йорке».

1987–1989 – снимается в эпизодических ролях в голливудских картинах «Свит Лорейн» (повар), «Суперинтендант» (слесарь).

1992 – композатор А. Журбин приглашает Сичкина в свой русско– американский театр «Блуждающие звезды».

1994 – первое после отъезда в Штаты посещение России для съемок в фильме Тиграна Кеосаяна «Бедная Саша».

1995 – приглашен в фильм знаменитого голливудского режиссера Оливера Стоуна на роль Брежнева.

1996 – вышла в свет первая автобиографическая книга артиста «Я из Одессы! Здрасьте!»

2000 – съемки в фильме режиссера Г. Гаврилова «ПМЖ» о жизни русских эмигрантов в Америке.

2000, декабрь – по приглашению радио «Шансон» Борис Михайлович принял участие в концерте «Звездная пурга», в котором исполнил куплеты Бубы Касторского и несколько песен дуэтом со своим другом Вилли Токаревым.

2001 – выпустил свою вторую книгу «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума».

2002, 21 марта – скончался от инфаркта в своей квартире в Нью-Йорке.

2003 – Галина Рыбак приняла решение об эксгумации и кремации останков мужа и переправила урну с прахом Бориса Сичкина в Москву для захоронения на родине. В течение пяти лет урна хранилась у российских друзей семейства Сичкиных.

2008, 18 апреля – просле торжественного прощания в Доме кино урна с прахом Бориса Сичкина была захоронена на Ваганьковском кладбище.

Предисловие

Эта книга не о военачальнике, не о космонавте, не о великом певце или спортсмене. Наш рассказ посвящен обычному актеру, не отмеченному никакими званиями или наградами, кроме самой значимой – народной любви. Его имя – Борис Михайлович Сичкин.

Удивительное дело: в кино он снимался, как правило, в ролях второго плана, а зрителям запомнился куда лучше многих главных героев! Он сыграл более чем в тридцати картинах в Советском Союзе, успел поработать в Голливуде и в новой России, но его главной, звездной ролью стал, конечно, Буба Касторский из «Неуловимых мстителей».

Во время работы над книгой мы с ужасом обнаружили, что люди в 90 процентах случаев никак не реагировали на имя Бориса Сичкина. Зато стоило уточнить: «Который Бубу Касторского сыграл», – и губы визави сами собой растягивались в широкой улыбке: «Так бы сразу и сказали, кто же Бубу не знает?!»

В силу возраста мы, авторы этой книги, не смогли стать свидетелями триумфа «Неуловимых мстителей». Когда фильм вышел на экраны, нас еще не было на свете, а когда мы уже были в состоянии оценивать игру актеров и внимательно следить за сюжетом, Борис Сичкин покинул СССР и фильмы с его участием тихо-тихо исчезли с экранов.

Собственно, эмиграция и позволила нам узнать его творчество по-настоящему, только сперва не как актера, а как блестящего шансонье, куплетиста. «Виновником» тогда еще заочного знакомства стал известный советский журналист Генрих Боровик. В 1984 году по советскому телевидению демонстрировался его документальный фильм под названием «Бывшие». Картина рассказывала, а вернее осуждала, наших (в прошлом) соотечественников, а ныне «отщепенцев и предателей, променявших социалистическую Родину на сомнительные блага капиталистического рая». Среди прочих показали тогда и Бориса Сичкина. Съемки шли в каком-то большом концертном зале: публика занимает места, видно, что ожидается аншлаг. Пауза. Камера выхватывает сцену, на которой пританцовывает и поет «одесские» песенки элегантный мужчина в соломенном канотье. Запомнилось удивление тому факту, что создатели фильма выбрали для антипропаганды не гремевшего в ту пору из каждого «утюга» Вилли Токарева, а «никому не известного» Сич-кина. Но уж Боровик-то знал, кого показывать нашим людям! Это нам по малолетству артист не был известен – большинство же Бориса Сичкина, лихо распевающего куплеты Бубы Касторского, моментально узнавали.

Автограф Бориса Сичкина одному из авторов книги

Как маститый журналист сумел тогда разъяснить советским людям, в чем вина Сичкина перед Родиной и почему его выступление перед брайтонской публикой – преступление? Уже и не вспомнить. Но интерес к этой фигуре остался у нас надолго. А пару лет спустя, году в 1986-м, на принесенной приятелем кассете с очередными «эмигрантами» впервые довелось услышать песни, куплеты и миниатюры в исполнении Бориса Сичкина. На пленке звучали смешные зарисовки из жизни Брайтон-Бич, анекдоты, уморительные пародии. Так волею случая и обстоятельств мы сначала познакомились лишь с одной из граней таланта этого большого художника. Именно поэтому авторы сочли уместным, чтобы книга о гениальном актере вышла в серии «Русские шансонье» – ведь и большинство киногероев Сичкина пели. Вспомните фильмы «Неисправимый лгун», «Интервенция» и, конечно, «оригинального куплетиста Касторского» из «Неуловимых мстителей».

Авторам этих строк не довелось быть близко знакомыми с Борисом Сичкиным. Встречались мы лишь однажды, на фестивале «Звездная пурга» в Москве в 2000 году. Но то, что от Бориса Михайловича исходили почти физически ощущаемые волны тепла, доброты, юмора – подтверждаем.

На память о встрече осталась его книжка с автографом и несколько снимков. Кстати о книгах. Искушенный читатель может спросить, зачем, мол, нужна ваша книга о Сичкине, если он сам о себе написал два прекрасных, полных оптимизма и смеха произведения! Всё так, но, во-первых, в России выходило лишь одно из них – «Я из Одессы! Здрасьте!» Да и то почти пятнадцать лет назад. Сегодня эта книга настоящая редкость. Вторая, «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума», издавалась крошечным тиражом в Америке и до нашего читателя вообще не добралась.

В нашу книгу вошли рассказы самого Бориса Сичкина, интервью с его сыном Емельяном и воспоминания людей, близко знавших мастера: композитора Александра Журбина, поэта Татьяны Лебединской, актера Виктора Косых, шансонье Вилли Токарева, Михаила Шуфутинского и Анатолия Могилевского, писателя Сергея Довлатова и других.

В издании собрано большое количество ранее не публиковавшихся фото как из архива семьи Сичкиных, так и из личных коллекций его знакомых и поклонников. А самое главное – впервые в России на подарочном DVD собраны многие записанные Борисом Михайловичем в эмиграции песни, анекдоты, пародии и миниатюры разговорного жанра. С момента их записи прошло без малого три десятка лет, и ряд затрагиваемых тем потерял свою актуальность, но мы всё же сознательно решили сохранить этот материал для воссоздания духа эпохи и атмосферы Брайтона.

Свои отзывы о данной книге, а также вопросы, предложения и пожелания по серии «Русские шансонье» присылайте по электронным адресам: izdat@dekom.nnov.ru или kniga-rpi@mail.ru.

Максим Кравчипский,

Алекс Сингал

Москва – Нью-Йорк, 2008–2009

Глава I

С базара на сцену

Эх, жемчужина – Киев!

Беспокойное ты место!..

М. А. Булгаков

Евбаз

После выхода в прокат «Неуловимых мстителей» львиная доля зрителей была уверена, что так сыграть Бубу Касторского мог лишь настоящий уроженец «города у Черного моря». На самом деле Борис Сичкин не был одесситом. Он родился в 1922 году в Киеве в семье сапожника и был седьмым, самым младшим ребенком. Когда ему исполнилось четыре года, отец умер, и воспитанием мальчика занялся старший брат, научивший его танцевать. Время было голодное, и бойкий карапуз каждый день бегал на базар, где плясал «барыни» и «цыганочки» для торговцев, воров и спекулянтов, получая первые трудовые гонорары продуктами.

Бибиковский бульвар. Киев. Дореволюционная открытка

Позже, уже в эмиграции, артист вспоминал: «От чего ушел, к тому и пришел: первыми моими зрителями в эмиграции стали воры и бандиты, только в Нью-Йорке они называли себя русской мафией. Я выходил па сцену и говорил: “Здрасьте, отщепенцы и предатели Родины!” Все заходились смехом»[1].

В своей книге[2] Сичкин пишет: «Я по происхождению дворянин, так как родился во дворе. Справа от нашего двора был Евбаз, еврейский базар – культурный центр города, напротив – колония малолетних преступников – высшее учебное заведение закрытого типа. Неплохое окружение выбрали родители для моего воспитания».

Каким же запомнился современникам Киев 20-30-х годов прошлого века, на которые пришлось детство Бори, и что за зверь такой Евбаз?

Призовем на помощь старожилов[3].

Еебаз. Начало 1920-х

«Что означает слово Евбаз для нынешнего поколения киевлян?

Думаю, что многие и не слышали о таковом. А ведь пожилые киевляне даже после закрытия этого огромного толкучего рынка и устройства на его месте площади Победы, направляясь в местный универмаг, упорно твердили свом родным: “Я пошел на Евбаз!”

В этой местности еще в 1860 году стихийно возник рынок носильных вещей. Из-за существования в то далекое время черты оседлости евреям Киева разрешили здесь, в одном из мест их компактного проживания, оборудовать специальное место для торговли.

Этот рынок, прозванный в народе Еврейским базаром, сразу стал популярным у киевлян. При дороговизне товаров в центральной части города цены там были более доступными.

Рынок находился на пересечении важных городских артерий, от Крещатика и Бессарабки пролегала Бульварная улица, которую в 1869 году переименовали в Бибиковский бульвар, а в 1919-м – в бульвар Тараса Шевченко…

Проходим неспешным шагом пять минут и сразуже окунаемся в шумное, пестрое море толкучки. Преграждая нам путь, продавцы предлагают свой товар, на все лады расхваливая его и выкрикивая цены. В Киеве времен нэпа всего было вдоволь. С появлением червонцев – больших десятирублевых банкнот с изображением пахаря и молотобойца – рубль стал весомым и конвертируемым. Червонцы повсюду охотно принимали, даже предпочитали доллару. Люди распевали частушку:

Червонцы мои червоноченные,

Любит вас простой народ и уполномоченные…

…На Евбазе привораживала красочная картина невероятного изобилия, обволакивали ароматы овощей и фруктов. На два рубля доверху наполнялись две большие корзины, которые с трудом волоклись домой. Евбаз ничуть не уступал до революции Подолу ни по количеству евреев, ни по плотности проживания на одном квадратном метре, ни по колоритности иных фигур. Есть в романе Николая Островского “Как закалялась сталь” эпизод, когда главный герой, защищая девушку от напавших на нее бандитов, убивает одного из них, некоего Миньку Черепа, из нагана. Так вот, человек с таким прозвищем действительно жил на Евбазе. Бандита так звали за странную, уродливую форму головы. Впоследствии он стал знаменитым налетчиком, которого на самом деле застрелил сам Островский.

Был на Евбазе некий слепой, зимой и летом ходивший босиком и питавшийся тем, что подадут. А когда умер, в его ветхом матрасе обнаружили какие-то невероятные суммы дензнаков – точь-в-точь как в классическом рассказе.

Вообще же район рынка был уникален превде всего невероятной мешаниной национальностей, языков, традиций… В разгар нэпа в Киеве, как и повсюду, появились национальные криминальные группировки, состоявшие из сотен и даже тысяч земляков: китайская мафия среди прочего контролировала разлив и продажу контрабандной водки, в том числе на Евбазе… Припоминается сплошное болото или пыль под ногами – в зависимости от состояния погоды, – беспрестанная людская толкучка и шум, выкрики из толпы: “Марь-Ванна, наливай!” – разносчика питьевой воды с сулеей[4] на плече и со стаканом в руке. Китайцы (из тех, кто завербовался на заработки в Россию еще во время Первой мировой войны) – продавцы разноцветных фонариков из гофрированной бумаги, легких серебристых шариков на ниточке-резинке, черных бегающих мышей. Гадалки на картах непременно пророчили если не “дальнюю дорогу”, то “казенный дом” или пикового короля. Ученая морская свинка вытягивала бумажку-пророчество “с судьбой”… А в 1932–1933 годы Евбаз был одним из тех мест, где массово гибли люди, ища и не находя спасения от голодной смерти[5]. С переводом в 1934 году столицы УССР из Харькова в Киев власть пыталась упорядочить Евбаз по-своему. Начали с уничтожения церкви “в связи с реконструкцией площади и удобного устройства на ней трамвайных путей”. Потом соорудили помпезные деревянные пилоны главного входа на колхозный рынок. Но это был лишь внешний лоск. Официально беспризорников при «Советах» не существовало. Но фотографии Галицкой площади, датированные 1935 годом, навеки запечатлели ободранных босоногих пацанят».

Куплеты для воров

«Мне было четыре года, а старшему брату четырнадцать, когда умер отец. Наша семья, чтобы отвлечься от голода, всё время пела и танцевала. Старший брат был танцором-самородком и обучил нас всевозможным танцам. Это не только спасло меня от голода, но и сделалось со временем моей профессией. Когда пришло время, сосед, старик Абрамович, отвел меня в школу. В классе, когда распределяли общественные нагрузки, я взялся за огород. Попросил всех учеников принести картошку, рис, вермишель, фасоль, огурцы, помидоры и так далее. Дома из этих продуктов мы варили супы. Пришло время сбора урожая, я посетовал на неурожай. Тогда класс мне дал еще один шанс. Естественно, вторая попытка окончилась так же, как и первая, – супом. После чего соученики отказали мне в доверии. Агроном из меня не получился.

Евбаз. Конец 1920-х. Может быть, малец в углу кадра – это маленький Боря?

Вскоре после этого сосед, бывший старше на четыре года, соблазнил меня поехать в Москву. Тогда я впервые увидел Ленина в гробу. Поездка длилась десять дней, и всё это время нас разыскивала милиция.

Первое путешествие мне обошлось довольно дорого. Меня исключили из дурного примера надо скорее избавиться. Я подался в цыганский табор. Какая там была жизнь! С едой проблем не было, все гадали, все воровали, а потом до глубокой ночи пели и танцевали. Табор стал для меня университетом. И уже потом, став профессиональным артистом, я лихо исполнял в ансамблях и театрах цыганские танцы.

Чем я только не занимался в те давние годы: торговал ирисками, папиросами, был подручным маляра, кровельщика, водопроводчика. Но, к сожалению, нигде долго не задерживался. Как правило, подводила страсть к шуткам и розыгрышам.

В нашем доме поселилась проститутка. Красивая, лет тридцати, аппетитная блондинка. Мне она платила деньги, чтобы я распускал во дворе слухи, что она портниха. А мне что? Я мог пустить слух, что она мать Миклухи-Маклая или его дочь. Ей приносили вещи для шитья, она снимала мерку и отдавала шить портнихе.

Именно тогда состоялся мой дебют на профессиональной сцене. Первыми, кто оценил мой талант, были киевские уголовники. Поверьте, нет более благодарной аудитории, чем уголовники. Это я понял тогда, в юности, и утвердился в своем мнении, проведя в тамбовской тюрьме в их обществе год и две недели.

По соседству с нашим домом был Троицкий рынок. Когда базар к вечеру стихал, там собирались карманники, домушники, налетчики и их возлюбленные. Я для них выступал. Па деревянных стойках я бил чечетку, цыганскую пляску, “Яблочко”, блекбот, “Барыню” и еще бог знает что. Мне часто приходилось менять репертуар, так как зрители изо дня в день оставались прежние. Со временем я перешел на смешанный жанр – танец с разговорами и танец с куплетами. Уголовники ко мне относились хорошо, а главное, они спасали меня от голода.

Когда я выступал для жуликов, я и танцевал, и пел, и разговаривал. Я был синтетическим артистом, как Чарли Чаплин. Я начал без всякой школы. По мне повезло – я все время встречался с гениальными и талантливыми людьми. То есть выше этой школы быть не может. Это у меня заложено с детства – актерское мастерство, пение, куплеты. Я – юморист. Я с детства шучу. Семья моя была самая веселая в Киеве. Жрать нечего было. Только юмором и отделывались. Вместо обеда танцевали, вместо ужина пели. Все думали, что богаче этой семьи нет, а мы были хуже всех».

Танцы!

«В Киеве при клубе госторговли была самодеятельность. В этой самодеятельности я принимал участие как танцовщик. Время было голодное, и я старался ездить на такие концерты, после которых угощали ужином. На закуску всегда давали винегрет, и я всегда им обжирался. А потом, когда подавали макароны с мясом, я мог только на них с завистью смотреть. Просто не было места, куда бы я мог это впихнуть. Так со мной повторялось много раз. Я решил взять себя в руки, и когда нас, артистов, посадят за стол, ни за что не есть винегрет и ждать макароны с мясом (меню на банкетах в то время не менялось).

И вот я сижу за столом, на столе винегрет. Я собрал всё свое мужество, волю, терпение и не ем. Все с жадностью уплетают винегрет, у меня слюнки текут, умираю, но к винегрету не притрагиваюсь.

Туземцы. Боря Сичкин с другом. Киев, берег Днепра, конец 1930-х

Прошло минут десять, все сидят, и я сижу; все ждут, немного успокоившись после винегрета, а я жду с нетерпением макароны с мясом. Начались сомнения. Я отгоняю от себя мрачные мысли. Не может быть, чтобы банкет прошел без макарон с мясом. Официанты начали убирать со стола оставшийся винегрет. Хороший признак, думаю я про себя, это обычно происходит перед горячим. Жду с нетерпением. И вдруг фальшиво заиграл духовой оркестр “У самовара я и моя Маша” и какой-то идиот крикнул: “Танцы!”А народ – эта толпа шизофреников – откликнулся на его призыв и тоже начал орать: “Танцы!” Сдвинули столы по сторонам и начали прыгать и скакать, как дегенераты. Ни о каких макаронах с мясом и речи быть не могло. Я сразу понял, как погорел с винегретом. Настроение было ужасное. Дот есть нечего. Я натанцевался на сцене, в желудке пусто, винегрет унесли, а макароны не принесли. После этого печального случая на всех банкетах, как только подавали винегрет, я ел, не думая, что будет потом. Правда, после этого случая горячее подавали всегда, но это меня уже не огорчало, так как риск был слишком велик.

В каждом человеке, сидящем за столом, я видел того идиота, который мог крикнуть: “Танцы!” А духовой оркестр до сих пор не перевариваю».

Вся семья Сичкиных была очень музыкальной. Старший брат, как уже упоминалось, работал танцором и обучал всевозможным «коленцам» младшего. Отец в часы досуга любил играть на трубе, а мать пела в труппе звезды американских мюзиклов Клары Юнг, которая, очаровавшись романтикой революции, сменила в начале 1930-х американский паспорт на советский.

Еще дошкольником Боря начал выступать с танцами в клубе завода «Металлист». В его репертуар входили вальс-фантазия, лезгинка и кабардинка. Занятия танцами влекли мальчика гораздо больше, чем школьные уроки, отчего между сыном и родительницей вспыхивали постоянные конфликты. Устав от бесчисленных сражений, мать махнула рукой: «Пусть будет артистом. Это значительно лучше, чем жуликом!»

Через год молодое дарование выступало в ресторане «Континенталь», зарабатывая аж 15 рублей и ужин. Однажды Боря оказался в Киевском театре музыкальной комедии на выступлении танцевального трио «Три Антоши-книгоноши». После исполнения номера раздались жидкие аплодисменты. В вопросительно-утвердительном фамильярном тоне ведущий обратился к присутствующим: «Ну, мы танцевали хорошо?» – «Неважно», – ответил звонкий голосок «Станцуй лучше», – предложил ведущий. Ничего другого, как выйти на сцену и «отжечь», Борису не оставалось. Полчаса зрительный зал неистовствовал. Естественно, выступление «Антош» было сорвано. Улица долго судачила по этому поводу. «Вначале я был самородок, – отмечал в интервью радио “Свобода” маэстро. – В школе этому не учат – чечеткам, сбивкам цыганским. В15 лет меня в Ансамбль народного танца УССР приняли. Тогда я учился в хореографическом техникуме при киевском театре. Дело в том, что я могу танцевать великолепно, что я и делал. Но для того чтобы была форма – есть же красивые руки, красивые позы, это дает балет, – так вот, я окончил хореографический техникум».

Итак, колебаний насчет выбора жизненного пути у Бори Сичкина не было никаких. Вскоре молодого одаренного паренька заметили, и весной 1941 года он был приглашен в Ансамбль Киевского военного округа под руководством знаменитого балетмейстера Павла Вирского. Шанс, что давала судьба, упускать не хотелось, но все карты чуть было не спутали война и человеческая подлость.

Глава II

Война

От Москвы до Бреста

Нет такого места,

Где бы не скитались мы в пыли…

К. Симонов

«Родине, Сичкин, нужны солдаты, а не танцоры»

«Я пришел к своему директору ансамбля Белицкому, объяснил ему ситуацию, дескать, у меня есть возможность <…> в армии остаться артистом, – вспоминает свое положение Борис Михайлович.

– Вы что, ищете легкий путь? – начал Белицкий. – А кто же будет служить в нашей армии?

– Как артист я принесу гораздо больше пользы армии.

– А Родине, Сичкин, нужны солдаты, а не танцоры.

Борис Сичкин на фронте

На этом разговор окончился. Время шло, Вирский меня торопил, а директор не отпускал. Я опять пошел к нему. Какие только доводы я ни приводил, но все безрезультатно. Белицкий упорно стоял на своем. Сколько нелестного услышал я в свой адрес!

Оказалось, что я не патриот, чуть ли не дезертир. Мне казалось, что вот-вот директор обвинит меня в измене.

– Если начнется война, вы, небось, первым в Ташкент удерете. С такими, как вы, Сичкин, я бы в разведку не пошел. Я как коммунист вам скажу: с такими, как вы, коммунизм не построишь, – закончил он тирадой и выставил меня.

Я уже было махнул рукой и собирался извиниться перед Вирским. Но неожиданно выручил случай. Директор Белицкий уехал куда-то на несколько дней, а оставшийся вместо него заместитель без звука меня отпустил. 15 июня 1941 года я впервые надел солдатскую форму. Через шесть дней началась война…

В дни первого военного лета было не до песен и танцев. С первых дней войны, когда немцы приблизились к Киеву, началась эвакуация. Наш ансамбль использовали как обычное воинское подразделение. Мы патрулировали город, несли караульную службу. Последние дни перед сдачей города мы стояли в заслоне на днепровских пристанях, откуда баржами отправляли людей в тыл. Это была адская работа. Десятки тысяч людей рвались уехать, а у пристани стояли считаные баржи. Отправляли женщин с детьми, больных и раненых, пожилых людей. Остальных сдержать было нелегко, погрузки на пристани неожиданно появился мой бывший директор с тринадцатью чемоданами. Увидев меня, он изобразил на лице смешанные чувства. Я так и не понял: толи он безмерно счастлив нашей встрече, то ли у него расстройство желудка. Директор-патриот протянул мне бумагу, в которой говорилось, что товарищ Белицкий командирован в город Ташкент для организации фронтового ансамбля.

Народный артист Украины Павел Вирский. Памятная почтовая марка

В самый разгар

– Сейчас не до песен и не до танцев, – сказал твердо я ему. – Надо защищать Родину, а петь и танцевать будем потом, после победы.

– Борис, посмотри, кто подписал бумагу!

– Такую бумагу в такое время мог подписать только Адольф Гитлер.

– Я отдам что хочешь, умоляю, только помоги мне, – прошептал мне этот патриот.

– Уважаемый товарищ Белицкий, сейчас не время давать друг другу сувениры, сейчас самый лучший сувенир – винтовка в руках.

– Борис, – умоляюще сказал он, и в голосе у него, как у еврейского певца на кладбище, когда отпевают покойников, я слышал слезу. Дежурство мое заканчивалось, но когда меня пришли сменить, я отказался. Я знал, что как только я уйду, эта мразь точно проберется на баржу.

Я валился с ног, ужасно хотел спать, но стоял на посту.

Немцы уже были в Галосеевском лесу, а это почти пригород Киева. Слышалась канонада. Мой бывший директор со слезами на глазах уговаривал меня:

– Пойми меня правильно, я коммунист, и как только немец войдет в город, меня сразу расстреляют. Ты меня понял?! Борис, немец с минуты на минуту появится, тогда всё – мне конец. Пожалуйста, пусти меня на баржу.

– А вы что думаете, когда немец войдет, он со мной на танцы пойдет? – обезумевший от усталости, я стоял у трапа. Понимая, что меня надолго не хватит, я постарался всех предупредить, чтобы эту сволочь на баржу не пускали.

Через несколько часов я проснулся и тут же бросился на пристань. След патриота простыл… Уехала эта гадина со своими чемоданами. Сколько таких патриотов с партийными билетами, драпавших впереди всех со скарбом, я повидал в те дни. Даже трудно представить».

«Дезертир»

«В девятнадцать лет, когда опасность, риск не страшат, а, напротив, захватывают, я рвался на передовую и не переставал проситься в строевую часть.

Под Курской дугой я принял решение бросить ансамбль и бежать на фронт. Я “потерялся”, меня быстро присоединили к группе солдат и погнали на переформировку. Мы протопали до места назначения, голодные, километров пятьдесят. По дороге нас шесть раз бомбили. В деревне Беседино нас каждого допросили: кто, откуда и кем хочешь быть. Я попросился в пулеметчики. Солдаты смотрели на меня как на идиота. А лейтенант улыбнулся. Когда мне выдали пулемет и я попытался его поднять, сразу понял – солдаты были правы. Я должен был носить постоянно этот груз. Отказаться было уже поздно. С нами провели учения, и через два дня мы должны были отправиться на фронт.

Несколько дней я был на фронте: стрелял и в меня стреляли.

Самое омерзительное в окопах на передовой – это слышать немецкий миномет. Немцы назвали его “ванюшей” в противовес нашим “катюшам”. Мины “ванюши” летели с прерывистым звуком, как будто захлебывались, они разрывались в воздухе и осыпали землю осколками. Никакие окопы не помогали. После обстрела “ванюш” всегда было много раненых. Меня Бог миловал, и я остался невредим.

Мне не довелось долго воевать. Омоем побеге было сообщено в политуправление, был отдан приказ о моем розыске. Вскоре в мою новую часть явились два майора из политуправления и арестовали меня как дезертира.

По дороге они наговорили кучу гадостей, угрожая военным трибуналом и штрафным батальоном. Я никак не мог понять, о чем они говорят. Я бежал на передовую, а не в тыл. За что же меня судить? Я несколько дней находился под арестом, наконец меня доставили к начальнику политуправления фронта Галаджеву. У него сидел его заместитель подполковник Алипов. Оба интеллигентные, доброжелательные. Я объяснил причину так называемого бегства.

Генерал спокойно объяснил мне, что я самовольно бросил часть, а это наказуемо. Что касается пользы, то в ансамбле от меня больше толку, чем на передовой.

На этом разговор закончился. Я вернулся в ансамбль, а дело с военным трибуналом было закрыто».

Медаль

«Мы отступали, сдавая город за городом. Настроение было паническое. Никто не мог даже предположить, когда кончится бегство. Покинуть местечко Ромны нам пришлось при довольно смешных обстоятельствах.

Около девяти утра меня разбудили товарищи по ансамблю, сообщив, что в город привезли две бочки свежего пива. Я быстро оделся в предвкушении бочкового пива. Мы простояли в очереди минут тридцать. Уже вот-вот нам продавщица протянет запотевшую кружку, и вдруг крик:

– Немцы в городе!

Мы мгновенно сели в наш автобус и выскочили из города. В своей жизни я, поверьте, пил много хорошего пива, которое наверняка было лучше этого. Но учитывая, как мне тогда хотелось выпить, никакое пиво не может сравниться с тем, ромнинским. Считается, что фантазия – привилегия мозга, но то невыпитое пиво вызывало у меня фантазии желудка. Я точно представлял вкус, чувствовал, как оно вливается в меня. Это удивительное ощущение. После голода в тридцать третьем году в Киеве на улицах продавались соевые котлеты. Уже прошло много десятков лет, но до сих пор те котлеты кажутся мне вкуснее всяких лососин, шашлыков, икры и других деликатесов.

Но вернемся к нашей одиссее.

Вырвавшись из города, наши машины тут же утонули в глубокой грязи. Единственную дорогу – путь к спасению – дождь превратил в сплошное месиво. После нескольких бесплодных попыток вытащить машины людьми овладело отчаяние. С тупъш безразличием смотрели они на нескончаемый дождь, обстрел “мессершмиттами” на бреющем полете, не понимая, что немцы в любой момент могут перерезать дорогу.

Я чувствовал себя не лучше, но есть у меня такое качество – собраться и бороться с неприятностями. Я пошел вдоль застрявшей колонны с танцем и с песней. Грязь летела из-под ног во все стороны. Люди думали, что я сошел сума. Но убедившись, что я не сумасшедший, приходили в себя. Я пел и плясал цыганские танцы, пел частушки, куплеты, показывал фокусы с фигами, пародии…

И произошло чудо. Люди начали улыбаться, потом смеяться. Прошла подавленность, исчезла обреченность. Кто-то обнаружил в поле сломанный трактор, мгновенно нашлись механики.

Вряд ли в обычной ситуации было возможно починить этот трактор, но тогда это было сделано с невероятной быстротой. Трактор заработал, мы благополучно вытащили все машины из трясины и добрались до Купянска. Немцы, к счастью, не успели перерезать дорогу.

В политуправлении фронта узнали о моем поведении под Ромнами и наградили медалью “За боевые заслуги”. Я носил эту награду как звезду Героя Советского Союза.

Так было до одного эпизода, который я вспоминал долго с обидой и досадой.

Однажды нас, артистов, интендант фронта пригласил на банкет в свою землянку. Она была большой и уютной, состояла из нескольких помещений.

Мы выступили, потом поели и выпили, начались танцы. Я вышел в другую темную комнату покурить и стал свидетелем сцены. Один из гостей – толстый маленький генерал – прижимал какую-то медсестру. Пыхтит, потеет, прижимается к ее груди и шепчет: – Дай мне, дай мне.

Сестра в ответ:

– Медаль “За боевые заслуги” дашь?

А он готов ей отдать Золотую Звезду:

– Конечно, дам медаль.

Каждый генерал вправе был дать медаль “За боевые заслуги”, а потом уже и ордена. Подонки! Опошлили награду, которой я так гордился».

Директор бардака

«Мои фронтовые воспоминания, вероятно, отличаются от привычной военной мемуарной литературы. Я больше пишу о людях, с которыми прошел военными дорогами, нежели о самой войне. Это неудивительно. Ведь я не принимал никаких стратегических решений, я не поднимал солдат в атаку, я не ходил в разведку. Я просто развлекал бойцов, я поднимал их настроение.

…Я часто вспоминаю, как в Лодзи мне некоторое время на общественных началах пришлось побыть в роли… директора бардака. На Пятиковской улице был бардак. Это был пятиэтажный дом, в каждой квартире которого жили проститутки.

Профессия эта тяжелая, вредная и неблагодарная. Лично я к ним отношусь с жалостью, но и с уважением. Как это ни парадоксально, но проститутка тебя не обманет. Самые верные жены – это бывшие проститутки. Я с отвращением отношусь к женщинам, которые официально не числятся проститутками, но занимаются проституцией. Кстати, это относится и к некоторой категории мужчин.

Сколько мне приходилось наблюдать, как женщины отдавались направо и налево нелюбимым мужчинам, чтобы попасть в кино или на телевидение. А выйти замуж без любви, ради денег – разве это не проституция?

Когда мы узнали о действующем бардаке, бросились туда стремглав, минуя музеи и библиотеки. Познакомившись с его обитательницами, я убедился, что люди они интересные и стоящие. Каждая профессия накладывает на человека какой-то отпечаток. У всех проституток всегда грустные глаза. Но в этот раз я заметил у них кроме грусти в глазах еще какой-то испуг. Я понимал, что во время войны их работа намного усложнилась, и у меня появилась потребность успокоить их и помочь им.

Они поняли, что я их друг, и рассказали мне, что часто приходили русские офицеры, по денег за услуги не платили, угрожая пистолетами. Это граничило с хамством. На добровольных началах я и еще несколько энтузиастов взяли шефство над бардаком. Каждый день дежурили от пас два автоматчика. Если случалось какое-нибудь недоразумение, дежурные вмешивались, и офицер мгновенно платил всё, что положено. Они, офицеры, не сомневались, что мы официальный комендантский патруль. Когда в бардак заходили пьяные офицеры и начинали хулиганить, то мы били им морды за всё: за девчат, за себя… Жаловаться некому и опасно, так как действие происходило не где-нибудь, а в бардаке. Действовали мы безнаказанно.

В Лодзи мы простояли два месяца. Нашему ансамблю во время выступлений дарили много цветов. Их мы относили в бардак. Наши подруги были благодарны и растроганы. Они признали во мне своего менеджера. По всем спорным вопросам, в том числе профессиональным, они обращались ко мне. Меня иначе не называли, как Борис Коханы, что в переводе означает Борис Любимый.

Я знал, у кого из них когда день рождения, и мы всегда весело его праздновали. Я организовал для них концерту них в доме, и это были самые благодарные зрители. Они ко мне и я к ним так привыкли, что мы были как родные. Хотя я в то время был еще молод, по уже ненавидел лицемерие, фальшь, неискренность, обман – именно то, чего не было у них, у этих проституток.

У нас в ансамбле была так называемая правительственная бригада, которая обслуживала высшее начальство. В нее, кроме меня, входили Каменькович, Тимошенко, Березин[6], баянист Ризоль и певец Дарчук. Однажды Военный совет нашего фронта устроил вечер. Я попросил разрешения у члена Военного совета генерал-лейтенанта Телегина привести с собой наших девушек. Получив добро, пошел в бардак и выбрал восемь девчат. Они элегантно оделись, я предупредил их, куда мы идем, и попросил, чтобы они не говорили, кто они такие.

Ю. Тимошенко (Тарапунька) иЕ. Березин (Штепсель). Начало 1970-х

Появление наших красоток на этом вечере произвело фурор. Генералитет сошел с ума. Генералы мгновенно преобразились. Они танцевали с девушками, ухаживали за ними, вечер прошел блестяще.

Со временем все офицеры, жившие временно в Лодзи и постоянно посещавшие бардак, были приучены, что надо платить деньги за свое удовольствие и за их тяжелый труд и не дай Бог проявить нетактичность по отношению к девушкам».

Маршал Жуков

«Я хочу поделиться своими впечатлениями о Георгии Константиновиче Жукове как о простом человеке. С маршалом Жуковым я не просто встречался. Я у него в Потсдаме жил неделями. Наша бригада была правительственная, и мы выступали. Как только какой-то прием был, приезжали англичане, или французы, или американцы, идет концерт.

Я еще пел, у меня диапазон потрясающий, и когда мы выпивали (а он больше сидел с нами, чем с ними, – ему больше нравились артисты), Жуков был само очарование. Он сам любил петь. Был слух, всё нормально. Но ему нравился мой голос. И когда мы вдвоем пели, так он меня целовал и сказал, что я был выше Шаляпина. И потом я шутил, я показывал ему пародийно, кто что. А он от меня оторваться не мог. Он был влюблен. Я был сержантом, а он маршалом. Я у него ночевал. Он меня оставлял. К нам относился не как к солдатам, а как к артистам. Когда приезжала Русланова Лидия Андреевна, она певица действительно выше всей планеты, так он сходил с ума. Он на нее смотрел как на мадонну. И когда он стал министром обороны, первое, что он сделал, – он выпустил ее из тюрьмы. Уже, кстати, было поздно. Практически она умерла из-за лагеря. Такую женщину посадить – гордость России посадить в тюрьму! – это надо быть сумасшедшим…

Георгия Константиновича отличала любовь к искусству. Жуков сам прекрасно танцевал русские танцы. Его дробушки, которые я выучил и потом показывал профессиональным танцовщикам, сложны даже для профессионалов. Жуков всегда с удовольствием слушал певцов и певиц, которые обладали хорошими голосами. Он также играл на баяне. Великолепный баянист ансамбля Ризоль в резиденции маршала в Потсдаме помогал Георгию Константиновичу совершенствоваться. Про Жукова говорили, что он антисемит. Эти слухи могли распускать только неполноценные евреи. Жуков был русским в самом лучшем понимании этого слова. В ансамбле работал солистом хора Яша Мучник. Он был бывшим кантором[7] с прекрасной школой. Его голос драматического тенора со слезой в голосе нельзя было слушать равнодушно. Когда маршал впервые его услышал, он был покорен. Мучник помимо своего таланта был на редкость добрым, отзывчивым, бескорыстным человеком. Все его любили и уважали, включая антисемитов. Яша был типичным евреем: глаза навыкате с грустью всего еврейского народа. Нос не перепутаешь с русским, ноги иксом и, глядя на его походку, было такое ощущение, что у него две левые ноги и две правые руки. Короче, он даже со спины был похож на еврея.

После выступления Жуков подозвал его к себе и, усадив рядом, на место маршала Рокоссовского, весь вечер не отпускал. Яша робко пытался что-то сказать маршалу, но Жуков успокаивал Яшу: “Не волнуйся, сиди спокойно, пусть он погуляет”. Солдат-еврей Яша Мучник весь вечер просидел тесте с маршалом. Вот таким он был “антисемитом”.

Когда кончилась война, Жуков в городе Потсдаме занимал огромный дом, где была его резиденция.

Из нашего ансамбля выделили группу солистов, которая обслуживала приемы у маршала. В эту группу вошел и я как ведущий.

Для иностранцев мы считались самодеятельностью. Мол, как только заканчивали в окопах стрелять, так сразу начинали петь и плясать. Короче – любители, как и весь советский спорт.

Однажды на приеме в честь английского фельдмаршала Монтгомери танцовщик Миша Виленский сделал головокружительный трюк. Монтгомери подошел к нему и с недоверием спросил:

– Неужели можно воевать и отрабатывать такие сложные трюки?

Я ответил за Виленского:

– Мы работали над собой не тогда, когда шел бой, а когда на фронте было затишье.

Мне показалось, что фельдмаршал мне не поверил. Но Жуков в знак одобрения мне улыбнулся.

Во время войны наша бригада артистов выступала у разных генералов по разным случаям, и всегда мы находились в передней, далеко от банкетного зала. И когда гости наговорятся, поедят и напьются, тогда приглашают нас, скоморохов, чтобы мы, голодные, их веселили. Маршал Жуков поломал эту традицию. И мы были всегда вместе. Вначале, правда, за отдельным столом.

Я присутствовал на всех встречах Жукова с союзниками – с генералом Эйзенхауэром, Брэдли, Монтгомери и другими. Помню, генерал Эйзенхауэр наговорил Жукову много лестных слов по поводу его полководческого таланта. Он завершил свой монолог словами, что Жуков является главным человеком в победе над фашистской Германией. Жуков с удовольствием слушал мнение этого выдающегося военного специалиста. Маршал неумел, не хотел притворяться и был убежден, что он заслужил эти комплименты. Эйзенхауэр говорил что думал. Жуков прекрасно понимал, что каждое слово передается Сталину. Сталин не мог простить Жукову, что он промолчал с генералом Эйзенхауэром и ни слова не сказал о роли генералиссимуса. Я не встречал более мужественного человека.

Я очень нравился Жукову как артист: мои танцы, рассказы, пародии и, самое главное, мое пение. Я умел пародировать певцов – тенора и баса. Жуков всегда садился за наш солдатский стол и просил меня спеть с ним дуэтом.

Жуков любил петь кабацкие русские песни. Самая любимая его песня была “Не за пьянство, не за буянство и не за ночной разбой. Ах ты, доля моя доля…” Дальше я понятия не имел, какие там идут слова, но меня спасал вокализ, в котором никто никогда не может разобрать ни одного слова. Маршал часто оставлял меня у себя в особняке ночевать, а утром, когда мы завтракали вдвоем, он со мной делился своими мыслями как с равным. Это было странно, непонятно и очень приятно. Конечно, было мне неловко, что я не знаю слов песни, которую мы всегда пели вместе: “Не за пьянство, не за буянство…” И узнать не у кого было, и у маршала тоже разобрать слова, когда мы шли на “форте”, было невозможно.

В резиденции маршала в Потсдаме обслуживающий персонал состоял из лиц мужского пола в чине не ниже генерал-майора. Они были откровенными холуями: чистили маршалу сапоги, накрывали на стол и убирали со стола. Когда они выслушивали распоряжения маршала, то сгибались до полу. Противно было смотреть на этих людей, потерявших к себе всякое уважение. Я уверен, что если бы они вели себя с достоинством, то маршал бы их уважал.

Для маршала эти холуи были кем-то вроде декоративных собачек, но с нами они превращались в свирепых псов. Им нужно было накрывать наш солдатский стол, а им это было противно. Я понимал их, но ничем помочь не мог. Они метали громы и молнии в нашу сторону, злыми глазами с презрением смотрели на нас и тихонько матюкались. Больше всего их злило, что маршал Жуков три четверти вечера сидел за нашим столом. Эти холуи нам мстили как только могли. Па нашем столе из еды почти ничего не было, не говоря уже о спиртном. Только когда Жуков садился за наш стол и хотел с нами выпить, тогда генерал-холуй приносил что-то закусить. Маршал об этом не знал и был уверен, что мы сыты и в порядке.

После воины. Отдых на Черном море.

Конец 1940-х

Паша бригада приезжала в резиденцию Жукова задолго до начала банкета, и когда мы заходили в банкетный зал, на нашем столе ничего, кроме приборов, не было. Смотреть голодному человеку на обильные столы и на с аппетитом жующих и пьющих людей было пыткой. Мне это надоело, я решил воспользоваться расположением ко мне маршала и пожаловаться ему. Я выбрал момент, когда он сел к нам за столик в хорошем расположении духа, не сомневаясь, что мы, как и он, уже поели и выпили. Обняв меня за плечи, он предложил спеть дуэтом. Я ему сказал:

– Товарищ маршал, можно я с вами спою чуть позднее, так как я еще сутра ничего не ел! Нельзя ли приезжать для выступления немного позднее, чтобы успеть у себя пообедать? Здесь нас не кормят.

Глаза, выражавшие неловкость, смущение и длительную борьбу с самим собой, сказали маршалу еще больше. Жуков от злости покрылся красными пятнами. Пренебрежительно, одним пальцем подозвал официанта-генерала и сказал:

– Слушай меня внимательно, это в твоих интересах. Отныне ты будешь подавать на этот стол всё, что тебе скажет Борис. Если что-нибудь будет не так… Пеняй на себя!

А мне скомандовал:

– Давай, Борис, заказывай, а я потом подойду.

Генерал стоял, как телеграфный столб. Он с большим удовольствием меня кусал бы, резал, вешал, стрелял, но… Надо было выполнять распоряжение маршала.

Я прекрасно понимал его положение. Спокойным, интеллигентным голосом, глядя генералу в глаза, начал заказывать:

– Всем по пачке “Казбека” (курили мы все махорку-самосад), водочки, сёмужки, ветчинки…

Заказывал я неторопливо, зная, что с каждым словом заказа ему делается всё хуже и хуже, а мне всё лучше и лучше. И вот так было всегда, когдамы приходили к маршалу Георгию Константиновичу Жукову. Один раз, когда я заказывал, генерал над моим ухом всё время скрипел от злости зубами. Меня это тоже раздражало. Когда дошло до водки, я сказал генералу:

– Принесите пять бутылок водки, чтобы вам не бегать взад-вперед…

Он не выдержал, громко крикнул:

– Б…дь! – и убежал.

…С тех пор прошло много лет. Маршал Жуков умер, познав в жизни всё – мирскую славу и царскую опалу. Я с гордостью вспоминаю нашу дружбу. И вовсе не потому, что каким-то образом оказался пригретым великим полководцем. Дело в том, что я дружил не с Маршалом Советского Союза Жуковым, а с простым, открытым русским мужиком, каким был в обыденной жизни Георгий Константинович».

Глава III

Семья, друзья, карьера

Друзья, я не умру от горя —

Со мной везде, повсюду Боря!

Михаил Светлов – Борису Сичкину

Марсианка

Отгремела война, и наш герой вернулся к мирным заботам: продолжил карьеру в ансамбле. У молодого красавца-танцора отбоя не было от поклонниц, но Боря не искал легких путей, а выбрал в подруги жизни… «марсианку». Впрочем, обо всем по порядку и от первого лица.

Галина Рыбак

«Галит Рыбак – моя будущая жена – и я работали вместе артистами балета в Ансамбле шродного танца Украины. От меня сначала не возбуждала как девушка, но раздражала как человек.

На фоне балетных танцовщиц Галя выглядела на читанной и эрудированной. Шутки, подковырки в свой адрес Галя попросту игнорировала. От наплевательски относилась к моей изобретательности и смотрела на меня как на телеграфный столб. Правда, иронично улыбалась. И я в этой иронии читал: “Боже, мальчик, что ты выпендриваешься, лучше бы книжку почитал”. Это меня выводило из себя, и я не знал, чем ей досадить.

Как-то в гастрольной поездке от и ее подруга Кочубинская купили на двоих духи “Манон”. Желая хоть чем-то досадить и обратить внимание на себя, я в их отсутствие забрался в номер и выпил весь флакон. Трое суток мне было плохо: меня качало из стороны в сторону, во рту ощущал мыло “Коти”. Галя не обратила на это никакого внимания, а Кочубинская пожаловалась балетмейстеру Павлу Вирскому. Он успокоил девушку: “Марина, никакой трагедии нет, просто Борис дней пять будет писать “Тройным» одеколоном”.

Так и жилимы со взаимным неприятием и равнодушием. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Вождь народов Сталин протянул Западной Украине “руку помощи”. А вместе с рукой к бедным полякам и западным украинцам послали наш ансамбль. Скажем так – чтобы не грустилось.

Первым пунктом остановки нашего ансамбля был город Тирасполь. Он произвел на нас, дикарей, ошеломляющее впечатление. Чистый, светлый, люди прекрасно одеты, все красивые и улыбаются, в магазинах всё есть… Ни одного пьяного, все вежливые, как в сказке.

Весь ансамбль бросил вещи в гостинице и убежал но магазинам. Лишь два человека не бросились в этот барахольный омут – Галя и я. Мы остались вдвоем, вместе пошли ужинать.

Целый месяц мы были на гастролях в Западной Украине. И всё это время наш ансамбль но звонку будильника бежал покупать шмотки. Здесь были уже в ходу советские деньги, и цены для нас были смехотворными. Английский костюм, например, стоил 100 рублей, швейцарские часы – 20, столько же стоили лучшие туфли. Я, к примеру, получал тогда зарплату 1000 рублей (старыми).

На концерте никто из танцовщиков и танцовщиц не мог ног поднять, не было сил. Они не спали, па еду времени не оставалось, в голове у всех крепко засели тряпки, и больше ничего. Никто ни с кем не здоровался, глядя на человека, они видели не его, а демисезонное пальто. Все осунулись, постарели, и, честно говоря, противно было на них смотреть.

А мы с Галей в их глазах были сумасшедшими. Мы смотрели кинофильмы, ходили но музеям, вкусно ели в ресторанах и пили вкусное польское пиво в больших бокалах.

Словом, эти качества в Гале мне очень понравились. И, вероятно, ей – во мне. Короче, мы поселились в одном номере. Это был наш медовый месяц, и это была наша свадьба.

У Гали была кличка – Марсианка. Действительно, она была не от мира сего. Ее ничем нельзя было наказать. К деньгам Галя была равнодушна. К нище тоже: есть – хорошо, нет – не трагедия. У нее не было чувства зависти. Кто-то имеет две шубы, бриллианты и т. д. У Гали этого не было, но она не переживала. Жила только творчеством.

У нее замедленные рефлексы в сочетании с рассеянностью. Я прошу ее поставить чай. Она быстро наливает воду в кастрюлю и ставит пустой чайник на огонь. Я за свою жизнь поменял триста восемьдесят семь сгоревших чайников.

Бывает так. Она ставит полный чайник на одну конфорку, а зажигает другую. Этот чай можно годами ждать. Но есть еще вариант: она ставит пустой чайник, открывает газ и не зажигает конфорку. Как я до сих пор жив – просто чудо!

Борис и Галина. Медовый месяц. 1947

Галя очень талантлива: она прекрасно танцует, хорошая драматическая актриса, хорошо рисует, придумывает всевозможные дизайны костюмов, умеет хорошо шить, готовить. Но… если у меня оторвется пуговица на рубашке или пиджаке, я эту пуговицу донашиваю в кармане. Если у нас с Галей намечается ответственный концерт, скажем, через месяц, Галя тут же садится шить новое платье к концерту. Мы не репетируем, она шьет днем и ночью. Ни о какой личной жизни речи не могло быть, пока шилось платье. Наступал день концерта, выяснялось, что новое платье недошито. Она выступала в старом, но зато не знала, что делать на сцене. Виноват, конечно, во всем был я. Оказывается, я поздно ей сообщил. Когда я сообщал за три месяца – результат бывал тот же.

Было время, когда я по своей неопытности звонил ей с работы, сообщал, что буду дома через три часа, и просил приготовить обед.

– Конечно, – бодрым голосом отвечала Галя.

Я приходил голодный домой и садился за стол в ожидании обеда. Боже, какая наивность!

Оказывается на плите стоит только вода, а мясо не брошено, потому что его нет в доме и ждут меня, чтобы я его купил. Я выбегал на улицу. Напротив нашего дома были столовая “Радуга” и кафе “Весна”. Там я обедал. Я бы эти учреждения назвал не “Радуга” и “Весна”, а столовая “Изжога” и кафе “Катар”. Короче говоря, я понял: чтобы быть Галиным мужем, я должен научиться стирать, шить, убирать, готовить, мыть посуду, пылесосить и доставать деньги. Всем этим я овладел.

Когда Галя говорит, что надо поскорее лечь спать, это означает, что суета будет до утра. Она перекладывает вещи с места наместо. В пять утра можно услышать от нее реплику вроде этой:

– Не торопи меня. Видишь, я и так спешу.

Мы очень часто опаздывали на самолет. Я предупреждаю:

– Галя, надо торопиться, самолет улетит без пас.

На что она мне обычно отвечала:

– Яне понимаю, о чем ты говоришь? Что я, пойду с одной накрашенной ресницей?

Иногда на самолет мы успевали, так как у пего есть хорошая манера улетать с опозданием па несколько часов. А вот поезда в Советском Союзе – это кошмар. Поезд отправляется точно по расписанию. Поэтому на поезд мы с Галей никогда не попадали.

Если нас приглашали па день рождения или на свадьбу, то мы приходили только па прощальный поцелуй. Отдавали подарок, поцелуй и голодными уходили домой. Но потом я убил в себе Джентльмена, Рыцаря и Джигита и стал ходить в гости один. Н уезжать один. Галя па меня за это никогда не обижалась.

Галя любит самым близким людям говорить гадости. У меня и сейчас сохранилась большая шевелюра, пет и намека па лысину. Когда мне было двадцать пять лет, Галя говорила, что меня надо так подстричь, чтобы закрыть плешь.

Когда я возмутился, она меня успокоила, что, мол, мне следует смириться – люди стареют, их облик меняется.

Я выпивал не больше, чем веемой знакомые, которые не были пьяницами. Но Галя распустила слух, что я алкоголик и меня надо спасать. Она достала какой-то полусмертельный порошок, насыпала мне в пишу. Когда я выпивал рюмку, то покрывался красными пятнами, сердце учащенно билось. Такие процедуры она проделывала со мной часто. Как-то па обеде у моей племянницы Галя насыпала мне в пюре этого белого порошка, и ее позвали к телефону. Племянница мне сказала о порошке, и я поменялся с Галей тарелками, мы чокнулись, выпили, после чего она имела бледный вид. Вернее, покрылась вся пунцовыми пятнами.

У Гали была очаровательная мама, бывшая учительница, Мария Ивановна Антоновская. Галя ее своими нравоучениями изводила вконец. Мама не то ела, не туда шла, не так сидела, неправильно спала. Маму, то есть тещу, я спасал от дочери. Теще со мной было всегда весело, она прекрасно себя чувствовала.

Галя была мной недовольна и говорила теще про меня всякие гадости. Но она ничего не могла добиться, мы с тещей дружили.

Гале всегда хотелось быть деловой женщиной, разбираться в политике, в медицине, а я ненавижу деловых женщин. Женщина создана для любви.

Галя всем интересуется, но не очень разбирается. Скажи, что у тебя в машине полетела трансмиссия, как она тут же:

– Сам виноват, что полетела. Надо было взять получше.

– Что получше? Это машина Крайслера.

– А почему надо доверять Крайслеру, он заинтересован обмануть. Кто-то звонит, я с ним говорю, а когда вешаю трубку, Галя спрашивает:

– С кем ты говорил?

– С Левой.

– С каким Левой?

– Ты его не знаешь. Это автомеханик.

– Почему ты его знаешь, а я не знаю? Ты просто невнимательный.

И так всегда.

– Кто звонил? – спрашивает Галя.

– Перепутали номер.

– Кто перепутал номер?

– Какой-то мужчина.

– Что ему было нужно?

– Не знаю.

– Почему ты не знаешь?

– Он перепутал номер.

– Почему ты не знаешь, что ему было нужно?

– Да пошел он!..

– Боже, какой ты нетерпеливый. Тебе надо принимать элениум, две штуки на ночь. Еще хорошо попить валерьяночки, ты очень издерган, тебя каждый пустяк раздражает.

Мне трудно объяснить Гале, что у меня золотой характер, что я – чудо выносливости.

Ста Галины в том, что против нее нет оружия. Никакого. Ее нельзя заставить страдать. Она не ревнива, поэтому флирт с кошерной бабой ничего не даст. Лишить ее наследства? Во-первых, нет ничего, во-вторых, она плевала на богатство. Одним словом, она – марсианка. Чего же ты, Бобчик, спрашиваю я себя, будучи землянином, решил связаться с марсианкой?»

В Москву!

В 1947 году талантливого парня пригласили солистом в Ансамбль песни и пляски Советской армии имени А. В. Александрова, где он прослужил почти два года. В конце 40-х годов Борис Сичкин с молодой женой перебрался в Москву и стал штатным артистом Москонцерта. А в 1954 году у молодых родился сын Емельян, названный так в честь дедушки по материнской линии.

«3 августа 1954 года я отвез жену в роддом. Я не уходил оттуда, бродил под окнами палаты, слышал Галины стоны, надоедал врачам дурацкими вопросами. Это продолжалось сутки, пока 4 августа в 8 часов утра не родился мой Емелюшка. Врач, очень красивая женщина, в знак моего мужества закутала Емельяна в одеяло и показала мне его в окно. Галя лежала на третьем этаже. Емельян высовывал часто язычок, смотрел в будущее, но меня не узнавал. Я очень люблю детей. Теперь я понимаю, что тот, кто любит детей, не должен жениться на актрисе. Они, чтобы не загубить свою артистическую карьеру, могут родить тебе одного ребенка, и то это чудо. С нормальной женщиной у меня, конечно, было бы много детей.

С рождением Емельяна жизнь стала серьезней, осмысленней, интересней, мучительней. Галя превратилась в философа, более целеустремленного, чем мать Тереза. Все реже и реже раздавался ее звонкий смех. Она разрабатывала методы воспитания для Емельяна до глубокой старости.

Галина Рыбак в юности

Началось с закалки. Емелюшка ходил во все времена года голым, даже когда у него появилась одежда. Все наше богатство, включая продукты, принадлежало одному Емельяну. Стоило мне взять из холодильника кефир, как был слышен Галин голос из загробного мира:

– Борис, не трогай кефир, это для Емелюшки.

Я покупал десять бутылок кефира – все равно лучше К нему не прикасаться. Я покупатель Атлет! Москва, 1960-е оптовый, и если находил апельсины, то покупал пудами. Но стоило мне взять апельсин, как тут же раздавался голос Командора:

– Борис, не ешь апельсины – это для Емелюшки.

В моем распоряжении оставался только водопровод, но зато им я мог пользоваться круглосуточно.

При таком оригинальном воспитании Емельян должен был вырасти эгоистом и таким жадным, как “композитор” Фрадкин. Но, к счастью, Бог миловал.

Весь смысл и лейтмотив Галиной жизни сосредоточились в одной фразе:

– Борис, давай сядем и спокойно поговорим о нашем сыне.

Атлет! Москва, 1960-е

Я тысячу раз садился и спокойно говорил о сыне. Потом я уже неспокойно садился и говорил. Со временем при упоминании: “Давай сядем и спокойно…” – я хватался за кинжал. В самых невероятных обстоятельствах Галя просила меня сесть и спокойно…

Представьте себе, в дом лезут воры. Вы думаете,

Галя скажет: “Позвони в полицию”? Галя скажет:

– Борис, давай сядем и спокойно поговорим о нашем сыне.

Я меньше думал о родине, а больше о сексе. Чтобы перейти к сексу, мне нужно было дипломатично уйти от темы о сыне.

Емеля.

Середина 1950-х

– Галя, вот я люблю, когда тихо, никого нет. Мы можем раздеться догола, это же прекрасно.

Галя:

– Хорошо. Давай разденемся догола, сядем и спокойно поговорим о нашем сыне.

Это же можно сойти с ума! Я как-то сказал Гале:

– Емельян по возрасту приближается к Рабиндранату Тагору.

– Какое это имеет значение? – возразила Галя. – Для нас он ребенок. Наша жизнь кончилась, мы должны жить только для Емельяна.

– Галя, запомни, я не умру, пока не рассчитаюсь со своими долгами. Галя долго на меня смотрела, как на бессмертного, потом сказала:

– Паяц ты, Борис, тебе лишь бы паясничать.

Я уверен, что если бы Галя меня застала в постели с другой женщиной и я бы ей сказал: “Галя, давай сядем и спокойно поговорим о нашем сыне…” – она тут же плюхнулась бы на пол».

Емельян

Борис Михайлович любил сына самозабвенно. Не было в его жизни человека ближе и дороже. Друзья артиста в один голос говорили, что ради Емельяна он в прямом смысле был готов снять с себя последнюю рубашку. На вопрос о невероятной любви Сичкина к сыну давний друг семьи шансонье Вилли Токарев ответил так: «Ничего невероятного… Его любовь была такой, какой она должна быть у каждого отца. Он находил в ней счастье, радость и видел свое предназначение».

Читая воспоминания Бориса Михайловича о детстве и юности Емельяна, убеждаешься в правоте этого мнения: такой теплотой и искренностью веет от его слов.

«Емельян был ангелочком. Я не мог с ним расстаться ни на один день. Не видеть его – не жить. Когда Гмелюшке было шесть месяцев и он лежал в коляске, артист-иллюзионист Константин Зайцев рассказывал мне:

– Понимаешь, Борис, я подошел к твоему Гмелюшке, начал ему строить рожки, всякие там тюсеньки-мусеньки… Он не улыбнулся, а посмотрел на меня осмысленным и презрительным взглядом, мол, что ты, старый дурак, выпендриваешься. Мне стало неловко, и я сбежал…»

Леонид Бабушкин[8]:

«Существует мнение, что природа отдыхает на детях. Поскольку я знал наследника Бориса с пятилетнего возраста, могу категорически опровергнуть это утверждение. Назвали родители своего ребенка Емеля.

Мать, Галина Емельяновна, видимо, в честь своего отца, а папа – в честь фольклорно-сказочного создания.

С детских лет Емеля не переносил одиночества. Когда родители собирались на концерт, он не плакал, не кричал, не бился в истерике. Выслушав родительские доводы, что они скоро вернутся, он очень спокойно говорил: “Идите! Хотя будет жаль, поскольку вы не увидите великолепного пожара, который я устрою”. Летом семья отдыхала на Черном море. Надо заметить, что маленькое создание во всем подражало своему папе: в позах, жестах, интонации. У мальчугана спросили, кем он хочет стать, когда вырастет. Он не задумываясь произнес: “Отдыхающим!”

Счастливый отец. С сыном Емельяном.

Середина 1950-х

То, что ребенка надо обучать иностранному языку, у родителей не вызывало сомнений. Спор возник – какому. Борис считал, что английскому, Галя – французскому. Аргументировала свой довод тем, что вся балетная терминология на французском. Пригласили бонну-француженку. Оставив отпрыска на ее полное попечение, со спокойной совестью уехали на гастроли. По приезде пригласили гостей. Галя торжественно произнесла: “Сейчас Емелюшка будет говорить по-французски”. Гувернантка произнесла фразу на языке Бальзака и Гюго. Емельян смотрел на нее как баран на новые ворота.

– Почему ты не отвечаешь? – спросила мать.

– Мне этот язык не знаком.

– Так чему же тебя учила бонна?

– Воровать.

Немая сцена. Первым пришел в себя Борис.

– Как это было?

– Учительница сказала, что я очень хорошо выгляжу, не вызываю ни малейших подозрений и могу спокойно красть. На меня никто не подумает. Как ни странно, она была права. Я взял три банки шпрот, пять пачек масла, семь – чая, много плиток шоколада. Мы обчистили пару продуктовых, завтра собирались в промтоварный. А тут, как назло, приехали вы!

На выпускных экзаменах в консерватории отец указал Емельяну на пианистку, очень слабую исполнительницу, но красивую женщину:

– Посмотри, Емеля, настоящая Венера Милосская!

– Да, только для большего сходства за исполнение ей надо бы отрубить руки.

Случился однажды в жизни моего друга трудный период. Галя попала в больницу, сына отчислили из консерватории, и подросток связался с дурной компанией, стал пропадать из дома, выпивать. Сичкину друзья, педагоги в один голос советовали посадить сына на десять суток за мелкое хулиганство. Одумается, всё поймет. Отцу пришлось уговаривать начальника милиции, чтобы скидок не делали. И вот через десять суток надо было забирать сына из участка. Картина, представшая глазам отца, была достойна кисти художника. На столе, заваленном снедью, закусками, среди бутылок с коньяком и водкой с гитарой в руках царил сын, пел цыганские песни. Голова его была подстрижена по последней моде – “под ноль”. За столом сидели начальник милиции с гармошкой, его зам по политической части, рядовые милиционеры. Появление Бориса вызвало возглас майора: “Буба!” и команду подчиненному: “Разливай!” Опешивший Сичкин выдавил из себя:

– Я приехал его забрать.

– Буба! – взмолился начальник. – Оставь еще на несколько дней парня! Чудесный малый! Как играет! Как поет! Как пьет!

– И давно вы гуляете?

– Нет, всего десять дней.

Емельян слез со стола, поцеловал отца и спросил:

– Может, мне задержаться на несколько деньков? За меня не беспокойся! Ребята доставят меня домой на машине!

Если ситуация в отделении милиции ошеломила Бориса, то в других случаях он сам мог кого угодно огорошить. Он считал: чем невероятнее будут его слова, тем охотнее ему поверят. Зарубежные поездки у многих эстрадных артистов вызывали повышенный интерес, в особенности кто и что привез. В программе, в которой выступали Сичкин, Миров и Новицкий[9], участвовал один акробат, особенно активно интересовавшийся иностранными гостинцами.

Емельян Сичкин

– Я, – сказал Буба, – решил не мелочиться, не брать шмотки, привезти хоть одну, но крупную вещь. Купил дирижабль.

– Шутишь? – глаза коллеги полезли на лоб.

К разговору подключился Миров:

– Дело, конечно, ваше, но не понимаю, зачем вам сдался дирижабль?

После слов коллеги акробат уже не сомневался в правдивости истории:

– А где он находится? Во Внуково?

– Если бы. В Конотопе!

Миров вновь заметил:

– Борис! Не обижайтесь на меня, но это глупость!

– Полностью с вами согласен, Лев Борисович. Глупее ничего придумать нельзя. Плачу за стоянку тысячу рублей в год. Во время отпуска мы с женой едем поездом до Конотопа, там берем такси до аэродрома. Сколько денег! А пока надуешь этот проклятый дирижабль, сколько сил надо!

– Да продай ты его!

– А кто купит? Кто захочет возиться? Непростительная глупость! Если бы не этот проклятый дирижабль, сколько бы я мог купить угля!

– А уголь-то вам зачем? – спросил акробат.

Ему никто не ответил. Все хохотали…»

Как и любому отцу, Борису Михайловичу пришлось пережить немало беспокойных часов, воспитывая гениального сына. О проблемах переходного возраста у Емелюшки Борис Михайлович вспоминает, как всегда, с юмором, но сквозь его тонкий, как никогда, покров просвечивает настоящая душевная боль и страх возврата тех неприятных моментов.

«У Емельяна абсолютный слух. Занимаясь музыкой, он делал большие успехи и был гордостью музыкальной школы. Мы не знали горя. Когда он поступил в музыкальное училище, попал в компанию подонков. Сын начал выпивать, драться, пропадал на неделю. Короче – кошмар. Ему было шестнадцать лет – переходный возраст. Он метал ножи в дверь ванной. Когда она начала напоминать решето, перешел к другим дверям. Потом он начал упражняться с топором. Я бросил театр, перестал сниматься в кино, ездил по всей Москве его искать. После очередного мордобоя в училище его собирались отчислять, но появлялся я, устраивал там шикарный концерт, и его оставляли. Я из училища не уходил, на все праздники устраивал им концерты с самыми популярными артистами. И только это его спасало от отчисления. Нервы были на пределе.

Переходный возраст у Емельяна продолжался. Я был беспомощен и не знал, что предпринять. В это время я снимался в кинофильме “Человек играет на трубе”. Поэтом в этом музыкальном фильме был Политанский. Когда он узнал о моей трагедии, сказал мне:

– Борис Михайлович, считайте, что вам очень повезло. Я вам помогу. У меня есть друзья – семейная пара врачей и педагогов, которые специализируются на трудновоспитуемых детях. У них вышло семь книг. Они – кандидаты наук и лауреаты государственных премий. Я заказал шикарный ужин в ресторане Дома литераторов, с нетерпением ожидая встречи с этими выдающимися людьми. Сели, выпили, закусили, разговорились. Я подробно рассказывал о Емельяне год за годом и наконец дошел до этого страшного эпизода. Ученый-педагог что-то отмечал в блокноте, кивал головой в сторону жены, которая в ответ улыбалась. Я видел, что они понимают друг друга с полуслова. Я был весел, шутил, надеялся, что скоро мои мучения с любимым сыном кончатся, мы продолжали пить. Поэт Политанский улыбался мне, показывая большой палец. Мол, не беспокойся. Просидев вместе в ресторане часа два, я спросил их:

– Простите, пожалуйста, а у вас дети есть?

– Один сын, – ответила она, а муж заметно помрачнел.

– Сколько ему лет?

– Через месяц будет семнадцать.

Муж не проронил ни слова, налил себе полстакана коньяка и залпом выпил.

– Борис Михайлович, вы затронули очень больную тему, – продолжала она. – Семен Аронович сильно повздорил с сыном. Наш сын Сережа до пятнадцати лет был безукоризненный мальчик. Потом стал нецензурно выражаться, начал нас оскорблять. Когда Семен Аронович делает ему замечание, он обзывает его графоманом и, простите меня, мудаком. А когда я сказала Сереженьке, что стыдно так обзывать отца, он мне ответил: “А ты бы помолчала, – извините, ради Бога, – старая б…дь”. Тут Семен Аронович не сдержался и сказал ему: “Последний раз предупреждаю, Сергей, еще раз услышу, что скажешь маме “старая б…дь”, я тебя выгоню из квартиры“. – “Ты, козел, шестерка, я вас скорее шугану отсюда”. И опять же, конечно, графоман и мудак. Я ему сказала, чтобы он извинился перед отцом, а он опять меня обозвал, ради Бога извините, старой б…дью. Семен Аронович не выдержал и ударил Сережу ладонью по щеке. А Сереженька со всей силы ударил Семена Ароновича в челюсть, и Семен Аронович перелетел через стол, через кровать, и если бы не шкаф, то вылетел бы в окно. Две недели ничего не мог есть.

– Мне и сейчас жевать трудно, – сквозь скрежет зубов ответил Семен Аронович. Жена продолжала свой рассказ:

– Потом Семен Аронович схватил топор и помчался за Сергеем.

– Я его, эту сволочь, все равно зарублю, – подтвердил профессор Семен Аронович, налил себе еще полстакана коньяка, выпил и стал похож налобстера.

– А как же ваш метод, применяемый для трудновоспитуемых? – поинтересовался я.

– Борис Михайлович, – сильно заплетающимся языком ответил Семен Аронович, – все эти методы муть. Их надо бить ломом по голове. Бедный поэт Политанский, он был так огорчен, что они не могут мне помочь. А я так развеселился! Я получил удовольствие.

Емельян еще немного побушевал, потом были отдельные вспышки. И переходный возраст закончился. Сын окончил консерваторию, стал композитором. Сегодня у меня нет ближе друга, чем Емельян».

Теперь Сичкин-младший – успешный композитор. Он пишет серьезную классическую музыку в частности, оперу «Ромео и Джульетта», над которой работал, по собственным словам, «всю жизнь». В начале 1990-х годов Емельян Сичкин был приглашен с сольным концертом в честь юбилея открытия знаменитого зала «Карнеги-холл». Выступление прошло с супераншлагом. А диск с его композицией памяти погибших на «Шаттле» астронавтов разошелся по США многими тысячами копий. Впрочем, не будем забегать вперед.

На сцене и в жизни

С 1955 года Борис Сичкин и Галина Рыбак начали работать в ансамбле литературной и театральной пародии «Синяя птичка» под руководством Виктора Драгунского. Борис сам писал тексты, выступал постановщиком сценок и балетмейстером. Особым успехом пользовался их номер «Танцы сидя», высмеивавший тесноту и неудобство малогабаритных квартир, и многие другие острые сценки.

Акын. На сцене театра «Крошка». Москва, 1960-е.

Фото Л. Бабушкина

Но то, что нравилось публике, не всегда вдохновляло чиновников из Министерства культуры. Часто невинные, казалось бы, скетчи неожиданно запрещались к показу, и Борису Михайловичу оставалось лишь горько вздыхать и придумывать новые номера:

«Это были пародии, потрясающие, гениальные пародии. Например, я делал пародию на иллюзиониста, выходил во фраке, в цилиндре, с двумя ассистентками. И всё строилось на фигах. Я вытаскивал фигу. Опускался ящик, открывали 15 ящиков. И в самом конце была фига. Канадский и английский послы каждый день были на этом спектакле. И вдруг снимают этот номер. Это был любимый номер – хохотали до слез. Я пришел в Министерство культуры узнать, почему сняли этот номер. Так мне ответили:

«Неизвестно, каким смехом смеялись эти консулы»».

Борис Сичкин в образе. 1970-е

Одно время вместе с Сичкиным в программе выступала Вера Георгиевна Белоусова-Лещенко, вдова знаменитого в 30-50-е годы XX века певца Петра Константиновича Лещенко. Житель Бессарабии, он в революционное лихолетье оказался невольным изгнанником, эмигрантом (Румыния аннексировала эти территории в 1918 году – Прим, авт.), а потому его творчество оказалось под запретом. В 1952 году Петр Лещенко был арестован и погиб в румынской тюрьме, а его молодая супруга была репрессирована и провела несколько лет в советском ГУЛАГе[10].

Вера Белоусова-Лещенко:

«После заключения, вернувшись к концертной деятельности, я познакомилась и работала в одной программе с Борисом Сичкиным. В конце 50-х нашей концертной площадкой был Сад имени Баумана в Москве. Впервые для нашей эстрады утвердили программу “Невероятно, но факт”. Не сборный концерт, а музыкальный спектакль, режиссером которого был Сичкин. Программа включала литературные и театральные пародии, интермедии, танцевальные сценки. Вели программу Борис и Евгений Кравинский. Исполнителями танцевальных сценок были Сичкин и его жена Галина Рыбак. Борис был очень пластичным, легким танцором. Это были очень талантливые номера. У меня было целое вокально-эстрадное отделение с музыкальным ансамблем Михаила Липского.

Поражали в Борисе жизнелюбие, доброжелательность, нескончаемый юмор. Умел и слова хорошие найти, и куплеты на ходу сочинял, импровизировал блестяще. Легко было рядом с ним.

Как-то Сичкин спросил меня:

– Верочка, откуда тоска в глазах такая? Еврейский взгляд со слезой!

– А вы не знаете?

– Знаю, но надо жить. Ваша карьера должна красиво сложиться. Позднее он мне признался, что поначалу воспринимал меня только как просто вдову великого Петра Лещенко, а поработал и понял, что я – достойная вдова Петра Лещенко. Я обрадовалась, что о Пете можно поговорить, но Борис быстренько свернул разговор, переключился на какую-то шутку. И тогда, и потом, и еще потом многие боялись говорить о Петре Константиновиче».

Сичкин дружил со многими известными людьми своего времени: Леонидом Утесовым, Юрием Левитаном, конферансье Смирновым-Сокольским и Михаилом Гаркави, поэтом Михаилом Светловым… Автор бессмертных «Каховки» и «Гренады» даже посвятил своему товарищу блестящий экспромт: «Друзья! Я не умру от горя – со мной везде, повсюду Боря».

Б. Сичкин и Ю. Никулин на встрече с генералитетом. Москва, 1960-е. Фото Л. Бабушкина

Известно, что Светлов любил выпить, но никогда никто не видел его пьяным. Как-то Сичкин попросил Михаила Аркадьевича поделиться секретом: когда надо прекратить пить? Светлов ответил: «Когда начинаешь пить, выбери среди окружающих самую уродливую женщину. Пей и поглядывай на нее. В тот момент, когда эта женщина покажется тебе красавицей, останавливайся. Норма выполнена». Борис Михайлович урок запомнил: выпить он был способен немало, но никто и никогда не мог отметить этого по его внешнему виду или поведению.

Михаил Светлов

В 1959 году Сичкин работал в труппе Театра киноактера. В качестве балетмейстера участвовал в создании драматических спектаклей, в том числе «Свадебное путешествие», «Проснись и пой» для Театра сатиры, «Красные дьяволята» для Театра имени Н. В. Гоголя, выступал в закулисном театра «Крошка» при ЦДРИ.

Леонид Бабушкин:

«Стоя в боковом проходе большого зала ЦДРИ во время спектакля театра “Крошка”, – вспоминает фотограф свое знакомство с Сичкиным, – я почувствовал, как чья-то рука легла на мое плечо. Тут же раздался внушительный шепот: “Разрешите пройти. Мне надо подать реплику с места”. “Если вам нужно подать реплику с места, то зачем вам проходить?” – ответил я, не поворачивая головы. “Тоже верно!” – раздался заразительный смех. Затем последовала и реплика. Я повернул голову. За моей спиной стоял упитанный человек с небольшими завитками темных волос. Из бокового прохода в переполненном зале он начал диалог с артистом, находящимся на сцене. В первое мгновение я даже не понял, что это была “подсадка”. Заранее подготовленный “случайный зритель” прошел на сцену…»

В 1954 году состоялся кинодебют Сичкина – он снялся в небольшом эпизоде в фильме «Анна на шее». Затем было несколько лет простоя, но с начала 60-х предложения от режиссеров начинают поступать довольно регулярно. Он играет роли второго-третьего плана в картинах: «Капитаны Голубой лагуны» (1962), «До свидания, мальчики!» (1964), «Секретарь обкома» (1964), «Последний жулик» (1966). Фееричная звезда артиста-танцора прочно укрепилась на кинематографическом небосклоне не сразу Взошла она после выхода в прокат ленты режиссера Э. Кеосаяна «Неуловимые мстители» (1966) по повести П. А. Бляхина «Красные дьяволята». Этот приключенческий фильм объединил в себе революционную романтику с вымышленной интригой. «Он продолжил богатую биографию американского вестерна, – пишет Леонид Бабушкин в очерке “Звезда Бориса”. – Память запечатлела в мельчайших подробностях события тех уже далеких лет. Борис Сичкин, хохотун и насмешник, говорил серьезно, без тени юмора, что для него почти невозможно: “Понимаешь, Сергей Ермолинский вместе с Эдмондом Кеосаяном написали сценарий. Там есть роль вот такая! – Большой палец правой руки поднялся вверх, а мизинец, медленно оттопыриваясь, шел круто вниз. – Моя роль! Моя!” Увидев фильм, я убедился в правоте Бориса и его творческой интуиции. Эта была его коронная роль. Он сыграл самого себя – артиста, человека легкого, остроумного, не унывающего ни при каких обстоятельствах, наполненного добрым юмором. Его традиционное киноприветствие: “Я из Одессы! Здрасьте!” вошло в жизнь. Казалось, что его популярность, грандиозный успех не имели границ…»

Валентин Крапива[11]:

«…Сичкин часто приезжал в Одессу с концертами. Помню Дворец спорта. Аншлаг. Я проник за кулисы, пробился сквозь толпу, приоткрыл дверь гримуборной. Ну наконец хоть одно одесское лицо. А то всё какие-то тетки с букетами. И это всё по-деловому, как будто расстались только вчера: “Ты мне нужен. Я тут должен был работать два отделения с Мулерманом: я первое, он – второе. Так этот гад не приехал. Первое отделение я честно бил чечетку, а что делать во втором, ума не приложу. У тебя нет какой-нибудь одесской хохмы, чтобы потянуть время?” Я рассказал ему пару незатейливых историй. “Проверим. Всё равно больше трепаться не о чем”, – сказал Сичкин. В итоге зал стонал. Нет, не потому, что хохма была люкс. Одесса, которая не любит самозванцев, Касторского приняла без второго слова.

В 1968 году фильм о “неуловимых” получил премию Ленинского комсомола «Красная гвоздика». В одночасье герои картины стали узнаваемы, обсуждаемы и любимы. Казалось, что прилив славы и популярности неиссякаем. И вдруг тишина. Безмолвие. Занавес неизвестности скрыл полюбившуюся ленту. Никаких официальных объяснений…»

В картине «Неуловимые мстители» Эдмонд Кеосаян собрал великий актерский состав: Армен Джигарханян, Савелий Крамаров, Инна Чурикова, Ефим Копелян. А как блистали юные звезды: Виктор Косых, Василий Васильев, Михаил Метелкин!

Лучший друг

Несмотря на разницу в годах, особенно крепкая дружба связывала Бориса Сичкина с Виктором Косых, сыгравшим Даньку. Алекс Сингал записал воспоминания Виктора Ивановича:

«Когда мы познакомились с Борей Сичкиным (именно так он разрешал называть его), шел 1966 год, мне было 16 лет. Тогда как раз пробовали актеров в фильм “Новые приключения красных дьяволят”. Просто есть еще немой фильм “Красные дьяволята”, где главные герои – русские брат с сестрой, китаец и негр. Эту тему в нашем фильме сразу отмели, потому что отношения с Китаем были недобрые.

Виктор Косых и Алекс Сингал. Интервью

В итоге режиссер Эдмонд Кеосаян решил снимать троих русских и одного цыганенка. На роль Бубы Касторского сперва планировался Михаил Водяной, кстати, друг Бори Сичкина. Но вдруг совершенно случайно то ли Водяной привел Борю с собой, то ли еще как-то, но режиссер увидел Борю Сичкина и сразу понял, что это уникальный человек, который ни на кого не похож. У всей съемочной группы своими неординарными шутками Боря вызывал гомерический хохот. Собственно, увидев Сичкина, режиссер уже не сомневался, кто будет играть Бубу Касторского. Я лично тогда понятия не имел, кто такой Борис Михайлович Сичкин, да и мало кто знал его, но именно с этого самого фильма я подружился с Борей на всю жизнь!

Самый первый фильм – “Неуловимые мстители” – наша съемочная группа выезжала снимать в город Новая Каховка. Там и началось мое знакомство с Борей. Невозможно было общаться с этим удивительным человеком, а после пребывать в плохом настроении. Боря мог шутить абсолютно в любой ситуации, и его юмор не оставлял равнодушным даже самого угрюмого человека.

Вспоминаю очень смешной случай. Мы возвращались со съемок на реквизитной старой машине (которая, если помните, во втором фильме про неуловимых врезалась в витрину аптеки). За рулем машины сидел Миша Метелкин, который играл Валерку-гимназиста, а пассажирами были Боря Сичкин, я, Вася Васильев (Цыганенок) и Валя Курдюкова (Ксанка). Сложность этой машины состояла в том, что у нее были механические тормоза и от силы нажатия ноги на педаль зависело, как она затормозит! Я сидел рядом с Метелкиным, а трое – Сичкин, Цыганенок и Ксанка – сзади. Мишка Метелкин водил машину довольно профессионально – специально для съемок его учил известный каскадер Александр Микулин. Но ехали мы по ялтинскому серпантину, рядом пропасть, и Мишка очень сильно гнал, обгоняя все машины. Было немного тревожно, конечно. В общем, когда мы подкатили к гостинице, из машины первым вышел Боря Сичкин, бледный, весь в поту и с траурным выражением лица. С минуту он так драматично, молча постоял около машины, потом подошел к Метелкину и сказал очень громко, торжественно и кланяясь: “Михал Михалыч, большое вам спасибо за СТРАХ!”

Вы понимаете, он всю дорогу ехал, не проронив ни слова, но с ужасным испугом, лишь когда мы остановились, Боря в своем стиле и выдал. Больше никогда такого ужаса на лице Сичкина я, к счастью, не видел. Видимо, тогда Боря действительно очень сильно боялся, но не подал виду перед пацанами молодыми да перед девчонкой. Нам было тогда и смешно, и жалко Борю одновременно.

Даже в таких опасных ситуациях ему не изменяло чувство юмора. Потом, когда он уже уехал за границу, Боря кому-то из своих друзей прислал письмо следующего содержания: “Живем мы здесь, конечно, неплохо, хотя на еду денег не совсем хватает, и я в последнее время очень сожалею о том, что не взял из Союза с собой жидкого асфальта! Ведь он мне здесь так сильно “необходим”, как всё то г… но, которая набрала с собой моя жена”.

Боря сам потом мне рассказывал, что, вместо того чтобы тащить с собой из СССР всякую ерунду, как его жена Галя, он взял лишь один фотоаппарат, продал его, и они смогли на эти деньги жить целый месяц! А Галя повезла с собой какие-то кастрюли, сковородки и т. д. Поэтому Боря с иронией, присущей только ему, и написал такое веселое письмо.

Данька и Буба.

Кадр из фильма «Неуловимые мстители»

Так уж сложилось, что Боря проникся именно ко мне всей душой. Может, потому что я был старше других ребят, может, еще почему-то, но из всей нашей четверки “неуловимых” потом на творческие встречи по городам и весям ездил лишь я, ну и, конечно, Боря.

Но с Борей мы ездили лишь по СССР, а вот за границу, например в Болгарию, его не пустили. Боря был невыездной. Тогда по идеологии коммунистической партии любой выезжающий за границу должен был быть морально устойчив, образован, ну и пятый пункт должен был быть в порядке. Кстати, в Болгарию также не поехал и Васька Васильев, потому что у него было всего три класса образования. А Боря, видимо, из-за пятого пункта. Кстати, по той же причине был невыездным и Савелий Крамаров, который тоже снимался в “Неуловимых”. А чуть позже к списку невыездных – Сичкину, Крамарову и Васильеву – прибавился и наш режиссер Эдмонд Кеосаян.

Данька. «Неуловимые мстители»

Мы были как-то в Венгрии с творческими выступлениями, и в гостинице Кеосаян подрался с портье. Это был какой-то бывший эсэсовец и ненавидел нас. Он делал вид, что не понимает, и постоянно подсовывал Кеосаяну записочки, чтобы он написал свой номер комнаты и т. д. Хотя этот портье великолепно и сам знал русский язык. Однажды Кеосаян не выдержал – набросился на него с кулаками и выдал матом попутно такое, что тот сразу выдал ему ключи. На другой день к Кеосаяну приехали товарищи из нашего посольства, принесли билет и сообщили, что он должен в срочном порядке покинуть Венгрию. Кто-то быстренько успел стукнуть куда следует об этом конфликте. С той поры и Кеосаян стал невыездным.

Однажды после очередной съемки “Неуловимых” Боря Сичкин сказал: “Вить, давай заедем ко мне домой (работа тогда шла в Москве на киностудии), хочу познакомить тебя с моим сыном-разгильдяем”. Я спрашиваю: “Боря, а почему ты его разгильдяем называешь?” – “Ты понимаешь, Витька, он учится в консерватории, играет на фортепиано, курит сигарету и прямо о фортепиано ее тушит! Вот такой он разгильдяй, Витя!” Пришли к Боре домой, и я вижу такого полненького, кругленького мальчишку-еврейчика, совершенно безобидного и добродушного. Боря говорит ему: “Ну, Емеля, давай сыграй-ка что-нибудь дяде Вите”. Мне тогда было уже 18 лет, а Емеле лет 13. Он что-то такое сыграл на рояле, причем сыграл совершенно великолепно! Кстати, рояль был единственным предметом мебели, который стоял в одной большой комнате. Боря тогда жил на Садовом кольце, почти напротив центральной ГАИ, у него была большая однокомнатная квартира.

В тот день я впервые попал домой к Сичкину. Запомнилось, что жила его семья очень скромно. Чистоты и порядка дома у Бори тоже особо не наблюдалось, потому что Галя попросту забывала об этом.

Она часто болела, и ей периодически приходилось лечиться, лежать в разных стационарах. Да и общался, по словам Бори, он с женой не очень-то хорошо, но так как они являлись мужем и женой, то жили всю жизнь вместе.

Вспоминается мне такой момент со съемок “Неуловимых”. Фильм считался первым, так сказать, трюковым кино в СССР, где трюков было достаточно много, и их исполняли сами артисты, то есть мы. Если вы заметили, у Сичкина-Бубы штаны были сильно в обтяжку, клетчатые такие брючки. Дело в том, что Боря был очень крепким физически человеком и фигура соответственная. У него и руки, и ноги были очень мощные, и подобрать на него удалось лишь ту одежду, которую вы впоследствии и увидели в кино.

Снимали сцену в трактире, где главные герои сначала спаивают бандитов, а потом врываются к ним. Там же оказывается и Буба Касторский, который начинает активно помогать нам, оглушая бандитов ударами гитары. Был момент, когда Боря бил бандита не гитарой, а кулаком по голове. Роль этого бурнаша играл каскадер очень крупный, высокого роста и атлетического телосложения. Ему под папаху вставляли специальную свинцовую прокладку, чтобы голова была защищена. И вот лежат все поверженные враги на полу, Буба поет “Очи черные”, этот бандит приподнимается, и Буба его оглушает новым ударом. Дублей было много, и свинцовую прокладку подложили не зря, потому каскадер говорил: “У Сичкина очень тяжелая рука, и бьет он больно”. Отсняли финальный дубль, все валявшиеся на полу артисты поднялись, а тот “бандит” так и остался лежать на полу! Заметили это не сразу, но когда поняли, что с каскадером что-то не в порядке, перепугались не на шутку, и больше всех сам Боря. Ведь именно он оглушил кулаком артиста-каскадера. Все склонились над жертвой, снимают с него папаху, а он лежит без сознания! Сила удара Бори Сичкина повергла киношного врага не в шутку а всерьез. Человека пришлось приводить в чувство с помощью нашатыря! Когда уже этот громила-каскадер пришел в сознание, Боря, как бы оправдываясь, объяснял: “Я же знал, что там защита под шапкой, я лишь хотел достоверно сыграть…”

Кадр из «Неуловимых». Секунду спустя гитара Бубы обрушится на голову гарного хлопца в папахе

В жизни Боря был доброжелательным человеком, очень компанейским и в перерывах между съемками веселил всех. Бывает, снимают, например, сложную сцену, а те артисты, кто не занят в этот момент в кадре, или просто местные жители вдруг где-то в стороне как хором засмеются!.. Кеосаян кричит: “Стоп, что там такое происходит?” Народ разбегается, и сразу видно, что в середине стоит Сичкин, который что-то рассказывал. И лишь потом выясняется, что он им что-то такое смешное сказал, что ни один человек не смог удержаться от заразительного хохота. С Борей невозможно было больше пяти минут о чем-то серьезном говорить, он сразу переходил на юмор, но юмор его никогда не был черным, злым. Он мог своими шутками запросто поставить в неловкое положение хозяев квартиры, сказав неожиданно: “Да-а-а, бедновато вы живете, однако, птичьего молока у вас нет!” Люди терялись, потому что Боря говорил подобные вещи с очень серьезным лицом, но потом сразу понимали, что он шутит, и зла на него невозможно было держать.

Один раз были с Борей в Грозном на гастролях, и нас пригласил в гости легендарный Махмуд Эсамбаев. Махмуд повел нас в свою баню. С нами были Андрей Миронов с женой Ларисой Голубкиной. После бани сидели за столом: в центре внимания был Боря, ну и, конечно, Андрюша Миронов, который тоже мог выдать остроту. Кстати, Миронов с Сичкиным не сказать что дружили, но были в весьма добрых отношениях. У Махмуда за столом Боря шутил так, что кушать вкусности, которые выставил на стол гостеприимный Махмуд, просто не было возможности от удушающего смеха, от шуток и баек Бори. Например, он вспомнил, как один раз разыграл по телефону знакомого, очень известного композитора. Шли 70-е годы, у власти был Леонид Ильич Брежнев. Боря позвонил композитору домой и голосом генсека сказал приблизительно следующее: “Дорогой товарищ, вы такой популярный композитор у нас в стране, поэтому мы решили назвать вашим именем большое судно!” Композитор, услышав в трубке голос вождя КПСС, сразу жутко засмущался и начал оправдываться: “Ну что Вы, дорогой Леонид Ильич, зачем ради меня судно называть, не надо, я скромный человек”. Так он минут пять оправдывался перед “генеральным секретарем”.

А Брежнев” его внимательно выслушал и на прощание сказал: “Вы меня не поняли, это судно ассенизаторное, оно поплывет по Волге-матушке, будет собирать г…но и называться вашим именем”. Что испытал тот композитор, услышав подобный “комплимент” из уст генсека, можно только догадываться.

Миша Метелкин, Вася Васильев и Витя Косых. 1969

А вот другой трагикомический случай, который Боря разыграл в гостинице “Центральная” на улице Горького в Москве. Мы сидели в номере в компании нескольких крупных в Союзе концертных администраторов. Разговор шел про деньги: кто сколько зарабатывает, у кого какие левые концерты и всё в таком духе. А в те годы подобные обсуждения могли быть очень наказуемы, но компания была как бы своя и поэтому никто особо не боялся вести подобные разговоры. Ни я, ни остальные, конечно же, не знали, что до того, как войти в этот номер, Боря успел подговорить горничную: он вручил ей пачку американских сигарет, сверил с ней часы, чтобы время точно совпадало, и попросил, чтобы она минута в минуту вошла в номер и сделала то, о чем они договорились. Горничная, видимо, узнала Сичкина и поэтому согласилась на такой спектакль.

Беседы о нетрудовых доходах были в самом разгаре, как вдруг неожиданно всё это время молчавший Боря сказал: “Зря, друзья мои, вы ведете тут такие разговоры, ведь кругом понапиханы “жучки” и нас наверняка прослушивает КГБ!” Разговоры сперва немного стихли, но уже через несколько секунд все решили, что Боря их разыгрывает, и продолжили говорить о своем.

Тогда Боря сказал: “Ах, вы не верите, что нас прослушивают? Ну так смотрите, сейчас мы это проверим”. И Боря, хлопнув в ладоши, громко произнес на весь номер: “Будьте любезны, если вы меня сейчас хорошо слышите, принесите, пожалуйста, через пару минут пачку сигарет!” В номере наступила гробовая тишина, все замерли и стали ждать с надеждой на то, что это шутка. Но надежды их были полностью разрушены, когда ровно через две минуты в номер вошла горничная и сказала: “Товарищ майор, вы просили сигареты, пожалуйста, вот…” Боря Сичкин встал, подошел строевым шагом к ней, взял сигареты, отчеканил по-военному: “Большое спасибо! Вы свободны!” И сел на место. Какими были в тот момент лица всех присутствующих, трудно передать. У людей просто отвалились челюсти, и они выглядели так жалко, что, вероятно, в тот момент Боря даже пожалел про себя, что так сурово пошутил. Явно в душе все собеседники уже прощались со свободой на разные сроки и проклинали свою непредусмотрительность.

Честно скажу, я тоже не знал, что это розыгрыш, но даже я, не принимавший участия в данных обсуждениях, чувствовал себя нелепо в сложившейся обстановке. Один Сичкин сидел со спокойным лицом и, распечатывая пачку, произнес: “Что я говорил? И всё, что вы рассказывали здесь опрометчиво друг другу, уже записано и находится там…” – он поднял палец кверху, и никому не надо было в те годы объяснять, где это находится.

Когда некоторым не совсем молодым людям, руководителям филармоний, концертных агентств и прочим начало становиться плохо с сердцем, Боря объяснил, что это шутка. И вы не представляете, какое счастье было вновь на лицах этих людей! Они как заново рождались. Интересно, что никто не обиделся на Борю, это было просто невозможно! Наоборот, он преподал хороший урок, как и где себя надо вести и о чем говорить. После этого случая подобные разговоры больше никто в гостиничных номерах не вел. Кто знает, может, в те годы Сичкин кого-то этой шуткой и спас от тюрьмы, ведь во многих гостиницах действительно были установлены прослушки. Он вообще очень любил импровизировать. Помню, на съемках фильма “Новые приключения неуловимых” в сцене, где полковник Куда-сов пытается допросить Бубу Касторского в своем кабинете, Сичкин устроил такую импровизацию, что режиссер из-за беспрерывного смеха артистов никак не мог отснять ни одного дубля. Сцена та требовала серьезности лиц штабс-капитана Овечкина (Армен Джигарханян) и полковника Леопольда Кудасова (Аркадий Толбузин). Но они не могли без истеричного смеха воспринимать импровизации Бори. По сценарию были определенные слова, уже не помню какие, но явно ничего такого уж смешного. Но Боря во время съемки на смеси испанского, идиш и еще какого-то языка произнес: “Буэнос-Айрес, шлимазл (что на идиш означает “придурок”), бесаме мучо”. После этих слов Джигарханян, Толбузин и вся съемочная группа несколько минут, держась за животы, хохотали. Причем если бы этот набор слов произнес кто-либо другой, может, так смешно и не было бы, но так как это сказал Сичкин, без смеха воспринять было невозможно. И в итоге эти фразы вошли в фильм и вот уже пятое десятилетие радуют зрителя разных поколений! И всё это благодаря нескончаемому чувству юмора Бориса Сичкина. Скажу больше, что как бы сегодняшние современные юмористы ни пыжились, ни пытались выразить свою сатиру, юмор, им всем до Сичкина всё равно никогда не дорасти! Боря Сичкин – это человек-легенда, о нем нужно было отдельное кино снимать. Сейчас таких людей, как он, просто нет!

Эдмонд Кеосаян

Когда я находился рядом с Савелием Крамаровым и Борисом Сичкиным, например в ресторане, у меня было ощущение, что я сижу со слоном и обезьяной. Люди, видя этих двух великолепных артистов, открывали рты, останавливались и восхищались. Засмотревшись на кумиров, они лишь потом, показывая пальцем на меня, говорили: “О, Данька…” Я испытывал гордость, что нахожусь рядом с такими людьми.

Когда люди начинали просить автограф, Боря в своей манере отвечал: “Никаких проблем, ради бога, пожалуйста… Три рубля!” Пока он подписывался, люди рылись по карманам и искали деньги, чтобы заплатить, и только найдя купюру, осознавали, что артист шутит. Когда, уже живя в Штатах, Боря начал прилетать в Москву с творческими выступлениями и сниматься в кино, он обязательно звонил мне, мы встречались. Ему нужны были ролики из “Неуловимых”, и я давал их без проблем. Он и к другим ребятам, которые снимались в этих фильмах, обращался, но они просили с него деньги. Они же думали: раз прилетел из Штатов, значит, денег полно. А Боря никогда не был богатым человеком.

Кстати, когда Боря уезжал в США на ПМЖ, я даже не знал об этом. Узнал позже из письма, которое мне Боря написал уже из Америки. Он с радостью делился тем, что Галю куда-то пристроил работать, Емельян тоже вроде как в порядке, да и ему самому периодически поступают предложения творческой работы. Ко всему прочему Боря был таким человеком, который всегда говорил как есть на самом деле, без всяких там заграничных приукрашиваний.

Помню, как-то он прилетел в Москву, позвонил мне и говорит: “Витька! Давай встретимся у Эдика Смольного^1 в Союзе театральных деятелей”. У Смольного тогда был свой театр “Темп”. Там выступали и Пугачева, и Аллегрова, и Вилли Токарев, и Шуфутинский. Эдик Смольный был замечательный человек, помогал абсолютно всем. Все наши евреи, вернувшиеся в Москву, могли у него в театре выступать с концертами. К великому сожалению, Смольного уже нет в живых.

Мы там встретились. Тогда я впервые увидел Сичкина после эмиграции. Он очень хорошо выглядел, правда, был, как мне показалось, немного похудевший, но в одном он не изменился – в манере шутить. Первым делом Боря сказал: “Витюша, мы сто лет с тобой не виделись, и такое ощущение, что еще столько же можем не увидеться, но в любом случае через сто лет (что нам обоим неплохо) встретимся опять, если раньше не придется”. Мы смеялись очень.

Что мне врезалось в память особенно – с Борей по-прежнему нельзя было спокойно прогуляться по улице. Вроде прошли годы, о Сичкине в этой стране могли подзабыть, но этого не произошло. Люди узнавали его, здоровались и искренне радовались! Узнавали его, конечно, в большей степени по роли Бубы Касторского. И Боря совершенно спокойно раздавал автографы “Буба”, а раз я был рядом с ним, то тоже подписывался: “Данька”. На творческих вечерах у Бори были полные залы, чему сейчас могли бы позавидовать многие из тех, кто себя звездой называет.

Когда я встречался с Борей в Москве, мне казалось, что была у него некая ностальгия, но не по самой стране как таковой (кто ж будет по СССР тосковать?), а по своему зрителю. Боря это никоим образом не показывал, но тем не менее… Между тем если Савелий Крамаров по приезде в Россию отпускал некие антисоветские высказывания, то Борис Сичкин был намного лояльнее и, несмотря на то что был

Конферансье, продюсер и постановщик.

этим самым СССР очень несправедливо наказан, отсидел в тюрьме, все равно не позволял себе плохо говорить о том времени.

Боря никогда не был одиноким человеком и, даже находясь перед зеркалом, всегда придумывал какие-то миниатюры. Помню, на съемках “Неуловимых” Крамаров стоял у зеркала и строил какие-то гримасы, что-то там изображал. К нему подошел один актер и говорит: “Сава! Тебе не надо делать никаких ужимок, ты и так дурак дураком на вид”. Савелий обиделся тогда очень! Сказал, мол, ты ничего не понимаешь, я так репетирую. А Боря же работал перед зеркалом совсем по-другому, он смотрел на себя со стороны как посторонний человек, как зритель. Не знаю, были ли друзья у Бори в Америке, но как-то он упоминал Олега Видова. Вроде бы Олег помогал ему очень, устраивал его в кино американское сниматься, следил за прокатом фильмов с участием Бори в России, чтобы Сичкин имел хоть какие-то отчисления за это. Кстати, точно так же Олег Видов поддерживал и Саву Крамарова. Ведь им, людям, безумно популярным в СССР, пришлось очень несладко поначалу в чужой стране, а Видов к тому времени уже неплохо обосновался в США и мог оказать поддержку коллегам. Многие, наверное, бывшие наши соотечественники это могли, но не все, видимо, делали. Еще у Бори были добрые отношения с Вилли Токаревым, с которым уже после смерти Бори я познакомился в Москве. Но Вилли уже где-то с 1990 года в основном находился в России, а Боря продолжал жить в США, лишь периодически приезжая в Москву.

Почему многие те наши, кто вернулся, – Шуфутинский, Токарев, Успенская, – стали здесь звездами, а Боря не стал? Просто Боря Сичкин был очень скромный человек, что может не показаться на первый взгляд, но он был неприхватистый, непробивной, поэтому и не пробился тут второй раз. Он приезжал сюда с желанием скорее заработать немного денег и помочь своему сыну Емельяну в Америке, который занимался там музыкой.

Всю свою жизнь Боря был для меня кумиром. И даже когда мы стали друзьями, я всё равно смотрел на него как на кумира. Второго Сич-кина, конечно, уже нет и не будет никогда, и для меня потеря такого друга невосполнима!

До конца своих дней Боря оставался Человеком и относился по-человечески ко всем нам. Несмотря ни на что, он не запил в Америке, не превратился в бог весть кого, не озлобился. Он как был человеком огромной души, так и остался им до конца своей прекрасной жизни. Я считаю, что ближе друга в жизни, чем Боря Сичкин, у меня не было и не будет».

Валентин Крапива:

«Не знаю, каким Борис был до “Неуловимых мстителей”, но после и по жизни он походил на своего персонажа… Авантюризм был в крови Бориса. Он мог зазвать приятеля в ресторан “Националь”, имея в кармане шиш, вызвать директора и распорядиться: “Поставьте наш столик таким образом, чтобы мы видели того иностранца (указывался стол в дальнем углу), а он нас видеть не мог. И накройте его чем-нибудь, чтобы не бросаться в глаза”.

– Чего изволите?

– Да всё равно. То, что у вас обычно едят. Мы ведь не ужинать сюда пришли. Вы же это понимаете, вы не ребенок.

Конечно, в конце ужина директор, лично подавая в гардеробе пальто, как мог отбивался от попыток заплатить ему по счету.

– Я вас умоляю, ну, не обижайте, вы же самые дорогие наши гости.

И трудно даже сказать: был ли здесь криминал при таком искреннем порыве директора.

“Надо только изредка менять рестораны”, – поучал нас, молодых, Боря.

Что ж, он не родился одесситом. Он стал им. А это значительно сложнее…»

Кто вы, Буба Касторский?

Участие в картине «Неуловимые мстители» стало звездным часом артиста. Многие поклонники обращались к нему при встрече: «Буба!» Борис Михайлович никогда не обижался, понимал, что для многих знакомых (и незнакомых) он неотделим от Бубы Касторского, весельчака, балагура и мастера розыгрышей. Однажды артиста спросили, не мешает ли ему этот образ, нет ли желания снять наконец маску. «С чего вы взяли, что я хочу от него избавиться? – ответил Сичкин. – Буба Касторский мне очень дорог. Мне очень нравится, что меня с ним так много объединяет. Я как бы с ним слился».

Оттолкнувшись от этого, хочется сделать небольшое отступление в нашем повествовании и поговорить об историческо-музыкальных истоках образа, воплощенного Борисом Сичкиным на экране.

Это Горький нас прославил

В 1902 году в Российской империи произошло событие, фактически ставшее причиной возникновения нового песенного жанра на эстраде. Самое непосредственное отношение к этому имел… «пролетарский писатель» Максим Горький. Осенью того года на сцене Московского Художественного театра состоялась премьера его пьесы «На дне», в которой главные герои, как известно, обитатели ночлежки для бездомных, бродяги. Успех постановки был невероятный. Образ обаятельного босяка «без предела и правил», не боящегося ни Бога, ни черта, понравился публике, и представители популярной музыки того времени не замедлили перенести эту маску на эстрадные подмостки. С начала XX века сотни исполнителей начали выступать в «рваном» жанре. Это амплуа не требовало ни большого таланта, ни затрат. Заломленный или надвинутый на самые уши картуз, тельняшка, разодранные штаны, всклокоченные волосы и подобающая физиономия – вот и образ «босяка» и весь реквизит. Правда, бывало, что для контраста «рваные» пели свой «жесткий» репертуар, облаченные во фрак.

Буба Касторский. Кадр из фильма «Неуловимые мстители»

Вскоре в этом жанре появились свои звезды, о которых говорила вся Россия. Исследователи обычно выделяют Станислава Сарматова, Юлия Убейко и Сергея Сокольского. Кроме них, стоит отметить Валентина Валентинова, Павла Троицкого, Григория Мармеладова, Льва Зингерталя, Василия Гущинского. Работали в «рваном» жанре и представительницы слабого пола с затейливыми псевдонимами: Ариадна Горькая, Катюша Маслова, Тина Каренина… Одна из их программ называлась «Дети улицы».

В зарисовке «Да, я босяк» Станислав Сарматов выходил на сцену и начинал:

Была горька нам зимушка,

Зимой страдали мы.

Вдруг Горький нас Максимушка

Извлек на свет из тьмы…

Ему вторят куплетисты А. Смирнов и Петр Невский:

Это Горький нас прославил,

Он устроил нам почет…

Или:

В глазах я ваших лишь бродяга,

В глазах Максима – я босяк!

«Первыми артистами, начавшими выступать в “рваном жанре”, были Станислав Сарматов и Юлий Убейко, – читаем в мемуарах советского писателя-сатирика Владимира Полякова[12]. – Мне не удалось их увидеть, но у моих родителей, как в каждом приличном доме, было много граммофонных пластинок с их песенками и популярными шансонетками Мины Мерси и Жени Лермонтовой. Естественно, мне запрещалось слушать эти пластинки, но, когда родителей не было дома, я их, конечно, слушал. Мина Мерси пела:

Супруга по делу куда-то ушла,

Один муж дома остался.

У них молодая прислуга была,

Давно уж он к ней подбирался…»

Три богатыря из кафешантана

«Станислав Сарматов (Опеньховский) был очень хорошим куплетистом, отличным актером, с большим чувством юмора, но все его куплеты были скабрезными. В них не было ничего от образа горьковского босяка, и рваный костюм артиста был только данью моде», – продолжает Поляков.

Станислав Сарматов

Пресса тех лет много писала о Станиславе Францевиче, называя его лучшим куплетистом России, чей доход превышал 1000 рублей в месяц. В газете за 1912 год читаем: «Почти все куплетисты в России, за исключением разве гг. Убейко и Сокольского, – это рабская копия Сарматова, – его костюм, его грим, его манера пения, а главное, его тексты, экспроприированные, перевранные и, конечно, выданные за свои». «Юлий Убейко обладал незаурядным талантом и пытался исполнять обличительные, сатирические куплеты, но быстро опустился, потрафляя обывательским вкусам и “идейным установкам” граммофонных фирм»[13].

Юлий Убейко

Киевский журнал «Подмостки» высоко оценивал успехи Убейко, отдавая дань его природной одаренности: «Не всё, что он пишет, хорошо, но везде есть мысль, легкая рифма и нотка остроумия. Публика любит Убейко и всегда тепло его принимает».

Однако московское издание «Друг артистов» за 1909 год «по-дружески» оценивает талант Юлия Убейко иначе: «Обладая зычным голосом, он заставляет слушать себя криком и приковывает к себе внимание ужинающей публики порнографией. Дикции никакой. Грубы и плоски манеры его, как остроты…» Успех куплетиста Сергея Сокольского (Ершова) у публики дореволюционной России был просто невероятный. Зрительский интерес к артисту был столь велик, что критики того времени сравнивали его по популярности и неизменным аншлагам на концертах с самим Шаляпиным. Его выдуманную фамилию избрали в качестве псевдонима такие известные в дальнейшем мастера сцены, как конферансье Смирнов-Сокольский, писавший на афишах мелким шрифтом первую часть фамилии и аршинными буквами вторую, в Латвии начал свою карьеру Константин Сокольский (Кудрявцев), чье имя хорошо известно любителям жанровой музыки.

Сергей Сокольский

«Благородный “босяк“ Сергей Сокольский не возражал против того, чтобы на окраинах Петрограда и в других городах России выступали его “двойники”, которые вольно или невольно рекламировали его. Это были Андрей Спари, Василий Гущинский и Николай Смирнов-Сокольский, – утверждает В. Поляков. – У Спари была комическая манера говорить, он очень смешно двигался, хорошо пел куплеты, но злоупотреблял спиртными напитками и прозябал на третьесортных площадках. Василий Гущинский, выступая в дивертисментах кинотеатров и на садовых эстрадах, пытался внести в жанр нечто новое…

Василий Гущинский

1924 год. Нэп. На плакате у входа в кинозал – смешной человечек с всклокоченной рыжей шевелюрой, большим носом, на котором примостилась комичная бородавка. Он в отрепьях, заменяющих ему костюм, с красным шарфом на шее, а в петлице того, что когда-то было пиджаком, – белая хризантема. В глазах притаилась смешинка.

…Конферансье объявляет: “Только три слова: “Василий Васильевич Гущинский!”

И гром аплодисментов.

На сцене темно. Звучит музыка. Оркестр исполняет “Из-за острова на стрежень”. В свете прожекторов из боковой кулисы выплывает лодка, на борту которой написано “Маруся”. В лодке стоит персонаж в лохмотьях, с изорванным зонтиком в руке. Лодка причаливает к рампе. Гущинский поет свою всегдашнюю песенку:

Мура, Маруся Климова!

Мура, прими любимого.

Мура, не будьте дура,

Ловите шанс.

Гущи некий вам дает аванс.

И опять-овации в зале».

Сергей Сокольский являлся автором большинства произведений своего репертуара. Писал талантливые, смешные, острые стихи и песни. Начиная с 1913 года, он выпустил несколько сборников собственных сочинений, последний из которых, «Пляшущая лирика», стал эпитафией маэстро. Существует несколько версий обстоятельств его смерти. Согласно первой, артист «был расстрелян пьяными революционными матросами». Но большой знаток богемы «серебряного века» Людмила Тихвинская придерживается иной точки зрения, которая вполне укладывается в рамки поведения всероссийского любимца: «Разъезжая в собственном автомобиле по Киеву, где оказался после бегства из Петербурга, Сокольский своим громовым, с хрипотцой, голосом выкрикивал антибольшевистские лозунги и был за это подстрелен – бывший “рваный” спутал жизнь со сценой, поплатившись за это жизнью»[14].

Песенки кинто

По всей империи помимо главных звезд разъезжали их коллеги калибром поменьше: Павел Троицкий, Арсений Сурин-Арсиков, Лев Зингерталь, Александр Франк, Федор Бояров, Цезарь Коррадо, Анна Рассказова…

Павел Троицкий выступал в образе молодого циничного повесы. Исполняя куплеты, он аккомпанировал себе на гитаре.

Сурин-Арсиков прославился блестящей способностью к имитации, пародии и перевоплощению. «Выделяется в кафешантанном мире своей интеллигентностью», – отмечает безымянный критик в журнале вековой давности.

Цезарь Коррадо когда-то был военным, и это сказалось на его сценическом облике. Он отличался бравой осанкой, четкостью движений. Стоя на сцене в элегантном сером фраке, он время от времени разглядывал зал в лорнет. Коррадо сам писал свои куплеты и монологи, часто импровизировал на сцене. Его номер был построен на том, что он пел куплеты о зрителях, подмечая всё, что происходило в зале…

Анна Рассказова, единственная в Одессе женщина-куплетист, пела исключительно о любви и изменах.

Очень модными в 20-е годы, особенно на Украине, в Молдавии и Закавказье, были куплетисты, выступавшие в национальных образах, исполняя так называемые песенки кинто. Характерным для их манеры был утрированный кавказский или азиатский акцент и соответствующий сценический костюм.

В этом образе получил особую известность Виктор Хенкин – родной брат известного советского комика 40-60-х годов Владимира Хенкина. После революции он пел и в Берлине, и в Париже, и даже в Японии. С ним на гастроли в качестве аккомпаниатора ездил сам Оскар Строк. Роман Гуль в гениальном труде «Я унес Россию» рассказывает: «Постоянных русских театров в Берлине тогда было три (речь идет о периоде примерно с 1920 по 1930 г. – Прим. авт.). – “Русский романтический балет”, “Ванька-Встанька” и “Синяя птица” под руководством Я. Южного. В составе труппы последнего состоял и Виктор Хенкин. Его коронным номером были песенки кинто:

На одном берегу

Ишак стоит

На другом берегу

Его мать плачит.

Он его любит,

Он его мать,

Он его хочет

Обнимать…

В Гражданскую войну Хенкин был в расположении белых и пользовался (как и всегда до революции) оглушающим успехом. В Париже мне рассказывал однополчанин-корниловец, что не то в Харькове, не то в Киеве (я уже не помню), занятом белыми, Хенкин выступал в большом ресторане-кабаре, заполненном офицерами.

Зал горячо его приветствовал. И Виктор Яковлевич в ответ на овации предложил с эстрады конкурс – стихотворение-экспромт, в котором последняя строка должна была состоять из его имени, отчества и фамилии. Под общее веселье офицеры занялись экспромтом. В зале был и генерал Шкуро, тоже занявшийся сочинительством. Но выиграл игру поручик Фатьянов, написав:

Кумир блондинкин и шатенкин,

О, Виктор Яковлевич Хенкин!»

Прославился исполнением турецких куплетов Федор Бояров. Обладая специфической южной внешностью, для пущей убедительности он надевал феску и запевал:

Я – Ахмет,

И мне дела нет,

Пью вино я кахетинский,

Чебурек давай…

За бессмысленными с виду строчками ему удавалось затронуть злободневные темы:

На Ришельевской средь бела дня

Снимал грабитель пальто с меня,

Городового я громко звал,

А он в трактире чаи гонял.

Я – Ахмет, и мне дела нет…

Прототип?

Не менее заметной составляющей «рваного» жанра были еврейские куплеты. Здесь царили Григорий Бернардов и Лев Зингерталь (Лейб Зингер).

Одесский куплетист Лее Зингерталь, возможный прототип Бубы Касторского

Последний начал свой путь на эстраде еще в XIX веке и к веку двадцатому стал подлинным корифеем. В 1897 году он начинает выступать как куплетист-сатирик с песенками и музыкой собственного сочинения. Он сам себе аккомпанировал на миниатюрной скрипке, размер которой по контрасту с долговязой худой фигурой куплетиста вызывал смех. Ему была свойственна не только сатира, но и самоирония, публика на бис просила исполнить серию куплетов «Зингерталь мой, цыпочка, сыграй ты мне на скрипочка».

Активная концертная деятельность исполнителя длилась до конца 1930-х, на закате жизни бывший любимец публики трудился билетером и жил на мизерную пенсию.

Но о нем помнили.

Зингерталь в свое время давал мастер-классы Андрею Миронову, Александру Ширвиндту, Валерию Ободзинскому и многим другим. Владимир Высоцкий, полагая, что перерабатывает народный фольклор, сократил и адаптировал песню «На Петровском на базаре», написанную не кем иным, как ветераном-шансонье Львом Зингерталем. Бард пел ее потом в спектакле «10 дней, которые потрясли мир».

Лев Маркович еще и автор музыки к знаменитым «Лимончикам». Во времена нэпа в каждом ресторане звучала своя версия. «Лимончики» – своего рода ответ революционному «Яблочку».

Некоторые исследователи и журналисты неоднократно писали, что прототипом киношного Бубы Касторского стал не кто иной, как Лев Маркович Зингерталь. Стоит отметить, что биография у Зингерталя была не менее авантюрной, чем у киногероя Сичкина. Трудно утверждать наверняка, но, скорее, Буба – это все-таки собирательный образ, словно коллаж вобравший в себя осколки от каждого представителя «рваного», «кафешантанного» жанра, который был невероятно многообразен.

Фрак

Существует известная «легенда о фраке», пересказывают ее в несчитанных вариантах и на разные лады. Леонид Утесов считал, что относится эта притча именно к нашему еврейскому шансонье.

Говорят, в 1918 году у Льва Зингерталя украли фрак. Увы, у него имелся только один концертный наряд. Без него было не в чем – в буквальном смысле! – выйти на сцену. Заказывать новый не на что и, главное, некогда – концерт завтра, и это единственное средство заработка. А голод, как известно, не тетка.

И Зингерталь обратился к «королю бандитов» Мишке Япончику. Тот обещал помочь.

В течение нескольких часов вежливые молодые люди принесли куплетисту более десятка фраков разного размера, цвета и изношенности. Один стащили в цирке у шпрехшталмейстера[15], другой – у тенора Оперного театра, третий – у швейцара ресторана (раздели перед входом). Там было всё что угодно, не было только фрака, украденного у самого Зингерталя. Но он не растерялся, составил из имеющихся комплект, и концерт, несмотря ни на что, состоялся.

Однако та же история, но в изложении известнейшего деятеля советской эстрады Владимира Коралли (Кемпер) выглядит по-другому, и о Зингертале он даже не упоминает:

«…В тот вечер в зале был Мишка Япончик и его “мальчики”, одетые для маскировки все как один в студенческие шинели и фуражки.

Неожиданно после двух-трех номеров на сцену вышел один из “мальчиков” и сообщил, что у популярного куплетиста Франка украли фрак и лакированные лодочки.

– Это не наша работа, но костюм надо найти! – заявил налетчик.

Салонный куплетист Александр Франк был знаменит тем, что каждые три дня выходил на сцену в новом фраке. Их у него – синих, зеленых, красных золотистых – была целая коллекция. В этот раз он должен был появиться в наряде небесно-голубого цвета. Этот-то цвет и соблазнил забредшего невесть откуда вора. Программа подходила к концу, когда конферансье объявил: “Встречайте! Любимец Одессы Александр Франк!”

В воздух взлетели студенческие фуражки. Выйдя на сцену в своем обличье, Франк поблагодарил “благодетелей”, намекнув, что воришка пойман. Найти его для людей Японца не составляло труда: они хорошо знали, где сбывают краденое»[16].

Концерт для Мишки Япончика

Михаил Винницкий, больше известный под своей кличкой Япончик, являлся «гвоздем» одесской хроники в 10-20-е годы прошлого века. От одного упоминания его имени обыватели трепетали и падали в обморок.

С приходом в город красных бандит сформировал из своих лихих подчиненных отряд и отправился биться с Петлюрой. Юный Володя Коралли оказался однажды в эшелоне «армии Япончика» и пел для самого «командира» злободневные куплеты с чечеткой:

Против нас Антанта выслала десанты,

Вражеские массы устремились к нам.

Мы же этим массам дали по мордасам —

Пришлось на Запад драпать всем непрошеным гостям.

Но кричат они в газетах: «Все равно побьем Советы!»

Заявляют хвастунишки, смазав йодом свои шишки:

Лопни, но держи фасон!

«Пахану» понравилось, и он наградил бойкого юношу двумя царскими червонцами и мешком продуктов. Шикарный гонорар!

«И остался без сапог!»

Таким был лоскутный мир «рваного» жанра конца позапрошлого – начала прошлого века. Согласитесь, приглядевшись, можно обнаружить немало общего с современным шансоном по-русски: от тематики и качества некоторых песен до затейливых псевдонимов типа Богемский.

Существует странная закономерность: судьба большинства артистов «легкого» жанра, заявивших о себе на стыке веков, в основном неудачна и трагична в своем финале.

Бывший куплетист Российской империи номер один Станислав Сарматов скончался в 1938 году в Нью-Йорке в нищете и забвении. А еще за несколько лет до того гонорары позволяли ему иметь собственный конный завод и жить припеваючи. Видимо, на остатки сбережений, вывезенных из России, он открыл на паях с Александром Вертинским «Русский трактир» в Константинополе, который из-за недопонимания партнеров долго не продержался.

Пророческой оказались строчки его собственной песенки, под которую Станислав Францевич в 1913 году лихо отбивал чечетку в московском театре Омо-на:

Было время, жизнь не бремя

Для меня была, а пир,

Веселился я беспечно,

Я был счастлив бесконечно.

За границей,

В Риме, Ницце

Удивить хотел весь мир.

Так кутил я сколько мог,

И остался без сапог!

Некогда главный конкурент Сарматова – Юлий Убейко скончался в 1920 году в Париже, всего через год с небольшим после ухода за кордон с армией Деникина.

Известный куплетист Павел Троицкий закончил жизнь швейцаром в парижском ресторане и умер в середине 60-х годов.

Я – Боба Задольский!

Ряд эстрадников, оставшихся в советской России, пытались приспособиться к новым реалиям, меняли тексты, костюмы, и вот что из этого получалось. Бывший кафешантанный исполнитель Николай Кустинский вспоминал, как в начале 1920-х он выступал в пивной «Стоп-сигнал», развлекая рабочий люд и получая по пять копеек с каждой проданной бутылки. Гонорар артиста подсчитывался по количеству пробок, найденных после закрытия заведения на полу. «…Чаще всего подобные перелицовки выглядели неуклюже, – сообщает исследователь цирка и эстрады Георгий Териков[17]. – Так, куплетист Бернардов, выступавший в Москве в 20-е годы, чтобы создать видимость идейности, ввел в рефрен исполняемых им старых одесских куплетов слова “серп и молот наш советский”». Некто Ангорский, разъезжавший в те годы по Закавказью, начинал свои выступления словами:

Я Сеня Ангорский,

Известный куплетист.

Пою себе куплеты,

И больше ничего.

А коль не хочешь слушать,

Я сам себе пою…

И для придания большей значимости продолжал:

Политпросвет меня знает,

Публика обожает.

Я – Сеня Ангорский,

Известный куплетист!

Схема этого куплетного захода типична для куплетистов того времени: «Я – Гриша Раздольский, известный куплетист», «Я – Боба Задольский, оригинальный куплетист» (к слову, артист с данным псевдонимом действительно жил и работал в нэпманской столице).

Создатели фильма «Неуловимые мстители» именно эту схему использовали для номера Бубы Касторского:

Я – Буба Касторский,

Оригинальный куплетист…

Образ, созданный Сичкиным в картинах Кеосаяна, оказался столь убедительным, что несколько лет спустя после «рождения» Бубы режиссер Геннадий Полока также пригласил Бориса Михайловича на роль куплетиста в экранизацию пьесы «Интервенция». Роль, впрочем, свелась к эпизоду, но не это сейчас важно. Мы хотели поговорить о песне, которая вошла в фильм в исполнении Сичкина и Галины Рыбак. Это известная «воровская» баллада «В Оляховском переулке».

Андрей Никитин в статье «Баллада о налетчике» (газета «За решеткой», № 7, 2009) пишет:

«Музыкально-блатной фольклор особенно бурно развивался в стране в 20-е годы прошлого века. Причин тому несколько. Во-первых, тогда фактически отсутствовала цензура и “блатные песенки” легко проникали на эстраду, в печать и даже в кинематограф. Во-вторых, подобного рода творчеству способствовала сама обстановка того времени: невиданный ранее разгул криминала на фоне глобальных политических перемен…

Героями преступного мира стали налетчики. Именно о нелегкой жизни налетчика и рассказывалось в песне “Раз в Лиховском переулке”, которая стала настоящим хитом того периода. Ее с успехом исполняли в элитных кабаре, ресторанах и грязных шалманах.

Музыковеды и коллекционеры до сих пор затрудняются сказать, кто же является автором шедевра. Песня существовала во множестве вариантов, и если музыка сохраняла свой основной темп и рисунок, то текст в зависимости от региона менялся порой до неузнаваемости.

Долгое время считалось, что эти блатные куплеты были написаны в Одессе, а уже оттуда разошлись по всей стране. Однако после тщательного анализа знатоки сошлись во мнении, что песня появилась в Петрограде. Считается, что первоначально композиция называлась “Три гудочка”. Исполнялась она протяжно, на мотив старинных фабрично-заводских песен и начиналась примерно так:

Шесть часов уж пробило,

Три гудочка гудут,

А легавые поутру

На облаву идут.

И в одну из облав

Наш Ванюша попал,

Под ментовским он конвоем

В уголовку шагал…

Далее в форме баллады разворачивается драматический сюжет гибели героя. Яркой иллюстрацией лихого времени стал следующий факт. Друзья убитого снимают с него кожаную тужурку, штаны, продают их и покупают самогонку, которую выпивают “за помин его души”.

Забодали тужурку,

Забодали штаны

И купили самогонку,

На помин его души…

(“Забодать” на воровском жаргоне 1920-х значит “продать”. -Прим, авт.) Песенку быстро взяли на вооружение бойкие куплетисты и ресторанные шансонье. Они “причесали” первоначальный текст, и получилось примерно следующее:

Раз в Лиговском переулке

Труп убитого нашли.

Он был в кожаной тужурке,

С большой раной на груди…

Лиговский переулок находился в Питере рядом с Московским вокзалом и был самым криминальным районом города. Практически в каждом доме были пивные и трактиры, где днем собирались налетчики и шпана, а также притоны и “малины”, где они ночевали. Вечером обыватели старались не показываться в тех местах, боясь быть ограбленными. Часто вместо “Лиговский” пели “Фонарный переулок”, бывший в 1920-е главным очагом уголовщины центрального района Петрограда. Ежедневно в “колыбели революции” регистрировалось до 40 вооруженных налетов и грабежей. Впрочем, питерская милиция тоже не дремала и регулярно проводила облавы. Часто между сыщиками и бандитами вспыхивали настоящие бои, в ходе которых потери несли обе стороны.

Известно, что в 1922–1923 годы более 500 налетчиков было убито в перестрелках. Самым известным из них был король преступного мира Северной столицы легендарный Ленька Пантелеев. Любопытно, что в день смерти он был одет в кожаную тужурку и добротные черные галифе, совсем как в песне. Не он ли стал ее героем?

В Одессу шлягер попал после Гражданской войны. При этом куплеты получили дополнительную музыкальную легкость и неповторимый одесский шарм, а “Литовский переулок” заменился на “Лиховский”.

“Баллада о налетчике” стала хитом 1920-х. Академик Лихачев вспоминал, как на Соловках, где он отбывал срок в 1928–1931 годы, ее со смаком распевали под гармошку уголовники.

После Великой Отечественной войны балладу забыли…»

Вновь песня зазвучала, как уже упоминалось, в музыкальном фильме «Интервенция» (1968) в версии Бориса Сичкина и Галины Рыбак. Конферансье так и объявляет их номер в картине: «Налетчики!»

Наряженный в алую жилетку и картуз, Борис Михайлович шикарно исполнил эту вещицу. Поет его герой манерно, нарочито играя мимикой и голосом, но получается здорово и «вкусно».

Стоит отметить, что когда дело касалось исполнения «блатных» песен, Сичкин всегда делал это в гротескной форме, без уркаганского надрыва и слезы. Он словно подтрунивал над «горькой долей» блатаря и воровскую романтику, судя по всему, не принимал.

Например, исполняя песенку «Корешок мой Сенечка да я» из фильма «Возвращение к жизни» по мотивам романа Ахто Леви «Записки Серого Волка», Сичкин явно смеется над «джентльменами удачи»!

Оригинальный куплетист

Но вернемся к поискам прототипа нашего оригинального куплетиста. Между прочим, знаете, что означает определение «оригинальный»? Такой артист исполнял песни собственного сочинения, а не чужой репертуар, автор-исполнитель, если говорить современно.

Вы успели заметить, что «запевы» и рефрены куплетов Бубы Касторского сохранились с незапамятных времен. Их автор советский писатель-сатирик Эмиль Радов несомненно знал, как звучали классические образцы «кафешантанной эстрады». Получилась очень узнаваемая, бурлящая, искрящаяся вещица.

В свою очередь, Сичкин, еще захвативший времена, когда можно было увидать в Киеве где-нибудь на летней эстраде настоящего «рваного», идеально точно срисовал этот образ, додумал его и довел до абсолюта. Он воплотил образ Касторского столь виртуозно, что впору задуматься о реинкарнации. Сичкин перевоплотился на экране так убедительно, потому что впитал в себя самые разные, но самые яркие черты своих предшественников – куплетистов старой школы. Он вполне мог наблюдать их в действии. Как пишет Поляков, последним сменил образ «рваного» на костюм «нормального» советского артиста Василий Гущинский аж в 1937 году.

Наверняка Сичкин узнавал о куплетистах и из бесед с другом и соседом Леонидом Утесовым, который, к слову, сам начинал свой творческий путь в образе «босяка». «Касторский был реальный человек, любимец публики, оптимист с великолепным чувством юмора. О нем еще Леонид Утесов вспоминал», – говорил Борис Михайлович. Трудно сказать, был ли исполнитель с таким именем на самом деле. По крайней мере в книгах Утесова упоминания о нем не встречаются, как и в трудах таких известных очевидцев или исследователей событий, как Териков, Поляков и Коралли.

Ни литературные источники, ни Интернет не дают никакой информации относительно «куплетиста Касторского». Был в России певец Владимир Касторский (1871–1947). Но к нашему герою его не «пришить» – он оперный бас. Вероятнее всего, Касторский из «Неуловимых» – собирательный персонаж.

«Я куплет допою…»

Как и когда закончилась эпоха оригинальных куплетистов?

Наступил момент, когда взгляд советской власти обратился на культуру – передовую идеологического фронта. И началась пора закручивания гаек. Описать происходящий произвол в двух строках невозможно, потому ограничимся исчерпывающей цитатой. На закате нэпа, в 1929 году, журнал «Пролетарский музыкант» недвусмысленно демонстрировал точку зрения большевиков относительно «рваного» и иных старорежимных жанров: «Нам, пролетарским музыкантам, культработникам и комсомолу, нужно наконец лицом к лицу, грудь с грудью встретиться с врагом. Нужно понять, что основной наш враг, самый сильный и опасный, это – цыганщина, джаз, анекдотики, блатные песенки, конечно, фокстрот и танго… Эта халтура развращает пролетариат, пытается привить ему мелкобуржуазное отношение к музыке, искусству и вообще к жизни. Этого врага нужно победить в первую очередь. Без этого наше пролетарское творчество не сможет быть воспринято рабочим классом». «Рваный» жанр, ку-

Глава IV

Камера для артиста

…В Уголовном кодексе

Все статьи узнали мы,

Корешок мой Сенечка да я.

Песня из к/ф «Возвращение к жизни» из репертуара Б. Сичкина

Верните Бубу!

Да, роль Бубы сделала артиста невероятно популярным. Неунывающий, смекалистый весельчак, умеющий увидеть смешное в самой аховой ситуации, понравился зрителю. Успех картин Кеосаяна быль столь поразителен, что режиссер сразу же приступил к работе над третьей частью «Неуловимых» – «Корона Российской империи», где застреленный на баркасе Буба должен был воскреснуть. Но в итоге герой Сичкина не появляется там вовсе. В чем же причина исчезновения маэстро?

Роль Бубы Касторского принесла Борису Сичкину всесоюзную славу.

Автограф-сессия в Тамбове. Начало 1970-х

Известный журналист Федор Раззаков на этот счет говорит следующее: «Писать сценарий третьей части приключений “Неуловимых” Эдмонд Кеосаян начал поздней осенью 1968 года, сразу после завершения работы над вторым фильмом. Поскольку прежний его соавтор – Артур Макаров – работать над продолжением отказался, Кеосаян взял себе в напарники молодого сценариста Александра Червинского, который до того ничем особенным на этом поприще не прославился. Однако работа шла бойко, и уже к началу весны сценарий был готов. Волею его создателей “мстители” на этот раз должны были охотиться за короной Российской империи, похищенной бывшими белогвардейцами из Эрмитажа для последующей переправки в Париж На первый взгляд, сюжет очень занимательный, вполне годный для того, чтобы лечь в основу крутого вестерна по-советски. При внимательном прочтении сценария становилось ясно, что всё описанное в нем, мягко говоря, неправда да еще шитая белыми нитками. Все эти свистопляски с придурками-престолонаследниками и эмигрантами уводили “сказку про мстителей” совсем в иную плоскость. Кстати, это поняли даже актеры, которым Кеосаян предложил сниматься в продолжении».

Савелий Крамаров и Виктор Косых.

Кадр из «Неуловимых мстителей»

«Когда ко мне обратилась помощница режиссера, сказав, что Кеосаян намерен снимать новый фильм про “Неуловимых”, в котором Буба возродится, я, прочитав сценарий, посчитал его слабым. Она перефразировала мои слова на свой лад, и Кеосаяна они обидели…» – вспоминает сам Борис Сичкин.

По другой версии, разрыв Кеосаяна с Сичкиным носил бытовой характер. Якобы они оба в компании с Джигарханяном и Копе-ляном играли в карты, и Сичкин заявил режиссеру, что тот сейчас «проглотит три взятки». Кеосаян не поверил, однако через две минуты остался в дураках. Это ему так не понравилось, что он вспылил и вдрызг разругался с Бубой. Снимать его в третьей части картины режиссер уже не хотел, хотя незадолго до этого режиссер публично пообещал зрителям вернуть Бубу на экран (по сценарию, тот должен был возглавить армейский театр). В № 15 журнала «Советский экран» за 1969 год Кеосаян заявил следующее: «По сценарию Буба в конце “Новых приключений неуловимых” гибнет. И действительно, зрители, вероятно, помнят кадр, в котором он падает, сраженный пулей. Следующий кадр должен был зафиксировать его смерть. Но этот-то кадр мы не сумели отснять. Чего только не случается на съемках! Дело в том, что как раз в это время на море поднялся шторм. И не было возможности подтянуть кинокамеру к фелюге. Поэтому мы смогли в новом сценарии “оживить” Бубу, а о том, как он спасся, Буба расскажет в следующем фильме сам».

Кстати, для киношных начальников исчезновение Касторского из третьего фильма стало как гром среди ясного неба. Например, 16 мая 1969 года в своем заключении по сценарию члены сценарно-редакционной коллегии Главного управления художественной кинематографии отмечали: «Коллегия обращает внимание на образ Бубы Касторского, который по предыдущим фильмам пользовался зрительским успехом. Этот образ должен быть усилен. Сейчас в сценарии еще не сочинены коллизии для более полного раскрытия творческих возможностей артиста Б. Сичкина».

«Верните Бубу!» – телеграммы и письма с подобным текстом действительно сотнями приходили создателям фильма. Балагур и весельчак Касторский пришелся по душе народу. Но не понравился кому-то из его «слуг».

Тюрьма

«Команда: “Тишина в студии! Мотор!”

Звукооператор: “Есть мотор!”

Режиссер: “Восточный танец с песней. Дубль один. Начали”.

И я исполнил шуточный номер в кинофильме “Неисправимый лгун”. По окончании съемки режиссер Азаров меня похвалил, сказав, что все три снятых дубля хорошие. Но я был собою недоволен. Технически я сделал всё нормально, но не хватало озорства.

Я в тот вечер был не готов. Как я ни боролся со своим состоянием, ничего не получалось. У меня в кармане лежала повестка: “Гражданин Сичкин, Вам необходимо явиться 12 декабря 1973 года в Тамбовскую областную прокуратуру к старшему следователю Терещенко для дачи показаний”.

11 декабря 1973 года после съемки я уехал в Тамбов. Съемки моих следующих эпизодов назначили на 13 декабря в расчете, что 12-го меня допросят и в тот же день вечерним поездом я вернусь.

В 9 часов утра я вошел в тамбовскую прокуратуру, где меня уже ждал следователь Терещенко. Я был спокоен, совесть моя чиста. Ничего со мной не могло случиться. А те времена, когда уничтожали сотни тысяч невинных людей, давно прошли. Так я думал. И был в этом уверен.

Но почему же тогда у меня так гадко на душе, что это даже мешало мне на съемочной площадке? По своей натуре я не из боязливых. Единственное, что вызывает у меня чувство омерзения и боязни, – крысы. Я знаю, что крыса меня боится, знаю, что если я ее ударю, ей будет очень больно. Тем не менее при виде ее меня бросает в дрожь, всё тело покрывается мурашками.

Если представить себе огромную, рыжую, плешивую, с острыми зубками, с тупыми садистскими глазками крысу, это будет портрет старшего следователя по особо важным делам Терещенко Ивана Игнатьевича. Во всяком случае такое чувство он у меня вызывал и до сих пор вызывает. Я не спорю, это чувство субъективное.

Все вопросы Терещенко не имели никакого отношения к делу. Был ли я на фронте, сколько у меня правительственных наград и какая у меня семья. Он прекрасно знал, что я был четыре года на фронте, имею восемь правительственных наград, жену и сына.

Он ушел, оставив меня в кабинете с одной старушкой. Впоследствии оказалось, что она – Беренс, ревизор Министерства культуры РСФСР и профессиональная сволочь, посвятившая свою жизнь делу уничтожения работников культуры. Она мне сказала:

– Я ведь спектакли и фильмы не смотрю как художественную ценность. Я выискиваю финансовые злоупотребления, чтобы потом передать дело в суд. Я много посадила художников.

Минут через двадцать в кабинет вошел прокурор с игривой фамилией Солопов. Он вежливо со мной поздоровался и вышел. Зашел еще один человек, странно и с любопытством на меня посмотрел и тоже удалился. Позднее я узнал, что это был работник тамбовской областной газеты Веденкин. Его пытались заставить написать в газету фельетон о нашем деле, чтобы помочь следствию. Когда он отказался лгать, его сына посадили в тюрьму по сфабрикованному обвинению в изнасиловании. Позже обвинение было снято: женщина, которая по просьбе прокурора оговорила парня, призналась во лжи.

Затем следователь Шичанин – тихий, спокойный дегенерат – попросил меня написать автобиографию. Казалось, тамбовская областная прокуратура собирается ходатайствовать перед Министерством культуры СССР о присвоении мне почетного звания. Заместитель тамбовской областной прокуратуры Мусатов задушевно говорил со мною о кинематографе.

Выяснилось, что он и вся его семья являются моими поклонниками. Появился Терещенко, посмотрел на часы – было ровно двенадцать – и сказал, что я свободен до четырех часов дня. Потом я понадоблюсь еще максимум на часок и могу уезжать в Москву на съемку. Насчет билета могу не волноваться – он уже заказан.

Я вышел из прокуратуры и пошел в филармонию. Администратор Житенкова спросила, не думаю ли я, что меня могут посадить. Я не понял, как могла зародиться такая мысль.

Я ушел бродить по городу и убивать время. Есть не хотелось, а пить нельзя. Настроение было жуткое, город мне показался грязным, серым, уродливым и неуютным. Я невольно вспомнил мои первые гастроли в 1969 году, когда я приехал в Тамбов. На вокзале меня встречали жители города.

Цветы, подарки, приставленные ко мне телохранители, банкеты, тысячи автографов… Конечно, красота города зависит не только от памятников архитектуры, но и от людей. Если тебя в Париже ограбят и поизмываются над тобой, Париж покажется тебе омерзительным.

Кадр из фильма «Интервенция». Б. Сичкин и Г. Рыбак исполняют номер «Налетчики» и поют «В Оляховском переулке»

В четыре часа Терещенко предложил повидать Смольного[18]. И, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Сейчас я вам устрою с ним очную ставку.

Меня привезли в КПЗ (камеру предварительного заключения). Терещенко передал начальнику КПЗ какую-то бумагу, а мне сказал спокойным голосом, что я арестован. За что меня сажают в тюрьму?! Мне никто и никогда не предъявлял никакого обвинения. Я по делу шел как свидетель. Кто мог дать санкцию на мой арест?! Я хорошо знал, что это “дело” не без моей помощи контролируется прокуратурами СССР и РСФСР. За ним следят в ЦК партии. Я был в шоковом состоянии и не мог вымолвить ни слова.

Майор, начальник КПЗ, громко скомандовал мне раздеться догола. Я автоматически разделся. Глядя на меня, майор спросил, нет ли на мне татуировок. Он же видел, что мое тело не испорчено никакими татуировками. И я ответил:

– Вопрос очень сложный, и, если можно, я на него отвечу завтра в письменной форме.

Майор:

– Есть у тебя особые приметы?

– Есть! – ответил я.

– Какие?

– Обаяние.

Майор:

– Это не то, что нам нужно.

Всю мою одежду прощупали, потом отдали мне, велев одеться. Солдат дал майору мою зубную щетку, зубную пасту и расческу, найденные у меня во время обыска. Майор бросил все это в мусорный ящик со словами:

– Это ему больше не понадобится…

И мне:

– Ну что, попался, гусь? Всё, артист, оттанцевался!

Реплика вызвала смешок у солдата и у Терещенко. Было ясно, что этот тупой подонок изощрялся в хамстве, чтобы доставить удовольствие своему другу Терещенко. Начальник КПЗ не унимался:

– Как ты там в кино пел: “…я не плачу, я никогда не плачу…”? Это ты, артист, там, в кино, не плакал, а тут, в тюрьме, заплачешь… Окончание монолога начальника КПЗ шло под хохот всех присутствующих.

Меня втолкнули в так называемую камеру. Это была не камера, а ящик – метр в длину и полметра в ширину. Этот гроб не отапливался и не имел света. Лежать в этом гробу нельзя было по причине малых размеров. Но, как выяснилось, и сидеть в нем тоже нельзя было, так как “нары” были обиты железными полосками. Большее время дня и ночи приходилось стоять, упираясь ногами в парашу. Полное впечатление, что тебя замуровали. Если учесть, что я страдаю клаустрофобией – боязнью закрытого пространства, – можно представить, что я чувствовал себя намного хуже, чем дома.

В КПЗ по советским законам заключенного могут держать не больше семи суток. Но кто там обращает внимание на закон! Прокуратура при желании, а желание у нее всегда есть, может тебя продержать хоть два месяца. В КПЗ так называемую горячую пишу (теплые помои) дают один раз в сутки. Чем дольше сидит подследственный в камере предварительного заключения, тем больше он теряет физических сил, тем быстрее его можно морально сломить.

Вскоре меня перевели в тамбовскую тюрьму. Поместили в огромную камеру без окон, не дав даже матраса. О сне и речи быть не могло. Но по сравнению с КПЗ эта одиночная огромная камера показалась мне курортом. Только вот в зимний сезон от дикого холода приходилось спасаться цыганским танцем. В дальнейшем это натолкнуло меня на мысль, и я сделал пародийный номер “Возникновение танцев”. В этом номере я доказываю, что цыганская пляска возникла из-за холода.

Я не сомневался, что меня вот-вот отпустят на волю. Ночью меня взяли из камеры и повели. “Всё, – подумал я, – сейчас отпустят”.

Привели снимать отпечатки пальцев. Отвели назад в камеру. Я опять пошел плясать цыганочку, спасаясь от холода. Часа через полтора меня опять увели из камеры. “Ну, – думаю, – сейчас точно отпустят, куда меня ночью еще могут тащить?”

Привели меня к фотографу. Опять разочарование. Я понимал, что эти ублюдки не хотели давать мне спать – своего рода мелкая пытка. Однако эти тупоголовые не понимали, что в такой камере, куда онименя поместили, спать невозможно. Фотографировали меня долго. В профиль, анфас. Я представил себе, что я на “Мосфильме” в фотоателье (когда пробуют артиста на роль, он должен пройти фото– и кинопробу). На фотопробе артист должен выразить характер в зависимости от роли. Я начал фантазировать, будто я на фотопробе. В профиль играл Отелло, анфас изображал богатого и счастливого человека. И, так какменя снимали долго, я изобразил на фото всю гамму человеческих чувств. Я видел фото – счастья не получилось.

…Небольшое окно с решетками, за решеткой – жалюзи, железный козырек. Сделано это, надо думать, для того, чтобы человек не увидел, что творится за решеткой, и чтобы кислород не попал в камеру. Все поголовно курят махорку, не выпуская закрутку изо рта. Почти у всех в камере были сапоги с портянками. Если учесть, что в камере же находится туалет и всегда на нем кто-то сидит орлом, то не дай бог столкнуться с этим запахом.

Камера была очень сырой, темной и в ней было много мух. Я никак не мог понять, как мухи могут жить в таких условиях?!

Целыми днями я курил и ничего не ел. Настроение было непередаваемое. Жил только надеждой на друзей, которые, узнав, что меня посадили, и будучи уверены в моей невиновности, начнут бить во все колокола, после чего меня, естественно, освободят. “Друзья влиятельные, знают подробности дела, и вопрос моего освобождения, – думал я, – решится в считанные дни”. Наконец открылась кормушка, и часовой вызвал меня. Ожидал, что он напомнит мне захватить вещи. Но мне вручили передачу. Когда я обнаружил в ней теплые зимние вещи, мне стало не по себе.

У меня началась истерика. Я не мог взять себя в руки. Кошмар меня не покидал и еще больше усиливался. Не в состоянии с собой совладать, я посмотрел на железную дверь своей камеры, приготовился разбежаться и размозжить себе голову о дверь.

Но один из сидящих со мной, прочтя мои мысли, преградил дорогу… Это привело меня немного в чувство.

Чтобы не лишиться разума и сохранить свое человеческое достоинство, надо обязательно работать над собой. Что может человека спасти в таких условиях? Только юмор – ничего лучшего я не знаю. Я с утра до ночи вспоминал свою жизнь, веселых людей и всё, что связано у меня в жизни с юмором.

Уже знакомый вам старший следователь Иван Терещенко испробовал все дозволенные и недозволенные методы по отношению ко мне. Немного был растерян, что я не потерял самообладания. Он, зная мою любовь к сыну, придумал мне страшную казнь. Распустил слух, что моя жена умерла, а сын находится в критическом состоянии. На прогулке один подосланный подлец сообщил мне эту страшную новость. Мой кошмар длился три дня, пока Эдуард Смольный не передал мне, что всё в порядке, что это выдумка Терещенко. Смольному можно было верить, он знал всё, что делается на воле.

На пятый день после этой пытки Терещенко вызвал меня на допрос, вернее, не на допрос, а просто увидеть, как я после этого выгляжу. Идя на допрос, я думал, что не сумею сдержаться и ударю его. Я весь дрожал, но в кабинете словно переродился. С улыбкой поздоровался и сел. Это был лучший вариант. Эта мразь ждала от меня чего угодно, но только не улыбки и покоя. Терещенко преобразился, начал на глазах чернеть от ненависти.

Моя улыбка, беспечность его убивали. В душе я его жарил на сковородке, а внешне играл делового, уравновешенного заключенного. Терещенко выложил, что суд даст мне десять лет усиленного режима.

– Большое спасибо, Иван Игнатьевич, мягкий приговор. Но помните, что сказала Надежда Константиновна Крупская на Втором съезде партии, который покинули бундовцы, тем самым помешав работе съезда?

– Что она сказала?

– Надежда Константиновна сказала: “Пошел бы ты на х…” Терещенко заскрежетал зубами, побагровел и медленно, растягивая слова, ответил:

– Вы очень пожалеете. Вы будете сильно наказаны.

Я не знаю, куда после нашего разговора отправился он, а я пошел в карцер».

Залог

«Радио в камерах трещит весь день. Это дополнительная пытка. С шести утра до девяти тридцати вечера ты вынужден слушать вести с полей, идиотские патриотические песни, интервью со знатными доярками и т. д. К счастью, передавали и классическую музыку (Чайковского, Рахманинова, Шопена, Бетховена). С этой музыкой у меня ассоциировался сын Емельян, пианист и композитор. Под эту музыку я думал о Емельяне, тосковал. Очень хотелось его увидеть. Но как это сделать? Не мог же я обратиться к Терещенко с просьбой:

– Иван Игнатьевич, пожалуйста, я очень соскучился по своему сыну. Сделайте мне встречу с ним, а я вам буду очень благодарен.

И вот я напрягал свой уставший мозг. Я вспомнил, что Терещенко рассказывал о том, что дирекция “Мосфильма” обратилась в прокуратуру с ходатайством отпустить меня на время и дать возможность закончить съемки фильма “Неисправимый лгун”.

Прокуратура ответила, что Сичкин похитил у государства тридцать тысяч рублей, что он, то есть я, особо опасный преступник. Однако если “Мосфильм” внесет эти деньги, я могу оказаться на свободе. “Мосфильм”, естественно, денег не внес, и я оставался в камере. Тамбовская прокуратура понимала, что никакого криминала в моих действиях нет, что на сфабрикованное дело затрачены сотни тысяч государственных денег и что надо правдами и неправдами хотя бы частично вернуть их. Кроме того, если подследственный возвращает деньги, то он как бы признает свою вину, что для Терещенко было очень важно. Он умудрился запугать режиссера, тот внес в кассу тамбовской прокуратуры честно заработанные две тысячи восемьсот рублей.

У меня созрел план. Я обратился к Терещенко:

– Иван Игнатьевич, я хочу попросить друзей, чтобы они внесли за меня тридцать тысяч рублей. Я думаю, что прокуратура может мне изменить меру пресечения и до суда освободить из тюрьмы.

Как сказал бы одессит, надо было видеть его лицо. Это был сияющий унитаз. Я продолжал монолог:

– Для этого мне нужно срочно встретиться с моим сыном Емельяном и моим товарищем Кеосаяном. Я скажу, у кого они могут взять деньги.

– Очень скоро встретитесь, – ответил он.

Первого апреля 1974 года я встретился с моим Емельяном и Кеосаяном. В комнате мы сидели вместе с Терещенко, он не спускал глаз с меня. Я им повторил всё то же самое. Сказал, у кого надо взять: 5 тысячу Миши Царева – это народный артист из Малого театра, я с ним даже не знаком; 5 тысяч – у Эдди Рознера (он уже лет семь как уехал из Советского Союза); 10 тысяч взять у Леонида Утесова (если бы у Утесова и были деньги, он бы их не дал, а тем более у него их не было) и 10 тысяч – у писателя Анатолия Софронова (помимо того что я не был с ним знаком, этот антисемит готов был лично сам всех вырезать). Терещенко был доволен составом тех, кто должен был внести за меня деньги. Я расцеловался с Емелюшкой и Эдиком Кеосаяном. Они ушли. Когда они уходили, от меня как будто уходила жизнь.

После встречи я заволновался: а вдруг они меня неправильно поняли и внесут за меня эти деньги? Тем более что мне было известно о том, что Ян Френкель и Людмила Гурченко были готовы внести деньги. В камере лезут всегда самые мрачные мысли. А вдруг они всё-таки внесут деньги?

При первой же встрече я обратился к Терещенко:

– Иван Игнатьевич, непонятно, почему мои друзья не вносят за меня деньги? Пожалуйста, сделайте мне срочно встречу с Емельяном. Терещенко, как и многие обыватели, не сомневался, что самые богатые люди – артисты. Хорошо живут в Советском Союзе только те популярные артисты, которые работают на эстраде, таких, кто хорошо зарабатывает, сто пятьдесят – двести человек, а остальные влачат жалкое существование.

Встреча с Емельяном была организована мгновенно, на следующий день. Терещенко присутствовал, следил за мной и за Емельяном.

– Емелюшка, надо срочно внести деньги. Ты меня понял?

Я сложил фигу и показываю.

Емельян:

– Папа, не волнуйся, – сложил фигу и показал. – Они будут точно внесены.

Терещенко смотрит нам в глаза и не видит наших фиг, а мы вдвоем изощряемся в красноречии, хотя в этом диалоге главную роль играют фиги.

Все были довольны: Терещенко, Емельян, а самое главное, я. Я ушел в камеру умиротворенным».

Подельник

Прервемся ненадолго, чтобы подробнее рассказать об интереснейшем человеке, добром товарище Бориса Михайловича, легенде в мире шоу-бизнеса Эдуарде Михайловиче Смольном. Конферансье, продюсер, постановщик, заслуженный деятель искусств России.

Эдуард Смольный

Один из режиссеров массовых акций московской Олимпиады-80, постановщик крупных концертов Иосифа Кобзона, Муслима Магомаева, Аллы Пугачевой, Людмилы Зыкиной и других популярных исполнителей. Он родился в 1934 году и в 2000-м ушел из жизни. Звезды российской эстрады устроили в 2002 году в Московском театре эстрады грандиозный концерт его памяти. Это был человек редкого обаяния и большого таланта организатора. Обладая колоссальными связями в самых разных кругах (от директоров филармоний до армейских генералов), он очень грамотно, как сказали бы сегодня, «рулил гастрольным процессом». Вот лишь один из эпизодов, доказывающий, каким магическим воздействием обладала фраза: «Я от Смольного».

Валентин Крапива:

«Я познакомился с Борей (он всегда был категорически против отчеств и не терпел прилипчивого “Буба”) в 1971 году. Произошло это при довольно экзотическом антураже. Всё началось с монументальной аферы: впервые в истории КВН решили организовать турне по стране лучших команд. Естественно, пригласили лучших из лучших одесских трубочистов.

Но чем всё закончится – триумфом или провалом, – не знал никто. Кроме одного человека, имя которого мало что говорит сегодня, – Эдика Смольного. Этот Смольный тоже был колыбелью, только не революции. Он в той социалистической экономике, может быть, первый начал жить по капиталистическим законам. Он был сам себе и маркетинг, и менеджмент, и консалтинг, и лизинг. Короче, он знал всех администраторов, директоров, начальников, метрдотелей от Прибалтики до Камчатки. Но поражало не это – поражало, что и они знали его тоже, трепетали и любили. И вот Смольный собрал лучшие команды КВН и повез в неизвестность. Попал в яблочко, было у него на это чутье, как и на людей. Так, например, в его команде состояли два изумительных парня – Косых и Метелкин – знаменитые “неуловимые мстители”.

Апофеозом нашего турне был Тамбов, родина Эдика. Что творилось в те дни в городе – не передать! Конная милиция, толпы безумствующих зрителей. Местный секретарь обкома под такое народное ликование устроил прием в своем “царском селе”, обкомовской базе отдыха. По количеству золотых украшений тамошний дворец немного уступал Екатерининскому, но по количеству водки сильно превосходил лучшие дни екатерининского правления.

Но самой приятной неожиданностью, которая ждала нас там, был заспанный с дороги Буба Касторский в махровом вальяжном халате.

– Эдик, ты свинья! У тебя здесь праздник, у тебя в гостях мои земляки-одесситы, а ты решил зажать это от меня! Хорошо хоть у меня разведка работает на совесть.

И он подмигнул Вите Косых. Праздник покатился стремительно и как-то так лихо, что к трем часам ночи не стало ни одной полной бутылки. В такой ситуации мог растеряться кто угодно, но не Смольный.

– Косых, возьми кого-нибудь и слетай в ресторан “Центральный”. Возьмешь еще ящика два-три.

Помогать Косых вызвался я, в турне с Витей мы сдружились. Но неожиданно у экспедиции объявился командор – Сичкин.

– Я поеду проветрюсь, заодно проконтролирую, а то эта молодежь умеет считать только до двух, а двух нам явно не хватит, – сказал он, оценивая командорским оком наши неслабые кавээновские возможности.

В пути нас с Витей раздирали сильные сомнения: три часа ночи, ресторан закрыт, кто даст нам водку? Но, как поется в песне уже про другую экспедицию, “возвращаться плохая примета”. И вот мы у парадного подъезда со львами. Что вам сказать, как мы ни стучали, как ни бились телами в зеркальную дверь, ничто не предвещало успеха. А там где-то погибал праздник, горели трубы, а помочь было нечем. И вдруг хлопнула дверца машины, и появился наш командор.

– Ну что? – спросил он, сладко потягиваясь.

– Мы стучали!.. Никого!.. – как школьники, стали оправдываться мы. – Даже не знаем, что делать.

«Я – Буба Касторский…» С поклонниками после творческого вечера. Начало 1970-х. Второй справа – актер Вася Васильев (Яшка)

– Что делать? Надо взять водку и срочно лететь ее уничтожать. Они стучали!.. Вы же перебудите весь город! Учитесь, как это делают интеллигентные люди.

Сичкин подошел к гигантской двери ресторана, облокотился на льва, словно они дружили с раннего львиного детства, и тихо, полушепотом произнес: “Я от Смольного”.

И, о чудо! Сезам мгновенно открылся, крепкие руки выставили на тротуар ровно три ящика, и вмиг сезам закрылся. Ни слов, ни денег. Дорога назад была мучительным уроком нравственности. Командор негодовал и воздымал плечи: “Молодежь! Они ничего сделать не умеют. И эти люди еще собираются строить коммунизм. Я себе его на минуточку представляю”».

«Эдуард Смольный был администратором Тамбовской филармонии и художественным руководителем ансамбля “Молодость” при этой же филармонии. Он был одним из лучших администраторов в Союзе. С ним работали все ведущие артисты страны. Тамбовская прокуратура, не сомневаясь, что он миллионер, предложила, чтобы он вручил им пять тысяч рублей, чтобы они смогли дотянуть до зарплаты.

Смольный не считал себя миллионером и не чувствовал за собой никакой вины. Он отказал им в этой помощи и совершил тем самым роковую ошибку для себя и для всех остальных. Если следственные органы просят деньги, продай последнюю рубаху, но помоги им деньгами. После отказа Смольного вручить органам прокуратуры взятку они тут же сфабриковали уголовное дело против Смольного. А так как мы, артисты, с ним работали, то потянули заодно и нас.

Смольный в своей камере знал всё, что делается в тюрьме. Он даже наладил связь с волей. На прогулке запрещено переговариваться. Нарушителей отводят в карцер. Но это не касалось Смольного…Передайте Сичкину, что Магомаева дисквалифицировали на год, приказ подписала Фурцева. Олег Ефремов запил. Кобзон получил звание… Колька из десятой камеры, отрицай свою виновность, не видел ты никакого чемодана, понял?

И так каждый раз на прогулке Смольный меня веселил своими знаниями. А бывало, если дальняя прогулочная камера не слышала голоса Смольного, он просил автоматчика передать туда указания. И тот четко выполнял задание…

Когда Смольный узнал, что меня посадили, он был взбешен. Отсидев год и две недели, он пал духом. Состояние его было критическим. Он собирался покончить с собой. Он попросил тюремную администрацию, чтобы нам дали возможность повидаться. Все они Смольного любили и немного побаивались. Несмотря на то что устав категорически запрещает встречи двух подследственных, проходящих по одному делу, меня вызвали к врачу. А там уже находился Смольный – страшный и обреченный. У меня состояние тоже было не из лучших, но я ему объяснил, что только на открытом суде, имея возможность говорить и логично мыслить, мы сможем уничтожить этих подонков.

…В тюрьме была шикарная библиотека. Эдуард начал читать книги запоем. У него была феноменальная память, он помнил все афоризмы и изречения великих людей.

Эдик сидел с подростками и обучал их, как вести себя на суде, нацеливал их на агрессивную позицию – такое у него самого было настроение.

И вот появляется малолетка на суде, рост два метра, три класса образования, и вдруг вставляет в свою речь:

– Как сказал французский философ Вольтер, все жанры хороши, кроме скучного.

Судья никогда не слышал про Вольтера и никак не может понять, откуда такие слова у этого примитива. Судья:

– Вы с кем сидите? Кто у вас бригадир?

– Смольный, – отвечает подросток.

В следующий раз выходит на суд другой подопечный Смольного и цитирует Карла Маркса и Владимира Ленина. Судья спрашивает:

– Вы с кем сидите?

– Со Смольным я сижу, – с достоинством отвечает начинающий убийца.

Обученные Смольным подростки в суде приводили цитаты древнегреческих философов от Плиния-старшего до Сократа, ссылались на Жан-Жака Руссо…

Короче говоря, судья, который часто был один и тот же и понимал, что их этому обучает Смольный, рассердился и подсудимому из камеры Смольного, который начал вспоминать произведение Чернышевского “Что делать?” и связывать его со своим делом, сказал:

– Передайте Смольному, что он получит десять лет.

Малолетка руками сделал международный жест и сказал:

– Вот тебе. Четыре года максимум.

Уверен, что если бы Смольный попал в зону, то вскоре начальник лагеря ходил бы у него в подчиненных».

«Ленин с нами!»

«Следователь не торопился с закрытием дела и передачей его в суд. Он, как нормальный садист, получал удовольствие от нашего тюремного кошмара.

Этот любитель острых ощущений был тупым. Я решил его огорчить. Я попросился на допрос и сказал ему:

– Иван Игнатьевич, я чувствую, что дело идет к концу. В тюрьме начал писать киносценарий, работать в тюрьме – одно удовольствие, лучше условий не придумаешь. Не надо думать о еде, плюс медицинское обслуживание и ежедневные прогулки, таких условий у меня дома не будет. У меня просьба. Если возможно, тяните следствие как можно дольше. Дело в том, что суд меня оправдает, а домашние условия мне будут мешать.

Терещенко от злости начал заикаться. Он мне сказал, что после суда я пойду не домой, а в лагерь строгого режима на десять лет.

– Кстати, Иван Игнатьевич, если у вас будет время и желание, – предложил я под конец, – я с удовольствием прочту киносценарий. Это будет комедия. Ребятам в камере нравится, и они дружно смеются.

Терещенко принял без энтузиазма эту сенсационную новость.

…Нас, заключенных тамбовской тюрьмы, окрыляла тихая маленькая радость. Проходя мрачными коридорами на допросы, мы видели на стене транспарант “ЛЕНИН С НАШ!” Не знаю, как другие, а я чувствовал себя соратником Ильича…

Став в тамбовской тюрьме верным ленинцем, я принял решение пойти дорогой, указанной вождем. Так я оказался в Нью-Йорке. Юмор в тюрьме ценится превыше всего. Там веселый человек – самый уважаемый. Нудных людей нигде не любят, но в тюрьме нудный человек хуже атомной бомбы. Самые веселые люди – это хулиганы. Самые скучные – взяточники и расхитители народного добра. Воры-рецидивисты – нервные и чаще всего шизофреники. Я не сидел с валютчиками, но думаю, что это тоже не подарок.

В камере непременно есть домино. В него играют на приседания, на кукареканье и на собачий лай. Весь день в камере кукарекают и лают. Из домино придумали ряд игр, например покер. Главная игра – это раскладывание пасьянса из домино, гадание на свою судьбу. “Дубль шесть” – это зона, “дубль пять” – тюрьма, “дубль четыре” – это так называемая химия, когда людей посылают на стройки народного хозяйства…

Все курят махорку, но никто свой окурок не бросит в унитаз, а сложит его между пальцами и выстрелит в сторону унитаза. Над головой всё время летают горящие окурки, и надо быть очень ловким, чтобы уклоняться от них. Этот фейерверк длится круглосуточно. Новички в камерах – большое удовольствие для всех сидящих. Я всегда был мастером розыгрыша. На мои розыгрыши попадались опытные, бывалые люди. Я спрашивал новичка, сидел ли он в КПЗ. Если следовал положительный ответ, я задавал второй вопрос. Интересовался, получил ли он там положенные двести граммов водки и атласные игральные карты. Новичок, естественно, говорил, что не получил. Тогда вся камера начинала возмущаться советскими порядками.

– Наглецы, пользуются неопытностью человека и обманывают его. Садись и пиши заявление на имя начальника тюрьмы, – учили новичка. Через минуту я диктовал: “Гражданину начальнику Тамбовской тюрьмы от такого-то. Находясь в КПЗ, я не получил положенные мне двести граммов водки и игральные атласные карты. Прошу распорядиться о выдаче мне водки и карт. Водку прошу не менять на вино”.

Утром на поверке наша жертва вручала заявление корпусному, а тот относил его начальнику тюрьмы.

После обеда всегда приходил по такому случаю начальник – человек угрюмый, без юмора. Происходил примерно такой разговор:

– Кто писал заявление?

– Я.

– Так ты в камере предварительного заключения не получил водки и карт?

– Ни грамма не дали, – отвечал новичок.

– Карты тебе нужны атласные?

– Атласные, как положено по уставу.

– А простые не хочешь?

– Нет. Если по уставу положены атласные, так пусть будут атласные.

– А водку ты не хочешь поменять на вино?

– Не хочу.

– Кто тебе это сказал и кто тебе помог составить заявление? Идиот, я тебе такую водку и карты дам, что ты у меня всю жизнь помнить будешь!

И уходил.

Все заключенные веселились минимум тридцать минут, а я всё время повторял: “Какие грубые люди и как нахально нас обирают”.

…В камеру вошел малолетка ростом чуть выше Эйфелевой башни, в сверхтяжелом весе, а морда как загримированный унитаз. На традиционный вопрос: “За что посадили?” – он сказал: “Ни за что”, – сплюнул и академический час матюгался. Потом этот питекантроп увидел меня, узнал, лицо его расплылось в улыбке:

– Буба, б…дь, ты меня помнишь? Вспомни, б…дь, где мы, б…дь, встречались?

Встретиться с ним я мог только в джунглях, но я там давно не был. Не дожидаясь ответа, он продолжал:

– Когда я, б…дь, был пионером, я тебе, б…дь, цветы подносил на спектакле, б…дь.

Слово «б…дь» я опустил минимум четыре раза. Это мой подарок читателю. Этот пионер, который уже походил на старого большевика, свою историю живописал языком, далеким от языка и лексики И. С. Тургенева. Короче говоря, ни одного живого слова, и только по оттенкам мата можно было различить положительного или отрицательного персонажа. Его оригинальная речь не ложится на бумагу, и я вынужден сделать вольный перевод – это мой второй подарок читателю. В моей книге у ряда персонажей встречаются нецензурные слова. Но изъять их нельзя, потому что вместе с ними изымался бы юмор. Если говорят, что из песни слова не выкинешь, то из юмора тем более, а як юмору отношусь очень серьезно. Так вот, стоит снежный человек на улице с палкой. Мимо идет человек в кроличьей шапке. Он за ним идет, бьет палкой по голове и забирает шапку. Часа через четыре его поймали, привели в милицию. Там с перебинтованной головой сидит его отец. Когда отец узнал, кто его ограбил, он хотел было взять назад свое заявление. Но начальник милиции закрыть дело отказался: “Это вы его прощаете – вы его отец. А ведь он мог моего отца ударить”. Выслушав эту лирическую повесть, я понимающе покачал головой.

– Скажи, ты был выпившим?

– Да, был поддатым.

– Это хорошо. Палка была железная?

– Из самшитового дерева.

– Отец тебе родной?

– Родной, б…дь.

Я тоже сплюнул и начал возмущаться:

– Да что они, офонарели?! За что сажать?! Стоит себе человек, причем выпивший, плохо соображает (он поддакнул), с палкой. Мимо идет человек в шапке. Ну как его не ударить?!

– В натуре.

– Вот. И ведь ударил не железной палкой, а самшитовой (самшит по прочности не уступает железу), и кого – родного отца! Отец в порядке?

– У него сотрясение мозга.

– Ну и что! Ничего страшного. Потрясет, потрясет и опять бегать будет. Важно, что он тебе не чужой человек. Отец простил, шапка в доме, никто никому не должен, всё в ажуре. Тут никакого криминала нет. Я уверен, что на суде перед тобой извинятся и выпустят. Динозавр был полностью согласен с моей железной логикой. Но у меня осталось ощущение, что он согласился бы выйти из тюрьмы и без их извинений.

На суде мамонту дали год тюрьмы, хотя я не сомневался, что должны были дать минимум три. После отбоя он сел ко мне и спросил:

– Буба, поможешь мне перейти границу, когда я выйду?

– А ты куда хочешь?

– Всё равно, лишь бы козлов и вонючих морд не видеть.

Между прочим, с этим вопросом ко мне обращались многие малолетки. Они знали, что граница на замке, но были уверены, что у меня есть отмычка».

Людоед

«Тюремный обед, разумеется, оптимизма не вселяет…

Со мной в камере сидел один неприятный грязный болтливый типлет сорока пяти. Камера его не любила. Попал он за решетку благодаря собственному идиотизму. Во время ссоры с женой она бросила в него кастрюлю со щами и не попала, а он – утюг и попал. Тюрьма ему, разумеется, не понравилась. В своих воспоминаниях о воле он всегда ел шпроты. Вероятно, это было для него высшим блаженством.

Он объявил голодовку. Но когда часовой не смотрел в глазок, жрал все подряд. На голодовку, естественно, никто не обратил внимания. Тогда он разрезал себе бритвой живот. Мы подняли тревогу, и часовой вызвал “скорую помощь”, хотя его состояние не вызывало опасений. Скорее, это была демонстрация. Приехал маленький врач-армянин и по обыкновению поинтересовался, по какой статье он сидит.

– По пятьсот пятой, – ответил я.

– Что это за статья? – поинтересовался врач.

– Людоедство, – пояснил я.

Врач отказался входить в камеру. Я как мог успокоил медика:

– Не бойтесь, он сытый. Максимум, что он может сделать, – это укусить, и всё.

Часовой говорит врачу:

– Почему вы не делаете перевязку?

Врач:

– Я боюсь.

Я шепнул врачу на ухо, чтобы он попросил корпусного надеть тому на лицо намордник. Был вызван корпусной. Когда врач попросил надеть на пострадавшего намордник, представитель тюремной администрации вытаращил глаза и ничего не мог понять. Врач пояснил:

– Пострадавший сидит по статье “пятьсот пять” за людоедство. Я не хочу быть тоже пострадавшим.

Камера умирала от хохота.

– Какое людоедство? Такой статьи – пятьсот пять – нет, – взревел корпусной.

– Но для подстраховки лучше надеть намордник, – сказал я.

После моего вмешательства корпусному всё стало ясно. Он улыбнулся и пообещал врачу:

– Заходи, не бойся, не укусит, я буду держать его за пасть».

«Свободу Луису Корвалану!»

«Когда сидишь в камере, всё время думаешь, как бы выйти из нее, чтобы подышать свежим воздухом. Я часто ходил к врачам, в библиотеку, но лучше всего было попасть на прием к начальнику тюрьмы.

В 1974 году вся страна клеймила позором чилийскую хунту и требовала, чтобы освободили Луиса Корвалана.

Я написал заявление на имя главного редактора газеты “Правда” от заключенных камеры номер одиннадцать тамбовской тюрьмы: “Заявление. Мы, советские заключенные, клеймим позором чилийскую хунту и требуем освободить Генерального секретаря Коммунистической партии Чили товарища Луиса Корвалана. (Тридцать две подписи.)”

Я записался на прием к начальнику. Меня к нему отвели. Я ему вручил наше заявление. Начальник прочел мое заявление и посмотрел на меня:

– Как это понять? – спросил он.

– Гражданин начальник, мы, заключенные одиннадцатой камеры тамбовской тюрьмы, являемся подследственными и еще не осуждены. Мы имеем право, как все советские люди, выразить свой протест чилийской хунте и настаивать, чтобы освободили Луиса Корвалана.

Когда я говорил, голос мой чуть дрожал от волнения и возмущения. Внутренне я хохотал. Начальник:

– Гражданин Сичкин, я не могу отправить ваше письмо. Получается какой-то абсурд: вы сами сидите, но просите, чтобы выпустили его.

– Мы – это другое дело. Мы защищены советскими законами, а чилийская хунта – это фашистская хунта.

– В камере сидит тридцать человек. Это же черт знает что могут подумать.

– Это легко устранить. Я перепишу заявление от двух камер.

– Все равно получается много людей в камере.

– Я могу уменьшить количество подписей.

– Гражданин Сичкин, я должен это согласовать с областным прокурором.

– Но я вас очень прошу вызвать меня к себе и рассказать о разговоре. На следующий день меня повели к начальнику, который сообщил, что обычно прокурор никогда не ругается, но в этот раз по поводу моего заявления он минут пятнадцать матюгался.

…Время в тюрьме тянется необычайно. Мне год показался десятилетием. Ощущение такое, словно ты в туннеле и его конца не видно. Тем не менее наступил день, когда наше следственное дело завершилось. Точнее, его передавали в суд.

Уверенность в собственной правоте не покидала меня, я верил, что скоро буду на свободе. Веру во мне поддерживал мой защитник, один из лучших адвокатов страны – Владимир Яковлевич Швейский, который защищал в свое время Владимира Буковского, Красина, Джемилева[19] и других. Опытный, умный, смелый адвокат. После процесса мы с ним подружились.

Всё это время адвокаты втихаря подкармливали нас, подследственных, принося забытые нами в тюрьме бутерброды с семгой и икрой. По правилам каждого подследственного следовало отводить в камеру по отдельности. Заканчивали мы поздно. У тюремной администрации не хватало часовых, и мы убедили прокуратуру в том, что всё, что нам нужно было сказать друг другу по нашему делу, мы уже сказали, так что теперь нас можно вместе отводить в баню – это уже ничего не изменит. Прокуратура и тюремная администрация согласились, и какая у нас наступила жизнь!

Обычно на баню в тюрьме отпускают считанные минуты, а теперь мы парились часами, шутили. Часовые не подгоняли нас. Это были райские дни.

Закончилось ознакомление с делом, и следствие передало его в суд. Мы считали дни и часы и с нетерпением ждали суда.

Самые отвратительные дни в тюрьме – суббота и воскресенье. Заключенные по обыкновению ждут не дождутся, когда закончатся проклятые выходные дни. В такие дни глухо, никто не работает, ничего не происходит, все останавливается, а ты продолжаешь сидеть без всяких новостей».

«Самый гуманный суд в мире»

«…Наконец настал долгожданный день суда. Смольный добился у тюремной администрации, чтобы нас отвели в спортивный зал, где мы отутюжили свои костюмы, все мы пришли в суд выбритые, вымытые, в хороших костюмах. Глядя на нас со стороны, можно было подумать, что группа конгрессменов идет на заседание.

На суд нас сопровождали восемь автоматчиков и офицер с пистолетом. Перед выходом из тюрьмы нас ставили лицом к стенке, и старший лейтенант говорил:

– Вы поступили в распоряжение охраны МВД! Любой шаг в сторону считается побегом, стреляем без предупреждения. Ясно?

После этого нас вели к “черному ворону” и везли в суд.

Я договорился со всеми, что на слово “ясно” отвечают не все, а только я один. Каждый раз, когда лейтенант заканчивал свой приказ, я изо всех сил кричал: “Ясно!” Офицер от испуга падал, это вызывало хохот. Перед судом эта хохма нас всякий раз немного веселила.

По советским законам такого опасного для общества заключенного, как я, перевозят не только в “черном вороне”, но еще и в “черном ящике” на одного заключенного без света и без воздуха. Ящик очень напоминал холодильник. Когда меня туда запихнули и закрыли дверь, я тут же ногой выбил ее и попросил конвой, чтобы они неплотно закрыли дверь и оставили щель для воздуха. Они сжалились надомной и в нарушение устава пошли на это.

Первый день судебного заседания. Судья Приданое оказался человеком умным, с огромной практикой. Его настроили до начала разбирательства против нас. Мы это чувствовали.

Два заседателя: мужчина и женщина. Мужчина по профессии механик, женщина – педагог. Оба были русскими, с добрыми, умными лицами, на них приятно было смотреть…

Чем дальше продвигался суд, тем больше всем становилось ясно, что наше дело – чистой воды фальсификация.

Свидетели на суде один за другим меняли свои показания. На вопрос судьи: “Почему вы на следствии давали другие показания?” – свидетели отвечали, что следователь Терещенко на следствии настаивал только на таких, какие ему были выгодны. Непослушным угрожал тюрьмой.

Судья все больше и больше проникался к нам симпатией.

По нашему делу в суде проходили разные свидетели: от уборщиц и киномехаников до художников и писателей.

Следствие пыталось доказать, что мои концерты были не сольными, а смешанными, что я якобы получал незаконно деньги и похитил у государства много тысяч рублей. Нелепость ситуации заключалась в том, что если бы даже следствие оказалось право – это было бы не хищение, а переплата со стороны филармонии. И нести ответственность может только должностное лицо, допустившее это. Однако на суде выяснилось, что я действительно давал сольные концерты в двух отделениях, а получал как за одно концертное отделение в размере 17 рублей. Так что мне не переплатили, а, наоборот, недоплатили.

Несмотря на явно провалившееся по всем пунктам обвинение, прокурор с ассенизаторским задором просил суд дать Смольному десять, а мне – восемь лет усиленного режима. Это так подействовало на Смольного, что он потерял самообладание и начал поносить прокурора и тамбовскую прокуратуру последними словами: “Ты, алкоголик, забыл, как я тебе проституток присылал?!” Это относилось непосредственно к прокурору Солопову. Дальше Смольный вскользь коснулся всех работников тамбовской прокуратуры (шестерки, козлы, твари гуммозные и т. д.). Его вывели из зала, но еще долго вдалеке слышались отдельные выкрики: “Бля… бля…” Зал шумел: “Правильно! Замучили его, суки!..”

Фото с автографом: «Самому любимому и верному другу Лёне Бабушкину. Твой Борис Сичкин. 19 июня 1994 г. Москва»

Чтобы как-то разрядить обстановку, я обратился к своему другу, сидевшему в зале, и громко сказал: “Лева! Скажи всем моим друзьям, чтобы мне купили арфу”. Лева, ничего не понимая, поднял брови: “Зачем тебе арфа?” – “Как ты не понимаешь! За восемь лет лагерей я выучусь и выйду арфистом”. Адвокаты расхохотались, судья улыбнулся, все успокоились. Через два дня я, как и остальные, должен был произнести свое последнее слово.

Мой адвокат Швейский Владимир Яковлевич записал его на магнитофон, но я не рискнул вывозить на Запад магнитофонную ленту и рукописи».

Глазами очевидцев

Юрий Чернявский[20]:

«…Зал суда забит до предела. В первых рядах народные артисты и актеры. Эдик Смольный на скамье подсудимых, в окружении томов Уголовного кодекса СССР и документальных свидетельств о его непричастности к нарушениям такового, гордо взирает на робеющих судей и нахального прокурора.

Прокурор: “Гражданин Смольный, нарушая законы финансовой отчетности, устраивал массовые попойки в тамбовских ресторанах, каждая стоимостью в годовой бюджет среднего машиностроительного завода…”

Эдик встает, перебивая зарвавшегося прокурора: “Простите, ваша честь, за годы работы в Тамбовской филармонии я провел…дцать официальных банкетов в ресторанах гостиниц “Концертная“, “Тамбов” и “Цна”. Все копии счетов, заверенные руководством, прошу предоставить суду» (какой-то человечек побежал к судье с кучей бумажек). “Да и что там говорить, – распахнулся в ослепительной улыбке Эдик. – Вы же, гражданин прокурор, сами присутствовали на этих банкетах. Посмотрите на наши трогательные фото…”

Приговор: “Смольного Эдуарда Михайловича оправдать за отсутствием состава преступления, а также оплатить финансовые убытки, понесенные им за время незаконного содержания под стражей…” Через три дня прокурор застрелился…»

Лидия Иллютович[21]:

«Я была знакома с Борисом Сичкиным лет пятьдесят. Он был артистом балета и работал в Мосэстраде вместе с моей мамой-пианисткой и композитором Ниной Иллютович. Тогда я еще была школьницей. Борис часто бывал у нас дома. Там, где он появлялся, всегда было весело, ведь он был необыкновенно общительным, остроумным, оптимистичным человеком, любил розыгрыши.

Я поступила на работу в Мосэстраду, а позже перешла в Росконцерт в качестве начальника планово-финансового отдела. Я была известным специалистом по вопросам оплаты труда концертных исполнителей. Поэтому меня часто приглашали в различные контролирующие органы в качестве эксперта.

Как-то меня пригласили в Прокуратуру РСФСР и предложили быть экспертом по уголовному делу Бориса Сичкина. Для меня это был шок! Я не знала, как себя вести. Ведь он был нашим другом! Мама мне сказала, что стоит согласиться, возможно, я найду какую-то зацепку и помогу в этом деле. А дело-то было ерундовое – переплата 2 рублей за концерт. И на суде я нашла единственно правильный вариант ответа на вопрос судьи. Меня тут же поддержал адвокат, и Бориса оправдали. Много можно было бы рассказать о том, как вел себя на суде Борис Михайлович, с каким юмором он отвечал на вопросы судьи, как встречала его публика в зале суда с криком: “Буба, привет, держись!”»

Гарри Козулин[22]:

«Актеры в Тамбове под следствием. Идет суд. Рядом с Сичкиным сидят режиссер и актер Э. Смольный, администратор Л. Дореш, директор филармонии Тамара Федорова, единственная русская среди них. Прокурор пытается убедить их сознаться. Сичкин говорит Тамаре: “Когда я мигну, ты падай в обморок”. Страсти стали накаляться, Борис мигнул. Тамара падает со стула. Борис восклицает: “Товарищ судья! Вы видите, процесс еврейский, а русские женщины падают в обморок”».

Леонид Бабушкин:

«Нет возможности, да и необходимости перечислять происшедшие далее события. Из фильма “Неуловимые мстители” исчезли титры с фамилией Сичкина. Жена попала в больницу. Сын отчислен из консерватории. А самому светило по ходатайству прокуратуры восемь лет усиленного режима. К счастью, всё обошлось. Резюме. Прокуратура РСФСР вынесла решение: “Закрыть дело за отсутствием состава преступления”. Старшему следователю и заместителю прокурора дали выговор по партийной линии и понизили в должности. Главный прокурор написал повинное письмо о сфабрикованном деле и для разнообразия застрелился.

Борис – неисправимый оптимист. При первой нашей встрече после “тамбовской юморины” он заявил: “Первым делом пишу письмо Ермашу (министр кинематографии). Хотелось бы во имя простого любопытства узнать, на каком основании стерли титры с моей фамилией без решения суда?”»

«Смольный во время доследования (которое продлилось около семи лет после освобождения Б. Сичкина. – Прим, авт.) устраивает грандиозный концерт в помещении Тамбовской филармонии. Участвуют звезды кино, театра и эстрады. На этот концерт пришла вся тюремная администрация Тамбова, некоторые работники областной тамбовской прокуратуры и ряд работников обкома партии.

Каждый номер принимался прекрасно. Но когда Смольный объявил меня и сделал это умышленно скромно и обыденно, в зале началась овация. Люди встали смеет и стоя аплодировали мне. Выйдя на сцену, я увидел у многих на глазах слезы.

Когда все успокоились, каждое мое слово в адрес жителей Тамбова прерывалось аплодисментами. Я в тот день был счастлив. Эта манифестация для меня была выше всех существующих наград.

Я выступал так, как никогда в жизни. Я в танце летал, так мне хотелось оставаться на сцене и не расставаться с любимыми людьми. Боже, какое это счастье!

После моего выступления был антракт, который длился часа полтора. Каждый хотел меня у видеть, поздравить и пожелать успехов.

Зашел ко мне в артистическую уборную завхоз тамбовской тюрьмы Семилетов. Смотрит на меня, плачет и поносит себя последними словами:

– Такому человеку, такому артисту я отказал. Да будь я проклят! Когда я сидел в тюрьме, проходило первенство мира по хоккею. Играли команды Советского Союза и Швеции. Он как офицер имел право взять меня из камеры и посидеть со мной у телевизора. Я его просил, умолял, хоть один период. Но он сослался на усталость, что дома ждут, и отказал мне. Тогда дляменя это был бы глоток воздуха. Однако я не таил обиду: трудно ему, работающему много лет в тюрьме, понять чужую беду. Тот концерт в Тамбове я никогда не забуду. Я до сих пор его вспоминаю с благодарностью и любовью. Уверен, не каждому артисту суждено пережить такое. Я счастлив, что этот концерт как бы подвел черту мрачному периоду моей жизни и поставил точку в тамбовской эпопее».

Дом на Каретном ряду

Получив оправдательный приговор, Борис Сичкин вернулся к семье, в легендарный дом на Каретном ряду. Одиннадцатиэтажный «корабль» как бы вторгается в вечно текущие серые воды Садового кольца, словно разрезая его горящим огоньками окон бортом.

Пробы на главные роли в «Кавказской пленнице» Борис Сичкин елевом верхнем углу.

«Какие только выдающиеся деятели культуры здесь не жили! – восклицает журналист А. Балиев. – Полностью сдали в эксплуатацию “кооператив” полвека назад – в 1958-м. А первые четыре подъезда обживались начиная с 1953 года. Это, кстати, последний дом в Москве из серии так называемых сталинских, он выгодно отличается от тех, что стали строиться позже, – планировкой, высотой потолков, лепниной в каждой комнате, межэтажным пространством, гранитно-мраморными подоконниками. Впрочем, как и широкими лифтами, просторными гранитными лестницами…

Что до деятелей культуры, обосновавшихся в доме, часть которого и сегодня известна как жилищный кооператив “Артист эстрады”, это действительно имена.

Скажем, Леонид Утесов, первый саксофонист его оркестра Александр Ривчун, артисты разговорного жанра Александр Шуров, Николай Рыкунин, композитор (и бывший однополчанин Сичкина на фронте) Марк Фрадкин, дирижер Геннадий Рождественский, конферансье Борис Брунов, популярный в 1950—1960-е годы джазовый композитор и трубач Эдди Рознер и известный шансонье Анатолий Днепров (внезапно скончавшийся совсем недавно, 5 мая 2008 года). Жил в том доме на Каретном в середине 1960-х и Иосиф Кобзон, а в середине 1970-х – Андрей Миронов. Всех не перечесть. Долгие годы обитал в доме на Каретном и Борис Михайлович Сичкин… Он всегда был желанным гостем соседей по “Дому артиста”, в большинстве своем столь же талантливых и неординарных. Как-то после отъезда знаменитого “одессита” в Америку Леонид Утесов посетовал: “Пустовато стало без Бори Сичкина, без его настроя на юмор, без его искренности”».

После «дела», несмотря на признание актера невиновным, его практически перестают снимать. Последним фильмом Сичкина перед эмиграцией стал «Повар и певица», где он мелькает лишь в эпизоде. Существует версия, что изначально его прочили на главную роль в картине «Двенадцать стульев» (1976), однако кандидатуру «неблагонадежного» артиста зарубили наверху. Кстати, он проходил пробы и на роль товарища Саахова в «Кавказскую пленницу».

В роли жениха из фильма «Варвара-краса, длинная коса». 1969

Период 1974–1979 годов особенно непростой в судьбе Бориса Михайловича: проблемы с сыном, отсутствие ролей, перебои с деньгами… Невзирая на то что фильмы с его участием почти исчезли с экранов, публика помнила и любила Бубу.

Ирина Перетц[23]:

«Однажды Боря Сичкин, Рома Карцев, Миша Жванецкий, Зяма Гердт, Сема Штапский и ваша покорная слуга пили пиво в душном одесском “Гамбринусе”… Боре не давали покоя местные завсегдатаи, кричали: “Буба, спой! На тебе гитару!” – так что Боре пришлось им сказать: «Я бы-таки хотел, чтобы вы все для меня сделались НЕУЛОВИМЫЕ». Они поняли, засмеялись, поставили на наш столик четырнадцать кружек пива и ушли».

Слово о Высоцком

Борис Михайлович был очень гостеприимным человеком, любил готовить, приглашать друзей на разные фирменные блюда собственного сочинения.

Леонид Бабушкин:

«Супруга Сичкина – Галя Рыбак родилась 1 мая. Семейный праздник начинался сразу после окончания демонстрации. В этот день готовилось традиционное блюдо – телятина, куском ни больше ни меньше как 16 килограммов – целый пуд. Борис заблаговременно отправлялся на центральный рынок, приобретал картофель, зелень, мясо. После традиционных закусок освобождался центр стола и водружалось огромное блюдо, на котором томилась сочившаяся соком и ароматом телятина. Вокруг – запеченные картофелины с хрустящей корочкой. Каждому встречному-поперечному

Борис был готов рассказать секрет приготовления своего фирменного украинского борща с бобами. Но тайну приготовления телятины и картошки никому не открывал».

Борис Сичкин на кухне у друга Лёни Бабушкина: «Ну, что тебе приготовить на ужин?..»

В его доме бывала вся московская богема. Случалось гостить там и Владимиру Высоцкому. Другом великого барда Сичкин себя не считал, но признавал, что они приятельствовали. В интервью крупнейшему исследователю жизни и творчества Владимира Семеновича Высоцкого Марку Цыбульскому Сичкин признавался:

«Нас познакомил артист Сева Абдулов. Он очень дружил с Володей и хотел нас представить друг другу. Он, помню, говорил: “Я Володе о вас рассказывал, он очень хочет с вами познакомиться”. И мы как-то наконец встретились, сидели до утра. Мы с Абдуловым пили водку, а Володя не пил, только разговаривал, слушал и хохотал.

У нас был общий друг, капитан теплохода “Грузия” Анатолий Гарагуля. Он одессит, но когда приезжал в Москву, мы обязательно встречались то у Володи, то в гостинице. Это очень часто бывало. Там и Андрей Тарковский бывал, и Эдмонд Кеосаян, и Булат Окуджава. Ну, Окуджава, собственно, в этой компании не был, он изредка приезжал…

Я никогда не видел Володю пьяным, и никогда он при мне не пил. Когда я с ним встречался, он всегда был в “завязке”. Это был совершенно очаровательный, предупредительный, с огромным уважением к окружающим человек. В том числе и лично ко мне. Я говорил ему: “Володя, говори мне “Борис”. Он отвечал: “Нет, Борис Михайлович, я так не могу, Вы старше меня”. На редкость просто был очаровательный и интеллигентный человек. Мне говорили, что когда он выпивал, то менялся. Я этой его стороны не знаю совершенно. Вообще я вам скажу, что всюду, где мы встречались (а бывало это довольно часто), пили водку. Так я пил, а он – нет и спокойненько смотрел, как другие люди пьют и радуются… Во время съемок фильма “Интервенция” мы жили с Володей в одном номере в гостинице “Англетер” в Ленинграде. Я тогда обратил внимание на одну его характерную черту: его не надо было уговаривать спеть. Ему надо Владимир Высоцкий было, чтобы был слушатель, тогда он сразу брал гитару и начинал петь.

Владимир Высоцкий

Я, помню, напевал ему его так называемые блатные песни, а он сказал: “Борис Михайлович, я эти песни впервые слышу!” Я говорю: “Володя, как же так? Эти песни пошли по всей стране и сделали тебя знаменитым”. Он мне так ответил: “Я, когда выпивал, пел. Что я пел – сам теперь уже не помню, я на ходу сочинял эти песни”..Я влюблен в него как в барда. То, что он делал как бард, – это гениально, на мой взгляд. А как артист кино… Я считаю, что есть и лучше. То есть он не был плохим актером. Нормальный, хороший артист, но не гениальный. Знаете, есть артисты хорошие, а в кино сниматься не могут, просто не умеют. Театр и кино – это же разные вещи. В кино есть камера, но нет людей, нет зрителей, а кто-то привык к ним. А Высоцкий хорошо чувствовал камеру, поэтому у него не было проблем в этом плане. Он играл как в театре, так и в кино, был свободен. А вообще-то не так уж много он играл в кино. Лучшей его ролью я считаю роль поручика Брусенцова из фильма “Служили два товарища”. Но я не все фильмы с его участием видел. Не знаю, в частности, последних его работ в “Маленьких трагедиях” и “Месте встречи…” Когда они вышли на экран, я уже эмигрировал. Я видел его в театре, в частности в роли Гамлета. Ну, что сказать? Вообще вопрос искусства – это дело вкуса. Лично мне эта трактовка не нравится. Когда выходит человек в свитере и с гитарой и играет Гамлета – мне это непонятно. Меня трудно убедить в таком “колхозном” варианте – Гамлет в свитере.

О Высоцком могу сказать, что и в театре, и в кино он был хорошим актером, но это не главное. Главное же в том, что песни свои он исполнял как актер. Вот это он делал замечательно! Еще раз скажу: я считаю, что он был гениальный бард. Выше него никого не было и, вероятно, долго не будет. Помню, после моего выхода из тюрьмы я был приглашен на обед в семью популярной в прежние годы эстрадной певицы Капитолины Лазаренко. Там меня познакомили с отцом Володи. Я до сих пор не могу забыть, что этот боевой полковник не назвал мне своего имени-отчества, а представился:

– Отец Володи Высоцкого.

Мне послышалась в его словах и отцовская гордость, и отцовская боль.

Марк Бернес

Я не могу себя причислить к близким друзьям Высоцкого, хотя мы регулярно встречались и даже работали в одних фильмах. В Ленинграде мы пошли на рынок купить фрукты и случайно попали в павильон, где продавались гуси. Мне пришла в голову озорная идея. Я сказал Володе:

– Сейчас я сделаю так, что все торговки будут между собой ругаться.

Я подошел к первой попавшейся торговке, взял гуся, посмотрел на него внимательно и сказал:

– Моя жена поручила мне купить гуся

с жирной жопой.

Торговка немедленно повернула гуся задом.

– Разве это вам не жирная жопа?

– Хорошая жопа, но хотелось бы пожирней, – ответил я.

Марк Бернес – Гражданин, – крикнула соседка, —

идите ко мне! Уверяю вас, здесь на базаре такой жопы вы не найдете.

– Ишь ты, – возмутилась третья торговка, – самая жирная жопа у меня.

Я поворачивал очередного гуся к себе задом, одним глазом заглядывал внутрь, а другим смотрел на Володю Высоцкого, который уже рыдал от смеха. Наконец я объявил:

– Лучше позвоню жене, пусть она придет и выберет жопу себе по вкусу.

Мы ушли, но еще долго над павильоном носилось слово “жопа”.

В городе Запорожье, на скамейке рядом с рестораном, оказались Володя Высоцкий, Марк Бернес и я. Рядом в ресторане шумела свадьба. Нам со скамейки было всё видно. Я решил повеселить Высоцкого и Бернеса, зашел в зал, поцеловал невесту, посадил ее на руки и поднял тост за молодых.

Все выпили. Я танцевал со всеми женщинами, обнимался с какими-то мужчинами, поднимал тосты, пил с женщинами на брудершафт, устраивал массовые танцы, черт знает что творил и ушел. Высоцкий и Бернес хохотали и никак не могли понять, как это возможно.

Я им объяснил, что на свадьбах никто никого толком не знает. Родственники невесты думают, что ты гость со стороны жениха, гости жениха не сомневаются, что ты со стороны невесты, а ты с улицы».

Глава V

Эмигрант

С добрым утром, тетя Хая!

Вам привет от Мордехая,

Он живет на Пятой авеню,

Боря Сичкин там с соседом

Угощал меня обедом,

Я ему в субботу позвоню…

В. Токарев

Он из Москвы Каретного, приветик!

Такой красивый и такой брюнет.

Актеров много есть на белом свете,

Но вот как Буба, извиняюсь, нет!

Но он не плачет, никогда не плачет,

Всегда на сцене и всегда артист.

А почему? Не может он иначе:

Он в эмиграции последний оптимист.

Один бандит столкнулся с Бубой в Квинсе,

Где темной ночью жертву поджидал,

Но Буба выдал фразу по-английски —

Бандит на месте замертво упал.

Да, он такой! Он может дать вам сдачу,

Он с детства был большой криминалист.

А почему? Не может он иначе:

Он в эмиграции последний оптимист.

За два часа он Брайтон проезжает,

Такой водитель! Он для всех пример.

И два столба из трех всегда сшибает —

Имеет Буба точный глазомер.

Вот потому всё лето он на даче.

Там лучше пьется, да и воздух чист.

А почему? Не может он иначе:

Он в эмиграции последний оптимист.

Пора нам знать, что хорошо, что плохо,

Об этом забываем мы порой

Касторский Буба – он для нас эпоха,

Неуловимый сказочный герой.

Но всё покрыто краскою коричневой

И чьи-то строки бьются в голове.

Зачем же Штаты вызывали Сичкина?

Кому мешало, что он жил в Москве?!

Татьяна Лебединская

Отъезд

Решение покинуть страну пришло не сразу, постепенно вызревая в стычках с советской действительностью.

Борис Сичкин перед своим домом на Каретном ряду ждет такси в аэропорт. Начинается эмиграция. Май 1979. Фото Л. Бабушкина

«Я достаточно популярный артист, поэтому, когда меня посадили, об этом знали все, а когда освободили – не знал никто. Семь лет велось следствие, семь лет я не снимался, мне не давали работать. Но не в этом дело, я бы все равно никуда не уехал от моих зрителей, от моего народа, но начались провокации против моего сына Емельяна. Я испугался за него. Я бросил трехкомнатную квартиру в Каретном ряду, дачу, машину, рояль “Беккер”, и мы уехали с одним чемоданом и сорока долларами на троих в страну, где никого не знаем».

Действительно, в 1973 году в жизни Бориса Михайловича произошла трагедия, по сути, сбившая его во многих смыслах (и в профессиональном, творческом аспекте, и в личном плане) на взлете. И хотя судом он был полностью оправдан, горечь обиды оставила свой тяжелый осадок навсегда. Борис Сичкин, сохраняя неизменную живость нрава, готовность к шутке, не был шутом, а был сильным, волевым человеком.

Вилли Токарев:

«Я знал Борю действительно хорошо и могу сказать, что помимо юмора он обладал способностью блестяще разбираться в людях.

В своей книге “Мы смеемся, чтобы не сойти с ума” он описывает ряд личностей, с оценкой которых я полностью согласен. В определениях поступков и характеров людей его суждения были настолько точными, что, по-моему, такие меткие характеристики мог давать только философ с большой буквы или тонкий психолог.

Кадр из фильма «Последние дни Помпеи»

Он и в обычной жизни никогда не тушевался, всегда мог высказать человеку в лицо всё, что о нем думает. Может быть, поэтому у него было много врагов».

Многие наверняка помнят советского композитора Марка Фрадкина, автора песни «Течет река Волга» и десятков других, порой ставших уже по-настоящему народными, как к кинофильму «Комсомольцы-добровольцы». В те далекие годы он мечтал вступить в кооператив, где состояли артисты эстрады и Сичкин в том числе, но собрание жильцов было против и постоянно Фрадкину отказывало. Борис Михайлович входил в состав правления и упросил остальных проголосовать за нового жильца. Позже таким же образом получила квартиру дочь композитора.

Но! Как гласит известная еврейская мудрость, не хочешь зла – не делай людям добра. Когда Сичкин с семьей подал документы на эмиграцию и был вынужден разменивать квартиру (чтобы было где жить матери артиста, остававшейся в СССР), «друг»-однополчанин заклеймил его как предателя, изменника Родины и потребовал у собрания отказать отщепенцу в просьбе, что и было сделано. Буба отомстил оригинально. Оказавшись в Австрии, в Вене, он от чужого имени отправил письмо и израильский вызов на имя Фрадкина. То же самое было проделано из Италии и Америки. Отправители каждый раз были новые. Композитор не спал ночами и бегал в КГБ, пытаясь доказать, что он «не верблюд», а комитетчики потешались на пару с Бубой Касторским. Вот одно из посланий Фрадкину:

«Привет, Марик!

Сразу по делу: твою капусту и рыжье получил, но с летчиками больше в долю не падай – они засветились. Капай в Севастополь, свяжись с кентами и попробуй загрузить моряков атомных подводных лодок. Как договаривались, я откусил три косых, остальное твое, тебя ждет. Антиквар превращай в зелень, его не втырить и могут закнокатъ. Вообще ходи на цырлах, подальше от катрана, шныров и козырных – тебе сейчас самое время лепить темнуху. Учти, телефон прослушивается – ботай по фене. Слышал парашу, как ты вертухаям туфту впаривал – всё правильно, пока не откинешься, хиляй за патриота. Вся маза тебя ждет, на любой малине будешь первым человеком, братва мечтает послушать в твоем исполнении песни Шаинского. Поменьше пей и чифири, а то, что Рая шмалит дурь, не страшно, – главное, чтоб не села на иглу.

Бывай, до встречи. Валера».

Ну чем не Варвара– краса, длинная коса?!

Позднее, размышляя о причинах и мотивах отъезда из СССР, Борис Михайлович говорил:

«Меня нередко спрашивают, что послужило толчком к моему отъезду в эмиграцию. Я не хотел бы всё сводить кличной обиде на советскую власть, хотя и этот фактор сыграл не последнюю роль.

На мой взгляд, всё гораздо сложнее и серьезнее.

Год, проведенный в тюремной камере, позволил мне другими глазами взглянуть на свою жизнь, осмыслить ее, отбросив привычную мишуру.

Впервые в жизни я взглянул на себя глазами стороннего наблюдателя и понял шаткость, нелепость своего положения. Я осознал, что так продолжаться не может. В противном случае я потеряю уважение к себе.

Я должен был бежать. Бежать от глупости, тупости, скудоумия, ограниченности и фарисейства… Словом, от всего того, что можно назвать гораздо лаконичнее и понятнее: СОВЕТСКАЯ СИСТЕМА.

Я устал от бреда, глупости и подлости, с которыми сталкивался на каждом шагу. Мой следователь Терещенко запросил на “‘Мосфильме”, где я проработал долгие годы, характеристику на меня.

Секретарь партийной организации киностудии ответил весьма лаконично: “Артист Сичкин у нас не работает, и я понятия не имею, кто это такой и что это за человек”.

Эту характеристику судья во время процесса прочел под возмущенный гул присутствующих. Можно было понять людей. На “Мосфильме” я снялся в фильмах: “Секретарь обкома”, “50 на 50”, “До свидания, мальчики!”, “Любовь к трем апельсинам”, “Неисправимый лгун”, “Золотые ворота”, “Варвара-краса, длинная коса”, “Неуловимые мстители”, “Новые приключения неуловимых”. За два последних фильма руководство студии, включая секретаря парткома, получило благодарность от ЦК КПСС, и в этих фильмах я играю одну из главных ролей – Бубу Касторского.

Непросто взрослому человеку, у которого прошло в этой стране детство, юношество, зрелость, взять и покинуть навсегда место, где ты жил, любил, шутил, был популярным артистом, бросить всё: родной язык, друзей, поклонников твоего искусства и податься в неизвестность. Мне страшно было подавать заявление об отъезде. Я был на грани душевного срыва. Однако другого выхода я не видел. Кстати, в те годы многие актеры, музыканты, художники бежали в неизвестность от советской действительности. Я далек от идеализации Америки. Тем не менее этот мимолетный эпизод еще раз показывает, как разнится отношение к людям здесь и там. Мой американский стаж насчитывает 11 лет – срок немалый. Я могу утверждать, что это проявляется во всем. Я отказался от той советской жизни и ни разу не пожалел о содеянном… Единственно, жаль, что я не вывез из страны советских денег. Я мог бы здесь в нью-йоркской квартире выклеить стенку десятками, и у меня был бы “ленинский уголок”… Меня удивляет и смешит таможня. Ее сотрудники выворачивали мои чемоданы, карманы в поисках ценностей, но никто из них не мог догадаться, что они спокойно дают мне возможность перевезти через граничу юмор».

В эмиграцию «уголовника» Сичкина власти отпустили довольно быстро. Его отъезд пришелся на 1979 год, когда Брежнев в свете «политики разрядки» выпустил из страны многие тысячи людей.

Леонид Бабушкин:

«Тянущаяся для многих годами очередь в ОВИРе для семьи Сичкиных прошла относительно быстро, всего за несколько месяцев. Прощальный вечер в Каретном ряду. Одни приходили, другие уходили. Кто-то говорил, кто-то молчал. Некоторые шутили, кое у кого из глаз лились слезы. Подняв бокал, Борис торжественно произнес: “Мама остается жить здесь. Галя и Емельян едут со мной. Лично я еду в Америку строить коммунизм. Но прошу вас, не разглашайте этой тайны, иначе госдепартамент меня не пустит!” На следующий день состоялись проводы в Шереметьеве. Лицо Бориса вдруг стало серьезным:

– Что бы тебе подарить? – Снял с себя галстук и протянул мне: – Держи на память!

Зная, что у него нет ни одной копейки советских денег, я потребовал:

– Дай 20 копеек, тогда возьму!

Боря рассмеялся:

– Умоляю, возьми так! – И, видимо вспомнив последние неспокойные годы, сказал: – Писать не буду. Мало ли что с тобой…

Фразы не договорил. Сердце защемило. По застекленному коридору уже за границей шли люди с надеждой, грустью, тревогой, с обостренным чувством неизвестности…

.. Невольно перед мысленным взором возникает улыбающийся образ Бориса и его слова: “Что касается меня, я в полном порядке!”»

Вена – Рим – Нью-йорк

Путь советского эмигранта начинался в ту пору с таможни аэропорта Внуково и самолета Москва – Вена. Добрый товарищ Бориса Сичкина певец-эмигрант Михаил Гулько, уезжавший вместе со своей семьей в том же 1979 году, описывает мытарства беженцев такими красками:

«Итак, самолет. Австрия – первая остановка. Запомнил я Вену плохо, потому что был там недолго. Поразило, без сомнений, изобилие в магазинах, а так особых впечатлений не вынес. Из Вены эмигрантов отправляли в Рим. В памяти встает вокзал, суета, толкотня и абсолютно ужасный поезд едва ли не с забитыми досками окнами вагонов. Со мной родственники и ворох чемоданов. Кое-как расположились, забросили багаж, чуть не оставив на перроне сумку. Тронулся состав. Ехали ночь. Наконец Вечный город – Рим. Здесь нам предстояло пробыть несколько месяцев, ожидая разрешения на въезд в Штаты. Дольше всех сидели те, кто хотел в Австралию – без малого год или в Канаду – полгода.

С Михаилом Гулько и поклонницей за кулисами «Звездной пурги». Борис Михайлович в прекрасном настроении после горячего приема публики. Москва, 2000

Про Италию я знал только одно – здесь орудует мафия. Потому на каждого смотрел с подозрением. В Риме сняли квартирку неподалеку от Ватикана. Так все делали: находили жилье, потом приносили счет от хозяина, а эмигрантская организация оплачивала его.

Все расселились в разных районах, но каждое утро бывшие советские граждане встречались на базарчике, где с рассвета кипела торговля. Называлась эта толкучка почему-то “Американо”. Кавдый пытался продать свои нехитрые “сокровища”: матрешки, икру, палехские шкатулки, книги по искусству, деревянные ложки, фотоаппараты. По рынку бродили итальянцы, желающие приобрести что-нибудь за гроши, и фланировали цыганки в ярких одеждах с множеством карманов, куда они очень ловко прятали всё, что им удавалось стащить. Одну такую “мурку” я поймал буквально за руку и, невзирая на ее “справедливые” крики: “Невиноватая я!” – все-таки вызволил свою баночку икры. Сбыть удавалось не всё и не всем. Конкуренция на “Американо” была страшная, а набор товара у всех практически идентичный. Как-то я гулял по Риму и думал, как же мне удачнее распродать свои “рашн сувенире”, и тут увидел нищего музыканта. Я уже встречал его раньше. На вид холеный, с приятным лицом, розовощекий. Нищий?! Такой нищий богаче нас всех!

Он бойко играл на таком маленьком аккордеончике. И тут меня осенило. Подошел к нему: “Сеньоро, продай инструмент!” Он отвечает: “Прего! У меня еще есть!” Взял инструмент и на следующий день пришел на базар пораньше, в шесть утра. Занимаю первый стол, достаю бутылочку водки, сало, хлеб, режу огурчик, расставляю все свои “подарки” и разворачиваю аккордеон. Как выдал “итальяно”, и “Соле мио”, и “Сорренто”! Тут они к моему прилавку как ломанулись!..

И крали, и покупали, и просто стояли, слушали. А я играл, водочку пил, закусывал хлебушком с колбаской и создавал ажиотаж. Выпивал не для удовольствия – холодно было. Иначе бы я просто не выдержал столько времени на улице. Всё это было весело очень. Аккордеон этот маленький в Америку – уже не помню почему – вывезти не мог и продал его накануне отъезда вместе с часами прямо с рук».

Наверняка пришлось пережить что-то подобное и главному герою нашего повествования. Так или иначе, в 1979 году Борис Сичкин оказывается в Нью-Йорке и поселяется в Квинсе. Он скоро понимает, что язык в объеме и качестве, годных для съемок в Голливуде, ему не освоить никогда. Но духом (как всегда!) не падает: начинает работать в сборных концертах, ведет свадьбы, изредка выступает в ресторанах Брайтона, раз в год дает большой сольный концерт. Жена Галина Рыбак, напротив, быстро находит себя в новых реалиях и устраивается преподавателем балета и гимнастики. Занимается она этим, между прочим, по сей день, несмотря на то что ей далеко за восемьдесят.

Сергей Довлатов

Борис Сичкин был популярным человеком в русской общине. Его любили, над шутками его смеялись, элегантностью восхищались, вот только, кроме моральных, других дивидендов эта слава не приносила… С ним дружили и общались самые разные люди: от простого пенсионера до маститого писателя Сергея Довлатова. Последний посвятил яркому образу артиста ряд зарисовок «с натуры». Скажем, такую:

«Сичкин жил в русской гостинице “Пайн” около Монтиселло. Как-то мы встретились на берегу озера.

Я сказал:

– Мы с женой хотели бы к вам заехать.

– Отлично. Когда?

– Сегодня вечером. Только как мы вас найдем?

– Что значит – как вы меня найдете? В чем проблема?

– Да ведь отель, – говорю, – большой.

Сичкин еще больше поразился:

– Это как прийти в Мавзолей и спросить: “Где здесь проживает Владимир Ильич Ленин?”»

«У нас на Брайтоне»

«Я, когда приехал, думал, что всё-таки буду продолжать заниматься актерской деятельностью. Я же популярный артист. Все эмигранты прекрасно знают, кто я такой. На второй день я уже выступал у Эмиля Горовца, у него был сольный концерт. Сидел в зале. Он меня вызвал, я выступил. Он мне дал 100 долларов. О том, что буду подрабатывать как актер для эмигрантов, в этом я не сомневался. Откровения были другого плана. Я был в диком восторге от Голливуда и страшно обрадовался, когда увидел плохих артистов в Голливуде. “Господи, это же не на другой планете. Я думал, что все гениальные, а выяснилось, что много плохих…”»

Конечно, на Брайтон-Бич образца 1980 года Сичкину трудно было рассчитывать на возврат прошлой популярности. Это нам отсюда, из-за «железного занавеса», эта тихая, грязная улочка представлялась чем-то шикарным, манящим. «Пойду по Брайтону сегодня прогуляться!» – пели Токарев с Успенской, и казалось, что в такой прогулке можно обрести высшее счастье и жизнь будет прожита не зря. Реальность оказалась жестче и тусклее. Коллега Сичкина по эмиграции певец Михаил Шуфутинский очень сочно и точно описал атмосферу «маленькой Одессы» глазами новоприбывшего советского человека: «…Итак, первый выход на Брайтон.

В образе дамы нетяжелого поведения. Концерт в Нью-Йорке. Середина 1980-х

В моем воображении эта знаменитая среди эмигрантов улица представлялась чем-то вроде Елисейских полей в Париже, который я тоже никогда не видел, или как минимум Калининского проспекта. Знакомый музыкант писал мне в Москву: на Брайтоне открылся новый ресторан, народ валит валом. Я представлял: десятки ресторанов и ресторанчиков, кругом музыка, сияние огней, праздношатающаяся публика, которую наперебой стараются заманить. Открывается еще один шикарный ресторан – все устремляются туда…

Когда я увидел Брайтон воочию, не скажу, что испытал глубокое разочарование, мне просто стало дурно. Длинная неширокая улица, движение – два ряда в одну сторону, два – в другую. По центру улицы, нарушая всякую гармонию городского пейзажа, проходит эстакада, по которой ужасающе громыхает “сабвей” – наружное метро. Когда проносится поезд, грохот стоит такой, что никто никого не слышит, – на Брайтоне это называется глухонемой сценой. Повсюду груды пустых коробок, горы мусора… Кругом грязь, раздражающая неухоженность, домики маленькие, район старый – словом, захолустье. Очень не понравилось мне всё это.

…Брайтон-Бич считается улицей русских эмигрантов. На Брайтоне можно прожить всю жизнь и не сказать ни слова по-английски. Кругом русские вывески, русская речь. Китайцы в овощном магазине говорят по-русски. И даже полицейские научились по-русски изъясняться. В “Садко” мы пришли за час до начала работы… Я с любопытством осматривал заведение. Так вот что такое эмигрантский ресторан. Десять-двенадцать столиков, небольшая сцена, маленькая танцплощадка, псевдорусский декор – какие-то картины из легенд о Садко. Официанты в обычной униформе: черные брюки, белые рубашки. Самым интересным мне показалось то, что туалеты находились на втором этаже. История ресторанного бума на Брайтоне началась именно с “Садко”, он открылся в конце 70-х годов. Хозяином был Женя Бендерский – человек в эмиграции известный и уважаемый. В “Садко” играл оркестр, называвшийся “Поющие звезды”. Началась программа, но народу собралось мало. Оркестр играл легкую музыку. Для меня, профессионального музыканта, прошедшего в Союзе огонь и воду, знавшего рекординг на фирме “Мелодия”, эта игра показалась достаточно примитивной. Наивысшим достижением их техники явилось, пожалуй, то, что они вместе начинали и вместе заканчивали. Пели они, однако, хорошо, и получалось, в общем, всё симпатично и вполне приемлемо… Вскоре ресторан заполнился до отказа, пошла гульба. Львовская с Успенской разошлись вовсю, пели лихо, по-кабацки, публика аплодировала, но мне это как-то резало слух – было далеко до привычного уровня, который в Союзе считался нормой. За банкетным столом, накрытым в стороне, шумела компания, среди которой я с удивлением обнаружил несколько знакомых лиц: Анатолия Днепрова с женой, Нину Бродскую с мужем, Бориса Сичкина. Как я ни скрывался за колонной, меня тоже заметили, вытащили, усадили за стол. Днепров справлял свое тридцатилетие. Боря Сичкин, сидевший напротив меня, пожал мне руку и сказал:

– Мой друг, поздравляю вас, вы попали в полное г…но!

– Как и вы, друг мой, – бодро ответил я.

Мы выпили. Я внимательно наблюдал за происходящим на сцене. Заказ песни тогда стоил пять долларов, потом музыканты стали брать по десять. Нужно было знать огромное количество песен, причем самых разных: русских, украинских, еврейских, итальянских, американских… Днепров рассказал мне о своих достижениях в области музыки и о том, что сам Мишель Легран приезжал к нему в гости, что у него в кармане уже лежит контракт на полмиллиона долларов – он должен написать музыку к какому-то фильму, который снимается в Европе.

– А что же ты тогда работаешь таксистом, если у тебя такой контракт? – спросил я.

– Ты понимаешь, мой адвокат настаивает: “Всё что угодно, но такси пока не бросай!”»

Михаил Шуфутинский со своим коллективом в ресторане «Подмосковные вечера». США, 1980-е

Как и всем, Сичкину приходилось приспосабливаться и выживать в новых условиях. Оскал капитализма и впрямь порой оказывался жесток: ему пришлось столкнуться с нечестностью импресарио, желанием нажиться на труде артиста. Но ныть не в его правилах. Как ему удавалось сохранить присутствие духа? На этот вопрос сам Борис Михайлович отвечал так:

«Всё объясняется просто. Дело в том, что я самый счастливый человек на планете. Мои папа имама, когда ушли из жизни, не оставили мне ни заводов, ни фабрик, ни денег, но они передали мне в генах чувство юмора. Это мое самое большое богатство. Это чувство дало мне возможность выжить в трудные времена да еще и помогать другим людям. У меня нет чувства зависти, я не жадный. Я знаю многих людей – они страдают от зависти. Если при этих людях о ком-то говоришь хорошо, то им становится дурно, они почти теряют сознание от зависти, мучаются, переживают. Единственное, что я посоветую другим, когда они плохо спят, потому что кому-то другому хорошо, – чтобы они воспитывали себя, занимались самолечением. А то этой завистью они сами себя уничтожают.

Я научился ко всему с юмором относиться. Это ведь главное в жизни – уметь относиться к своим бедам и проблемам с юмором. И надо еще человеку руководить собой и получать удовольствие от жизни. Иногда позвонишь кому-то и слышишь голос мрачный: “Да”. Как будто из загробного мира человек говорит. И мне с таким не хочется общаться. Мой девиз – уходите от людей скучных и нудных. Есть такой анекдот. Приходит человек к врачу и говорит: “Доктор, вылечите меня”. – “А что у вас?”– “Я всё разговариваю с самим собой”. – “Ну и разговаривайте! Что в этом плохого? Кому это мешает?” – “Доктор, да вы не знаете, какой я нудный!”

О, сколько людей, событий и организаций пытались отнять у меня юмор. Особенно старалась советская власть. Но ничего не вышло.

Я шутил, шучу и буду шутить. Потому что я не могу иначе. Судьба подарила мне непростую жизнь. Было в ней и хорошее, и плохое. Вероятно, если бы были весы, взвешивающие человеческие судьбы, трудно сказать, катя чаша перетянула бы в моем случае. Тем не менее это моя жизнь. Я ее люблю, я ею доволен и не хотел бы по блату получить более благополучную и спокойную. Пожалуй, главное, что я ценю в своей жизни, – великое богатство общения и дружбы с интересными людьми моего времени, с которыми меня свела судьба.

Я уверен, что от меня исходит оптимизм. Тот, кто общается со мной, будет в полном порядке и будет жить очень долго. Я общаюсь с самим собой 24 часа в сутки, так что мне здорово повезло. Родители заложили во мне самую нужную черту – не унывать!.. А развил эту черту Антон Чехов, написав однажды: “Надо довольствоваться настоящим и думать, что могло быть хуже!”…Когда бизнесмен считает свои баксы при закрытой железной двери, я спокойно сплю и дверь в квартиру не закрываю. Может, вор какой-нибудь войдет – что-то в растерянности оставит!

…Мой девиз?.. Я ж из Одессы, здрасьте! А в Одессе говорят:“Лопни, но держи фасон!”»

И Борис Михайлович и в эмиграции держит фасон с блеском! Он берется за любую работу, соглашается на гастроли в любой точке света и постепенно находит себя в американской жизни. Конечно, о полноценной реализации таланта речи не шло, но и откровенным прозябанием в забвении назвать положение актера в Нью-Йорке было нельзя. Несмотря на определенную востребованность, жил актер скромно. На вопрос: «Как ты живешь?» – отвечал: «Есть люди, которые живут за чертой бедности, я живу на черте».

В первой половине 1980-х годов он записывает две кассеты. Дебютная – «Новые интеллигентные одесские песни» – была выпущена в 1984 году.

Ангел смеха

Продюсером, композитором и идейным вдохновителем первой записи Сичкина выступил блестящий музыкант Альберт Шиндеровский:

«Мы познакомились с Борисом задолго до эмиграции, еще в Союзе. Помню, в начале 70-х годов мы с женой были приглашены для обеспечения культурной программы на теплоход “Тарас Шевченко” в круиз по Черному морю. Это был шикарный, многопалубный корабль. Он курсировал по побережью, заходя на короткие стоянки в разные порты. Однажды в Ялте мы встали на рейд. Вечером на судно с концертом должны были прибыть известные артисты: певец Валерий Ободзинский, конферансье оркестра Лундстрема Борис Алоев, мастер разговорного жанра Александр Лонгин и Борис Сичкин.

Альберт Шиндеровский

О, это были настоящие звезды! Надо было видеть, как жаждали их приезда пассажиры! Но пришла пора отчаливать, а знаменитых гостей нет. Опаздывают. В итоге капитан против всех правил остался в порту на ночь, но дождался актеров. Тогда я впервые выступал вместе с Борей на одной сцене.

Много лет спустя мы вновь встретились в Нью-Йорке. Надо отметить, что приезд Сичкина стал событием для культурных кругов эмиграции. Большинство понимали, какого масштаба актер покинул СССР. Его появление явилось фурором, придавшим новую динамику эмигрантской жизни. Скажу больше: культурная жизнь третьей волны началась с его приезда! Конечно, я высказываю личное мнение и, как бы громко оно ни прозвучало, уверен, многие со мной согласятся.

Сичкин – это явление. Хотите верьте, хотите нет, но там, где появлялся Боря, моментально менялась атмосфера: вот все сидят хмурые, и вдруг – анекдоты, шутки, веселье! Откуда что взялось?! Это было как чудо: секунда – и у всех прекрасное настроение. Кажется, у Чехова есть такая фраза: “Будто ангел смеха пролетел”. Думаю, она относится к Борису Сичкину как ни к кому другому.

Сегодня я горжусь тем, что помог ему в организации первого сольного концерта в Штатах. Потом он стал давать подобные шоу каждый год, они позволяли ему немного заработать.

Однажды, по-моему, в 1981 году, Боря совместно с хозяйкой русского книжного магазина “Черное море” Жанной решил сделать небольшой бизнес – организовать встречу Нового года. Был арендован зал, накрыты столы, приглашены гости.

Гвоздем программы являлся, конечно, сам Борис. Публика шла на него. Своим присутствием он искупал любые огрехи: убогие интерьеры, невкусные блюда, фальшивящие музыканты – всё становилось неважным, когда тамадой был Боря.

Обложка диска «Новые интеллигентные одесские песни». 1984

Тот Новый год мне запомнился особо, потому что на банкете среди приглашенных оказался другой гениальный мастер – Савелий Крамаров. Он только-только вырвался из Союза, и это был один из его первых дней в Америке вообще. Для всех это стало настоящим сюрпризом. Что там творилось! Публика буквально с ума сошла! Еще бы, две мегазвезды советского кино здесь, рядом с ними. Борис с Савой были хорошо знакомы по совместной работе в фильме “Неуловимые мстители”. Встреча двух гигантов вышла очень теплой, а тот вечер, без сомнений, многим запомнился надолго.

Как появилась кассета “Новые интеллигентные одесские песни”? Всю жизнь я играю джаз, но, будучи одесситом, не могу не писать веселых, озорных или сентиментальных песен “за Одессу”. Когда родилась идея сделать пластинку, я ни секунды не сомневался – шуточные вещи никто лучше Бубы Касторского не споет. Он с энтузиазмом воспринял мое предложение, и мы записали всё сходу за два дня. Музыкантов (джаз-ансамбль “Варяги”) я записал раньше отдельно, а с Борей мы прописывали в студии только голос. В процессе работы он импровизировал не переставая: хохмил, пританцовывал, на ходу придумывал новые строчки куплетов. Кстати, в итоге он здорово переработал мои тексты, и я считаю Борю полноправным соавтором этого альбома. В его исполнении там было записано пять песен, а еще пять (более лиричных по содержанию) спел очень обаятельный, симпатичный молодой человек, обладатель приятного баритона, певец Николай Мирвис. Он выступал тогда в ресторанах Брайтона, и этот студийный опыт стал для него дебютом. Писались Мирвис с Сичкиным в разные дни. Коля очень волновался, но в итоге всё вышло неплохо. По разным причинам он не стал продолжать вокальную карьеру, а ушел работать водителем лимузина. Насколько я знаю, он и сейчас этим занимается».

«Дорогой Леонид Ильич»

Вторую кассету Сичкина, вышедшую годом-двумя позже, составили знаменитые куплеты Бубы Касторского, анекдоты, зарисовки из новой жизни, пародии… Особым успехом пользуется среди «третьей волны» миниатюра, изображающая Брежнева. Это был коронный номер Сичкина. Он надевал пиджак, густо усеянный орденами, парик, делал брови и начинал говорить голосом, практически неотличимым от оригинала. Уходя со сцены, он поворачивался к залу спиной, и зрители видели, что на спине «генсека» тоже нет живого места от наград.

«Сичкин в образе Брежнева начинал: “Дорохие… товарищи евреи!” – что вызывало хохот в зале. Большинство присутствующих как раз благодаря этому обстоятельству смогли покинуть Союз… Далее следовали поздравления с Пасхой или Новым годом по еврейскому календарю, и “Брежнев” переходил вдруг на местечковый жаргон, обильно вставляя в монолог словечки на идиш». Александр Половец

«Что касается Брежнева, – рассуждал Борис Михайлович, – то, как мы, артисты, говорим, он “ложится на смешное”. Хотя, по отзывам, он был в жизни неплохим человеком, ведь эмиграция при нем началась.

Я помню одно из своих первых перевоплощений в образ Брежнева. Когда мы летели из Италии в Америку, я зашел в радиорубку и обратился к пассажирам. А в самолете только наши эмигранты. Я сказал, что Леонид Ильич Брежнев прислал запись своего обращения к пассажирам, и голосом Брежнева пожелал им успеха, здоровья и счастья в новой жизни. Я надеялся, что, когда выйду из будки, все поймут, что шутил Сичкин, и будут смеяться. Ничего подобного. Все говорили с восхищением: подумать только, сам Брежнев нашел время, чтобы к ним обратиться. Я решил: чего их разочаровывать. Так некоторые до сих пор, наверное, думают, что это Брежнев с ними говорил».

На одном из вечеров знаменитый номер увидел Вилли Токарев. С того момента артисты крепко и на всю жизнь подружились. Немало часов и дней провели они вместе в гастрольных турах и за праздничным столом.

«Боря Сичкин там с соседом угощал меня обедом…»

Голос Вилли Токарева звучит с болью и волнением при воспоминании об ушедшем товарище.

«Боря Сичкин приехал в Нью-Йорк на пять лет позже меня, в 1979 году. Мы встретились на какой-то вечеринке, разговорились, моментально прониклись друг к другу теплыми чувствами. Как раз незадолго до этого я получил приглашение посетить с гастролями Израиль. Должны были ехать я, моя пианистка Ирина Ола и прекрасный пианист Игорь Кондаков, аккомпанировавший в свое время Эмилю Горовцу. Я связался с организаторами и предложил им дополнить нашу группу Сичкиным. Они с радостью согласились.

Концерты прошли на ура, и с тех пор мы часто выступали вместе.

Борис Сичкин и Вилли Токарев на банкете в честь фестиваля «Звездная пурга». Москва, 2000. Фото Е. Гиршева

Боря был замечательным конферансье. Он здорово представлял меня, оригинально обыгрывал выход, объявлял песню. Потом появлялся с сольным номером сам. Исполнял куплеты или пародию. Мы чередовались, позволяя зрителям получить удовольствие и от музыки, и от юмора. В Израиль мы летели через Францию. Подлетая к Парижу, мы с удивлением узнали, что посадка будет не в аэропорту “Шарль де Голль”, а на военном аэродроме. Как впоследствии оказалось, на борту нашли бомбу. Самолет приземлился, и люди отправились к автобусам, а мы как-то не поняли ситуацию, сидим и ждем, когда за нами придут, чтобы отвезти на стыковочный рейс в Тель-Авив.

И за нами пришли… полицейские с собаками!

– Это вы следуете транзитом из США в Израиль?

– Yes, – отвечаем.

– Что же вы здесь сидите? Мы вас ищем. Ваш самолет давно в небе! – А мы не поняли…

– Тре бьен. Полетите завтра, – говорит полицейский.

Меня и Борю поразило то, что никто не ругался, не кричал, наоборот, с уважением доставили в гражданский аэропорт, поселили в гостиницу, выделили суточные (!) и вежливо попросили завтра вовремя прибыть на посадку.

Мы занесли багаж в отель, приняли душ, и я предложил: “Давай возьмем эти суточные, немного добавим своих, поймаем такси и поедем на всю ночь смотреть Париж”.

Он не раздумывая согласился. Мы провели волшебный вечер: прокатились по Елисейским полям, посетили Монмартр, где встретили неожиданно много русских художников, зашли в Нотр-Дам послушать капеллу… Кстати, впечатленный, я по возвращении написал песню “Аве Мария”, вошедшую в альбом “Козырная карта”.

Мы получили огромное удовольствие, но когда наконец прибыли в Израиль, организатор встретил нас в страшном унынии: “Ой вэй! Как же так, вы опоздали? Вчера была пресса, телевидение, радио, а сегодня я один. Что делать с рекламой?”

– Но это же не наша вина!

Борис Сичкин и Вилли Токарев за кулисами фестиваля «Звездная пурга». Москва, 2000

Перед обаянием Бориса Михайловича не мог устоять никто.

С поклонницами в Москве

– Ладно, попробуем исправить положение. Сегодня эфир на ТВ.

Мы отправились в студию на какое-то грандиозное ток-шоу где в числе приглашенных был Пласидо Доминго. В общем, спасли положение – на концертах были аншлаги.

В Израиле, помню, мы ходили с ним ночью купаться, потом у рыбаков прямо на пляже купили рыбы, они сварили для нас вкуснейшую уху, мы выпили под нее водочки из переносного холодильника и отправились побродить по злачным местам Тель-Авива. Видели очень много интересного. Боря был человек любознательный, с прекрасной памятью. Мы гуляли по рынкам, сувенирным лавкам, ходили на выставки… А однажды ночью отправились в Эль-Барух (место, славящееся в то время обилием “ночных бабочек”). Мы приехали не за девочками, конечно, а из интереса – тогда вся мировая пресса с возмущением писала об этом явлении, и мы решили взглянуть на него собственными глазами. Были поражены: между огромными фурами шныряли тысячи девушек всех национальностей. Боря посмотрел на эту картину и своим колоритным басом произнес: “Я многое повидал, но такого… Израиль переплюнул всех! Давай делать ноги, Вилли, местечко тут неспокойное”. И мы ушли в гостиницу – на следующий день нам предстоял концерт.

Вместе мы еще посещали Акапулько в Мексике и Рио-де-Жанейро. В Акапулько было частное выступление, а в Рио мы прилетели на концерт для русской диаспоры Бразилии. Ему предшествовала интересная встреча: после концерта в Сан-Франциско ко мне подошел человек, говорящий по-русски, но с очень-очень сильным акцентом. Оказалось, он родом из бразильского Сан-Пауло, сын эмигрантов первой волны. Он записал мой телефон и вскоре организовал выступление. Встречали нас просто с триумфом, после концерта чуть на кусочки не порвали, каждый хотел пригласить в гости, показать город. Целый день возили по центру и окрестностям Рио, угощали в разных ресторанах…

Боря стал для меня больше чем другом – действительно близким по духу человеком. Мы с ним объездили много стран с концертами, исколесили всю Америку. Я увидел в этом человеке гения. В любой обстановке, в любой компании он своими шутками был способен довести собравшихся до экстаза. Люди были мокрыми от слез, а может быть, и от других источников влаги в организме. Бывали и такие случаи! Боря Сичкин – это каскад остроумия. Причем шутки его всегда спонтанны. Он никогда не готовился, не признавал домашних заготовок. Ему хватало природного дара, где всё было на своих местах: уникальный голос, мимика, жесты… В его исполнении даже “бородатые” анекдоты звучали блестяще. Люди рыдали от смеха. Лучшего рассказчика, чем Боря, я в своей жизни не встречал!

При этом он не нашел себя в Штатах. Не раскрыл свой талант так, как он сумел сделать это в Советском Союзе. Правда, в конце жизни его заметили. Он снялся в целом ряде голливудских картин у больших режиссеров, и стоит отметить, что его игру американцы приняли с восторгом. Но со славой после роли куплетиста Бубы Касторского, которую он имел в Союзе, это, конечно, нельзя сравнить.

Да, он собирал полные залы, но это не были серьезные залы. Не “Карнеги-холл”, не Кремлевский дворец. Это были помещения школ, синагог. Нои там надо было платить за аренду, за аппаратуру. Публика приходила на его выступления, но жить с этого было невозможно. Во-первых, нет и не было необходимой концентрации русскоязычного населения в Нью-Йорке, чтобы артист даже такого уровня, как Сичкин, мог выступать пусть не раз в неделю, но хотя бы раз в месяц. Во-вторых, это совершенно иная публика. Просто потому что люди в чужой стране больше думают не о развлечениях, а о том, как заработать на кусок хлеба. Поэтому Сичкин давал большой концерт примерно раз в год. Порой были трудности и с продажей билетов.

Ведь эмигранты воспринимали своих артистов не как артистов, а как соседей, которые ходят с ними по одним улицам, отовариваются в одном магазине…

Порой я слышу, что Борис Сичкин стал заложником образа Бубы. Я категорически не согласен с такими заявлениями. Сичкин как артист был ярок и многолик. Посмотрите, как он сыграл Брежнева в фильме Оливера Стоуна! Если от него требовалось быть серьезным, он, поверьте, полностью соответствовал требованиям режиссера. Но взгляните на Борю, когда он в концертах показывал пародию на Леонида Ильича, и вы увидите абсолютно другую личность. Эта реприза была его коронным номером. На совместных концертах я всегда выходил в зал посмотреть “Брежнева”. Причем каждый раз пародия звучала по-новому.

Благодаря его обаянию и юмору на него с восхищением (а может, и с вожделением) глядели молодые девушки. Они просто млели в его присутствии, грелись в лучах его остроумия. Сичкин пользовался успехом у слабого пола.

Иногда мне задают вопрос: “Почему Боря не выступал в ресторанах Брайтона?” Боря Сичкин и ресторан несовместимы. Его не поняли бы там. Он был артист, артист от Бога. Прийти, спеть, не обращая внимания на жующую, орущую, дерущуюся публику, он не мог. Ему необходимо было демонстрировать свое искусство, а кабак не то место, где народ всегда готов воспринимать талант. Ресторанная эстрада имеет свою специфику, и артисту ее не осилить, стихия Бори – концерты. Он, по-моему, пробовал несколько раз выступать в ночных клубах Брайтон-Бич, но понял, что это не для него.

У Сичкина был обширный репертуар, состоявший прежде всего из пародий и куплетов, поэтому, несмотря на многолетнюю дружбу, я никогда не писал песен специально для Бориса. Он не нуждался в этом, но героем одной из моих вещей он действительно стал. Она звучит так:

С добрым утром, тетя Хая!

Вам привет от Мордехая,

Он живет па Пятой авеню,

Боря Сичкин там с соседом

Угощал меня обедом,

Я ему в субботу позвоню…

История ее возникновения такова. Сичкин жил в Квинсе, в социальном доме для людей с низким доходом, где часть ренты покрывается за счет государства, и у него был сосед, который жил там же, но еще имел квартиру в самом центре Нью-Йорка, на Манхэттене, на знаменитой 5-й авеню. Каким-то загадочным путем он купил эти фешенебельные апартаменты. Сам жил в Квинсе, а эту квартиру сдавал. И однажды он пригласил нас туда в гости. Впечатление грандиозное! Представьте, квартира стоимостью несколько миллионов, с мебелью и всеми аксессуарами класса люкс. Как этот эмигрант сумел ее приобрести, я не спрашивал, неудобно такие вопросы задавать».

Конфликт

В книге Бориса Сичкина «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума» есть глава «Виктор Шульман». Шульман – профессиональный музыкант, в эмиграции оказался в 1976 году, открыл один из первых русских ресторанов; записал несколько пластинок с известными блатными песнями, но кроме них пел много лирики, Владимира Высоцкого, романсы. По правде говоря, «одесские штучки» получились куда как лучше. Продолжать карьеру певца не стал. С начала 80-х Виктор Шульман – самый успешный импресарио «русской Америки»: он устраивал выступления Высоцкого, Пугачевой, Розенбаума, Лещенко и Винокура… Легче припомнить, кого из наших звезд Шульман не привозил в Штаты. Однако Сичкин хоть и с юмором, но пишет об этом человеке остро, резко…

«Когда по приезде в Америку я впервые увидел в газете огромную тупую морду, я не сомневался, что внизу будет подпись: “Обезвредить преступника”. Оказалось, что морда была помещена на анонсе к предстоящему концерту Виктора Шульмана. Забегая вперед, в Израиле мне довелось услышать выступление Шульмана, и, как говорят одесситы, это было что-то особенное. Я слышал разную мелодику речи – кавказскую, украинскую, среднеазиатскую, но мелодика речи Шульмана…

Подразумевается, что Шульман – еврейская фамилия, но я не сомневаюсь, что это псевдоним: на его фоне Симон Петлюра выглядит как благообразный патриархальный местечковый еврей.

Виктор Шульман и Алла Пугачева

…Его страшно раздражала необходимость платить артистам какие-то деньги… Крайне не любил артистов, которых ему не удавалось обмануть; так, в частности, говорил гадости о Володе Высоцком, который, будучи предупрежден, потребовал платить ему перед выходом на сцену за каждый концерт. Впоследствии я всё же поехал с ним в Израиль, и это оказалось крупнейшей ошибкой: помимо того что я фраернулся с деньгами, у меня еще украли весь реквизит. За реквизит отвечал Шульман, но… Шульман говорил, что он закончил две консерватории (мало того что это невозможно – с дипломом одной во вторую просто не примут документы, но зачем?) – московскую и свердловскую, однако, когда я ему дал ноты куплетов Бубы Касторского, он их положил в сторону и сказал: “Лучше напой – я слухач”».

Предоставим возможность самому Виктору Шульману высказаться на этот счет:

«О мертвых плохо не говорят. Про конфликт с Сичкиным мне вспоминать не очень хочется. Хотя на самом деле всё просто. Борис сильно комплексовал и был зол на весь белый свет. Вот и фраернулся – приехал в Америку и захотел тут слишком многого. А куда здесь без импресарио? Та же самая история с Ниной Бродской. Вроде такой известной была в России! А в Америке полный провал. Кто виноват? Правильно – евреи. Значит, Шульман.

Как-то собрал я группу известных артистов для поездки в Израиль. Сич-кин напросился сам. Выступали бесплатно, зато страну посмотрели и отдохнули хорошо. Сичкин приволок с собой какую-то акгрисульку и кучу аппаратуры на продажу. Так эта его мадам сама продала всё, а потом кинула старика. И смех и грех. Конечно, его было жаль»[24].

Оба пассажа мы, авторы, оставляем без комментариев.

«Наши люди в Голливуде»

К середине 80-х в делах Бориса Сичкина наметились положительные тенденции. В 1987-м он снялся в своем первом американском (правда, малобюджетном) фильме «Свит Лорейн», а двумя годами позже ушел в «большое кино», в Голливуд.

«В кино попадают случайно. Закономерности нет, если ты не жена режиссера. Случайно и я попал. Снимался фильм про любовь. Открытие ресторана. Им нужен был русский повар, который там работает. Создатели пришли в «Черное море» и спросили, не знают ли там хорошего русского актера. Им сказали: “Мы знаем Сичкина”, – и дали телефон. Мне позвонили, была кинопроба, я понравился. Играл на английском языке огромную роль.

Закономерностей не было, чтобы снялся в первой роли и тебя увидели. Снялся – и забыли тебя. Агент не появился, заплатили мне нехорошо. Люди путают: получают много денег только звезды, только большие. Есть какая-то группа – десять – пятнадцать человек, – на которых ходят. Это не значит, что они хорошие артисты. Шварценеггер такой же артист, как я химик. Он нравился нашим женщинам престарелым. Здесь же понимают, что если люди идут и покупают билет “на кого-то”, сразу он делается самым главным артистом. Такой, как я, получает очень мало. Это по сравнению с Советским Союзом – много. Но по сравнению с “здесь” это нищенская оплата. Трагедия заключается в одной вещи. Там, в Союзе, медленно снимали. Роль Брежнева я бы мог растянуть на полтора месяца и получить, скажем, за 15 съемочных дней. А здесь я отснялся за два дня. Они уплатили 3000 долларов за съемочный день. Но два дня!

Над ролью Брежнева я работал в 1989 году. Все очень милые люди, с которыми работать одно удовольствие. Никто не кричит. Никто не сходит сума. Всё готово. Тебя кормят, одевают. У меня был домик, написано BREZHNEV. Там у меня был душ, холодильник забит фруктами, овощами, соками. Мне дали пятикомнатную гостиницу. А я с кипятильником шел, чтобы сэкономить. Потому что там, где я жил, если бы выпил кофе, остался бы без штанов. Как снимали в Союзе и как снимают в Штатах – это небо и земля.

Самая моя любимая роль и самый мой любимый фильм – это “Неуловимые мстители”. Я снимался у моего друга, мы понимали друг друга. Это же счастье! На съемочной площадке мне с ним было удобно. Но никто ничего не получал, это же копейки! Я, работая над фильмом в главной роли – никто же поверить не может, – доплачивал 20–30 рублей в месяц своих денег. Мой договор за фильм “Новые приключения неуловимых”, как сейчас помню, составил 1270 рублей – сюда входят трюки, танцы – примерно 115 рублей в месяц. Я жил в гостинице в Ялте, и номер стоил 6 руб. 60 коп. А мне они платили 1 руб. 56 коп. Короче говоря, 4 рубля я каждый день доплачивал. В месяц я доплачивал 120 рублей, а получал 115.

На съемках в Москве с актером Г. Мартиросяном

Что касается американского фильма, то известно по секундам, где ты стоишь, как ты повернешься. У нас, во-первых, допотопная аппаратура. Это же какой-то кошмар! Мы утюгом снимали. Если бы эту аппаратуру дать американцам, они бы расхохотались. Это всё равно что дать им самовар и сказать, что нужно снимать самоваром. Здесь этого быть не может. Минута уходит на то, чтобы переставить аппараты. Техника сумасшедшая. Кроме того, все тебя любят. Они друг друга любят. Они получают такую зарплату, что они могут любить их жизнь…Если бы не было проблемы языка, я был бы в полном порядке в Штатах. Я в пяти фильмах отснялся. Сейчас – в “Третьей мировой войне”. Меня пригласили на просмотр. На этом билете мой портрет, где я командующий советских войск. Режиссер, тоже по фамилии Стоун, только Роберт, сказал, что я сыграл гениально. (Постановщик телефильма “Третья мировая” Роберт Стоун отзывался о роли, сыгранной нашим героем, так: “Это первый советский генерал на экране, которому я верю. За ним чувствуется советская власть”. – Прим, авт.) У меня такой роли не было. Даже Брежнев – все равно эксцентричен. А тот нет. Это такая положительная серьезная роль. И я сам чувствую – молодец Борис, родной ты мой!»

Период 1989–2000 годов ознаменовался новым творческим подъемом в жизни нашего героя: Сичкин снимается в кино (не только в США, но с 1994 года и в новой России), записывает песни, пишет книги, играет на театральных подмостках.

В 90-е годы в Америку устремилось немало граждан гибнущей империи с грозным именем USSR, в числе которых был и цвет творческой интеллигенции. В частности, приехал на работу в Штаты знаменитый композитор Александр Журбин. Он с разной степенью успеха осуществил немало интересных и амбициозных проектов за океаном. Александр Борисович чуть ли не единственный наш человек из «третьей» волны, кто смог организовать русский театр «в изгнании» и поддерживать его деятельность долгие семь лет. Первым спектаклем на новой площадке стала пьеса по рассказам Исаака Бабеля. Мог ли Александр Борисович не пригласить на одну из ролей Сичкина, которого помнил по роли «оригинального куплетиста Касторского»? Исключено!

«Блуждающие звезды»

Как складывался «театральный роман» Бориса Сичкина? Слово Александру Журбину:

«Мы познакомились лично в Штатах. Хотя я знал его заочно еще в Союзе по “Неуловимым” и другим ролям и у нас было немало общих знакомых. Впервые мы пересеклись на каком-то частном торжестве в начале 90-х годов в Нью-Йорке. Кажется, это была свадьба, где Борис Михайлович был приглашенным тамадой. Он царил за столом: бесконечно острил, пел, шутил. В общем, замечательно справлялся со своей ролью и был центром всего происходящего.

Он знал тысячи всяких историй и анекдотов (и рассказывал их только к месту, а не по заготовленному списку, как сейчас делают многие остряки), а главное – умел мгновенно и остроумно среагировать на реплику собеседника, подхватить любую тему. Главное – он всегда шутил по-доброму, никогда не позволял себе выбрать “жертву” из публики и издеваться над ней. Все его и знали как профессионального юмориста, именно в этом качестве приглашали выступать на разных юбилеях и свадьбах или в сборных концертах. Он блистательно всегда эти ожидания оправдывал. И смешил всех до слез.

Потом я был с ним в Калифорнии, на юбилее газеты “Панорама”. Нас пригласил главный редактор издания Александр Половец. Вместе с Борисом Михайловичем мы провели несколько дней в Лос-Анджелесе, жили в одной гостинице, вместе гуляли, выпивали, смеялись… Именно та встреча позволила узнать его больше, и он, не скрою, произвел огромное впечатление. Невзирая на возраст и далеко не юношескую фигуру (Сичкин был плотного телосложения), он прекрасно танцевал, чем сильно удивлял окружающих. В жаркую погоду любил носить яркие гавайские рубашки.

Композитор Александр Журбин

Несколько месяцев спустя я решил организовать русско-американский театр “Блуждающие звезды” и тут же пригласил Сичкина. Он в ответ саркастически заметил, что многие тут уже пытались что-то создать, но прийти согласился. На первом сборе труппы – я собрал всех театральных людей, кого смог отыскать (артистов, художников, костюмеров), – произнес речь, в которой вкратце обрисовал ситуацию. Было понятно, что предстоят трудности и с финансами, и с помещением, но я решил довести начатое до конца. После моей такой прочувствованной речи встал Сичкин и своим неповторимым голосом с одесским акцентом сказал: “Саня, какие проблемы? Сколько вам нужно? Миллион? Да нет проблем. Вы мне дайте доллар на метро, и я вам привезу миллион…” Борис Михайлович был настроен вполне серьезно. Хотя, как всегда, беспрестанно шутил. Помню, когда я заметил, что обычно театр – это место интриг и сплетен и хотелось бы, чтобы в нашем маленьком коллективе этого было как можно меньше, Сичкин невозмутимо заявил: «Не волнуйся. Интриги я тебе гарантирую». И оказался прав. Первой вещью, которую мы поставили, стал мой мюзикл “Молдаванка, Молдаванка” по пьесе Бабеля “Закат”. Борис Михайлович играл старика Арье Лейба, который на кладбище рассказывает всякие байки. Получив эту роль, Сичкин был рад и горд, как может быть рад профессиональный актер, уже давно не игравший на театральных подмостках. Наряду с Сичкиным в постановке были заняты Елена Соловей и Михаил Калиновский. Мы начали репетировать. Надо сказать, что репетировать с Борисом Сичкиным было непросто. Во-первых, он всё время острил (на этой фразе Александр Борисович невольно усмехается. – Прим, авт.), во-вторых, он каждый раз привносил в роль что-то свое, порой весьма вольно интерпретируя текст Бабеля. Невзирая на мое сопротивление, он постоянно вставлял какие-то словечки, придумывал шутки. Он сыграл своего героя на публике раз семь-восемь, и каждый раз по-разному Может быть, это связано с тем, что он был не в состоянии запомнить огромную роль, где было несколько десятков страниц текста, всё же он был уже немолод. Поэтому он говорил как бы своими словами и порой довольно остроумно. Это был Бабель в обработке Сичкина. Надо признать, что это было ярко и интересно. Позднее Борис Михайлович сыграл еще ряд ролей в нескольких постановках, но вскоре вернулся к своему постоянному заработку (его, как я уже говорил, очень часто приглашали тамадой на различные частные мероприятия). Связан его уход был прежде всего с тем, что русский театр в Америке – вещь неприбыльная и заработать какие-то деньги на этом оказалось невозможно.

Тем не менее мы старались держать проект на плаву и еще в 1998 году театр активно выступал, в 1999-м были попытки возродиться, и только в 2000-м стало ясно, что театр умер. Хотя так же, как рукописи не горят, театры не умирают. Остались километры видеопленки, радиопередачи, афиши, статьи, рецензии, а главное – воспоминания тех, кто видел наши спектакли. И это надолго. Мы честно делали свое дело. И сделали всё, что могли… Сичкин вернулся к своему основному занятию – частным выступлениям. Но раз в год он устраивал сольный концерт в зале “Линкольн скул” на Брайтоне, на 1200–1300 человек. Эммигранты – жестокая публика и не очень признает “пророков в своем отечестве”. Борис с горьким смехом рассказывал, что когда он объявлял свои “большие концерты”, заставить брата-эмигранта раскошелиться и заплатить за билет было очень трудно. Когда кто-то спрашивал: “Слушай, Изя, ты идешь на концерт Сичкина?” – Изя отвечал: “Шо я буду тратить на него деньги? Вчера я с ним на Брайтоне вместе огурцы покупал…” Но до конца жизни Борис Михайлович оставался очень веселым, неунывающим человеком.

Я никогда не интересовался, сколько ему лет. В его случае это было неважно. Он был полон творческих планов, и создавалось впечатление, что у него впереди еще долгие годы творческой жизни.

Весть о его смерти застала меня в Москве. Жалко, мне не довелось с ним попрощаться. В России его смерть восприняли как большую потерю. Все перезванивались, вспоминали, говорили: “Слышали? Сичкин умер. Как жалко! Какой был чудный артист. И чудный человек”. Память о нем будет жить долго. Столько, сколько будут жить его зрители».

«…Я всегда рядом!»

Александр Половец[25]:

Вот уже сколько времени прошло с того дня, когда звонил мне Емельян, сын Бориса Сичкина… Сказанными им тогда словами завершил я главку, посвященную Крамарову и Сичкину, в вышедшей недавно в Москве книге[26]. Не случайно их имена стоят там рядом: они и в жизни были близки, тесно дружили и с какой-то, я бы даже сказал, нежностью относились друг к другу. Свидетелем этому мне довелось быть на протяжении лет, прожитых ими в Штатах. И в судьбе их было немало общего – так, они оба оставили страну, где их популярности могли завидовать актеры – лауреаты многих государственных премий (и ведь завидовали! – мне и с этим довелось столкнуться, когда я добывал в Москве согласие соратников Савелия по экрану на беседу с авторами американского фильма о нем).

Автограф Александру Половцу: «Саша! Я тебя люблю не за то, что ты талантливый, щедрый и обаятельный, а за то, что тебе трудно жить без меня. Твой Борис Сичкин. 30 июня 91 г. Нью-Йорк»

Борис успел посвятить Савелию многие страницы своей книги[27], веселой и забавной. Сичкин был великолепным рассказчиком – и в застолье, и, как оказалось, в книге. Борис по старой памяти передал через меня в «Панораму» отдельные главки и, ожидая публикации, звонил мне: «Ну что, вышли они?» Опубликованы главки были с небольшой рекламкой незадолго до выхода книги. Кто тогда мог знать, что и незадолго до кончины самого автора…

«Между прошлым и будущим» назвалась моя книга: в ее пространство вместились отчасти и те встречи, беседы и дружбы, которые мне вспомнились. К сожалению, не случилось у нас такой обстоятельной беседы с Борей Сичкиным. Он и был для нас, его друзей, Борей, несмотря на солидную разницу в возрасте. А для всех – Бубой Касторским.

С Савелием Крамаровым актер дружил много лет. Начало 1990-х. Фото из архива А. Половца

Даже тогда, когда Борис задерживался в Лос-Анджелесе на неделю-другую, останавливаясь у меня, побеседовать с ним «под магнитофон» не случилось.

Какие-то детали, подробности, вроде бы забытые, сегодня всплывают в памяти.

Поэтому я с благодарностью и с грустью принял предложение издательства участвовать в книге его памяти.

Борис Сичкин ушел в мир иной немолодым, если возраст исчислять годами, но невероятно юным и неутомимо активным и в жизни, и в творчестве.

В первый приезд в Лос-Анджелес его сопровождал импресарио Виктор Шульман. Кажется, это была первая американская гастрольная поездка Сичкина по Штатам с концертами, участие в которых принимал и популярный в те годы эстрадный певец Жан Татлян. Вспомнить это помогла мне сегодня сохранившаяся фотография[28] – ее я сделал по пути в Малибу, в замечательный рыбный ресторан-поплавок, каким незазорно было похвастать перед гостями из Нью-Йорка.

Помню, разместились мы за столиком у окна с потрясающим видом на открытый океан. «На Тихий океан!» – не уставали мы с Баскиным[29]бахвалиться, заказывая славящиеся на всю Калифорнию лобстеры и креветки местного приготовления.

– Что пить будем?

– Здесь превосходное шабли… Или красное?

– Минутку!.. – Борис склонился к походной сумке, невозмутимо вытащил из-под стола и торжественно выставил бутылку «Столичной». Мы с Баскиным дружно охнули: нельзя же здесь! Однако также дружно вскоре прикончили нелегальную «Столичную», манипулируя под столом стаканами, в которых нам принесли вино (его заказать все же следовало).

Новый год в Нью-Йорке в ресторане «Русский самовар». Слева направо: А. Журбин, Л. Нусберг, В. Аксенов, А. Половец, М. Аксенова, Б. Сичкин. Фото из архива А. Половца

Один из приездов Сичкина был связан с десятилетним юбилеем «Панорамы» в 1990-м. Состоялись большой концерт с участием Бориса и последующие приемы – первый был устроен в доме, по инициативе его хозяев, принадлежащем разбогатевшим (замечу, вполне справедливо) на создании компьютерных программ знакомым эмигрантам из Киева.

Наши нью-йоркские гости, авторы публикаций в «Панораме» Вайль и Генис (их имена всегда произносят вместе, нередко даже и теперь, когда не стало Петра Вайля), прилетевшие из Москвы Марк Розовский, Володя Долинский, еще кто-то и мы с Борисом Сичкиным шествовали за хозяевами по дому. Мы проходили через анфилады просторных комнат, минуя крытый домашний бассейн, джакузи и упиравшиеся в высокие потолки мраморные колонны. Молча переглядывались, и только когда спускались со второго этажа, Борис не выдержал, потрогав обитую стеганым атласом стену. «Мягкая… как в дурдоме», – шепнул он мне, подмигнув, полагая, что нас никто не слышит. Услышали, однако: хозяйка, шедшая впереди, виду не подала, только с той поры наши с ней контакты стали очень нерегулярными.

Листая страницы альбома с надписью на корешке «Сичкин», нашел одну фотографию, напомнившую мне следующее: случилось нам однажды с Борисом встретить Новый год в замечательной компании в нью-йоркском ресторане. За столом в «Русском самоваре» собрались с нами Аксеновы Василий и Майя, Журбины Саша и Ирина, Лев Нусберг с супругой, Илья Баскин… Борис как-то естественно, сразу оказался в центре внимания: он сыпал новыми анекдотами (откуда только успевал добывать?!), разбавляя их поток забавными историями из жизни бывших одесситов, населивших Брайтон Бич. Думаю, многие из этих «историй» рождались у него здесь же, за столом, экспромтом, – и это тоже было одной из сторон его таланта.

Борис Сичкин и Петр Вайль в гостях в Лос-Анджелесе. Фото из архива А. Половца

«Знаешь, – заметил Олег Видов в разговоре со мной, – удивительно чистый Борис был человек, полный достоинства. В компании друзей мог повести себя опереточно, поддерживая общее веселье, но при этом совершенно не выносил пошлости, звучащей иногда в рассказываемых анекдотах».

Утомленный «Брежнев» после концерта в Лос-Анджелесе с поклонниками. Фото из архива А. Половца

Одно из последних воспоминаний о Сичкине связано с моим юбилеем. Вечер, несмотря на мое яростное сопротивление, всё же состоялся – с участием прилетевших из Москвы, Иерусалима друзей и, конечно же, Бори Сичкина прибывшего за несколько дней до того из Нью-Йорка. Боже, как он лихо танцевал на эстраде, повторяя эпизоды из «Неуловимых мстителей», как пародировал дряхлого Брежнева! А потом, после хорошего застолья, мы погружались в пузырящуюся воду джакузи и с нами – спокойно, всё было пристойно! – не вполне одетые девушки…

Помню, Борис позванивал мне иногда из Нью-Йорка со словами: «Саша, ты же знаешь, как я тебя люблю, – я всегда рядом! Ну скажи, чем я могу быть тебе полезен? Может, тебе нужны деньги? Немедленно звони мне! Нужен миллион? О чем разговор, ты только скажи, и мы побежим искать этот миллион вместе!»

Денег он мне, однако, никогда не присылал, что и правильно – всё зарабатываемое Борисом уходило на инструменты и прочие профессиональные нужды его сына, композитора талантливого, что, как известно, не всегда сопровождается большими деньгами. Зато новые записи Емельяна мне приходили часто.

А вот еще: мы собирали деньги на памятник Савелию. Мне удалось договориться с Михаилом Шемякиным – собственно, и уговаривать-то его не требовалось – создать надгробный памятник актеру. Шемякин сказал сразу:

– Да, конечно, за честь сочту, только не сразу – надо сдать срочные заказы.

– Какие деньги, ты что? – возмутил его мой вопрос – Только на литье потребуются – это будет сделано в Ленинграде.

И было сделано, причем превосходно – может быть даже, это одна из лучших работ замечательного художника и скульптора. Деньги на литье, однако, требовались, и немалые… Мы устроили в Лос-Анджелесе благотворительный вечер с аукционом – Сичкин прилетел на него из Нью-Йорка и снова был неподражаем: всем памятны знаменитые куплеты Бориса Сичкина «Я из Одессы, здрасьте!», с которыми он вошел в большое кино, сопровождаемые его чечеткой вплоть до самых последних выступлений. Привезли дочку Савелия Басечку, названную так Савелием в память о свой маме. Наташа Крамарова – первые деньги на памятник, конечно, были ее – едва сдерживала слезы на протяжении вечера.

…Однажды я проверял свой автоответчик, готовясь к возвращению из Москвы, и услышал запись: «Саша, мы вчера папу похоронили…» Это звонил Емельян.

Глава VI

В россию с любовью

Нью-Йорк, Нью-Йорк, Америка —

Россия далеко:

От берега до берега

Добраться нелегко.

В. Токарев

«От берега до берега»

Через пятнадцать лет после отъезда Борис Сичкин впервые летит в Москву. Предстоящая поездка на Родину, где не был долгие годы, заставляла Бориса Михайловича волноваться и нервничать.

Многолетняя подруга актера и коллега по работе на эмигрантской эстраде Татьяна Лебединская вспоминает: «Хочу заметить, что мой брат Игорь Лебединский был первым, кто вернул России в 1994 году сбежавшего “неуловимого Бубу”. Тогда Сичкин долго готовился к гастролям, скупая в Нью-Йорке муку и даже туалетную бумагу. Его багаж смутил американского таможенника.

Афиша фильма Т. Кеосаяна «Бедная Саша»

Но Сичкин на очень ломаном английском прошептал ему на ухо: “Сами понимаете, куда я еду!” Страж границы проявил полное понимание и не взял ни одного лишнего доллара за 15 чемоданов багажа».

Все тревоги маэстро оказались напрасными: страна не забыла своего героя.

«В 1994 году я поехал в Россию на съемки фильма “В гостинице мест нет” по приглашению режиссера Тиграна Кеосаяна. Меня и раньше звали. Мой друг Ефим Смолин говорил: “Приезжай в Россию, тебя здесь любят, ты будешь “на белом коне”. Я ответил: “Я приеду, но позже. А то как бы этот белый конь не обернулся черным воронком”. И я приехал, как обещал, когда сменилась власть, когда я был уверен, что не будет никаких провокаций. Я с удовольствием снялся в роли интеллигентного бомжа в “Бедной Саше” и в роли благородного вора в “Убийстве на Неглинной улице”… Встречают меня потрясающе. Многие мне говорили перед первой поездкой: “Чего ты едешь, кто тебя там помнит? А молодые вообще тебя не знают”.

Выступление Бориса Сичкина в московском Театре эстрады. 1994

Но оказалось, что это всё ерунда. Останавливается машина, говорят: “Садись, Буба, мы тебя подвезем”. Дарили подарки разные. Скульптуру мою сделали, она в музее. Прием в честь меня устроили, на столе было всякой всячины, как у короля Саудовской Аравии. Это мне было очень приятно. Мы, артисты, как дети. Нас только похвали, можно и денег не давать. Мне в Москве было очень приятно, одни только комплименты говорили. А здесь… Я не хочу обобщать, здесь у меня огромное количество друзей, умных, талантливых, с чувством юмора. Но я не могу понять, почему очень часто в нашей эмиграции, где мы люди одной судьбы, независимо от того, кем мы были в прошлом, артистами или водопроводчиками, так вот, не могу понять, почему здесь так любят позлорадствовать. Вместо того чтобы радоваться, когда кому-то хорошо, радуются, когда кому-то плохо. Как сказал когда-то Леонид Утесов: “Советский артист радуется не тогда, когда ему дают звание, а когда его другу не дают”. Вот этим мы иногда и живем в эмиграции».

Несмотря на теплый прием в родной стране, вернуть прежнюю популярность актеру не дали. Люди, от которых это зависело, видели в Сичкине конкурента и, обещая на словах многое, на деле спешили подставить подножку.

Вилли Токарев:

«Когда после долгого перерыва Боря вновь приехал в Россию, его замечательно встречали, звали на застолья, даже предлагали небольшие роли, но помочь реально никто не сподобился, хотя я знаю точно, что среди его так называемых друзей было немало влиятельных лиц, для кого не составило бы ни малейшего труда помочь ему с квартирой, например. Ведь после эмиграции он лишился жилья в Москве и ему элементарно было негде ночевать, а денег на аренду гостиниц не было. Он был задавлен безденежьем. Когда я приобрел квартиру, он, бывая в России, стал останавливаться у нас. Но он ни-ког-да не ныл, не унывал, ничего ни у кого не просил и на любую ситуацию взирал с юмором. Он не мог иначе. Всегда держался с достоинством. Скажем, он любил хорошо одеваться, но не мог себе позволить многого. Поэтому был неизменно опрятен, в начищенных ботинках, выглаженной рубашке.

Гастроли по Украине и России. Конец 1990-х

Боря был удивительно тактичным человеком.

Порой я забывал, что он у меня в гостях, настолько тихо и интеллигентно он вел себя.

Помню такой эпизод: Сичкин собирался улетать с концертом в Краснодар и, одеваясь, все рассказывал свои бесконечные байки. В итоге за шутками и смехом никто не заметил, как он вышел из дома полностью одетый, но в тапочках. Только минут через пятнадцать я обратил внимание, что его новые туфли, купленные специально для выступления, стоят в коридоре. Я кричу Джулии (жена Токарева. – Прим, авт.), она хватает его обувь и бежит вниз. Ловит такси, пытаясь нагнать рассеянного гостя. Самое интересное, что она умудрилась догнать его машину! Но Боря, как всегда, травил анекдоты и водитель смеялся так, что не обращал никакого внимания на призывы Джулии и сигналы из соседнего авто. Только на полпути к аэропорту Джулия смогла наконец остановить его такси и переобуть Бориса. Особенно горько, что принимающая сторона обманула его, заплатили в десять раз меньше, чем обещали. А люди были, поверьте, небедные. Он вернулся, вздыхает: “Вилли, Джулия, как же так? Они же обещали! Я туфли новые купил..

Люди часто пользовались его добротой. Но он всё равно не грустил. Единственное, что его расстраивало, это воспоминание о несправедливом уголовном преследовании во время тамбовского дела. Этот тюремный срок выбил его из колеи абсолютно… Его единственной материальной мечтой было купить хороший автомобиль, но он так и не смог ее осуществить».

С известным фотографом из Санкт-Петербурга Евгением Гиршевым.

Фестиваль «Звездная пурга». Москва, 2000

В 90-е Борис Сичкин снялся в нескольких российских лентах. Пожалуй, наиболее заметной стала роль бомжа в «Бедной Саше», но до успеха «Неуловимых» ни одна из картин не дотягивала никак. В последний раз Борис Михайлович посетил столицу в конце декабря 2000 года. Он прилетел по приглашению радио «Шансон» на грандиозный концерт «Звездная пурга», где исполнил коронные куплеты Бубы и несколько песен дуэтом с Вилли Токаревым. За кулисами он много шутил, подписывал книги, в общем, был в прекрасном настроении, довольный приемом публики. Было видно, что он истосковался по своему зрителю, по былой славе.

Шансонье Анатолий Могилевский рассказывал, как на свои концерты в московском Театре эстрады в 1994 году он пригласил в качестве гостей друзей-артистов и в том числе Сичкина.

«Мы договорились, что он отработает короткий, минут на десять-пятнадцать, номер, – вспоминает “золотой голос русской эмиграции”. – Но Борю так принимали, что он просто не мог уйти и вместо запланированных минут прообщался с залом добрый час… Пришлось чуть ли не силой уводить его со сцены. Он радовался своему успеху как ребенок…»

Характерную деталь, свидетельствующую о по-детски чистом нраве гениального комика, приводит Сэм Аро[30]:

«Вспоминаю, как был удивлен, когда впервые увидел, как Боря спит. В день презентации своей книги он остался у нас ночевать. И на следующее утро я ожидал увидеть Бубу рано вставшим от бессонницы, что характерно для людей его возраста, но не тут-то было. Обеспокоенный тем, что он до сих пор не спустился к завтраку, я поднялся к нему на этаж и постучался в дверь. Не дождавшись ответа, вошел в комнату и опешил: Буба крепко спал и чему-то улыбался во сне. Так спят дети и птицы. И еще – взрослые люди с чистой совестью, – подумал я и не стал его будить».

«ПМЖ»

Кто бы что ни говорил, Брайтон-Бич – уникальное место. «Маленькая Одесса», Little Russia, «Одесса на Гудзоне» – как только не зовут этот небольшой райончик на окраине Большого Яблока. В конце 70-х годов он был еще не столь спокойным и благополучным, каким его можно найти сегодня. В ту пору здесь селились выходцы из стран Латинской Америки, которые не очень-то славились благородством нравов и трудолюбием, зато вовсю торговали наркотиками и привлекали тем самым всю городскую шпану, ищущую очередную дозу. Гулять вечерами было небезопасно, а рестораны и лавочки частенько грабили по ночам или поджигали.

Борис Сичкин и Елена Соловей. Кадр из фильма «ПМЖ». Режиссер Г. Гаврилов

Однако одесситы, облюбовавшие бруклинскую окраину, оказались смелыми ребятами – умели подраться и пострелять. Старожилы «третьей волны» рассказывают захватывающие дух истории про битвы молодых одесситов с чернокожими. Крепкие еврейские юноши на мотоциклах с цепями в руках, наверное, и теперь снятся бывшим коренным обитателям Брайтона. Это первый в истории Города Желтого Дьявола случай, когда белые вытеснили афроамериканцев. Обычно всё происходит наоборот.

К началу 80-х Брайтон засиял – тут образовалось невероятное количество магазинчиков, парикмахерских, закусочных, рюмочных и прочих заведений. С открытием границ и появлением огромного количества визитеров из бывшего Союза Брайтон в середине 1990-х пережил период расцвета, здесь открылось множество шикарных ресторанов («Романофф», «Распутин», «Версаль»), появились дорогие бутики. Но длилось счастье недолго. К концу века Брайтон начал хиреть: дети эмигрантов выросли настоящими янки и больше не желали тусоваться в брайтонских кабаках. Новые русские, ломанувшиеся за океан, быстро разобрались, что в Америке есть места и получше, и отправились кто в Майами, кто в Малибу. Тем не менее улицу вдоль океана до сих пор считают неофициальным центром диаспоры.

Борис Сичкин и Георгий Гаврилов на съемках фильма «ПМЖ». Нью-Йорк, 2000

В 2000 году в жизни русской общины произошло важное событие: режиссер Георгий Гаврилов снял первый фильм о «наших» на Брайтоне – «Постоянное место жительства» (сокращенно «ПМЖ»). По случаю выхода на экраны этого фильма эмигрантская пресса писала:

«Влиятельная газета New York Times нечасто посвящает передовицы русскоязычному кинематографу, однако даже она не смогла пройти мимо пилотных серий “ПМЖ”, первого полностью эмигрантского фильма про непростую жизнь в Америке наших бывших соотечественников (газета вышла с портретом Бориса Сичкина в полполосы и статьей о картине. – Прим. авт.).

Серии были показаны в нью-йоркском зале Millenium и вызвали крайне неоднозначную реакцию зрителей. Слышались русские слова “поклеп”, “оскорбление русской общины”. Сейчас исполнитель одной из ролей в фильме Борис Сичкин приехал в Москву предлагать уже готовую часть этого длинного произведения отечественным телеканалам.

New York Times особо отмечает, что это не голливудская карикатура на жизнь Брайтон-Бич, а взгляд эмигрантов на самих себя. Однако, как уже было сказано, далеко не все эмигранты разделяют этот взгляд. “ПМЖ” – мелодраматические истории трех женщин на фоне бандитских разборок под неумолчный грохот нью-йоркского сабвея. Бабушку приехавшую в гости из России, играет экс-раба любви, нынешняя нью-джерсийка Елена Соловей, ее дочь, пышнотелую программистку, бегающую после работы на свидания с незнакомыми мужчинами, – театральная актриса и ресторанная певица Марина Гайзидорская, а внучку, отвязную деваху, балующуюся сексом и кокаинчиком, – Яна Левина. За бабушкой старомодно ухаживает фанфаронистый и болтливый “пикейный жилет” (Сичкин), доверчивую дочь-программистку охмуряет скользкий профессор невнятных наук, оказавшийся на поверку садомазохистом, а внучка прожигает время, а может и жизнь, с непутевым парнем, теряя из-за него работу официантки.

Приятно, когда о тебе пишет пресса. Москва, конец 1990-х

Тема трансокеанской смычки вездесущей русской мафии заявлена крупно и размашисто. То ли еще будет в будущих сериях, намекали авторы в приватных беседах. Мнением о фильме мы поинтересовались у исполнителя одной из главных ролей Бориса Сичкина:

– Конечно, В Америке есть все пороки. Если родители за своими девочками не следят, это кончается плохо. Соблазнов много. Они идут зарабатывать деньги не учебой и не работой, а собой. Получают сто – сто пятьдесят долларов за вечер и считают, что ничего не делают. Потом курить начинают.

Люди недовольны, что все эти пороки оказались отражены в нашем фильме. Они в газету пишут: “Почему показывают девчонку, нюхающую кокаин? Получается, что мы все наркоманы! Почему показывают, как убивают человека? Подумают, что у нас расчлененка на кащдом углу!” Лично я тоже считаю, что сцены убийства нужно смягчить. Я не хирург, крови не люблю и триллеры с расчлененкой терпеть не могу. На моей памяти у нас всего один раз убили и расчленили женщину. Но люди не должны решать, запрещать фильм или нет. А они хотят, чтобы фильм не шел в России. Если увидят, то решат, что в Америке жить нашему человеку плохо, да? А в Америке нашему человеку хорошо?

У нас многие ноют. Подойдут, и начинается: “Ну что, плохо тут вам, артистам? Там было всенародное признание, а здесь не снимают, денег не хватает…” – “Не снимают. Но я продолжаю работать творчески”. -“Где?” – “В роддоме”. – “А что ты делаешь?” – “Сижу перед роженицами. Женщина, чтобы родить здорового красивого ребенка, должна видеть прекрасное. Я обаятельно улыбаюсь, элегантно хожу, веду утонченную беседу, получаю за это тридцать пять долларов в час”. Человек теряет сознание, а когда приходит в себя, спрашивает: “А меня можно пристроить?” – “Да ты что?! Хочешь, чтобы уроды рождались?”

А если серьезно, то как сегодня живут в России? Дай бог, чтобы в России жили так, как в Америке живут эмигранты. Когда человеку исполнилось шестьдесят пять лет, он получает шестьсот двадцать восемь долларов пенсии. После уплаты всех налогов и квартплаты у него остается минимум триста – такие деньги некуда тратить. Я живу в трехкомнатной квартире вдвоем с сыном Емельяном и очень доволен. У нас спокойный зеленый район недалеко от центра Манхэттена.

К сыну ходит женщина-адвокат, которая окончила консерваторию, и я беседую с нею. Очень интересный человек, не ложится спать, не послушав музыку моего Емельяна. Я его как-то спросил: “Почему ты не женишься?” Он сказал: “Или музыка, или жена”.

…Надо было уехать из России, чтобы стать единственным нашим актером, который попал на первую полосу New York Times. Правда, журналистка всё спрашивала у меня про русскую мафию. Но мафии никакой нет. Я их всех знаю. Два-три человека сговорились между собой и пошли ограбили Моню. Разве это мафия? Мафия – это двести-триста человек в костюмах, которые нам и не снились, у которых и машины, и самолеты.

Никогда Россия или Голливуд не сделают правдивое кино про эмиграцию. Только мы знаем, что с нами происходит. Есть претензии к фильму? Тогда возьмите любой шедевр Феллини или Антониони и устройте обсуждение на Брайтоне. От них мокрого места не останется!»

Фильм «ПМЖ» стал последней киноработой для Бориса Сичкина, хотя незадолго до смерти он был приятно обрадован фактом, что его утвердили на роль в известный американский сериал «Клан Сопрано», причем без всякого кастинга.

Трагедия

В конце марта 2002 года весь Брайтон-Бич был завешан афишами: «Вилли Токарев и Борис Сичкин в новой программе “Господа-эмигранты”». Находясь в ту пору в Нью-Йорке, я (Максим Кравчинский. – Прим, ред.) искренне сожалел, что не смогу попасть на этот уникальный концерт – днем раньше мне пора было улетать.

Я не спеша перебирал книги в русском магазине «Черное море», когда туда буквально ворвался Михаил Гулько и не сказал, а выдохнул с порога: «Боря умер!» И все как-то сразу поняли, о ком речь. Часом позже, купив бутылку английской водки Sterling, мы с дядей Мишей скромно помянули великого актера в ближайшем кафе «Глечик».

Утром следующего дня я купил газету с некрологом:

«В Нью-Йорке на 80-м году жизни умер Борис Сичкин, Буба Касторский, замечательный, веселый артист. Слава его связана с той самой ролью Бубы, сыгранной в далеком 1966 году.

Максим Кравчинский на фоне афиши несостоявшегося концерта. Нью-Йорк, март 2002. Фото М. Гулько

Как рассказал его сын Емельян, в минувший четверг, 21 марта, Борис Михайлович, как обычно, поднялся в свою квартиру на шестой этаж. Он скончался за столом, разбирая почту. Позже врачи констатировали, что у актера отказало сердце. Его похороны состоялись в воскресенье, 24 марта».

Некролог Борису Сичкину в «Новом русском слове»

На 24 марта 2002 года был запланирован тот самый совместный концерт Бориса Сичкина и Вилли Токарева в ресторане «Одесса». Этот день стал днем прощания с Борисом Михайловичем.

Вилли Токарев:

«21 марта я прилетел из Москвы в Нью-Йорк, – и встречал меня Боря на своем автомобиле. Боря довез меня до дому, а вечером следующего дня меня настигло трагическое известие о его кончине. Я был просто в шоке!

Мне позвонили хозяева ресторана “Одесса”: “Вилли, мы просим тебя, несмотря на смерть Сичкина, выступить, ведь билеты проданы”. Я говорю: “Вы что, с ума сошли? Дадите в сто раз больше – я не буду выступать без него”. Вообще все свои концерты, запланированные тогда по городам Америки, я отменил. Мне очень не хватает Бори…»

Татьяна Лебединская откликнулась на смерть актера выразительными строчками:

Он нас смешил, так нас смешил,

Обет «не плачу» не нарушив,

Хотя порой и смех душил

Его израненную душу.

Была война, была тюрьма,

Отцовства сладкие оковы,

И чтобы не сойти сума,

Смеялся снова он и снова.

Себя скрутив в бараний рог,

Слезу не показал ни разу,

И мы ловили каждый слог

Его смешной блестящей фразы.

Последний наш осенний лист,

Слетел он раннею весною.

Он настоящий был артист,

Он настоящей славы стоил.

Нельзя деньгами заменить

Тот дар, что богом был назначен,

И пусть нам больно говорить,

Но все равно мы не заплачем.

Автор этих блестящих строк, бывшая москвичка, сумела состояться в эмиграции как блестящий поэт, автор многих шлягеров. Например, «Не пишите мне писем, дорогая графиня!», спетая Шуфутинским, или «Погадай, цыганка» в исполнении Могилевского, принадлежат ее перу. Татьяна Марковна была знакома с Борисом Сичкиным более двадцати лет. В 1988 году песня «Пылесосы» на ее стихи и музыку блестящего Алика Шабашова была записана Сичкиным вместе с потрясающим русско-американским дуэтом сестрами Роуз.

«Он нас смешил…»

Татьяна Лебединская:

«Есть люди, что, уходя из жизни, захлопывают за собой дверь, есть те, кому помогают из нее уйти, и есть Борис Сичкин!

Вы помните, как рыдала вся советская страна после второй серии “Неуловимых мстителей”. “Верните БУБУ”, – писали пионеры и пенсионеры. Верните – ведь он ещё не сидел в тамбовской тюрьме и не гастролировал с Шульманом по Америке. Он нужен нам, этот не очень советский, но такой родной, близкий и остроумнейший человек своей эпохи.

Поэт Татьяна Лебединская

Буба – потрясающий артист, танцор и лучший тамада всех времен и народов.

Сегодня, глядя на многих российских звезд, слушая их интервью, я понимаю, что за человек был Борис Сичкин. Эти “суперзвезды” не могут простить никому свой нелегкий путь на стартовую площадку.

Они хотят, чтобы все прошли по этому невеселому этапу, но не дошли до цели.

Необходимые формальности для получения гонорара. За кулисами «Звездной пурги». Москва, 2000

“Я смеюсь, чтоб не сойти с ума”, – говорил Борис.

В 2000 году организатор фестиваля “Звездная пурга” Вадим Гусев проводил со мной, Гулько и Сичкиным интервью на радио “Шансон”, “очень короткое” – всего 3 часа 6 минут. Были сняты с эфира все передачи, и все работники радио собрались в студии… Это был очередной бенефис Сичкина. Из этого эфирного времени я и Миша Гулько получили всего 16 минут. И этого нам вполне хватило.

Необходимые формальности для получения гонорара. За кулисами «Звездной пурги». Москва, 2000

Москва слушала Сичкина! Вся страна слушала радио “Шансон”!

“…Я родился в море, в году, когда был голод. Числа не помню!” – импровизировал перед микрофоном артист.

Только он один мог одинаково великолепно выступать и перед тысячной аудиторией, и перед двадцатью гостями, и даже передо мной и моей подругой в номере гостиницы “Украина”, где мы жили во время фестиваля.

Он великолепно относился к людям вообще. Я помню, директор Киркорова Непомнящий, увидав, как я сердечно здороваюсь с жителями Брайтон-Бич, удивленно поднял брови. “Никогда не делай этого”, – сказал он. “Почему?” – в свою очередь удивилась я. “Кто ты и кто они!” – был ответ. “А кто я?” – спросила я. Приговор был безжалостным: “Звездой с такой жизненной позицией ты никогда не станешь!”

Как ни странно, все по-настоящему одаренные люди (слово “талантливые” вызывает во мне отторжение), с которыми я имела счастье быть знакома, также не поняли бы позиции господина Непомнящего. Например, один из ближайших друзей Бори – знаменитый спортсмен киевлянин Валерик Таборовский, а другой – никому неизвестный мастер на все руки Борис Шмагин из Бобруйска. Никогда не забуду пятидесятилетие Таборовского, на котором люди падали от смеха под стол. “Валера, – говорил Сичкин. – Если у тебя нет денег, звони мне, будем искать вместе”.

Когда я со своим топографическим скудоумием пыталась выучиться водить автомобиль и вместо “вправо” взяла “влево” и еще задела пару машин, Борис предложил пересчитывать жителей Нью-Йорка после каждой моей удачной поездки. А когда в первый день моей работы в госпитале я немножко перепутала медикаменты, то тут мой брат Игорь получил предложение от Сичкина пересчитывать в конце смены моих выживших пациентов…

…Борис Сичкин не помнил зла, он лечил смехом и врагов, и друзей».

«Мы смеемся, чтобы не сойти с ума»

Через несколько дней после похорон Бориса Сичкина по просьбе «Экспресс газеты» ее нью-йоркский корреспондент Алекс Сингал записал большое интервью с сыном артиста Емельяном Сичкиным. Сегодня этот материал перед вами.

«– Емельян, после выхода фильма “Неуловимые мстители” папа, наверное, стал одним из самых популярных артистов в стране?

Емельян Сичкин

– Так и было. Но это не дало ему никаких званий, привилегий. Все это, наверное, оттого, что папа так ни разу и не сыграл какого-нибудь Ленина… Помню смешной момент. Как-то после концерта к папе подошла 90-летняя старушка, обняла его и говорит: “Вы кумир моего детства!” Кстати, после роли Бубы никто не сомневался, что отец – коренной одессит.

– Скажите, как складывалась ваша с папой жизнь в Америке?

– Мы уехали в 1979 году. Сначала – в Италию, потом уже попали в Нью-Йорк. С отцом было всегда очень весело, он легко переносил перемену мест и особо не ностальгировал. В Америке папа ни разу ничем другим, кроме своей профессиональной деятельности, не занимался. Интересно, как он попал в Голливуд. Тогда на

Емельян Сичкин р0ЛЬ Брежнева пригласили уже живущего там

Олега Видова, этого красивого блондина, который похож на Брежнева, как Брежнев – на Софи Лорен. Американцам на это было наплевать: главное, что он русский.

Обложка американского диска оперы Емельяна Сичкина «Ромео и Джульетта»

Но Видов, отказавшись от денег, пришел к режиссеру картины и сказал: “Есть человек, который сыграет Брежнева, и равных ему не будет”. Потом уже к папе в Нью-Йорк прилетал лично знакомиться Оливер Стоун, который снимал фильм “Никсон”.

Американцы даже пошли на то, что разрешили отцу на съемочной площадке работать с переводчиком. Языка он не знал, да и потом так и не выучил. Самое сложное для него было заучить текст на английском, но и с этим он справился. Всего Борис Сичкин снялся в четырех американских фильмах.

– В последние дни своей жизни папа был занят в каких-нибудь фильмах?

– Да, он снимался в фильме “ПМЖ” – о жизни Брайтон-Бич. Кстати, в день смерти папа был на кинопробах в американский фильм, в котором должен был по сюжету играть крестного отца русской мафии. Роль эта строилась именно под отца. Пробы он прошел отлично. Правда, его предупредили, что потом текст должен звучать на английском. “Нет проблем, выучу!” – сказал он. Домой в тот день он вернулся очень радостным. Потом пошел к соседям посмотреть хоккей за компанию, наверное, там на радостях выпил стопочку-другую. Когда он возвращался домой, лифт, как назло, не работал, к тому же было резкое похолодание. (Как известно, когда резко холодает, сосуды сужаются.) Он поднялся пешком в квартиру, сел вот на это самое место (Емельян показывает на свой стул). А потом просто уронил голову на руки и мгновенно умер. Это называется “синдром внезапной смерти”.

– А где в это время вы были?

– Я находился в другой комнате – у меня там студия. Слышал, как папа зашел, как отодвинул стул… Через пять минут я пошел туда, и мне показалось, что он просто перебрал спиртного. Потом я увидел, что у него открыты глаза… Я пытался делать искусственное дыхание, хоть и понимал, что его уже не вернуть… “Скорая” приехала через 10 минут, врачи тоже пытались что-то сделать. А я все повторял: “Папочка, не уходи!” – хотя его уже не было… Ему 15 лет назад сделали шунтирование сосудов сердца и практически всё запретили: пить, курить, многое из еды… Папе удалось лишь бросить курить. Все остальные радости жизни папа продолжал себе доставлять: ходить на банкеты и прочее. Может, потому он и прожил еще 15 лет и дожил до 79 лет…

Емельян Сичкин с женой Машей

– У него была машина в Америке?

– Да, папа всю жизнь с грехом пополам ездил на машине. Он считал, что задняя передача придумана для того, чтобы оскорбить и унизить Бориса Сичкина. Купил “Бьюик” среднего размера в безумной надежде, что он когда-то ее запаркует. Но это была практически невыполнимая задача. Один раз папа попал в аварию. Заснул за рулем, возвращаясь с какого-то банкета, и снес уникальное дерево, которому было много лет. После этого на том месте появилась табличка: “Господа водители, учтите, что столбы и деревья наносят повреждения только в порядке самообороны”. Папа тогда полностью разбил грудной клеткой руль. Но, слава богу, у него грудь была как у носорога, и поэтому он отделался лишь ушибами.

– Емельян, а папа легко ориентировался в Нью-Йорке?

– Папа нигде не ориентировался. Когда мы жили в Москве и мне было четыре года, то оказались на даче где-то в Подольске. Пока папа с мамой разгружали вещи, я аккуратненько ушел в лесок, сел там на солнечной полянке и слушал птичек. Мама говорит: “Борюшка, пойди найди Емелюшку, его уже час как нет”. И вот я сижу на этой полянке и вдруг слышу отчаянный крик: “Здесь есть кто-нибудь, где я?” После этого я нашел папу и вывел его из леса. Мы часто ездили отдыхать в горы. Там по пути есть развилка: если повернуть не туда, то попадешь в Канаду. Это было самое мучительное место для отца, он никак не мог запомнить, куда сворачивать…

– Вам не приходилось заниматься чем-то кроме музыки?

– Как-то я хотел устроиться на полдня на какую-нибудь работу. Папа, узнав об этом, сразу помрачнел и сказал: “Емелюшка, у тебя есть спонсор – отец, и ты не должен ничем другим заниматься”. Он написал в своей книге, обращаясь ко мне: “Я готов работать в шахте, на Чернобыльской АЭС, чтобы вновь и вновь переживать момент, когда на твоем авторском концерте в “Карнеги-холл” две с половиной тысячи человек стоя аплодировали 40 минут композитору, чье имя они услышали впервые”.

После съемки в Останкино. Москва, 1990-е

– С какой возрастной категорией зрителей общался папа?

– Да с любой! К нему, по-моему, вообще никто не обращался на “вы”. Подходила на Брайтоне 17-летняя девочка и говорила: “Боря, дай сигарету”. Ему это даже льстило, что молодежь с ним как бы на равных. И это никогда не выглядело фамильярностью. Папа за свою жизнь практически ни с кем серьезно не поссорился, у него везде присутствовал юмор. Мама хотела воспитать из меня князя Антоновского по материнской линии. Папа занимался лишь тем, чтобы я был веселым и остроумным хулиганом. В итоге что-то получилось у мамы, что-то – у папы.

– Емельян, вы прожили в США 22 года. Вам или папе никогда не приходилось сталкиваться на улице с бытовым криминалом?

– Один-единственный раз его жертвой стал папа. Это было зимой на Манхэттене, на 42-й улице. С папы сорвали шапку, и он потом говорил: “Я бы с удовольствием закатил в голову этому негру”. Но это был такой кузнечик, он мгновенно превратился в черную точку на горизонте, догонять было бесполезно.

– Много времени папа проводил дома?

– О да, он был спортивным фанатиком, смотрел по всем каналам всё подряд. Главное, чтобы прыгали мячик или шайба и было какое-то движение. У меня, по правде говоря, от этого уже начала развиваться аллергия на спорт. Также он очень любил читать и обсуждать русскую прессу. К политике относился с юмором. Но о новой российской политике не говорил, потому что основные проблемы в России – экономические, а он не мог решить ни одного своего экономического вопроса…

– Ну хоть чуть-чуть он был бизнесменом?

– Только я мог быть хуже. Когда-то давно папа был с концертом на Дальнем Востоке. В то время вошел в моду кримплен, и кто-то посоветовал папе купить 50 или 100 метров ткани и потом перепродать подороже. Всё, что отец смог сделать в Москве, это сшить из материала 50 пар брюк, которые в итоге ушли на тряпки для машины. На этом его бизнес закончился.

– А папа любил одеваться с шиком?

– Любил одеваться очень ярко. И обожал красные рубашки, которые я ему дарил периодически, и такие же галстуки.

– Вы помните, чтобы хоть раз ваш папа был печальным?

– Всего однажды, когда у него невыносимо болела нога. Даже когда папа сидел в тамбовской тюрьме и мне разрешили с ним свидание, он тоже шутил и не казался подавленным. В итоге он провел в тюрьме год и две недели, и его выпустили. Но следствие еще длилось семь лет. Практически сразу после этого мы уехали в США.

– Емельян, а где мама сейчас, чем занимается?

– Она преподает гимнастику и балет в Бруклине, снимает там квартиру, чтобы отсюда, из Квинса, не мотаться каждый день. До этого мы жили все вместе здесь.

– Какие отношения были у папы с мамой?

– Абсолютно нормальные отношения, но так, как может заморочить голову мама, за это надо давать Нобелевскую премию. К примеру, отец едет к маме в Бруклин и говорит: “Емеля, я останусь у мамы на ночь, чтобы поздно не тащиться обратно”. Но вдруг где-то около часа ночи открывается дверь, входит папа. И говорит: “Нет там покоя. Мама сказала: “Боря, давай сядем и поговорим о Емелюшке”. Этого хватило, чтобы он сбежал, иначе ему не заснуть уже до утра.

Недавно у Емельяна Сичкина родился сын. Назвали мальчика в честь гениального деда Борисом

– И последний вопрос: как вы ощущаете отсутствие папы?

– Когда живешь с человеком в одной квартире 20 лет, каждый день видишь его и потом всё это внезапно прекращается, то, конечно, тяжело привыкнуть к этому. Каждый день, входя сюда, я думал: а как бы папа поступил в той или иной ситуации? Но тем не менее жизнь продолжается, и, как говорил Борис Сичкин, мы смеемся, чтобы не сойти с ума».

«Нью-Йорк – Ваганьково»

Через год после похорон артиста стали происходить странные вещи. Вдова Галина Рыбак приняла решение об эксгумации тела, его кремации и отправке праха на родину для захоронения. Урна с прахом была отправлена в Москву и хранилась у знакомых, артистов оригинального жанра, семьи Пискловых[31].

Андрей Склов:

«Со слов Емельяна Сичкина и Галины Емельяновны Рыбак, то, что произошло с прахом Бориса, было сделано без ведома сына, только при участии его мамы. В очередной раз пойдя с цветочками на могилу Бори, Галина увидела, что рядом с могилой всё разрыто и уже готовится место для установки памятника ее покойному мужу. Галя пришла в ужас и сразу приняла решение произвести эксгумацию тела, чтобы его кремировать и прах переправить в Россию. По ее словам, Боря хотел быть похоронен на Родине. Она наняла рабочих, которые выкопали тело, а потом кремировала его. Но Галя решила разделить прах в две урны на случай, если Емельян захочет захоронить отца в США опять.

Галя позвонила нам из Нью-Йорка, сообщила, что прилетает. Мы даже не знали, что она везет, и были, честно говоря, обескуражены ситуацией. Галя сказала, что всё это сделала исключительно в память о Боре и хочет похоронить его на Родине с большими почестями, чтобы присутствовали все наши театральные деятели и работники искусства. В итоге, пока всё решалось с захоронением, урна с прахом Бориса Михайловича простояла у нас дома пять лет!»

Ситуация привлекла внимание СМИ: состоялась целая серия телепередач; прошла волна публикаций, призванных прояснить истинные обстоятельства дела. На съемки программ были приглашены друзья и родственники артиста. Выяснилось следующее: престарелая вдова Бориса Сичкина подкупила нотариуса и при помощи фиктивных документов, без согласия родного сына, выступавшего против переноса могилы с нью-йоркского кладбища, тайно эксгумировала, затем кремировала тело и перевезла прах для перезахоронения в Россию. Причем прах был рассыпан супругой покойного в две урны и одна из них хранилась у старых московских друзей – семьи Пискловых – в квартире, позже в гараже и, наконец, в студии. Опасаясь квартирных воров, хранители останков прикрепили к урне записку: «Здесь покоится прах великого русского артиста Б. М. Сичкина». Место же для захоронения на московском кладбище якобы не могли получить из-за неверно оформленных Галиной Рыбак бумаг. Как сказал Емельян: “Мама – довольно своеобразный человек. Когда я стал объяснять, что на документах должен быть проставлен апостиль и их нужно заверить американским нотариусом и российским консулом, она взяла ручку и прямо на оригинале свидетельства о смерти вывела: “апостиль”…»

Могила Бориса Сичкина на Ваганьковском кладбище в Москве

Так или иначе, но газетная шумиха сделала свое благое дело -20 апреля 2008 года прах актера нашел свое последнее пристанище на Ваганьковском кладбище неподалеку от могилы Владимира Высоцкого. В этот же день там состоялись похороны Михаила Танича.

Первый пионер СССР

Благодаря благородству и бескорыстности семьи Пискловых прах Бориса Михайловича обрел свое последнее пристанище в России. Алекс Сингал расспросил их о воспоминаниях былых лет и о трагических и нелепых обстоятельствах, связанных с перезахоронением.

Александр Склов:

«Я не могу вспоминать о Борисе Сичкине без юмора, таким уж человеком он мне запомнился. В 60-е годы Сичкин приобрел кооперативную квартиру на Садовом кольце. А было это еще до фильма “Неуловимые”, и Боря был стеснен деньгами и очень долго не платил за квартиру. В очередной раз из-за неуплаты к Сичкину пришли из домоуправления с угрозами о выселении. И тогда Сичкин сделал им с вполне серьезным лицом официальное заявление: “Я не буду платить ничего за квартиру, пока американцы не выйдут из Вьетнама!”

Нина Озаренко с сыном Андреем Склоеым и портретом Бориса Сичкина

Прошло полгода, и за это время Сичкина никто не беспокоил с квартирной оплатой, но вот они приходят снова и говорят: “Платите теперь за квартиру немедленно, товарищ Сичкин, вы что, газет не читаете? Американцы ушли из Вьетнама!” Но Сичкин не растерялся и говорит им: “Хорошо, пускай они ушли из Вьетнама, а как же Лаос, оттуда-то они не ушли! Не буду платить!” Вспоминаю, как однажды родители привезли нас с братом Андреем домой к Сичкиным. Вечер затянулся, и нас оставили ночевать у Сичкиных. А приехали мы к ним на машине, у родителей тогда была “Волга” ГАЗ-21. И когда утром все попили чай и мы собрались уезжать, подойдя

к машине, увидели, что машина целиком раздета. Сняли всё, что можно, все ручки с дверей и даже руль скрутили, а рядом стояло еще пять машин в таком же виде. Но основной юмор заключался в том, что все эти машины стояли аккурат напротив здания Петровка, 38! Боря жил напротив этого легендарного места. Я не помню, что тогда сказал Сичкин, но взгляд его уже без смеха нельзя было воспринять, и поэтому подобная драма прошла незаметно.

Прошло время, мы с братом выросли, но у нас осталось с детства увлечение – игра в футбол. И вот мы как-то собрались поиграть. Помню, тогда была зима, и как раз в свой первый приезд после эмиграции к нам в гости приехал Боря. Он постоял на улице возле футбольного поля во дворе, где мы играли, посмотрел, как мы носимся, отбираем мяч друг у друга, бьемся… Потом он пришел к нам в раздевалку, там, где у нас после футбола по традиции душ, а потом хорошее застолье. Боря произнес за столом несколько тостов, один из которых мне запомнился на всю жизнь. С рюмкой в руке он сказал: “Ребята, я прожил большую жизнь (мы все раскрыв рты слушали мэтра, всё же сам Сичкин, который снимался в Голливуде, произносит тост за нашим столом), и иногда по жизни встречаются е…тые люди, но как же мне приятно провести вечер в целом коллективе таких е…тых!”

Первый Борин приезд в Россию после эмиграции в США организовал хороший друг Сичкина известный администратор Эдуард Смольный. Он организовывал Боре не только нормальный заработок в России, но и шикарные творческие встречи со зрителями. Первые две встречи прошли в ЦЦРИ и в Театре эстрады. На одной из этих встреч Людмила Гурченко рассказала такую историю со сцены. Когда-то давно Людмила Марковна разговаривала с женой Сичкина. И Галя рассказывает ей: “Ты знаешь, Люся, Боря такой человек, что с ним совершенно невозможно поссориться. Но однажды мы всё же поссорились с ним и не разговаривали три дня с Борей! И представь себе, на четвертый день рано утром, когда только зашло солнце, я чувствую – что-то происходит… Открываю глаза, за окном рассвет, и стоит у окна Боря во фраке, в цилиндре, на столе шампанское, конфеты. Он смотрит на меня, я на него… немая сцена, и тут после трех дней нашей ссоры, пока мы вообще не общались, Боря произносит: “Галя! Ты не помнишь, что чувствовал Владимир Ильич Ленин, когда Надежда Константиновна Крупская послала его к е…ной матери?” В то же утро мы помирились!»

Андрей Склов:

«Мое первое знакомство с Сичкиным состоялось, когда мне было девять лет. Мама с папой взяли меня к ним в гости. Там я познакомился с его сыном Емельяном. Емельян тогда уже вовсю играл на фортепиано, а я только нащупывал клавиши. У Емельяна врожденный слух, и если даже пальцами постучать по дереву, то он сразу определит, какая это нота.

Буквально через полгода после этого визита, летом, Москонцертом была организована шикарная по тем временам поездка ведущих артистов эстрады по Волге. В группу артистов входили такие известные люди, как Михаил Шишков, исполнитель цыганских песен, Ирина Бржевская со своим ансамблем и мужем-трубачом, Галина Рыбак (жена Бори Сичкина) и сам Боря, конечно. Наша семья – Нина Озаренко и Сергей Склов – тоже там была. Меня родители взяли с собой. Я тогда очень увлекся рыбалкой. Всю дорогу просил отца покупать мне всякие крючки, лески, поплавки… Боря, конечно, на эту тему не мог не пошутить. Он сказал как-то, видя, что я фактически ничего не ловлю: “Андрюша, мы бы тут все давно дали дуба, если бы не ты с твоим уловом”.

Я уже с детства познал, что Борис Михайлович Сичкин – уникальный, очень одаренный человек и большой артист. Когда они с моим папой начинали вместе шутить, это было что-то немыслимое. Это был просто бурелом смеха! Я не могу вспомнить, чтобы отец с Сичкиным разговаривали просто так. Их общение целиком состояло из шуток. Кстати, в той самой поездке был один такой эстрадный номер, где по сценарию муж Ирины Бржевской играл под окном серенаду на трубе. Из нескольких столов был сделан импровизированный балкон. Любимая никак не выходила. Но однажды после пяти минут настойчивой игры на балконе вдруг вместо возлюбленной (которую играла Бржевская) появился Сичкин в трусах и начал кричать: “Прекратите играть, вы людям спать не даете!” Конечно, это было не по сценарию, а просто Боря так пошутил, чем вызвал гомерический хохот у всего коллектива артистов и у зала.

«Однажды майским вечером 1979 года в ресторан “Русалка”, что был в саду “Эрмитаж” на Каретном, пришла моя давняя подруга Люся Гурченко и сказала: “Миша, когда закончишь, пойдем к Боре Сичкину, попрощаемся, он завтра уезжает”. Поздно, часов в одиннадцать, мы оказались у Бори. Запомнилось, что мы были там одни: Боря с семьей, Люся и я. Больше никого».

Михаил Гулько

А у папы моего была такая особенность: во сколько бы он ни ложился, просыпался он всегда не позже пяти утра. А мы как раз приехали в какой-то город в три часа ночи. Отец лег спать в четыре и в пять, как обычно, уже проснулся. Недалеко от гостиницы текла Волга, прекрасная природа, одно наслаждение. Я просыпаюсь в шесть и собираюсь идти на рыбалку. Отец помогает мне собраться. В номере жуткая жара, окна открыты. Вдруг отец слышит, что где-то вдали играют горны и бьют барабаны. Когда процессия приблизилась к жилому кварталу, барабаны с горнами смолкли, и папа увидел, как маршем идут пионеры, человек шестьдесят, с рюкзаками, в сопровождении вожатых.

У отца тут же возникает идея, и он с ней идет к вожатым. Это я потом уже узнал, о чем он с ними договорился. А сказал он им вот что: “У нас в гостинице остановился один из самых первых пионеров СССР Борис Сичкин” (он к тому времени еще не сыграл Бубу Касторского и не был так уж знаменит). Вожатые спрашивают папу, что нужно сделать. “Как что? – говорит отец. – Его нужно поздравить! Дайте привал своему отряду, берите барабанщиков, горнистов, и я вам по дороге всё расскажу”. По дороге он инструктирует их, что нужно делать, чтобы не разбудить “первого пионера Сичкина” и чтобы они по папиным жестам понимали, что и как. Пионеры расположились прямо под окнами Сичкиных. Один из них во весь голос начал читать: “Одному из первых пионеров Советского Союза Борису Сичкину – ура!!!” Все остальные пионеры сразу подхватывают и хором орут: “Ура! Ура! Ура!” Начинают во всю мощь дробью бить в барабаны и играть в горны. Объяснить на словах, какой пионер в семейных трусах и майке выглянул из окна и долго смотрел обалдевшим взглядом на них, невозможно! Потом Боря пришел немного в себя, не растерялся и сперва в ответ горячо поздравил вожатых, потом всех пионеров СССР. Ни взрослые вожатые, ни тем более пионеры не поняли, что над ними и над Борей пошутили».

Нина Озаренко:

«После того как закончились последние съемки фильма “Неуловимые мстители”, Боря решил собрать у себя дома в Каретном ряду всю съемочную группу Мы с мужем тоже были приглашены. И вот я стою с Галей на кухне и вижу что в раковине просто целая гора немытой посуды. Всё это лежит горой чуть ли не до потолка. В этот момент на кухню входит Боря и тоже замечает эту печальную картину. Он смотрит с жалостью на Галю, а та говорит: “Бобчик, как все уйдут, я это помою”. Боря ничего не ответил и удалился молча. Прошло где-то полчаса, и вдруг непонятно откуда взявшиеся грузчики внесли на кухню несколько огромных коробок. Оказалось, что Боря быстро сбегал в ближайший магазин и купил всё новое: тарелки, чашки, ложки, вилки. А Гале сказал: “Выкинь всё немытое и пользуйся новой посудой”. Вот такой он был человек.

Когда Борю сажали в тюрьму, на суде для него прокурор затребовал 18 лет усиленного режима. После этого оглашения Боря попросил слово и произнес: “Да, товарищи, я всё понимаю, спасибо большое, что вы оценили меня по достоинству.

Автограф Бориса: «Дорогая и любимая Нина Озаренко! Я тебя люблю, ценю и никогда не забуду. Ты единственная женщина на планете с таким талантом и женским обаянием! Твой влюбленный в тебя поклонник, Борис Сичкин. 10 августа 2001 г.»

Усиленный режим – это очень хорошо, я тронут вашей заботой о моей скромной персоне.

За мной там будут строго следить, усиленно кормить, ухаживать, ежедневно измерять давление и вообще не дадут мне умереть! Огромное вам спасибо, что очень любезно со мной обошлись. Верю, что я в надежных руках нашего государства, и это очень радует.

Еще раз большое спасибо!”

Суд вместе с обвинителями растерялся, была долгая пауза, и никто не знал, что сказать, а Боря с невозмутимым лицом спокойно сидел на скамье подсудимых».

Байки

Всемирная паутина щедро нашпигована разными забавными историйками, анекдотами и просто байками, так или иначе связанными с легендарным именем героя этой книги.

Мы выбрали несколько из них, на наш взгляд, наиболее смешных и отражающих суть натуры Бубы, и даем их здесь без привязки к конкретным событиям, чтобы вы, дорогой читатель, еще раз улыбнулись, перелистывая последние страницы, и вспомнили светлого человека, гениального русского актера Бориса Михайловича Сичкина.

Однажды Борису Сичкину позвонили и спросили:

– Борис, что ты делаешь?

Он ответил:

– Я отмываю деньги!

– Что ты, как ты можешь такое говорить по телефону, нас могут слушать! – раздался перепуганный голос.

– А у меня нет секретов! Я уронил в грязь два доллара, теперь отмываю, – успокоил собеседника артист.

Зайдя в Москве в общественный туалет на Самотечной площади, Сичкин встретил там уборщицу тетю Пашу, которую знал с тех пор, когда та убирала возле гостиницы «Метрополь».

– Тетя Паша, – удивленно спросил артист, – а почему вы не работаете у «Метрополя»?

– Интриги, сыночек, интриги…

И заключительная байка про Бубу от Сергея Довлатова:

Сичкин попал в автомобильную катастрофу. Оказался в госпитале. Там его навестил сын Эмиль. И вот они стали прощаться. Эмиль наклонился, чтобы поцеловать отца. Боря ощутил легкий запах спиртного. Он сказал:

– Эмиль, ты выпил. Я расстраиваюсь, когда ты пьешь.

Сын начал оправдываться:

– Папа, я выпил один бокал шампанского.

Боря тихим голосом спросил:

– Что же ты праздновал, сынок?

P.s. «Пусть жизнь!»

Когда работа подходила к завершению и мы, авторы, в предвкушении выхода будущей книги начали потихоньку делиться этой новостью со своими друзьями и коллегами, услышали от одного из них интересную идею.

– А что будет на диске? – спросил наш мудрый визави.

– Как что? Песни и даже редкое видео главного героя.

– А вы не думали поместить на пластинку какую-то песню памяти Бориса Михайловича?

– Не думали, – ответили мы. – Но теперь подумаем.

Мысль показалась оригинальной, и мы объявили неофициальный конкурс на лучшую композицию-посвящение великому артисту.

В итоге была прослушана дюжина вещей, но ни одна из них не попадала в десятку: в доброй половине так или иначе звучали перепевы куплетов Бубы, а остальные уходили в минор и создали некие музыкальные эпитафии маэстро. Не звучало в этих песнях, хотя и сделанных известными и профессиональными людьми, по-настоящему мощного посыла юмора и оптимизма – главной жизненной ценности Бориса Сичкина.

Мы уже решили оставить эту затею, как вдруг знакомый музыкант со студии Александра Кальянова принес демодиск молодой певицы Марго[32]. Час спустя стало ясно – пасьянс сложился! Среди прекрасных лирических мелодий неожиданно зазвучала та музыка и тот текст, которые били прямо в яблочко. Называлась песня – «Пусть жизнь!»

Мы тут же связались с Марго и обрисовали ей идею.

– Посвятить эту вещь памяти Бубы Касторского?! Буду только рада, – ответила певица. – Борис Сичкин – один из моих любимых комедийных актеров, а жизненный девиз его киногероя «Я никогда не плачу!» вполне совпадает с моим.

Нам оставалось только поблагодарить талантливую исполнительницу и со спокойной душой отправлять законченный труд в типографию.

Да, минуло уже восемь лет, как нет Бориса Михайловича с нами, но его искусство продолжает дарить радость людям, а значит… «Пусть жизнь!»

Фильмография

«Анна на шее» – эпизод (1954, реж. И. Анненский)

«Капитаны Голубой лагуны» – контрабандист (1962, реж. А. Курочкин, А. Толбузин)

«Секретарь обкома» – эпизод (1963, реж. В. Чеботарев)

«До свидания, мальчики!» – конферансье (1964, реж. М. Калик)

«Последний жулик» – работник справочного бюро (1966, реж В. Масс, Я. Эбнер)

«Неуловимые мстители» – Буба Касторский (1966, реж. Э. Кеосаян)

«Новые приключения неуловимых» – Буба Касторский (1968, реж Э. Кеосаян)

«Интервенция» – куплетист-чечеточник (1968, реж. Г. Полока)

«На войне как на войне» – новый комбат (1968, реж. В. Трегубович)

«Золотые ворота» – эпизод (1969, реж. Ю. Солнцева)

«Варвара-краса, длинная коса» – жених-престидижитатор (1969, реж А. Роу)

«А человек играет на трубе» – эпизод (1970, реж. Б. Дуров)

«Любовь к трем апельсинам» – кухарка (1970, реж. В. Титов, Ю. Богатыренко)

«Большой янтарь» – музыкальный критик, член жюри (1971, реж. А. Бренч)

«Тропой бескорыстной любви» – эпизод (1971, реж. А. Бабаян)

«Пятьдесят на пятьдесят» – эпизод (1972, реж. А. Файнциммер)

«Стоянка поезда – две минуты» – эпизод (1972, реж. М. Захаров)

«Последние дни Помпеи» – эпизод (1972, реж. И. Шапиро)

«Золотые рога» – разбойник (1972, реж. А. Роу)

«Неисправимый лгун» – переводчик (1973, реж. В. Азаров)

«12 стульев» – эпизод (1976, реж. М. Захаров)

«Повар и певица» – эпизод (1978, реж. М. Махмудов, В. Харченко)

«Свит Лорейн» – повар Иван (1987, реж. С. Гомер)

«Суперинтендант» – слесарь (1989, реж. О’Нил Комптон)

«Последние дни» – Л. И. Брежнев (1991, реж. Т. Салливан)

«Никсон» – Л. И. Брежнев (1995, реж. О. Стоун)

«Бедная Саша» – Аристарх Растолчин (1997, реж. Т. Кеосаян)

«Опасно для жизни. Убийство на Неглинной» – эпизод (из сериала «Марш Турецкого», 2000, реж. М. Туманишвили)

«Третья мировая» – советский генерал (2001, реж. Р. Стоун)

«ПМЖ» – Натан (2001, реж. Г. Гаврилов)[33]

Дискография

1984– «Новые интеллигентные одесские песни» (США). При участии джаз-ансамбля «Варяги», композитор и аранжировщик А. Шиндеровский. Автор слов – А. Шиндеровский. Исполнители: Б. Сичкин (1–5), Н. Мирвис (6-10).

1. Котлеты по-киевски

2. Куплеты о дубленках

3. Дайте мне партнера

4. Чума в Одессе

5. Ильичи (частушки)

6. Блуждающие звезды (Еврейская походная)

7. Я рос на Молдаванке

8. Баллада о Мане и Ване

9. Письмо моему другу Мише Жванецкому

10. А где же правда?

1985 (?) – Борис Сичкин, «Концерт в Нью-Йорке»

1. Одесские объявления (миниатюра)

2. Я – Буба Касторский (куплеты)

3. Шутки на привозе (миниатюра)

4. Я – одессит, я – из Одессы, здрасьте! (куплеты)

5. Я приехал в Америку, поселился в Нью-Йорке… (миниатюра)

6. Есть на Молдаванке… (куплеты)

7. Ах, куда мне свой звонкий голос деть… (куплеты)

8. Объявления из «Нового русского слова» (миниатюра)

9. Корешок мой Сенечка да я (песня)

10. Сейчас во всех русских ресторанах… (представление песни)

11. Баллада о тете Хае (песня)

12. Речь второго Ильича (пародия на Л. И. Брежнева)

13. Какая сука разбудила Ленина? (песня)

1988 – для альбома «Атлантик Сити» (США) Б. Сичкин дуэтом с сестрами Роуз исполнил песню «Пылесосы» (музыка А. Шабашова, стихи Т. Лебединской).

2002 – саундтрек к к/ф «Неуловимые мстители» (Россия, «Бомба мьюзик», СПб., по лицензии ФГУП «Мелодия»). На диске записаны две песни в исполнении Б. Сичкина: «Куплеты Бубы Касторского», «Я одессит, я из Одессы! Здрасьте!»

Библиография

1. Сичкин Б. Я из Одессы! Здрасьте! – СПб.: СМИО Пресс, изд. дом «Бельведер», 1996.

2. Сичкин Б. Мы смеемся, чтобы не сойти с ума. – Нью-Йорк: Е. S. Records, 2001.

3. Кравчинский М. Русская песня в изгнании; 2-е изд. – Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2008.

4. Кравчинский М. Песни, запрещенные в СССР. Серия «Имена»; 2-е изд. – Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2008.

5. Шуфутинский М. И вот стою я у черты. – М.: ТРИЭН, 1997.

6. Гулько М. Судьба эмигранта. Серия «Русские шансонье». – Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2009.

7. Довлатов С. Собр. соч в 3 т. – Т. 3. – СПб.: Лимбус пресс, 1995.

8. Териков Г. Куплеты в цирке и на эстраде. – М.: Росспэн, 2005.

9. Коралли В. Сердце, отданное эстраде. – М.: Искусство, 1988.

10. Поляков В. С. Товарищ смех. – М.: Искусство, 1976.

11. Гуль Р. Я унес Россию. Апология русской эмиграции. – Т. 1. – М.: БСГ-пресс, 2001.

12. Бабушкин Л. Записки цидрейтора. – Т. 2. – М.: Московские учебники и картолитография, 2002.

13. Тихвинская Л. Повседневная жизнь театральной богемы серебряного века. – М.: Молодая гвардия, 2005.

14. Половец А. БП. Между прошлым и будущим. – М.: Зебра Е, 2008.

Указатель имен

В указатель не внесены общеизвестные имена, а также некоторые фамилии, сведения о которых проясняются в самом тексте.

Абдулов Всеволод Осипович (1942–2002) – актер театра и кино («Место встречи изменить нельзя», «Трест, который лопнул» и др.).

Азаров Виллен Абрамович (1924–1978) – кинорежиссер («Бой после победы», «Неисправимый лгун») и сценарист.

Аксенов Василий Павлович (1932–2009) – писатель. В 1980 г. вместе с женой Майей Кармен эмигрировал в США.

Аллегрова Ирина Александровна (р. 1952) – российская эстрадная певица, актриса. Народная артистка России.

Бабель Исаак Эммануилович (1894–1940) – русский писатель, журналист и драматург.

Бабушкин Леонид Семенович (1933–2004) – фотограф-летописец цирка и эстрады, автор книги «Записки цидрейтора».

Баскин Илья Залманович (р. 1950) – актер театра и кино. В 1976 г. эмигрировал в США. В 1981 г. по его приглашению в Штаты переехал Савелий Крамаров.

Белоусова-Лещенко Вера Георгиевна (1923–2009) – эстрадная певица («Мама», «Синий платочек» и др.). Жена певца Петра Лещенко.

Березин Ефим Иосифович

(сценический псевдоним – Штепсель, 1919–2004) – актер, артист разговорного жанра. Совместо с Юрием Тимошенко создал дуэт «Тарапунька и Штепсель», который пользовался большой популярностью.

Бернес Марк Наумович (1911–1969) – киноактер («Два бойца», «Женя, Женечка и “катюша”», «Щит и меч») и исполнитель песен. Народный артист РСФСР.

Бляхин Павел Андреевич (1886–1961) – советский писатель («Красные дьяволята», автобиографическая трилогия: «На рассвете», «Москва в огне», «Дни мятежные»).

Боровик Генрих Аверьянович (р. 1929) – известный журналист-международник, киносценарист, прозаик.

Брэдли Омар Нельсон (1893–1981) – американский военачальник, генерал армии.

Бржевская Ирина Сергеевна (р. 1929) – эстрадная певица. Солистка оркестров под управлением Д. Покрасса и Э. Рознера.

Бродская Нина Александровна (р. 1947) – эстрадная певица, исполнительница песен к кинофильмам «Вас вызывает Таймыр», «Иван Васильевич меняет профессию». Солистка оркестра под управлением Э. Рознера.

Брунов Борис Сергеевич (1922–1997) – артист, художественный руководитель московского Театра эстрады. Народный артист России.

Буковский Владимир Константинович (р. 1942) – писатель, политический и общественный деятель, ученый-нейрофизиолог. Один из основателей диссидентского движения в СССР.

Вайль Петр Львович (1949–2009) – журналист, писатель, радиоведущий. В 1977 году эмигрировал в США. На протяжении многих лет публиковался в соавторстве с журналистом Александром Генисом.

Валентинов (Соболевский) Валентин Петрович (1871–1929) – куплетист, автор обозрений, оперетт-мозаик, режиссер. 70

Васильев Василий Федорович (р. 1950) – киноактер (Яшка в трилогии о «неуловимых мстителях»), исполнитель цыганских песен.

Вертинский Александр Николаевич (1889–1957) – композитор, поэт, артист эстрады и кино. С 1919 года – в эмиграции, с 1943 года – в СССР.

Видов Олег Борисович (р. 1943) – киноактер («Джентльмены удачи», «Всадник без головы»), кинорежиссер. В 1985 году эмигрировал в США.

Винницкий Михаил (Моисей) Вольфович (прозвище – Мишка Япончик, 1881–1919) – знаменитый одесский налетчик.

Винокур Владимир Натанович (р. 1948) – артист эстрады, певец и телеведущий. Народный артист РСФСР.

Вирский Павел Павлович (1905–1975) – советский артист балета, балетмейстер, народный артист СССР.

Вишневский Владимир Петрович (р. 1953) – поэт, автор лирических, сатирических и юмористических стихов. Наиболее известен как автор одностиший.

Водяной Михаил Григорьевич (настоящая фамилия – Вассерман, 1924–1987) – артист оперетты, руководитель Одесского театра музыкальной комедии. Исполнитель роли Попандопуло в кинокомедии «Свадьба в Малиновке». Народный артист СССР.

Высоцкий Владимир Семенович (1938–1980) – выдающийся поэт, певец и актер театра и кино (снялся в фильмах «Место встречи изменить нельзя», «Маленькие трагедии», «Короткие встречи», «Хозяин тайги», «Вертикаль»), автор нескольких прозаических произведений.

Гаврилов Георгий Юрьевич (р. 1960) – кинорежиссер («Шпионские игры», «ПМЖ»).

Гайзидорская Марина Валерьевна (р. 1963) – актриса театра и кино. В 1992 году эмигрировала в США.

Гаркави Михаил Наумович (1897–1964) – конферансье, актер, юморист.

Генис Александр Александрович (р. 1953) – писатель, эссеист, литературовед, критик, радиоведущий. В 1977 г. эмигрировал в США. На протяжении многих лет публиковался в тандеме с журналистом Петром Вайлем.

Гердт Зиновий Ефимович (1916–1996) – актер театра и кино («Вас вызывает Таймыр», «Золотой теленок», «Место встречи изменить нельзя» и др.). Народный артист СССР.

Голубкина Лариса Ивановна (р. 1940) – актриса театра и кино («Гусарская баллада», «Дайте жалобную книгу» и др.). Народная артистка РСФСР.

Горовец Эмиль (Рахмиль) Яковлевич (1923–2001) – эстрадный певец. В 1973 году эмигрировал в Израиль, затем в США. 130,138

Губерман Игорь Миронович (р. 1936) – писатель, поэт, получивший широкую известность благодаря своим афористичным и сатирическим четверостишиям – «гарикам». В 1987 году эмигрировал в Израиль. Гуль Роман Борисович (1896–1986) – писатель, публицист, критик, мемуарист, общественный деятель. В 1950 году эмигрировал в США. 74

Гулько Михаил Александрович – певец в жанре русского шансона. В 1980 году эмигрировал в США.

Гурченко Людмила Марковна (р. 1935) – актриса театра и кино («Карнавальная ночь», «Вокзал для двоих», «Полеты во сне и наяву» и др.), эстрадная певица. Народная артистка СССР.

Гущинский Василий Васильевич (1893–1940) – куплетист, клоун-эксцентрик, исполнитель фельетонов.

Дарчук Остап Иосифович (1911—?) – оперный певец. 29

Джемилев Мустафа Абдулджемиль (р. 1943) – известный деятель крымскотатарского национального движения, в прошлом советский правозащитник, диссидент.

Джигарханян Армен Борисович (р. 1935) – актер театра и кино, режиссер, руководитель Московского драматического театра под руководством Армена Джигарханяна. Занесен в Книгу рекордов Гиннесса как самый снимаемый российский актер (более 250 ролей в кино-и телефильмах). Народный артист СССР.

Днепров Анатолий Семенович (настоящая фамилия – Гросс, 1947–2008) – автор-исполнитель русского шансона, композитор-песенник.

Довлатов Сергей Донатович (1941–1990) – русский писатель и журналист. В 1978 году эмигрировал в США.

Долинский Владимир Абрамович (р. 1944) – актер театра и кино. Заслуженный артист России.

Доминго Пласидо (р. 1941) – всемирно известный оперный тенор.

Драгунский Виктор Юзефович (1913–1972) – советский актер и писатель-прозаик, автор популярных рассказов для детей. Руководитель ансамбля литературно-театральной пародии «Синяя птичка».

Ермаш Филипп Тимофеевич (1922–2002) – советский государственный и партийный деятель. Председатель Государственного комитета СССР по кинематографии (1978–1986).

Ермолинский Сергей Александрович (1900–1984) – журналист, сценарист («Неуловимые мстители», «Эскадрон гусар летучих» и др.).

Ефремов Олег Николаевич (1927–2000) – выдающийся актер, режиссер и театральный деятель. Главный режиссер МХАТ СССР им. М. Горького. Народный артист СССР.

Жванецкий Михаил Эммануилович (р. 1934) – писатель-сатирик и исполнитель собственных произведений.

Жуков Георгий Константинович (1896–1974) – советский военачальник, Маршал Советского Союза (с 1943), министр обороны СССР (1955–1957).

Журбин Александр Борисович (р. 1945) – российский композитор, заслуженный деятель искусств РФ. Автор музыки более чем к пятидесяти художественным фильмам, среди них «Эскадрон гусар летучих», «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и др.

Зайцев Константин Николаевич (1911–1995) – цирковой и эстрадный артист, выступал как комический акробат и жонглер, манипулятор-иллюзионист.

Зыкина Людмила Георгиевна (1929–2009) – певица, исполнительница русских народных песен, романсов, эстрадных песен.

Кеосаян Эдмонд Гарегинович (1936–1994) – кинорежиссер, создатель кинотрилогии о «неуловимых мстителях», сценарист.

Кобзон Иосиф Давидович (р. 1937) – эстрадный певец. Народный артист СССР.

Козулин Гарри – музыкант, руководитель ансамбля «Поющие юнги», участниками которого в разные годы были Лариса Долина, Александр Серов, Игорь Крутой, Ким Брейтбург.

Кондаков Игорь (1941–2007) – один из ведущих джазовых пианистов СССР. В 1972 году эмигрировал в Германию.

Копелян Ефим Захарович (1912–1975) – советский актер театра и кино («Неуловимые мстители», «Новые приключения неуловимых» – атаман Бурнаш, «Вечный зов», «Соломенная шляпка» и др.). Народный артист СССР.

Коралли (Кемпер) Владимир Филиппович (1905–1995) – куплетист, конферансье. Муж К. Шульженко.

Косых Виктор Иванович (р. 1950) – актер театра и кино («Холодное лето пятьдесят третьего» и др.), исполнитель роли Даньки в кинотрилогии о «неуловимых мстителях».

Кравинский Евгений Анатольевич (1913–1999) – конферансье, артист эстрады, театра.

Крамаров Савелий Викторович (1934–1995) – актер театра и кино («Неуловимые мстители» – Илюха-бандит, «Джентльмены удачи», «Большая перемена» и др.). В 1981 году эмигрировал в США.

Лебединская Татьяна Марковна – поэт и композитор. В 1978 году эмигрировала в США. Ее песни исполняют Михаил Шуфутинский, Борис Сичкин, сестры Роуз и др.

Леви Ахто (настоящее имя – Липу Леви Ахтович, 1931–1990) – писатель, автор книги «Записки Серого Волка» о пребывании в лагерях, по мотивам которой В. Басов снял фильм «Возвращение к жизни».

Левитан Юрий Борисович (1914–1983) – диктор Всесоюзного радио. В годы Великой Отечественной войны читал сводки Совинформбюро. Народный артист СССР.

Легран Мишель (р. 1932) – французский композитор, пианист, аранжировщик, дирижер, певец.

Лещенко Лев Валерьянович (р. 1942) – эстрадный певец. Народный артист РСФСР.

Лещенко Петр Константинович (1989–1954) – эстрадный певец, исполнитель песен «Скажите, почему?», «Татьяна», «Чубчик» и др.

Лундстрем Олег Леонидович (1916–2005) – джазмен, композитор, создатель и руководитель оркестра.

Львовская Марина – певица, работала в Ленинградском мюзик-холле, с 1970-х годов в эмиграции, выступала в ресторанах Брайтона, выпустила в США несколько альбомов.

Магомаев Муслим Магометович (1942–2008) – оперный и эстрадный певец («Лучший город Земли», «Чертово колесо», «Голубая тайга»), Народный артист СССР.

Макаров Артур Сергеевич (1931–1995) – писатель, киносценарист («Новые приключения неуловимых»).

Мармеладов Григорий (1912—?) – куплетист, автор и исполнитель собственных сценок.

Метелкин Михаил Михайлович (р. 1952) – киноактер («Звонят, откройте дверь», «Когда наступает сентябрь»), исполнитель роли Валерки-гимназиста в кинотрилогии о «неуловимых мстителях».

Миров Лев Борисович (1903–1983) – эстрадный артист, родоначальник жанра парного конферанса. В 1960—1970-е годы в паре с Марком Новицким постоянный ведущий телевизионной передачи «Голубой огонек». Народный артист РСФСР.

Миронов Андрей Александрович (1941–1987) – актер театра и кино («Бриллиантовая рука», «Берегись атомобиля», «Мой друг Иван Лапшин», «12 стульев» и др.) Народный артист РСФСР.

Мирвис Николай – певец, в 1970-е годы эмигрировал из Одессы в Нью-Йорк, выступал в ресторанах Брайтона, в 1984 году записал совместно с Б. Сичкиным пластинку «Новые интеллигентные одесские песни».

Могилевский Анатолий Исаакович (р. 1943) – певец, участник ансамбля «Самоцветы», в 1978 году эмигрировал в США, выпустил большое количество альбомов, пользующихся по сей день большой популярностью во всем мире.

Монтгомери Бернард Лоу (1887–1976) – британский фельдмаршал, выдающийся военачальник Второй мировой войны.

Мулерман Вадим Иосифович (р. 1938) – советский эстрадный певец. Первый исполнитель песен «Лада», «Трус не играет в хоккей» и др. Народный артист РСФСР. В 1991 году переехал в США.

Невский Петр Емельянович (настоящее имя – Петр Елисеевич Емельянов, 1852–1916) – гармонист-виртуоз, куплетист, сочетавший игру на хроматической гармони с исполнением куплетов, скороговорок, песен.

Новицкий Марк Владимирович (настоящая фамилия – Брук, 1920–1986) – эстрадный артист. В 1960—1970-е годы в паре с Львом Мировым постоянный ведущий телевизионной передачи «Голубой огонек».

Нусберг Лев Вольдемарович (р. 1937) – художник и теоретик искусства. В 1976 году эмигрировал из СССР, с 1981-го живет в США.

Ободзинский Валерий Владимирович (1942–1997) – советский эстрадный певец («Эти глаза напротив», «Восточная песня», «Листопад»).

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997) – поэт, композитор, прозаик и сценарист. Автор около двухсот авторских и эстрадных песен, написанных на собственные стихи, один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1950-1980-е годы.

Половец Александр Борисович (р. 1935) – журналист, писатель. В 1976 году эмигрировал в США. В 1977 году основал русское издательство «Альманах», выпустившее книги «Недозволенный смех», «Центральный Дом Литераторов», «Русская кухня в изгнании» и др. В 1980–2000 гг. – главный редактор и издатель основанной им газеты «Панорама». Автор книг «БП. Между прошлым и будущим», «Мистерии доктора Гора», «Булат», «Беглый Рачихин».

Полока Геннадий Иванович (р. 1930) – советский и российский кинорежиссер («Республика ШКИД», «Интервенция» и др.), сценарист, актер, продюсер.

Поляков Владимир Соломонович (1909–1979) – советский сатирик, автор миниатюр из репертуара Аркадия Райкина.

Пугачева Алла Борисовна (р. 1949) – эстрадная певица, продюсер, композитор, киноактриса. Народная артистка СССР.

Радов Эмиль Зиновьевич (настоящая фамилия – Рабинович, 1928–1990) – конферансье, драматург эстрады, режиссер-постановщик эстрадных программ.

Разбаш Андрей Леонидович (1952–2006) – телеведущий, режиссер, продюсер.

Раззаков Федор Ибатович (р. 1962) – писатель, журналист.

Резанов Николай Серафимович (1949–2006) – джазовый музыкант, исполнитель, композитор, аранжировщик, импровизатор, создатель и художественный руководитель группы «Братья Жемчужные».

Рознер Эдди Игнатьевич (настоящее имя – Адольф, 1910–1976) – джазовый трубач, скрипач, дирижер, композитор и аранжировщик.

Розовский Марк Григорьевич (р. 1937) – драматург, композитор, художественный руководитель театра «У Никитских ворот». Народный артист России.

Рокоссовский Константин Константинович (Ксаверьевич) (1896–1968) – выдающийся советский военачальник, Маршал Советского Союза, маршал Польши. Дважды Герой Советского Союза.

Роуз сестры, Элла и Дина – американские певицы русского происхождения, с 1970-х годов живут и работают в США, где выпустили несколько пластинок с эстрадными песнями. 169,187,194

Рыбак Галина Емельяновна – жена и партнерша Бориса Сичкина. Танцовщица и куплетистка, хореограф. Балетмейстер фильмов «Новые приключения неуловимых», «Варвара-краса, длинная коса». Живет в США.

Рыкунин Николай Николевич (1915–2009) – эстрадный артист, участник дуэта «Шуров и Рыкунин» (вместе с Александром Шуровым). Народный артист РСФСР.

Сарматов Станислав Францевич (настоящая фамилия – Опеньховский, 1874–1938) – автор и исполнитель куплетов, песенок, пародий, антрепренер. В 1920 году эмигрировал в США.

Светлов Михаил Аркадьевич (настоящая фамилия – Шейнкман, 1903–1964) – советский поэт и драматург.

Сичкин Емельян Борисович (р. 1954) – сын Бориса Сичкина, композитор. Живет в США.

Скловы (настоящ. фамилия Пискловы) – семья артистов эстрады, акробаты, жонглеры, музыканты, иллюзионисты, танцоры. Основатель династии Скловых – Сергей Андреевич (1909–1976). Жена – Нина Алексеевна Озаренко (р. 1925). Сыновья, Александр Сергеевич (р. 1949) и Андрей Сергеевич (р. 1952), – жонглеры, музыканты.

Смирнов-Сокольский Николай Павлович (1898–1962) – артист эстрады, автор и исполнитель эстрадно-сатирических фельетонов (монологов), писатель, библиофил. Народный артист РСФСР.

Смолин Ефим Маркович (р. 1946) – российский писатель-сатирик, сценарист и юморист.

Смольный Эдуард Михайлович (1934–2000) – конферансье, продюсер, постановщик, заслуженный деятель искусств России. Создатель и бессменный руководитель популярного ансамбля «Молодость» (1964–1980). Один из режиссеров массовых акций московской Олимпиады-1980, постановщик крупных концертов Иосифа Кобзона, Муслима Магомаева, Аллы Пугачевой, Людмилы Зыкиной и др.

Сокольский Константин Тарасович (настоящая фамилия – Кудрявцев, 1904–1991) – эстрадный певец.

Сокольский Сергей Алексеевич (настоящая фамилия – Ершов, 1881–1918) – популярный автор-исполнитель монологов, куплетов, песен. Трагически погиб в Киеве.

Соловей Елена Яковлевна (р. 1947) – актриса («Король-олень», «Ищите женщину», «Раба любви»). Народная артистка РСФСР. В 1991 году переехала в США. Совместно с Борисом Сичкиным снялась в фильме «ПМЖ».

Софронов Анатолий Владимирович (1911–1990) – писатель, поэт, публицист, сценарист и драматург.

Строк Оскар Давыдович (1893–1975) – композитор. Автор песен «Черные глаза», «Скажите, почему?», «Лунная рапсодия».

Стоун Роберт – американский режиссер, сценарист, продюсер. Среди его работ «Партизан», «Американский Вавилон», «Вторая мировая». 146, 186

Стоун Уильям Оливер (р. 1946) – знаменитый американский кинорежиссер («Взвод», «Александр»), сценарист и продюсер, обладатель множества кинопремий (в том числе трех «Оскаров»). В его фильме «Никсон» Борис Сичкин сыграл роль Брежнева.

Сурин-Арсиков Арсений Иосифович (1870–1920) – куплетист, исполнитель монологов и сценок, автор своего репертуара, один из известнейших артистов русской эстрады. 73

Тарковский Андрей Арсеньевич (1932–1986) – сценарист и кинорежиссер («Андрей Рублев», «Солярис», «Сталкер»).

Татлян Жан (р. 1943) – советский и французский эстрадный певец.

Териков Георгий (р. 1930) – писатель-сатирик, автор книги «Куплеты в цирке и на эстраде».

Тимошенко Юрий (сценический псевдоним – Тарапунька, 1919–1986) – комик, мастер скетча, юморист, киноактер. Совместо с Ефимом Березиным создал дуэт «Тарапунька и Штепсель», который пользовался большой популярностью.

Тихвинская Людмила Ильинична (р. 1941) – эстрадовед, театровед, педагог.

Токарев Вилли (полное имя – Вилен Иванович Токарев, р. 1934) – певец в жанре шансона.

Толбузин Аркадий Николаевич (1920–1972) – актер театра и кино («Новые приключения неуловимых», «Корона Российской империи» – полковник Кудасов), сценарист.

Троицкий Павел Иванович (1891–1964) – куплетист, актер театра. В 1920 году эмигрировал из России.

Убейко Юлий Владимирович (1874–1920) – артист эстрады, куплетист. После Октябрьской революции эмигрировал, умер в Париже.

Утесов Леонид Осипович (настоящее имя – Лазарь Иосифович Вайсбейн, 1895–1982) – советский артист эстрады, певец и киноактер, руководитель оркестра, первым из артистов эстрады был удостоен звания народного артиста СССР (1965).

Фрадкин Марк Григорьевич (1914–1990) – композитор. Автор песен «Случайный вальс», «Течет Волга», «За того парня» и др. Народный артист СССР.

Френкель Ян Абрамович (1920–1989) – композитор-песенник, автор музыки к фильмам «Новые приключения неуловимых», «Корона Российской империи», «Неисправимый лгун» и др. Народный артист СССР.

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974) – советский государственный деятель. В 1960–1974 годы – министр культуры СССР.

Хенкин Виктор Яковлевич (1882–1944) – актер, исполнитель театральных миниатюр. 74, 75

Хенкин Владимир Яковлевич (1883–1953) – актер, пародист, чтец.

Чернавский Юрий Александрович (р. 1947) – композитор, аранжировщик, продюсер, музыкант-мультиинструменталист. Писал музыку и работал как композитор и продюсер со многими ведущими советскими исполнителями песен – Аллой Пугачевой, Алексеем Глызиным, Валерием Леонтьевым.

Чурикова Инна Михайловна (р. 1943) – актриса театра и кино («Неуловимые мстители» – белокурая Жазель, «Военно-полевой роман», «Ребро Адама» и др.). Народная артистка СССР.

Шабашов Альберт – музыкант, композитор, в 1970-е эмигрировал в США, сотрудничал со многими музыкантами русского зарубежья, в их числе М. Шуфутинский, А. Могилевский, М. Гулько.

Шаинский Владимир Яковлевич (р. 1925) – композитор, наиболее известен как автор нескольких десятков песен для детей, в том числе музыки для мультфильмов. Живет в США. 125

Швейский Владимир Яковлевич (1919–1982) – адвокат, защищал диссидентов, в том числе В. Буковского, М. Джемилева и др.

Шевченко Тарас Григорьевич (1814–1861) – известный украинский поэт и художник, писавший на украинском и русском языках.

Шемякин Михаил Михайлович (р. 1943) – художник и скульптор. В 1971 году выслан из СССР.

Шиндеровский Альберт – джазовый музыкант из Одессы, в 1970-е годы эмигрировал в США. Автор текстов и музыки в альбоме «Новые интеллигентные одесские песни». Проживает в США. 134,187

Ширвиндт Александр Анатольевич (р. 1934) – актер театра и кино («Ирония судьбы, или С легким паром!», «Трое в лодке, не считая собаки»), народный артист РСФСР, театральный режиссер и сценарист.

Шишков Михаил Михайлович (1927–2005) – актер театра и кино («Анна на шее», «Табор уходит в небо»). Народный артист РФ. 181

Шульман Виктор (р. 1946) – музыкант, певец, импресарио. В начале 1970-х годов эмигрировал в США, пел в ресторанах, записал несколько пластинок с русскими песнями и романсами. Организатор первых гастролей В. Высоцкого в США. В настоящее время – самый известный русский импресарио в Америке.

Шуров Александр Израилевич (настоящая фамилия – Лифшиц, 1906–1995) – эстрадный актер, наиболее известен по эстрадному музыкальному дуэту «Шуров и Рыкунин».

Шуфутинский Михаил Захарович (р. 1948) – певец в жанре шансон. В 1981 году эмигрировал в США.

Эйзенхауэр Дуайт Дэвид (1890–1969) – американский государственный и военный деятель, генерал армии, 34-й президент США.

Эсамбаев Махмуд Алисултанович (1924–2000) – артист балета, эстрадный танцовщик. Народный артист СССР.

Юнг Клара Марковна (1883–1952) – артистка эстрады и театра. До 1934 года жила в США. В 1934-м приняла гражданство СССР. Возглавляла гастрольный эстрадный коллектив.

Авторы выражают искреннюю признательность:

своим семьям, живущим по обе стороны океана.

Емельяну Сичкину – за веру в идею создания книги, суперпрофессиональное и конструктивное сотрудничество во время работы над проектом.

Леониду Бабушкину, Александру Журбину, Виктору Косых, семье Скловых-Озаренко, Вере Белоусовой-Лещенко, Михаилу Бузакашвили, Вилли Токареву, Татьяне Лебединской, Анатолию Могилевскому, Михаилу Шуфутинскому, Альберту Шиндеровскому, Михаилу Гулько, Валентину Крапиве, Ирине Перетц, Сэму Аро, Юрию Чернавскому, Лидии Иллютович, Гарри Козулину, Александру Половцу за интереснейшие воспоминания об их друге и коллеге.

Отдельная благодарность:

Валериану Курамжину, Алексею Корчагину и Сергею Гаврилову – за неизменную поддержку и участие.

Авторы благодарят своих друзей, коллег и единомышленников, разбросанных по городам и весям:

Владу Овсянникову, Людмилу Шумилину, Сергея Чигрина, Евгения Гиршева, Владимира Окунева, Виктора Золотухина, Ефима Шуба, Влада Удачина, Владимира Шиленского, Михаила Шелега, Юрия Гуназина, Олега Смирнова, Владимира Цетлина, Михаила Близнюка, Владимира Климачева, Николая Марковича, Павла Крутова, Александра Крылова, Игоря Шалыгина, Игоря и Андрея Глебовых, Никиту Балашова, Андрея Пряжникова, Христо и Златину Анестевых, Дмитрия Черненко, Александра Никитина, Андрея Даниленко, Андрея Хекало, Владимира Жуликова, Гарика Маркелова, Владимира Кагановича, Виктора Карпиловского, Ольгу Петухову и всех, кто любит Русскую Песню,

а также:

коллектив телеканала «НТВ Мир» и лично Льва Новоженова, коллективы радио «Шансон», ТВ «Шансон» и лично генерального продюсера канала Валерия Макущенко, программу «Русская песня» и ее создателя Алексея Адамова, ресторан «Медяник клаб» в лице Владислава Медяника, ресторан «Подкова» (Прага) и лично Джона Васильева, американского теле– и радиоведущего Александра Гранта, Александра Фрумина и студию «Ночное такси», трактир «Бутырка» в лице Александра Черкасова и Светланы Астаховой, журнал «Большой Вашингтон» в лице главного редактора Сергея Кузнецова, журналиста радио «Эхо Москвы» Бориса Алексеева, редактора и ведущую радио «Культура» Марину Багдасарян, коллектив издательства ДЕКОМ и лично главного редактора Якова Иосифовича Гройсмана.

Всех тех, кто помогал и помогает делом или советом.

Неоценимым подспорьем в работе стали материалы эмигрантской и российской печати: «Русского базара», «Чайки», «Нового русского слова», «Калейдоскопа», «Экспресс газеты», «Московского комсомольца» и других СМИ.

Отдельная благодарность за надежность и результативность главным интернет-порталам Всемирной паутины, посвященным русской песне: www.chanson.ru, www.shanson.tv, www.shanson.org, www.blatata.com, www.shansonprofi.ru, www.shanson.info и незаменимым поисковикам www.yandex.ru и www.google.ru.

C уважением,

Максим Кравчинский, Алекс Сингал

Примечания

1

Здесь и далее курсивом выделены цитаты Бориса Сичкина из радиоэфиров, печатных интервью разных лет, а также из книги «Я из Одессы! Здрасьте!»

2

«Я из Одессы! Здрасьте!» (см. библиографию).

3

По материалам книги Д. В. Маклакова «Тут был Евбаз», статей В. Баканова и М. Френкеля.

4

Бутылка, полуштоф.

5

Старший брат Б. М. Сичкина погиб от голода на Украине в 1933 году.

6

Однополчане Сичкина Юрий Тимошенко и Ефим Березин в годы Великой Отечественной войны выступали в образах-масках банщика Мочалкина (Тимошенко) и повара Галкина (Березин), после войны создали известный дуэт юмористов «Тарапунька и Штепсель».

7

Ведущий богослужение в синагоге, певец.

8

Фотограф, друг Б. Сичкина.

9

Миров Лев Борисович, Новицкий Марк Владимирович – российские эстрадные артисты, работали в жанре парного конферанса.

10

Подробно о жизни Петра Лещенко читайте в книге В. Лещенко «Скажите, почему?!» (ДЕКОМ, серия «Русские шансонье», 2009).

11

Журналист, писатель, кавээнщик.

12

В. Поляков. «Товарищ Смех» (см. библиографию).

13

Там же.

14

Л. Тихвинская. «Повседневная жизнь театральной богемы серебряного века» (см. библиографию).

15

Работник цирка, объявляющий номера программы и участвующий в клоунадах и репризах.

16

В. Коралли. «Сердце, отданное эстраде» (см. библиографию).

17

Г. Териков. «Куплеты в цирке и на эстраде» (см. библиографию).

18

Эдуард Смольный проходил обвиняемым по тому же делу, что и Борис Сичкин.

19

Известные правозащитники-диссиденты.

20

Композитор, аранжировщик, продюсер.

21

Дочь композитора Нины Иллютович, знакомая Б. Сичкина.

22

Музыкант, руководитель ансамбля «Поющие юнги».

23

Поэтесса, критик, подруга Б. Сичкина.

24

Из интервью Борису Кудрявову, «Экспресс газета», 23.04.2009 г.

25

Журналист, писатель, издатель, друг Б. Сичкина.

26

«БП. Между прошлым и будущим» (см. библиографию).

27

«Мы смеемся, чтобы не сойти с ума» (см. библиографию).

28

См. вклейку.

29

Илья Баскин – актер, живет в США.

30

Публицист, знакомый Б. Сичкина.

31

Семья Пискловых (сценический псевдоним Скловы) – отец, Сергей Андреевич, мать, Нина Алексеевна Озаренко, и их сыновья Андрей и Александр – имела огромную популярность в СССР. Работали на эстраде как артисты оригинального жанра. В их программу входили акробатические этюды, жонглирование, фокусы, эквилибристика, звукоподражение.

32

Официальный сайт певицы Марго www.margo-sha.ru.

33

В 2005 году режиссер Г. Гаврилов (создатель фильма «ПМЖ») и продюсер А. Панин сняли документальный фильм «Я – Буба Касторский», посвященный памяти Б. М. Сичкина (32 минуты, США). Лента не раз демонстрировалась по ТВ.

Content

Борис Сичкин: Я – Буба Касторский!
Автор-составитель Максим Кравчинский

Хроника жизни и творчества Бориса Михайловича Сичкина

Предисловие

Глава I С базара на сцену

Евбаз

Куплеты для воров

Танцы!

Глава II Война

«Родине, Сичкин, нужны солдаты, а не танцоры»

«Дезертир»

Медаль

Директор бардака

Маршал Жуков

Глава III Семья, друзья, карьера

Марсианка

В Москву!

Емельян

На сцене и в жизни

Лучший друг

Кто вы, Буба Касторский?

Это Горький нас прославил

Три богатыря из кафешантана

Песенки кинто

Прототип?

Фрак

Концерт для Мишки Япончика

«И остался без сапог!»

Я – Боба Задольский!

Оригинальный куплетист

«Я куплет допою…»

Глава IV Камера для артиста

Верните Бубу!

Тюрьма

Залог

Подельник

«Ленин с нами!»

Людоед

«Свободу Луису Корвалану!»

«Самый гуманный суд в мире»

Глазами очевидцев

Дом на Каретном ряду

Слово о Высоцком

Глава V Эмигрант

Отъезд

Вена – Рим – Нью-йорк

«У нас на Брайтоне»

Ангел смеха

«Дорогой Леонид Ильич»

«Боря Сичкин там с соседом угощал меня обедом…»

Конфликт

«Наши люди в Голливуде»

«Блуждающие звезды»

«…Я всегда рядом!»

Глава VI В россию с любовью

«От берега до берега»

«ПМЖ»

Трагедия

«Он нас смешил…»

«Мы смеемся, чтобы не сойти с ума»

«Нью-Йорк – Ваганьково»

Первый пионер СССР

Байки

P.s. «Пусть жизнь!»

Фильмография

Дискография

Библиография

Указатель имен

Примечания