Кейт Стюарт

Исход

Kate Stewart

Exodus

Copyright © 2020 by Kate Stewart

© Cover design by Okay Creations

© Конова Варвара, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть вторая. Прошлое

Глава 1

—Выходит, Француз — это ты.

В ответ он слегка опускает голову. Меня обжигает враждебный взгляд, в котором читается презрение.

— Ты не могла бы не называть меня так? — В каждом его слове слышится сильный акцент, подтверждающий то, что я и так о нем знаю.

Доминик редко говорил — если вообще говорил — по-французски, что и вызвало у меня подозрения касаемо его прозвища. Но оно очень подходит стоящему напротив мужчине и окружающей его ауре.

Я внимательно оглядываю мужчину и вижу, как по виску стекает капелька пота. Стоит похвалить портного, который пошил для него костюм, достойный короля. Он идеально сидит на нем, подчеркивая мужественность. Его лицо искажено гневом, но от красоты становится трудно подобрать слова, а во рту пересыхает. Несомненно, он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Ошеломленная, ничего не могу с собой поделать, завороженно любуясь густыми, черными как смоль волосами, зачесанными назад. Безупречность лица подчеркивает четкий контур челюсти. Под густыми изогнутыми бровями — от природы черные длинные ресницы, обрамляющие оранжево-желтое пламя в глазах. Властный профиль дополнен широким длинным носом, крылья которого раздуваются от гнева. Рот — еще одно доказательство того, что создатель не торопился во время создания его внешности; пухлые губы являют собой симметричное совершенство. Но волнами исходящий от него гнев вынуждает меня сражаться за остатки разума, который померк с его внезапным появлением.

Он — дьявол в костюме от Армани, с которым я никогда не должна была встретиться.

И угроза для меня.

Схватив со столика пульт, я с силой нажимаю кнопку регулировки громкости и в поисках верха от купальника бормочу себе под нос:

— Я не… не знала, что придешь ты. Я н-не знала, что ты вообще существуешь.

— Ты и не должна была. — Его едкое замечание как кислота, которую он заливает мне в глотку, отчего становится трудно дышать.

Из тебя отвратительная сирена, Сесилия.

Я бросаю взгляд на помост в безуспешных поисках топа, а затем скрещиваю руки на груди, чувствуя, как от унижения горит лицо.

— Тогда для чего было утруждаться и заявлять о своем существовании сейчас?

— По всей видимости, ничего нельзя сделать, чтобы эти два кретина не начали думать членом вместо мозгов. — Его губы раздвигаются, обнажая зубы. Я вижу острые клыки. Он… рычит?

— Из-за врага? — Я качаю головой. — Я тебе не враг.

Мужчина клацает зубами. Его взгляд полон осуждения.

— Нет, ты не враг. Просто извлекаешь выгоду из грязных деньжат своего папаши.

— О, как отрадно видеть отвращение в твоих глазах. Я уж было заволновалась, что ты пришел с другими намерениями.

— Я не трахаюсь с малолетками, — акцент подчеркивает его укор. — И я прекрасно знаю, что ты трахалась с моими парнями.

Его слова жалят, но я не показываю этого.

— Только с двумя. И судя по тому, что я вижу, тебе бы тоже не помешало извлечь выгоду из этого небольшого отступления от намеченного плана. Ты ужасно напряжен.

Мужчина раздраженно засовывает руки в карманы брюк.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Мне нужны ответы. Я хочу знать, что моему отцу ничего не угрожает.

— Я не могу этого гарантировать.

— Но ты не станешь ему вредить?

От его раздумий у меня волосы встают дыбом.

— Не физически. Но да, во всех остальных смыслах.

— А мне?

— Это не имеет к тебе отношения.

— Теперь имеет.

— Нет. Я об этом позаботился. — От его самодовольного ответа меня осеняет.

— Это из-за тебя… это ты заставил их меня сплавить.

В голове быстро вертятся шестеренки, когда я вспоминаю слова Дома, сказанные им несколько дней назад.

«Мы пытались донести свою позицию, но не смогли».

Кто-то с собрания доложил ему, что я здесь. Потому что стоящий напротив мужчина — тот, перед кем Шон и Доминик отчитываются.

Между нами повисает молчание, прежде чем враждебно настроенный незнакомец заговаривает:

— Ты не должна была сюда приезжать.

— Ты знал обо мне. Вы все обо мне знали.

Ну разумеется. Самое главное правило: знай своего врага и его слабости. Но для них я была девчонкой, которая жила далеко и не представляла опасности для их планов. Еще одна причина, почему Шон сомневался, стоит ли брать меня с собой.

— А ты, собственно, кто такой?

Тишина.

— Зачем заявился сюда сейчас и говоришь со мной?

Он продолжает хранить молчание, пока я все обдумываю.

«Кое-кто не смог сохранить секрет».

Кто-то из людей доложил о моем приезде — вот и причина, по которой Шон с Домиником так поступили. В ночь, когда парни устроили мне травлю, они старались через приглашенных в гараж отправить сообщение смотрящему на меня мужчине.

Щелк. Щелк. Щелк.

— Вот почему я была секретом, — шепчу я. — Ты не знал, что я приеду. Ты знал, что мы с Романом не общаемся. — В его глазах появляется огонь, а мои губы расплываются в самодовольной улыбке.

Теперь ясно, почему он так зол.

— Ты даже не подозревал о моем приезде, потому что я приняла решение в последнюю минуту. Они меня спрятали от тебя, и я осталась незамеченной. — Чувствую подступающее волнение. — Тебе известно не все. Каково это?

Мужчина угрожающе делает шаг вперед.

— Ты ни черта не понимаешь, так что прекращай прикидываться крутой девчонкой и веди себя серьезно, потому что я даю тебе всего две минуты.

Я так и делаю. Отбрасываю притворство, потому что сражаюсь не только за свою гордость.

— Я вовсе не такая сука, какой ты меня считаешь.

— Мое мнение о тебе не важно.

— А я думаю, важно. Очень важно. Ведь ты не подпускаешь меня к моим…

— Сесилия, найди других парней для постельных утех. — Его пухлые губы произносят мое имя с отвращением. Он считает меня угрозой, занозой в его зверской заднице и, скорее всего, поломкой в идеально слаженном механизме. Но я осталась незамеченной, поскольку не приезжала сюда восемь лет, к тому же Шон с Домиником умело скрыли меня от него.

И я не могу побороть дрожь, которая пробегает по телу при этой мысли.

— Ты можешь ненавидеть его, можешь ненавидеть моего отца, но сейчас ведешь себя в точности как он. Как двинутый на контроле человек с манией величия, лишенный сострадания.

Он смотрит на меня с яростью.

— Следи за языком.

— А то что?

Возвышаясь надо мной, он бросает предупреждающий взгляд.

— Не советую меня злить.

— А сейчас ты не злишься? И кем ты себя, черт подери, возомнил? По какому праву говоришь мне такое? Может, у тебя на руках больше карт, но ты недооцениваешь меня. Если хочешь от меня лояльности и молчания, в твоих же интересах играть по правилам.

Мужчина не отвечает, но в его поведении чувствуется резкая перемена, и ее достаточно.

А вот это я зря сказала. Теперь, когда я произнесла эти слова, мне вообще нельзя доверять. Я предала Шона и Доминика, сыграв на руку этому говнюку. Он пытается во всем найти слабые места, извратить ситуацию, доказать им, что они совершили ошибку, доверившись мне. Доминик был бы очень разочарован.

В голове прозвучала фраза Доминика, сказанная Шону, когда я в бешенстве вылетела из их дома.

«Она недостаточно сильна».

«Дай ей немного времени».

Испытания, которым они меня подвергли. Приводящие в бешенство перепалки между мной и Домиником. Все это время Шон обучал меня тому, во что верил сам, во что верило Братство, а Доминик провоцировал и искажал мои слова. Решив допустить к своей тайне, они готовили меня к подобному противостоянию. Все их действия были связаны со стоящим напротив мужчиной. Пока мы скрывались, они готовили меня к неприятностям под названием Француз. Его возвращение было неизбежным.

— Я умею хранить секреты. Мне просто нужно знать план.

— Тебе не будет отведена во всем этом роль только потому, что ты оказалась здесь. Они приняли неверное решение и знают об этом. Ты трахалась с ними, но это не дает тебе права голоса. К тому же я и так знаю, что ты никому не расскажешь, — с уверенностью заявляет он. — Но из собственных заблуждений.

— Каких еще заблуждений?

— Из-за твоей верности им. — Он кивает в сторону леса. — И неумения отделить личные чувства от дела вместо того, чтобы примириться с мыслью, что Роман совершил непростительные поступки и заслуживает наказания. Так что просто забудь, как забыли они, и… живи своей жизнью.

— Это приказ?

— Нет, это совет, — огрызается он, — который тебе следует принять во внимание.

Мне удалось вывести его из себя, что можно было бы счесть хорошим знаком, не будь я в его власти.

— Я просто хочу с ними увидеться.

— Об этом и не мечтай.

— Я не папенькина дочка, которая разозлилась из-за того, что потеряла парней, с которыми спала. Поговори с ними. Они расскажут обо мне. Они поручатся за мою порядочность.

Он окидывает меня брезгливым взором.

— Я и без того достаточно знаю.

Я опускаю руки, назло ему открывая свое нагое тело. Не позволю ему стыдить меня за то, о чем он не знает, или чувствовать неловкость, от которой избавлялась все лето. Мои усилия остаются незамеченными, поскольку его взгляд прикован к моему. Мы смотрим друг на друга, стоя по разные стороны баррикады, которую он между нами возвел.

— Ты действительно так поступишь?

— Мы живем в разных реальностях, и ты родилась в своем мире. Если ты обо всем забудешь, я не буду иметь к тебе претензий. Сесилия, для тебя невежество поистине благодать. Будет полезно, если ты это запомнишь.

— Даже если мы с отцом отдалились друг от друга, я не хочу, чтобы он пострадал. Если ты поручишься за его безопасность, я смогу тебе помочь.

— Я не раздаю обещаний. У него полно врагов, которые не имеют ничего общего с нами. Это бизнес.

— Не для меня.

— Это твоя проблема.

— Так что, черт возьми, мне делать?

Проигнорировав меня, мужчина разворачивается в сторону леса.

— Сходи на маникюр.

Негодуя, тянусь за первым попавшимся предметом, и им оказывается бутылочка с лосьоном, которую я в него швыряю и попадаю прямо в спину. Он резко поворачивается ко мне, я взвизгиваю, пятясь назад к креслу, и приземляюсь на задницу. Мужчина рывком поднимает меня за руку. Происходящее между нами не химия — это раскаленное пламя, полное ненависти, обиды и затаенной злобы, которые никак со мной не связаны. Этот человек ни на что не намекает. Он презирает сам факт моего существования.

— Еще раз так сделаешь, церемониться не стану. — Под его янтарного цвета взглядом в груди пылает пожар, мужчина сжимает мою руку. Еле сдерживаюсь, чтобы не захныкать.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, но ты совершаешь ошибку. Ты вел войну за людей вроде меня. Вроде моей матери. Помимо прочего, Шон и Доминик — мои друзья, я хочу им помочь. Они были тебе верны. Ты можешь ненавидеть Романа, но я тут ни при чем. Я ничего не знала. До сих пор не знаю.

— Ты была ни при чем, но это изменится, если продолжишь напирать. Ты слишком легкая добыча. — Его оскорбление задевает за живое, он сыплет соль на еще незажившие раны. — Ты слишком юна и наивна. Верила всему, что они тебе говорили, но теперь настала пора признать, что они получили от тебя все, что им было нужно.

Доступ. Я была способом получить доступ. Внутри все переворачивается, когда я вспоминаю, как Шон вернулся после нашей ссоры с извинением. Вслед за Шоном, пока он меня отвлекал, в дом вошел Доминик. Возможно, я дура, но…

— Я не шлюха!

— Ты убеждаешь свою совесть, не мою.

Но после того дня все изменилось. Возможно, до него я была целью, но после стала выбором. Они впустили меня в свой мир, потому что сами этого захотели. В этом я уверена. Шон сам в этом признался. Он рисковал всем. Спал со мной, хотя это все равно что спать с врагом, посвятил меня в тайны, привязав к ним, и оставался со мной, рискуя доверием и местом в Братстве.

Если мне до сих пор не хватало доказательств их чувств, то теперь их достаточно.

— Они дороги мне. Очень. Просто позволь мне принять участие.

— Если это правда, перестань быть такой конченой эгоисткой. Они тебя отпустили, ты должна повзрослеть и сделать то же самое.

— У тебя не получится нас разлучить!

— Ты прекрасно знаешь, что это не так. Тебе перестанут открывать двери. Никто с тобой не заговорит. Сейчас, с этой минуты… тебя больше не существует. И никогда не существовало.

Меня колотит от гнева, когда я выплевываю слова:

— Да пошел ты, сукин сын, доморощенный Робин Гуд из сраного захолустья! — Я вырываю руку, и он меня отпускает. — Проваливай к чертовой матери!

Мужчина отступает, засунув руки в карманы брюк. Его глаза горят ярким пламенем, а голос отдает холодом.

— Именно по этой причине я не хочу, чтобы ты была рядом с нами.

Я поднимаю руку.

— Умоляю, ты хочешь изгнать меня из племени, воспользовавшись в качестве предлога моими критическими днями? Ты и твоя компашка народных мстителей должны быть благодетелями всего человечества, не так ли? А мы должны быть благодарны вашей группе мудаков? — Я фыркаю. — Что ж, позволь поблагодарить тебя от лица хищников, вооруженных вагинами. — Я делаю реверанс. — Огромное спасибо, но повторю еще раз: я тебе не враг.

Я вздергиваю подбородок.

— Они доверяли мне, потому что знали, мне по силам с этим справиться. Они в этом убедились. Они доверяли мне, потому что я люблю их, и знали, что я всегда их прикрою. Пренебрегай этим сколько хочешь, но любовь подтверждает мою преданность и помогает мне защищать их любой ценой, как они защищают меня. И тебя.

От моего признания на его лице появляется что-то похожее на одобрение, но быстро исчезает.

— Ты не должна была быть в этом замешана.

— Но теперь я здесь, так позволь мне сыграть свою роль.

— Две минуты истекли. — Он поворачивается и идет к лесу. Я повышаю голос, зная, что никакими ухищрениями его внимание уже не вернуть.

— Я правда их люблю. Возможно, они облажались, но меня привлекла их преданность тебе и твоему делу, всему, за что вы сообща боретесь. Они не рассчитывали, что полюбят меня, изначально желая использовать в своих целях, но я стою здесь и сражаюсь за то, чтобы быть рядом с ними, как раз потому, что им не удалось меня обмануть. Я злюсь на них, но понимаю. Они заставили меня понять. И, может быть, это дело никак со мной не было связано, но теперь оно имеет ко мне самое непосредственное отношение. Пожалуйста. Позволь. Мне. Помочь.

Я вытираю слезы слабости и смотрю на него. Этот величавый и жестокий мужчина значительно превосходит все, с чем я ожидала сегодня столкнуться. Я надеялась увидеть свое золотое солнце или темное облако. Мысль, что я больше никогда их не увижу, невыносима. Я умоляю, но мне не следует этого делать. Я должна собрать вещи, навсегда попрощаться с этим городом и уехать. К черту отца и его деньги. Мы не близки, и я могу найти иной, более безопасный способ позаботиться о матери. Но стоит этой идее прийти мне в голову, как перед глазами встают Шон и Доминик, а страх перед неизвестностью парализует меня. Я не могу заставить себя уехать. Пока нет.

— Я верю во все, что вы делаете, во все, за что сражаетесь. Я хочу быть частью этого. — Это правда, но, боюсь, я заговорила слишком поздно.

Повернувшись спиной, он вытаскивает из кармана мой топ и кидает его на помост.

— Я подумаю над этим.

Глава 2

Его решение подтверждают первые признаки осенней прохлады. И ответом служит молчание, которое всегда означает одно — нет.

Прошло всего несколько недель после моего конфликта с враждебно настроенным незнакомцем, но именно свежий морозный воздух служит сигналом, что все кончено. Больше никаких встреч под летним ночным небом с Домом, никаких длительных походов с Шоном. Моя любовь, привязанность, верность и преданность ничего не значат.

Конец сезона знаменует финал всему, к чему я успела привязаться за время своего проживания в Трипл-Фоллс. Прошло немногим более трех месяцев, а я уже чувствую изменения в себе и своем характере. Я уже не та любопытная девчонка, которая приехала сюда в начале лета.

Моя реальность меняется так же быстро, как окружающая меня листва в разнообразии коричневых, ярко-красных и золотистых оттенков. И в нынешнем состоянии я не в силах оценить ее красоту — только посыл.

Лето не вечно.

Все кончено.

На этой неделе я начала учебу в местном колледже и с головой ушла в занятия. Теперь, когда Шон уволился, смены на заводе изматывали еще сильнее. Он уволился после того, как оставил меня в том кабинете.

Всего раз я поддалась любопытству и прошла по заросшему травой заднему двору Романа на лесистую поляну, где была встречена полной тишиной. Скамейки для пикника исчезли, и поляна быстро заросла травой. Словно ничего не было. Если не считать выросшей травы и шелеста листьев, признаки жизни отсутствовали.

Загар сошел, а еще я потеряла в весе. Тело иссохло, как и мое увядшее сердце, которое жило лишь воспоминаниями о прошедших месяцах — месяцах, когда улыбки при встрече не казались обязательством.

Порой облегчение мне приносят сны. Сны о долгих прогулках в тумане, о пылких взглядах, грозах и пленяющих поцелуях. Пробуждаясь, я чувствую, как ноет мое тело, болит, скорбит.

Неожиданно, но меня поддерживала Мелинда во время нескончаемых смен, посвящая в новости Трипл-Фоллс, но старательно избегая разговоров о тех, про кого хотелось услышать больше всего.

Да и вряд ли ей было что-то известно.

Шон сказал, что все исправит, но предлогом прозвучало «однажды».

Однажды.

Термин такой расплывчатый, такой вольный в трактовке, что каждый день казался наказанием.

С каждым днем я все яснее понимаю, что мне дали не обещание и не клятву, а скорее надежду.

Причина моего разбитого сердца — два фантома, которые преследуют меня во снах. Я выполнила просьбу Шона. Ни разу не ездила в гараж, ни разу не пыталась написать им. Ни к чему. Они приняли решение и объявили о своей верности. Наше лето ничего для них не значило. Я ничего для них не значила, раз не смогла изменить их план.

Во всяком случае, их молчание заставляет меня чувствовать себя именно так.

Кристи не дает мне сойти с ума долгими разговорами по «Фейстайму». О наших планах и намерениях через год воплотить их в жизнь. Такая перспектива немного меня утешает. Это должно было стать всего лишь конечной точкой, а в итоге оказалось отправным моментом, вот только сейчас мне некуда приземлиться безопасно для самой себя.

Чем дольше они хранят молчание, тем сильнее разбивается мое сердце.

Я словно во сне проживаю каждый день, стараясь делать, что могу, но каждый шаг, каждое тиканье часов тянет меня на дно, как валун на линии прилива. По утрам я прогоняю свои сны, решив уберечь сердце, словно они еще не разорвали его на части. Но с каждым опавшим листом от сердца откалывается осколок и звенит у меня в груди.

Я такая дура, раз решила, будто знала до встречи с ними, что такое разбитое сердце. Возможно, так оно и было, но до этого лета я никогда не чувствовала, что потеряла частичку себя.

Я — тень прежней себя, живущая воспоминаниями и мечтами, упивающаяся бесконечной болью и муками от того, что потеряла их. Я балансирую на краю, снова забывая про свои нужды. Я вернулась с намерениями избавиться от дурных привычек, но не ожидала, что прощу Шона и Доминика. Не ожидала, что время сыграет решающую роль, станет причиной их отпустить.

Однажды.

Сегодня я заставила себя вылезти из постели и машинально оделась, намереваясь попробовать провести несколько часов, выкинув из головы все мысли о парнях. Подъехав к центру города, я с трудом нахожу место на парковке, а затем присоединяюсь к толпе жителей Трипл-Фоллс и туристов, которые вылезают из машин с предвкушающими улыбками. Мелинда без умолку болтает о яблочном фестивале, и когда я заворачиваю за угол и осматриваю площадь, едва сдерживаю смех.

Это больше похоже на уличную ярмарку для бедняков. Провинциальное сборище уличных торговцев, сбывающих ассортимент местных кафешек, и художников, выставивших свои работы под тентами. Это совершенно не похоже на мероприятия в крупных городах, но, оказавшись тут, я нахожу, что у здешней ярмарки имеется свое очарование. И, разумеется, здесь есть яблоки, выращенные и собранные местными фермерами. От взгляда на логотип плодового сада, где мы с Шоном провели полночное свидание, у меня подкашиваются ноги. Чем дальше я прохожу, тем сильнее начинаю жалеть, что вообще сюда пришла. С каждой секундой мысль вернуться к машине становится все более заманчивой. В голове роятся воспоминания о том, как меня боготворили среди диких деревьев. Они душат и напоминают, что я не та, кем была раньше, и, возможно, никогда уже ей не буду. Вместо того чтобы быстро ретироваться, я медленно иду по тротуару вдоль магазинов, примыкающих к фестивальным тентам. И резко останавливаюсь, когда открывается дверь тату-салона и оттуда вываливается компания парней. Услышав «а я тебя знаю», поднимаю глаза и смотрю на знакомое лицо.

Спустя пару секунд вспоминаю, где его видела.

— ЭрБи, если не ошибаюсь?

Он выше меня на полголовы и смотрит теплыми веселыми глазами медового цвета.

— Верно, — отвечает парень. — А ты девушка Дома.

— Я… — Я теряюсь, пытаясь придумать ответ, но мой взгляд останавливается на не покрытой повязкой татушке, тянущейся вдоль его шеи. В форме кончиков пера.

Заметив мое удивление, улыбка ЭрБи становится шире. Выражение его глаз становится заметно холоднее, а губы скривляются в снисходительной усмешке. Он оттягивает белую повязку, обнажая украшающие его руку свежие черные крылья.

— Наверное, хорошо, что не все мы разделяем твое мнение.

Опешив, пытаюсь подобрать подходящие слова, моя поза выражает чувство стыда. Тем вечером он видел мой страх и нерешительность, но — самое главное — видел, как я строю предположения.

— Выше нос, девочка, не плачь из-за этого.

Я могу засыпать его уймой оправданий. Могу объяснить, что мой страх был вызван тем, что я оказалась на незнакомой территории, а на коленях Дома неожиданно возник пистолет, их резким обменом реплик и намеками, но все эти оправдания никуда не годятся. Я сделала ужасные выводы насчет Доминика и ЭрБи. Никогда так не ошибалась в своих суждениях.

— Извини.

Он отвечает улыбкой и с гордостью демонстрирует птицу.

— Думаю, важно, что ты понимаешь, я стою рядом с тобой. Уважение твоему парню, он увидел во мне задатки, когда мы были детьми.

Потеряв дар речи, пытаюсь собраться с духом и смотрю ему в глаза, надеясь, что он увидит правду, как мне на самом деле стыдно из-за того, что он прав. В который раз мне преподали урок, отчего становится не по себе, но я уже поняла, что это единственный способ стать зрелым человеком. За эти месяцы Шон многому обучил меня, но главное — показал преимущество смирения, которое я и чувствую, смотря на ЭрБи.

Один из друзей ЭрБи, стоящий за его спиной с такой же повязкой на руке, произносит:

— ЭрБи, нам пора выдвигаться, еще куча дел.

Два новых Ворона.

И я завидую им, потому что мне нельзя туда, куда направляются они.

Я подхожу к мужчине, обратившемуся к ЭрБи, и протягиваю руку.

— Привет, я Сесилия.

Он с изумлением смотрит на мою руку, но все же пожимает ее.

— Терренс.

— Приятно познакомиться. Поздравляю.

Он ухмыляется, но в его глазах безошибочно читается гордость.

— Спасибо. Ты девушка Дома?

— Да. Точнее, была ею.

Я смотрю на ЭрБи, взглядом умоляя его, поскольку знаю, куда он собирается. Знаю, что у него встреча с двумя мужчинами, которых я так жажду увидеть.

— Я не в том положении, чтобы просить об услуге, но когда… увидишь их, когда увидишь… Доминика. — Я качаю головой, понимая, что сообщение будет получено не так, как хотелось бы мне. Я не разговаривала с ним с тех пор, как узнала правду о смерти его родителей и о роли моего отца в сокрытии этого дела. — Не бери в голову.

Нахмурившись, ЭрБи наклоняет голову и внимательно смотрит на меня светло-карими глазами.

— Уверена?

— Да.

— Ладно. Тогда увидимся? — его вопрос полон намека, и мы обмениваемся заговорщическими улыбками.

— Очень на это надеюсь. Однажды, — отвечаю я, всем сердцем надеясь, что этот день настанет. Что я снова смогу беспрепятственно быть рядом с членами Братства — привилегия, которую я воспринимала как должное.

Парни уходят, а я глотаю подступивший к горлу комок от угрызений совести. В очередной раз меня задело за живое. Я думала, что знаю многое, тогда как на самом деле не знаю ничего. В груди ноет, голова идет кругом, я обхожу коляску, но чувствую, как на меня выливается сидр. Мужчина с двумя детьми извиняется, пока я стряхиваю с рукава капли.

— Ничего страшного, — заверяю я и схожу с тротуара на Мэйн-стрит.

Горожане гурьбой бредут вдоль бесконечно тянущихся торговых палаток. Большинство людей улыбаются, находясь в блаженном неведении о том, какая разворачивается война. Далеко за этими деревьями и национальными парками группа мужчин сражается от их лица за процветание местной экономики, чтобы большая часть выручки не досталась нуворишам.

Последние несколько месяцев я столько размышляла над этим, что теперь у меня открылись глаза на то, что происходило и происходит по сей день. Отчасти хочется забыть об этом, стереть из памяти все, что знаю теперь, но так я сотру и своих призраков, а я до сих пор слишком сильно люблю их. Еще сильнее, чем раньше.

Даже несмотря на то, что моя обида растет из-за их отсутствия и молчания.

Любому их поступку есть объяснение. Я могу ненавидеть их за оставшиеся без ответа вопросы, за то, что вынудили меня в них сомневаться. А могу доверять всему, что они мне поведали, всему, во что умоляли поверить — в их признания и в них самих, до того, как они пропали без вести.

В солнечные дни я тоскую по Шону, по его улыбке, рукам, члену и смеху. По его теплым соленым поцелуям с привкусом табака. По легким касаниям языка. По подмигиваниям, которыми он намекал, что знает, о чем я думала. В грозу я тоскую по накрывавшему меня облаку, по поцелуям, превращавшим меня в настоящую распутницу, по порочным и вкрадчивым ласкам языка, по мимолетным улыбкам, от которых пела душа. По жидкой яичнице и черному кофе.

Эти мужчины приняли меня под свое крыло, научили собственным примером, разбудили мой сексуальный аппетит и навеки запечатлелись в памяти. Как я могу об этом забыть?

Теперь я не смогу вернуться к прежней жизни.

Из глаз текут слезы, когда я начинаю терять рассудок на оживленной улице, вынуждая себя приспособиться к реальности, в которую меня вернули. Хлюпая носом как идиотка, пробираюсь сквозь собравшуюся перед муниципалитетом толпу, возле которой на высокой сцене, закрывающей вход, выступает группа. Несколько пар, которые словно целый год упражнялись, наглядно демонстрируют свои умения, синхронно двигаясь в танце. Я смотрю на ближайшую ко мне пару, которая улыбается друг другу так, будто между ними есть какой-то секрет. И, наблюдая за их безмолвной связью, чувствую только зависть, потому что так же у меня было и с моими ребятами.

У меня все это было.

И свои секреты, которые я навеки обязана сохранить. Я никогда не смогу ими поделиться. Но сохраню их, потому как никто не в силах по-настоящему понять их опасность или уловить их истину. Сама история прозвучала бы как нереалистичная, провоцирующая сексуальностью сказка с плохим финалом или — что еще хуже — вообще без финала.

Приехав в Трипл-Фоллс, я хотела отказаться на время от своих строгих моральных принципов, раскрепоститься, чтобы насладиться жизнью в хаосе.

Мое желание исполнилось.

И стоило быть за это благодарной.

Но вместо того я скорблю.

А здесь у меня это не получается.

Шаг за шагом я пробираюсь через толпу, чтобы уйти. Уйти подальше от этих улыбок, смеха и счастливых людей, которые даже не подозревают, сколько усилий я прикладываю, чтобы не закричать на них, не потребовать, чтобы они, черт возьми, очнулись.

Но так я стала бы очередной мошенницей. Ирония не остается незамеченной. Если бы жители только знали, как рискуют каждый день те мужчины, возможно, они бы прислушались. Возможно, они объединились бы с ними, примкнули к их делу.

А может быть, они прекрасно осведомлены о творящемся произволе и намеренно его не замечают. Не так давно я сама пребывала в блаженном неведении.

Битвой добра и зла никого не удивишь. Она каждый день происходит у всех на виду. Но сейчас даже новостям нельзя верить — их часто преподносят так, что приходится отделять факты от преднамеренного вымысла. Но мы сами выбираем, чему верить, и эти люди, похоже, сделали мудрый выбор. Может, для меня будет лучше не бежать, а стать одной из них, смешаться с толпой и притвориться несведущей во всем, что происходит в этом гребаном мире, чтобы дышать стало чуточку легче, чтобы однажды я снова смогла улыбаться. Но время идет, и с каждым днем становится очевидно, что это стремление принимать желаемое за действительное, потому что я не могу вернуться в прошлое.

Мужчины в моей жизни с таким трудом открыли мне глаза, заставили осознать войну, которую они объявили. И теперь я знаю, что, если бы меня поставили перед выбором, я бы прокричала свое решение: я полностью за них. Навсегда.

Стоя в стороне, возле переулка между зданиями, я обращаю внимание на группу: солист здоровается со зрителями, и его микрофон фонит. Парень извиняется.

— А теперь, когда мы привлекли ваше внимание, — шутит он, когда звук стихает, и подает сигнал барабанщику, — давайте начнем.

Начинает играть музыка, звуки гитары и баса, а я вытираю лицо и нос рукавом тонкого свитера.

Я стою на чертовой улице посреди яблочного фестиваля, чувствуя в душе хаос.

Я не могу. Еще рано.

Группа играет жизнерадостную песню, и я слушаю, как солист поет о потере ориентира в жизни, о переживании трудных времен, и подбадривает нас продолжать улыбаться. У меня вырывается горький смешок, по лицу стекает очередная теплая слеза, и я стираю ее рукавом.

Да, я ухожу.

Однажды.

Собираясь идти к машине, я чувствую на своем бедре руку. Оборачиваясь, ощущаю знакомый аромат кедра и табака. У меня перехватывает дыхание, и я, пользуясь возможностью, затягиваюсь этим запахом, приникнув к мужской груди.

Меня овевает теплое дыхание.

— Хорошая песня.

Меня хватают за безвольно висящую руку, разворачивают, и в следующую секунду я оказываюсь лицом к лицу с Шоном.

— Привет, Щеночек.

Слезы снова подступают, я с изумлением смотрю на него. Его сверкающие глаза тускнеют, когда он замечает выражение моего лица.

— Что ты…

Прежде чем я успеваю задать вопрос, Шон обнимает меня за талию, берет за руку и отводит к толпе.

— Какого черта ты творишь? — возмущаюсь я шепотом.

Шон вклинивает колено между моими ногами. Я безвольно стою в его объятиях, пока он сжимает мои руки.

— Ну же, Щеночек, — взмаливается он, когда мы начинаем привлекать внимание. Шон ведет нас в идеальном темпе, опускаясь и покачиваясь, побуждая повторять за ним. — Давай, детка, — просит он. Улыбка на его лице начинает гаснуть от того, что я продолжаю стоять. — Послушай меня.

Меня охватывает трепет, когда Шон подзывает к себе. Невозможно игнорировать, как он раскачивается, сексуально приподнимая бедра. Я сдаюсь, разрешаю музыке вести и начинаю танцевать с Шоном, вращая бедрами. Он ободряюще подмигивает, проворно поворачивается, заведя мою руку себе за спину, и с легкостью выполняет движение. Несколько зрителей поблизости выкрикивают слова поддержки и улюлюкают, увидев, как по моей шее расползается румянец. Но это Шон, его сила воздействия на меня, и он ею идеально управляет. Поэтому я поступаюсь принципами. И уступаю ему.

И вот мы танцуем, а Шон мне поет. Его идеальное тело покачивается в такт задающим ритм басам, когда вдруг вступает гармошка. Мы танцуем на шумной улице, расходимся и снова приникаем друг к другу. Мы танцуем так, словно занимались этим много лет, а не пару месяцев. В его карих глазах отчетливо читается гордость, когда он замечает, как я оживаю. Музыка резко обрывается, окружающие нас танцоры замирают. В небо поднимаются руки, все дружно выкрикивают слова песни. На долю секунды все замирает, прежде чем снова приходит в движение.

Я не слышала эту песню раньше, но знаю, что никогда ее не забуду. Текст слишком ироничный, слова обращаются ко мне на самом сокровенном уровне. И я воспринимаю это как подарок судьбы. Да, так и есть. Здесь, на Мэйн-стрит, мы крадем время, возвращаемся в прошлое и просто… танцуем. Вдвоем мы забираем наши украденные мгновения и не обращаем внимания на испорченный мир, наши обстоятельства и помехи. В эти короткие минуты лета мне чуточку легче дышать, чем обычно, а боль утихает.

Нет ничего важнее меня, моего золотого солнца и любви, которую я к нему испытываю. Я со смехом качаю головой, когда Шон демонстративно кружится, бросая вызов любому, кто попытается испортить нам это мгновение. И тогда я понимаю: мы не позволим никому и никогда разрушить то, что у нас есть. Когда песня заканчивается, толпа взрывается одобрительными аплодисментами, а Шон наклоняется и обхватывает мое лицо руками. Он приникает ко мне, а потом захватывает мои губы в таком чувственном поцелуе, что боль, которой я только что избежала, сменяется агонией.

Умом я понимаю, что сегодня это «однажды» не наступит.

— Я должен идти, — взглядом умоляя понять, шепчет он мне на ухо и убирает с моего плеча волосы.

— Нет, пожалуйста.

— Я должен. Прости.

Я качаю головой и опускаю глаза, когда начинают литься ожидаемые слезы. Шон касается пальцем моего подбородка и смотрит мне в глаза. В его глазах такое же опустошение.

— Пожалуйста, Щеночек, ешь. — Он ведет большим пальцем по моему лицу. — Танцуй, пой, улыбайся.

— Не уходи, пожалуйста. — С печальным лицом он касается нежным поцелуем моих губ, и у меня вырывается всхлип, из-за которого все слишком быстро прерывается. — Шон, пожалуйста…

Когда Шон меня отпускает, я закрываю лицо ладонями, из горла вырывается мучительный крик, когда его тепло покидает меня.

Задыхаясь от слез, я качаю головой, обхватив ее руками. Я не в силах вынести мучительную боль, от которой разрывается сердце. Ладони пропитываются слезами, вокруг меня собирается толпа, а я чувствую каждый его шаг.

Я не могу его отпустить. Не могу.

Опустив от лица руки, я выискиваю, в каком направлении он мог уйти, и начинаю проталкиваться в прибывающей толпе. Я не позволю ему оставить меня. Не желаю, чтобы этот танец стал последним, потому что мне всегда будет мало. Сердце сжимается, когда я теряю Шона из виду. Я поворачиваюсь, осматриваясь, но теряюсь в толпе, которая бросается к сцене. Пробираясь через людей, я начинаю паниковать.

— Шон! — кричу я, оглядываясь, замечаю взъерошенные светлые волосы и кидаюсь за ним.

— Шон! — Я отталкиваю семью, едва не сбив маленького мальчика с липкими от глазированных яблок руками, извиняюсь и бросаюсь туда, куда ушел Шон. Кружа на месте, замечаю ближайшую скамейку и запрыгиваю на нее, прочесывая глазами тротуары и переулки.

— Нет, нет, нет!

Меня охватывает паника, когда я не нахожу Шона. Навострив слух, я бесплодно ищу, пока не доносится слабый, но отчетливый рокот двигателя. Я бросаюсь туда и бегу по переулку, заворачиваю за угол. Врезаюсь в невидимую стену и встречаюсь глазами с серебристым взглядом. Прислонившись к «Нове» Шона, стоит Доминик. Скрестив на груди руки, он внимательно на меня смотрит. Шон тоже замечает меня, стоя по другую сторону машины. Он бросает последний взгляд поверх крыши, а потом садится за руль. Я перевожу глаза на Доминика, который оглядывает меня с головы до самых пят. С замиранием сердца я осторожно делаю шаг вперед, и он отрицательно мотает головой.

— Пожалуйста, — шепчу я, зная, что он прочтет мольбу по моим губам. Слезы льются безостановочно. В его серебристых глазах отражаются все эмоции. Когда он полностью эмоционально передо мной открывается, у него подергиваются пальцы. Я знаю, что он хочет сократить расстояние, стереть все преграды между нами.

— Пожалуйста, — умоляю я, не в силах вынести эту боль. — Пожалуйста, Дом, не уезжай. Пожалуйста, — выкрикиваю я.

Я чувствую, с каким трудом ему дается отказ, когда он медленно качает в ответ головой. Его выдают глаза, а не поза. В его взгляде я вижу тоску, сожаление и негодование из-за того, в каком мы оказались положении. И этого достаточно. Должно быть достаточно.

Мне не почудилась его привязанность. Не почудились те минуты, что мы провели вместе. Никто не может обесценить или опровергнуть все, что между нами произошло. Никто. И я не позволю кому бы то ни было забрать у меня это драгоценное время.

Но стоя напротив них и изливая душу, я не получаю от них никаких гарантий, и это пугает сильнее всего.

Доминик дергает за ручку за своей спиной и открывает дверь. Шон упрямо смотрит перед собой — то ли чтобы дать нам время, то ли потому что больше не может на меня смотреть. Это ни капли не утешает. Я с упоением смотрю напоследок на Доминика и показываю ему свои слезы, свою любовь. Приложив руки к груди, я закрываю глаза и произношу одними губами правду:

— Я люблю тебя.

Открыв глаза, я вижу в его глазах настоящее чувство от моего признания. Дом делает шаг вперед, на его лице появляется нерешительность, но он тут же разрывает нашу связь и садится к Шону в машину. И в следующий миг они исчезают.

И тогда я наконец понимаю, что они проиграли в битве, когда пытались меня удержать.

И это «однажды» может никогда не наступить.

Глава 3

В одном из фильмов саги «Сумерки» есть сцена, в которой Белла, подавленная горем, неподвижно сидит в кресле и немигающим взглядом смотрит в окно, за которым сменяются времена года. Глядя со своего балкона, как осыпается с деревьев листва, чтобы весной дать жизнь новым росткам, я поняла, что прожила последние три сезона, как Белла, когда ее оставил возлюбленный.

Возможно, прошедшее лето и было наполнено любовью, но, когда на землю упали первые снежинки, моя ненависть только возросла. Ненависть к незнакомому мужчине, который лишил меня счастья, сделав изгнанницей.

Теперь, когда я жду тех, кто меня покинул, я заменяю тоску на презрение к мужчине с пылающим взором, к тому, кто приказал держать меня на соответствующем месте — в неизвестности.

Праздники быстро пролетели, и я отправилась домой. Зимние каникулы я провела с матерью и Кристи, излечивая все это время свое разбитое сердце — сердце, до краев наполненное любовью, которую не на кого излить. И ни разу за все это время я не пожалела о минутах, проведенных с Шоном и Домом.

Я благодарна им.

Признательна.

Благодаря знакомству с ними я познала себя. Это было не просто лето, а сезон открытий. Думаю, большинство людей живут, не познав себя так хорошо, как удалось это сделать мне. Страстные свидания и ночи, что я проводила со своими любовниками в тени зеленых деревьев и под мерцающими звездами, преобразили меня.

Проходили минуты, часы, дни и месяцы, а я так и не вернулась к жизни. Просто плыла по течению.

Я хранила свои воспоминания за семью замками, пока однажды не заставила себя начать жить заново. Учеба давалась легко, да и на работе стало попроще, когда я сблизилась с Мелиндой и парой рабочих с ночной смены. Из Братства никто со мной не разговаривал — вообще никто. Столкнувшись с кем-нибудь из них на городской заправке или в другом месте, я оставалась невидимкой для любого, у кого была татуировка. Я потеряла не только своих парней, но и друзей, включая Лайлу и остальных, кто имел отношение к Братству.

Ублюдок сдержал обещание. Я оказалась совершенно одна.

Со временем я решила, что так будет лучше. Общение или связь с любым, кто был близок с Шоном и Домиником, дадут ложную надежду на будущее, которое мне не светит.

В конце весны я успешно окончила два семестра с почти идеальным средним баллом и дорабатывала отведенный год на отцовском заводе. Я на три четверти исполнила условия нашей сделки, осталось всего несколько месяцев.

Всего одно лето в Трипл-Фоллс — и я освобожусь от Романа Хорнера и обязанностей перед ним, а моя мать наконец обретет финансовую независимость.

Свобода близка.

После нашей последней встречи Роман не вернулся из Шарлотт, и я не жду, что он вообще сюда приедет. Отец не утруждался возобновлять общение, просто каждую неделю присылал письмо на электронную почту. Как я и подозревала, он никогда не жил тут. Можно даже сказать, этот дом всегда был лишь проектом храма его успеха.

К концу лета больше не придется иметь дело с томительным опасением встретиться лицом к лицу. Притом мне будет отписана большая часть его состояния, и связь между нами навсегда разорвется.

Как ни странно, я не спешу покидать Трипл-Фоллс.

Я привязалась к этому городу и его жителям. И больше не возражаю против рутины рабочих дней. Но теперь, когда семестр окончен и выходные снова принадлежат мне, придумать себе дело становится сложной задачей.

Я провожу свободное время с умом.

Часто отправляюсь в походы. Но никогда не хожу по тропам, по которым меня водил Шон. Я перестала быть мазохисткой. Зато стала выносливее, и мышцы уже не болят после долгих хождений по лесам и горным утесам. С помощью приложения я освежила знания французского, решив в конечном итоге провести лето за границей, раз уж мой банковский счет пополнился. И теперь, когда погода перестала быть прохладной, я снова загораю, плаваю и читаю во дворе Романа.

Я разрешила себе немного пофантазировать о нормальной жизни, о том, как иду в последнюю минуту выпить по стакану пива вместе с коллегами или присутствую на семейных мероприятиях Мелинды, просто чтобы скоротать время. Я всячески стараюсь быть ей настоящей подругой, какой она является для меня.

Но сегодняшний день приносит новую преграду. После восьми месяцев мучительного молчания со стороны моих пропавших возлюбленных я согласилась на свидание.

Приняв обжигающий душ, обвожу мерцающей красной помадой губы и вспоминаю, как Шон водил по ним членом, давлю на корню воспоминания о звуках, которые он издавал, о довольном стоне и громком выдохе, когда он кончил.

— У тебя свидание. Свидание, Сесилия. — Я закрываю глаза, чувствуя, как меня сдерживают воспоминания о последнем свидании.

Перед глазами возникает улыбка Доминика вместе с ярким воспоминанием о том, как я пальчиками ног водила по его мускулистому телу, сидя на переднем сиденье «Камаро».

Чертыхнувшись, выхватываю салфетку и стираю размазавшуюся помаду.

— Свидание, Сесилия. Сосредоточься на свидании. Его зовут Уэсли. Он вежливый, образованный и сексуальный.

Но не такой сексуальный, как Шон. Или как Доминик. И ни один мужчина на свете не может быть таким сексуальным, как Француз, — вопреки моей непомерной ненависти к нему.

Да будь он проклят!

Стоит только подумать об этом надменном ублюдке, как в жилах закипает кровь. Возможно, нам больше не суждено встретиться, но я не позволю ему снова заполучить надо мной такую власть, как при первой встрече. Он не мешкая лишил меня счастья, вынес приговор и определил жестокую меру наказания, после чего ушел. Несколько месяцев назад я бы подчинилась любому его плану, лишь бы оказаться рядом с Шоном и Домиником. Но время пошло мне на пользу. Оно меня исцелило. Придало сил и ярости.

Пусть только осмелится еще хоть раз встать у меня на пути после того, как собственноручно нас разлучил.

Но Шон с Домиником подчинились ему, и для меня их поступок непростителен.

Затаенная обида, за которую я цепляюсь, по прошествии времени помогает объективно смотреть на прошлое. Меня переполняют гнев и возмущение — орудия, необходимые, чтобы двигаться вперед. Однажды, когда гнев больше не понадобится, я прощу их за ту боль, что они мне причинили, ради себя. Но это случится нескоро.

Покачав головой, сосредотачиваю внимание на глазах, которые густо накрасила тушью. Голова явно забита не тем, и я прекрасно это понимаю. Но мне нужно сделать последний шаг. Нужно вернуться.

Я перестала ждать «однажды», заменила его на «когда-нибудь» или «кто-то другой».

И, может, этим «другим» станет Уэсли.

Лежащий на туалетном столике телефон вибрирует, оповещая о сообщении, и я впускаю Уэсли, решив не давать ему код от ворот. Этот урок я усвоила.

Преисполненная предвкушением, спускаюсь по лестнице в новом облегающем платье с завязками на шее, которое помогла выбрать хозяйка моего любимого магазина. Настроившись на новые перспективы, я подхожу к двери.

От неожиданно нахлынувших воспоминаний хочется смеяться. Не стирая из памяти настоящее, задержаться в прошлом. Я просто хочу почувствовать близость, не имеющую ничего общего с мужчинами, которые отказываются покидать мои сны, после того как забрали у меня жизнь. Более того, хочется узнать, смогу ли я почувствовать волнение, намек, хоть какой-то признак жизни, кроме биения собственного сердца.

Просто хочется знать, способна ли я почувствовать иные признаки своего существования.

— Пожалуйста, — шепчу я, хотя никто меня не слышит. — Я хочу ощутить хоть что-нибудь, — взмаливаюсь я, когда Уэсли подъезжает к дому и выходит из пикапа.

Когда он окидывает мою фигуру карими глазами, в которых зажигается огонек, и встречает белозубой улыбкой, я понимаю, что для меня свидание окончено.

* * *

Ничего.

Вот что я чувствую. Абсолютно ничего. Ни во время ужина, ни когда Уэсли берет меня за руку и отводит к своему пикапу. Ни волнения, ни толики предвкушения, когда он открывает передо мной дверь и, нежно убрав с моего лица волосы, наклоняется.

Его поступок меня заводит, и я в последнюю секунду отворачиваюсь, не в силах этого вынести. Это не ласка Шона и не губы Доминика. Уэсли опускает голову и внимательно смотрит на меня.

— Тебе разбили сердце?

— Извини. Я думала, что уже готова.

— Ничего. Просто… когда я говорил за ужином и не мог заткнуться, мне показалось, что мыслями ты не со мной.

— Дело не в тебе… — Я чувствую неловкость и по выражению его лица понимаю, что правда была бы более милосердным поступком.

Ему хватает такта хмыкнуть.

— Ауч.

Хочется заползти под его пикап. Вместо этого Уэсли помогает мне сесть в машину и наклоняется.

— Все хорошо, Сесилия. Я понимаю тебя.

Испытывая чувство вины, я смотрю на него.

— Я оплачу свой заказ.

— Сколько еще ты планируешь меня сегодня оскорблять? И с какими придурками ты раньше встречалась?

С незабываемыми придурками и немного мерзавцами.

— Я бы не стала тебя винить, отправь ты меня домой на такси.

— Ты до боли честная, но мне это нравится. — Он прикусывает губу и смотрит в глаза. — А еще очень красивая. Я польщен, что стал твоей первой попыткой. И может быть… — Уэсли пожимает плечами. — Может быть, мы как-нибудь попробуем снова.

— С радостью.

Мы оба понимаем, что это ложь, но я успокаиваюсь и пристегиваюсь, пока Уэсли обходит пикап. Он садится в машину и на обратном пути настраивает радио. В салоне повисает тишина. Я радуюсь, когда он наконец заговаривает:

— Так это был кто-то из местных?

— Нет. Просто мудак, с которым я встречалась в Джорджии. — Ложь с каждым разом дается легче. Но говорить правду в мои планы не входит.

Уэсли оставляет меня у входной двери, дружески обнимает на прощание и предлагает позвонить ему, когда я буду готова. Когда он уезжает, я проклинаю свое верное сердце и, разозлившись на себя, от души хлопаю дверью.

Приуныв, поднимаюсь по лестнице и захожу в спальню. Скинув босоножки, вытаскиваю из сумочки телефон и отправляю сообщение Кристи.

«План “Покончи с ними” полностью провалился».

Кристи: «Не сдавайся, детка. Сейчас любой мужчина просто временная замена».

«Я еще не готова».

Кристи: «Ничего страшного. Не спеши. У тебя все получится».

«Чем сегодня занята?»

Кристи: «“Нетфликс” и расслабон. Завтра тебе все расскажу».

«Отдыхай, детка. И жду новостей. Люблю. Спокойной ночи. Целую».

Я решила смириться со своим прогрессом. Я сходила на свидание, и неважно, успешно оно прошло или нет. Это уже начало.

Поставив телефон на зарядку, откидываю одеяло, сажусь на край кровати и вожу пятками по плюшевому ковру.

Попытка жить «обычной» жизнью после страстных отношений с двумя парнями изматывает. Спустя столько месяцев я продолжаю скучать по суматошным вечерам, по загадочности, связи и сексу. Божественному сексу.

Я предоставила себе достаточно времени, чтобы оплакать эти отношения. Было бы гораздо легче, если бы сердце прислушалось к разуму. Провожу пальцами по нетронутым губам и решаю смыть макияж под душем утром. Откинув подушки с одеяла, устраиваюсь удобнее с книгой и замираю, увидев металлический кулон, дожидающийся меня на подушке.

Обхватив его пальцами, подношу к глазам и не верю, что держу его в руках, не верю в то, что он может означать. Подскакиваю с кровати и оглядываю комнату, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце.

— Шон? Доминик?

Я иду в ванную. Пусто.

Балкон. Тоже никого.

В отчаянии обыскиваю дом, но обнаруживаю, что все двери заперты.

Но запертые двери никогда их не останавливали. Они никогда не были преградой. И доказательство у меня в руке.

Окрыленная надеждой, застегиваю кулон на шее и бросаюсь к черному ходу. Снимаю с напольной вешалки резиновые сапоги, надеваю их и достаю из дождевика карманный фонарик. Спустя пару секунд я вожу слабым лучом по внутреннему двору.

— Шон? Доминик?

Никого.

Направляюсь прямиком в лес, мимо поля со свежескошенной травой. От ощущения теплого металла на шее в осколках сердца проклевывается первый намек на надежду. Взобравшись на небольшой холм, ведущий к лесу и поляне, с трудом перевожу дыхание.

От раскинувшегося передо мной вида я охаю. Высокая трава покачивается, залитая желто-зеленым светом от сотен светлячков. Они плавно перемещаются с кустов на толстые ветки и сияют в небе как алмазы, исчезая в свете полной луны.

— Шон? — С помощью фонарика обыскиваю каждый уголок поляны, осматриваю каждую тень от деревьев. — Доминик? — тихонько зову в надежде, что один из них или оба меня ждут. — Я здесь, — объявляю, обыскивая темный лес. От фонарика в руке мало толка. — Я здесь, — повторяю, касаясь пальцем выреза на ожерелье.

— Я здесь, — тщетно произношу, потому что тут никого нет.

Здесь только я.

Вконец сбитая с толку, поворачиваюсь, отчего начинает кружиться голова, и молюсь отыскать любой признак жизни, но безуспешно.

Та надежда, что я чувствовала всего несколько минут назад, развеивается на ветру, шелестящем в высоких мерцающих соснах. Но я не зацикливаюсь на боли. Прикладываю ладонь к груди и смотрю на симфонию света, разыгрывающуюся над моей головой и у ног. Их мелодия беззвучна, но завораживает. Околдованная луной и световым представлением, я сжимаю между пальцами вороново крыло.

Один или оба заявили на меня свои права.

Кто-то положил медальон на подушку.

Я взываю к ним еще раз.

— Шон? Доминик? — Вокруг меня воздух словно замирает, когда появляется намек на чье-то приближение. Я резко выпрямляюсь, услышав в метре от себя низкий голос с французским акцентом.

— Жаль тебя разочаровывать.

Глава 4

Он появляется из тени густой рощи. Я пячусь назад, включаю фонарик и направляю на него луч.

— Чего ты хочешь?

— Хочу? От тебя? Ничего. — Он предстает передо мной, его тон сочится презрением.

Благодаря карманному фонарику мне хорошо его видно, ни одна тень не омрачает его лицо: изящный нос и резко очерченный подбородок. Какая жалость, что я ненавижу его, иначе могла бы отдать дань его красоте. Я выключаю фонарик, желая, чтобы его поглотила тень, но даже в темноте, под сияющей луной и среди окружающих похожих на фейри светлячков он ослепляюще прекрасен. Мужчина одет так же, как в нашу первую встречу, разве что пиджака и узкого черного галстука сегодня не наблюдается. Он выглядит неуместно в рубашке, брюках и начищенных ботинках посреди леса.

— Что ты тут забыл? Да еще и в таком виде?

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Я так и не сняла после свидания платье, и теперь стою перед ним в макияже и с укладкой, обутая в резиновые сапоги в горошек. Тоже слишком расфуфыренная для полуночной прогулки по лесу.

— Я тут живу.

— Нет, не живешь.

— Не придирайся к словам. И хватит здесь ошиваться.

— Буду ошиваться везде, где, черт возьми, захочу. — Его взгляд полон той пылающей жестокости, что я видела во время нашей стычки в прошлом году. В его голосе снисхождение и неприязнь. Было бы проще уйти, но хочется просветить его, что я тоже вынесла о нем суждение, как он обо мне.

— Ты омерзителен. Эта твоя манера. — Я поднимаю руку и обвожу ей его. — Словно у тебя есть право так себя вести, обращаться со мной, как взбредет в голову.

— Хочешь произнести речь «Поступай с другими так, как поступали с тобой»? Потому как я гарантирую, что ты одним своим существованием отравила мне жизнь.

— Ты несешь вздор и недостоин того, чтобы я вела с тобой беседы.

— Ты забываешь, с кем разговариваешь.

— Ага, ну а ты можешь засунуть в себя свой член, придурок. Мы тут не письками меряемся.

— У тебя отвратительная манера выражаться.

— Ты урод и ублюдок, а хорошие манеры я показываю воспитанным людям, не заносчивым социопатам с отсутствием эмпатии.

Он нависает надо мной, его аромат вторгается в мое личное пространство. Он выше Шона и Доминика на несколько сантиметров. Его телосложение чудовищно зловещее, будто он миновал переходный период и из ребенка сразу стал мужчиной.

— А ты — девчонка с грязным ртом. И если я недостоин беседы с тобой, почему ты до сих пор со мной споришь?

— Верно подмечено. Катись к черту. — Я отхожу от него, как вдруг он резко хватает меня за запястье. Я пытаюсь вырваться, но он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к вороньему крылу, висящему у меня на шее.

— Что это?

Я не могу сдержать улыбку.

— Думаю, ты прекрасно знаешь, что это.

— Кто тебе его дал?

— Не твое дело. Отпусти!

Он рывком притягивает меня к себе, и я роняю фонарик, вцепившись в руку, которой он меня держит. Другой он тянется к медальону. Поняв его намерения, я прихожу в ярость. Свободной рукой влепляю ему пощечину и отступаю, чтобы горящей ладонью залепить пощечину сильнее.

— Черт, не смей!

Мне не по силам одолеть этого дикаря, когда он рывком притягивает меня к себе и трясет, как тряпичную куклу, после чего бросает на землю и садится сверху.

— СЛЕЗЬ С МЕНЯ! — кричу во всю силу своих легких и борюсь с ним. Я провожу ногтями по его рубашке, но вцепиться мне не во что. Он с легкостью берет надо мной верх, словно дерется с мошкой, и прижимает мои запястья к холодной траве.

Он нависает надо мной с глазами, полными ярости.

— Сейчас же говори, кто тебе это дал, мать твою!

Я плюю ему в лицо и поздравляю себя, когда слюна попадает на его подбородок. Мужчина без усилий перехватывает мои запястья одной рукой, прижимает их к земле, а потом стирает слюну плечом. Я вижу блеск зубов и понимаю, что ублюдок… улыбается так, что меня начинает тошнить.

— Я лишал жизни и за меньшее.

— Тебе меня не напугать. Ты всего лишь огромная безмозглая туша.

От его мрачного смешка по спине ползут мурашки.

— Ты даже не подозреваешь, что уже намокла. — Его горячий шепот вызывает тревожный звоночек. — Может, стоило дождаться, когда ты сама это поймешь, когда снимешь трусики и начнешь из-за этого изводить себя.

— Пошел ты.

Он наклоняется, и до меня доносится аромат пряного цитруса и кожи.

— Тебе было одиноко, Сесилия?

— Слезь с меня. — Я борюсь с ним изо всех оставшихся сил, но безрезультатно.

— Время игр окончено. Кто дал тебе кулон?

— Я бы не сказала, даже если бы знала.

Черт. Черт. Черт.

— Ты не знаешь. — Его полные губы расплываются в приводящей в ярость ухмылке. — Великолепно! Ты не знаешь, от кого кулон.

Он наклоняется, и я слышу в его голосе очередное смертельное обещание.

— Я позабочусь о том, чтобы ты никогда не узнала. — Он хватает кулон, пока я сопротивляюсь со всей силы.

— Не надо, нет! Пожалуйста, не надо! — Я умоляю, вцепившись ему в руку; металлическая застежка впивается мне в шею и рвется. Потеряв самообладание, я кричу от чувства утраты. Глаза жжет от злых слез, поскольку этот мужчина растерзал меня одним-единственным поступком.

— Почему? Почему? Это мое. Он любит меня!

— Кто… кто тебя любит, Сесилия?

— Это для меня, для моей защиты! Это мое обещание!

— От кого тебе нужна защита?

От тебя.

Но я не осмеливаюсь произнести это вслух. Неважно, давала ли я ему власть меня тиранить или нет, — он не тот человек, который будет спрашивать разрешения.

— Эти твои законы! Нельзя их менять, как тебе захочется. Он выбрал меня!

— Ты жалкая. — Он отпускает меня, встает со сломанным кулоном в руке и смотрит сверху вниз.

— Думаешь, безделушка тебя защитит? Да она ничего не значит.

— Кулон важен для меня!

— Ты всего лишь влюбленная девчонка.

— Я двадцатилетняя женщина, ублюдок. — Я встаю, чтобы быть с ним лицом к лицу, хотя ноги дрожат. — И я принадлежу ему.

— Потому что он так сказал? У тебя вообще нет права голоса. Ты не в себе. И нет, милая, ты ему не принадлежишь. Он мой брат.

— Твой брат, как же. Он просто мальчик, с которым ты строил крепость до того, как достиг половой зрелости. Тебе сколько… за тридцать перевалило? И все еще бегаешь по округе, сражаясь с воображаемыми драконами.

— Думай что хочешь, но ты видела, на что мы способны.

— На мелкие кражи и громкие вечеринки? Тоже мне, подвиг, — блефую я, не моргнув глазом. Не хочу, чтобы он знал, как много я на самом деле знаю. — И я знаю, кому принадлежу.

Он наклоняется и смотрит мне в глаза.

— Уверена?

— Я люблю его.

— Назови его.

— Это не имеет значения…

— Да-да, ты любишь их обоих. Я уже слышал об этом.

— Ты заплатишь за то, что сделал мне больно.

— Думаешь? — Он оглядывается. — Кто тебя спасет? — Я чувствую, как сильно бьют его слова. Он прав. Никто не спасет меня от этого безумного ублюдка. Но они отлично научили меня обороняться.

Словно прочитав мои мысли, он говорит тихим голосом, в котором явственно читается угроза:

— Знаешь, мне и не такое сходило с рук. — От изысканности его французского акцента вкупе с откровенной неприязнью угроза становится более опасной. Но я не отступаю. Я столько месяцев отравляла себя ненавистью и охотно готова ее выпустить.

— Что же вас так злит, сэр? Я помешала вам убивать и мучить мелких животных? Сегодня вечер пятницы, а вы не нашли занятия поинтереснее, чем преследовать влюбленную девчонку? И кто из нас жалок?

Я собираюсь с силами, гордо выпрямляюсь, чувствуя, как закипаю от гнева.

— Ты всего лишь напуганный мальчишка, одержимый идеей все контролировать, потому что в детстве тебя обделяли вниманием.

В следующую секунду я оказываюсь сбита с ног и падаю на спину. Сердце замирает, дыхание перехватывает, когда на мой рот набрасываются с чем-то, напоминающим поцелуй. Мужчина придавливает меня своим телом и накидывается на мои губы, раздвигая их языком. Я замираю с широко раскрытыми глазами, пока он грубо ласкает меня языком, шиплю и задыхаюсь. Полностью контролируя свои действия, он завладевает моим поцелуем, прежде чем крадет все предыдущие, стирая последний поцелуй Шона и те, что были до него. Стирает томительную игру языком Доминика. И я борюсь, цепляясь за те поцелуи всем своим естеством, но они ускользают от меня сквозь хватку моих дрожащих пальцев. Утрата и ненависть распаляют меня, пытаюсь отвернуться и воспрепятствовать, но он делает это невозможным.

С каждой секундой он грабит, обирает меня до нитки, а следующим движением берет в плен. Внезапно я оказываюсь объятой пламенем. Жар поглощает возведенные мной стены, и они падают оземь. Дым окутывает меня, и я лежу без сил под мужчиной, объятая синим пламенем.

Я погружаюсь в чувственное забвение и проигрываю битву, пытаясь восстановить дыхание. Его мучительные ласки языком безжалостны. Он словно беспощадно лакомится моим ртом. С моих губ срывается стон, и меня поглощает бушующее пекло. Наконец, оно испускает дух.

А вместе с ним испускаю дух я.

И оживаю с помощью жестокого поцелуя.

Поцелуя, который возрождает меня к жизни — к жизни, которая за несколько месяцев забвения и отвержения потеряла важность. Вероломное тело предает меня. Медленно закипающий голод растекается по рукам и ногам. Наши языки соприкасаются и начинают яростное сражение. Я трахаю своего врага ртом и раздвигаю ноги, а он прижимается к моему ненасытному телу эрекцией.

Гнев и похоть вынуждают меня бороться сейчас совсем по другой причине: я цепляюсь, царапаюсь, чтобы прижать его к себе, впиваюсь ногтями в кожу головы и склоняюсь, чтобы открыть ему доступ к шее.

Тяжело дыша, я заимствую кислород у него. Наши языки сражаются, его движения показывают превосходство и самозабвение.

Неумолимая похоть овладевает мной, и я погружаюсь в подводное течение. Оказавшись в западне, я довольствуюсь волной и набираю в легкие воздух, воссозданный ненасытным ртом. Мое тело набухает, раскрывается, приветствует. Я обхватываю бедра мужчины ногами, пока он трется членом у моего лона. Разделяющая нас тонкая ткань почти не оберегает меня от прямого контакта. Выгнув спину, чувствую пульсацию во всем теле. Грудь наливается, а соски напрягаются. Между ног становится горячо, и я прижимаю мужчину к себе, когда он бьется и побеждает в схватке. Его прикосновения лишены нежности, но меня это устраивает, потому как знаю, что любой намек на нее меня погубит.

Сгорая от стыда при этой мысли, я отрываюсь от него.

— Остановись, — с запинкой произношу я в полном ужасе.

Мужчина пренебрегает моей просьбой, и я вновь пытаюсь развязать войну с похотью, которая разрушает меня. Он шлепает по моим рукам, опустив голову, кусает за шею и плечо, а потом обхватывает губами грудь. Тонкий хлопок намокает. Сосок становится твердым. Мужчина отстраняется, чтобы грубо отодвинуть ткань, сдернуть лифчик и оголить грудь. Он опускается и обхватывает ее ртом, я чувствую, как он впивается в плоть острыми зубами.

Через секунду он задирает юбку, его пальцы больно впиваются в мое бедро. В это время я неуклюже вожусь с его ремнем. Звон пряжки заставляет меня замереть, а в следующее мгновение меня внезапно отпускают. Разинув рот, я пячусь под его хищным взором. Уверена, на моем лице отражается ужас от того, что я только что совершила. Тяжело дыша и сидя с обнаженной грудью, я разъяренно качаю головой, но мужчина с легкостью подтягивает меня за сапог. Опускается и снова целует, на его языке металлический привкус. Он исследует места, куда ему нет доступа, включая те, которых еще не касались. Когда он отрывается от меня, мы встречаемся лицом к лицу. Тишину разрушает наше прерывистое дыхание.

— Tu n’y connais rien à la fidélité[1].

Не в силах в полной мере интерпретировать услышанное, я знаю, что ядовитые слова, которые он произносит, — оскорбление. Поднимаю руку, чтобы залепить пощечину, но он перехватывает ее, впиваясь зубами в ладонь. Я не могу сдержать стон, когда мужчина снова прижимается ко мне эрекцией. Ощущение его пениса у моего влажного клитора подводит меня к краю. Еще одно движение бедрами — и я балансирую на грани оргазма.

— Tu ne peux pas échapper à la vérité. Tu me veux[2].

Он заставляет меня встать на колени и повторяет движение, а потом хватает за руки и ставит их на пояс своих брюк. Мы оба дышим так, словно пробежали марафон. Я смотрю на него, и он дерзко приподнимает густую бровь.

— Твой ход.

Я резко убираю руки, и он мрачно усмехается.

— Интересно, что почувствуют твои парни, если узнают, что ты целовала меня.

Я целовала его, и не только.

Я хотела его.

И не могу винить в этом алкоголь.

В душе я умираю. Но не подаю виду и встаю на колени посреди руин. Он с ухмылкой смотрит на меня.

— Они тебя возненавидят.

— Неужели?

— Скажи, Сесилия, где они?

Он застегивает ремень, поднимается на ноги, а я продолжаю стоять перед ним на коленях.

— Я мог бы тебя трахнуть, и ты это понимаешь. Ты не можешь хранить верность даже тем, кого, как сама утверждаешь, любишь. — С его акцентом это слово звучит омерзительно, придавая смысл, противоречащий значению. В следующую секунду, жестоко издеваясь надо мной, он опускает на уровень моих глаз кулон, позволяя ему свисать с пальцев.

— Все еще считаешь, что достойна его преданности?

Мой подбородок дрожит, губы болят от поцелуев, а я пытаюсь осознать то, что только что произошло.

— Я тебя ненавижу.

— Мне плевать.

— Пожалуйста. — Пытаясь поправить свое положение, свое платье и отыскать достоинство, которого он меня лишил, я отвожу взгляд от висящего перед глазами кулона. — Оставь меня в покое.

Я не могу смотреть ему в глаза. Он знает, что победил. А я не уверена, что достаточно сильна, чтобы сохранить достоинство даже с одним из мужчин, которым отдала свое сердце, поклявшись в преданности. Я почти год была им верна. Чтила наши воспоминания, оставалась верной без малейшего порыва получить ответную взаимность до сегодняшнего вечера, пока не увидела кулон. И за считаные минуты все испортила.

Испортила, поцеловав монстра, скрывающегося в тени, позволила ему кормиться моей слабостью.

И стала соучастницей.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Неужели я такая, какой он меня считает? Всего лишь глупая девчонка, влюбленная в двух мужчин, с которыми закрутила роман прошлым летом? Десять минут назад я бы сказала, что такое невозможно, и ни на секунду бы в этом не усомнилась.

А теперь?

Нет.

Нет, я не позволю ему победить. Он играл со мной, и я не позволю ему сбросить со счетов мои чувства в угоду больной игре разума. Меня не проведешь.

— Жаль, что твое свидание не удалось, но ты еще найдешь себе человека, с которым можно играть, Сесилия.

Даже спрашивать не собираюсь, откуда у него эта информация. И так ясно, что он посвящен во все тайны, включая мои. Его вторжение в мое личное пространство доказывает, что он ни капли мне не доверяет.

Он следил за мной. Пристально. И я была дурой, если думала иначе.

А еще это явный признак, что он до сих пор видит во мне угрозу.

Размышляя, я поднимаюсь с колен и сокращаю расстояние между нами. Меня переполняет желание бороться, и поэтому, впервые за несколько месяцев, я наконец выпускаю своего демона. Опускаю глаза на выпуклость в его брюках.

— Ты все еще возбужден.

Его янтарные глаза предупреждающе вспыхивают.

— Это ничего не значит.

— Ты хотел меня. Все еще хочешь. Если я такая глупая, дурная девчонка, почему ты так стремишься занять место своих братьев в моей постели?

— Я доказывал свою правоту.

— Скажи это своему члену. — Я хлопаю по его груди и провожу ладонью по подтянутому животу. Мужчина не вздрагивает и не отодвигается. Обхватив его достоинство, отмечаю размер и пытаюсь не выдать эмоций. Он порвет меня, если возьмет так же грубо, как целовал.

Я сжимаю его сильнее и слышу резкий вздох. Крошечная победа, которую я не стану отмечать.

— Прежде чем ты уйдешь… — Я грубо глажу его рукой, а другой скольжу по ягодицам. — Имей совесть и назови свое имя.

Он не утруждает себя ответом и отходит от меня. Качает порванной цепочкой и кладет ее в карман.

— Прекрасно. Уверена, я отлично проведу время в поисках этой информации.

Он прищуривается, и я чувствую исходящие от него волны превосходства.

— Делай что хочешь, — провоцирует он, расслабленный своей верой в то, что первенство за ним.

Я отхожу и роняю предмет из кожи. Мужчина опускает на него взгляд, и я упиваюсь удивлением, с которым он смотрит на лежащий в траве бумажник. Поднимаю карманный фонарик и подношу его к удостоверению личности.

— Этому трюку меня научил Джереми, — ухмыляюсь я, изучая документ. — Очаруй внешностью и сделай выпад. Я быстро учусь, Иезекиль Тобиас…

Нет. Нет. Нет. Нет!

— Кинг, — завершает он. Победа снова за ним. Он выбивает из моей руки фонарик, а потом вырывает удостоверение. — Тобиас Кинг. Брат Доминика.

Правда пронзает меня как затупившийся клинок.

— Это не… Он бы…

— Рассказал тебе? Нет, он бы этого не сделал. А теперь это и твой крест, который ты должна нести. Так что на твоем месте я бы никому не стал раскрывать эту информацию.

— Я ничего не знаю.

— Шон многое тебе рассказал.

Моля Бога, чтобы я не вздрогнула от его слов, расправляю плечи.

— Понятия не имею, о чем ты.

— О, правда? Так вот почему в нашу первую встречу ты спросила о безопасности своего отца? Ложь тебе не поможет. Черт возьми, почти все, что он тебе рассказал, известно всем в этом городе.

Шон также рассказал, что мой отец — главный враг, что привело меня к теории, что Роман, вероятнее всего, причина создания Братства Ворона.

«Я расцениваю это как клятву».

Клятву. Двое юных сирот и их друзья поклялись отомстить, когда придет время. Доминик сказал, что ему было шесть, когда погибли родители. Тобиас ненамного старше. Шон говорил, что они были терпеливы. Потому что сначала нужно было получить образование и собрать армию.

— Но вы не похожи…

Сходства не так уж и много — только цвет волос и кожи. Если у Доминика изящные черты лица, у Тобиаса жесткие линии и широкие грани. Из-за французского акцента я предположила, что Доминик и Тобиас как-то связаны, но не подозревала, что они могут оказаться братьями. На заводе Шон признался, что мать Доминика сбежала от своего бывшего мужа.

— Вы — сводные братья.

Не отвечая на мой вопрос, он засовывает удостоверение обратно в бумажник.

— Я права, да? У вас одна мать.

— Неважно, черт возьми, он слабость, — в его голосе слышится опасность, предупреждение. — И твоя тоже, так что если говорила всерьез, то не проронишь ни словечка об этом.

Кто-то из-за затаенной злобы может добраться до Тобиаса через Доминика.

— Никто не знает? С трудом верится. Вы же здесь росли.

Ему достаточно лет, чтобы он мог уехать из Трипл-Фоллс давно. Он жил не здесь. Если так, то ему не понадобилось много времени, чтобы узнать обо мне.

— Ты жил не в Америке. Где-то далеко. Во Франции?

Он хранит молчание, подтверждая мои подозрения.

— На фотографии не ты, а твой отец, верно? — Он не использует настоящую фотографию в удостоверении личности? Или это подделка? Все это похоже на роман про шпионов, а не на реальную жизнь.

— Значит, у вас одна мать? Но ты взял фамилию отца Доминика? Почему?

Снова молчание. Но если его мать уехала из Франции из-за его отца…

— Видимо, твой отец омерзительнее, чем ты?

— Следи за языком, — огрызается он.

Я наступила на больную мозоль. На очень больную мозоль.

— Все эти годы ты жил во Франции? Чем занимался? — Я провожу руками по своим волосам. — Господи, как далеко все зашло?

— Тебе лучше не знать. — Он наклоняет голову. — Мы не размахиваем игрушечными пистолетами, у нас нет дополнительной жизни или денег из «Монополии». Мы покинули песочный замок и давным-давно сожгли следы его существования.

Вполне разумно. Он остается анонимом в анонимной организации, потому что стоит за всем этим. Я уверена.

И если Тобиас является вдохновителем, то для того, чтобы править, определенно существует иерархия. Если это так, то Шон — рядовой солдат, а Доминик — «мозговой центр», и, судя по его поведению, «правая рука».

Но Тобиас — дьявол, которого вы встречаете, только когда полностью облажались.

Его тон изменился, став угрожающим. Я воспринимаю его всерьез. Все зашло намного дальше, чем могла себе представить.

Не хочу в этом участвовать. Уже нет. Без них — нет.

Я едва не свихнулась от того, что мне разбили сердце.

— Я не могу расплачиваться за ошибки отца. И без того тяжело быть его дочерью. Но мне жаль, понимаешь? Мне жаль твоих родителей. И за то, что к этому причастен Роман. Но не мне просить прощения, не мне и за случившееся расплачиваться. Твоя война — с ним.

Я вздыхаю, чувствуя, как ослабла от борьбы.

— Я приехала сюда ради матери, чтобы убедиться, что о ней позаботятся и она ни в чем не будет нуждаться. Она больна. Уверена, Шон тебе об этом рассказывал. — На короткий миг я закрываю глаза. — А может, и не рассказывал, но теперь ты знаешь, какова моя цель, причина, почему я не покинула Трипл-Фоллс. Ее благополучие — мой приоритет, и я даже не могу представить, что потеряю ее. Так что мне жаль, что так получилось. Повторяю в последний раз: я тебе не враг.

Кожу покалывает от его укусов, тело сводит от желания. Я раздраженно качаю головой.

— Я понимаю, что тебе плевать на меня, ведь ты только что сорвал с моей шеи предмет, который мог гарантировать мне безопасность. Господи, как же все по-дурацки. — Я иду к краю поляны, намереваясь сохранить остатки рассудка. — С меня хватит, понял? Хватит. Черт возьми, держись от меня подальше. — Собравшись с духом, я поворачиваюсь в направлении дома.

— Тебе ничего не угрожает. — Его слова останавливают меня и ощущаются как бальзам. Я поворачиваюсь и вижу, что он стоит рядом, словно молча за мной шел.

— Уж прости, но я тебе не верю. Королевство полностью в твоих руках. В конце лета я уеду.

— Я позабочусь об этом.

Обессиленная, позволяю ему оставить за собой последнее слово. Я чувствую его пристальный взгляд всю обратную дорогу.

Глава 5

Несколько дней спустя я сижу за туалетным столиком, разглядывая свою шею и следы от укусов на груди. Я выгляжу так, словно подверглась жестокому нападению, и в каком-то смысле так и было… но нет.

На следующее утро после нашей с Тобиасом встречи я целый час потратила на то, чтобы замазать укусы на шее, а потом обнаружила на запястье синяки и взяла на работе выходной. Отметины от укусов из красных стали фиолетовыми, поблекнув до желтого цвета, но все еще не сошли, а я пока не успела оправиться, чтобы на работе делать вид, что все в порядке.

Последние пару дней я провела в спальне, не в силах перестать думать о поцелуе и размышляя обо всем, что узнала.

Брат Доминика.

Я поцеловала его.

Но это был не просто поцелуй.

Этим поступком я предала память о них, и с этим достаточно тяжело смириться, а голова по-прежнему раскалывается от вопросов. Да и чувство вины тяготит меня, грузом притягивая за прикованную ко мне цепь.

Кто заявил на меня права: Шон или Доминик? Оба? Возненавидят ли они меня, если узнают, что я чуть не переспала с ублюдком, который разлучил нас?

Имеет ли это значение? Прошло несколько месяцев, а они не дали мне ничего, кроме безделушки. Я месяцами брела в темноте, где не за что было зацепиться, и они собирались меня удержать кулоном?

Этого мало. Очень мало. Мое презрение к их отсутствию вынудило открыто бросить вызов. И, возможно, поэтому я разделила с ним тот поцелуй.

Я почувствовала, как нить начала распутываться, как только ублюдок начал терзать мой рот. Я до сих пор чувствую его губы, чувствую, как впивается в спину скелет лесного покрова. Безжалостный поцелуй за считаные секунды превратил меня из воина в безропотную овечку. И это заставило усомниться в себе.

За последние несколько дней я провела инвентаризацию, собрала все известные детали, составила новые теории. Но как бы я ни пыталась собрать их по кусочкам — собрать по кусочкам себя, — я лишь продлеваю свое заключение.

Мне нужно отпустить ситуацию. Я обязана отпустить ситуацию. Теперь причин сделать это множество.

Потому что мучительным был не только поцелуй Тобиаса, но и тот факт, что я должна ждать и требовать большего. А люди в моей жизни мешают поверить, что я этого достойна.

Когда отца известили о моем отсутствии на заводе, пришлось ответить на его дотошное письмо и сообщить, что заболела. Его такой ответ удовлетворил, и он потерял ко мне интерес. Роман больше не поддерживает наши фальшивые взаимоотношения. Нет смысла. Скоро он все равно от меня откупится.

Мама звонит все реже и реже. Не знаю почему — может, снова ушла в себя, но не могу же я помогать ей, если она этого не хочет. Как только она разбогатеет, возможно, попробует получить необходимую помощь специалистов. Но это не отменяет того, что в двадцать лет я чувствую себя сиротой.

Я разрешаю себе немного ненавидеть за это обоих родителей.

День за днем мои отношения с ними постепенно сводятся на нет.

Кроме Кристи, ни одной живой душе нет до меня дела настолько, чтобы быть рядом. Чтобы сделать меня приоритетом.

Может быть, исключением служит тот, кто прислал этот кулон. Но даже у него не хватило смелости заявить на меня права, поддержать свое заявление, свое решение. Сражаться за меня. Не так, как ему следовало бы.

И не так, как я бы того хотела.

Моя самооценка пострадала в том числе и по моей вине.

Я не могу избавиться от ощущения, что случившееся с Тобиасом не просто борьба с мужчиной, который спит и видит, как уничтожить меня, а более пристальное знакомство со своим отражением.

Я хотела его, брата Доминика.

Хотела его.

Так сильно, что питаю отвращение к тем частям тела, которых он коснулся.

В душе я безжалостно тру кожу мочалкой, пытаясь избавиться от всех следов, радуясь жжению и одновременно с этим раздражая следы от укусов на шее и груди. Он порвал кожу вокруг соска, и в поцелуе я ощутила медный привкус вкупе с предательством.

Больной ублюдок.

Но если он больной ублюдок, кем являюсь я? Что говорит обо мне факт, что я не могу перестать представлять, что бы случилось, если бы я уступила ему? Дело не только в том, как он меня целовал. Между нами всякий раз, как он оказывается рядом, пробегает разряд, и это неопровержимый факт. Я запомнила свою первую реакцию на него, когда мы только встретились, — сочетание тревоги и шока. Сейчас все несколько изменилось. Сегодня утром, когда я проснулась, мое белье было мокрым из-за сна, где главную роль играл человек, которого я презираю, правда, это не помешало мне с легкостью довести себя до незабываемого оргазма.

Выйдя из душа, я не стираю с зеркала конденсат. Мне не хочется видеть свое отражение. Оставляя капли на мраморном полу, я ищу полотенце, которое точно оставляла на тумбе, и осторожно иду в свою комнату, чтобы достать другое из бельевого шкафа. Открыв дверь, я кричу от неожиданности, увидев умопомрачительного и опасного Тобиаса в новом идеально скроенном костюме. Мое пропавшее полотенце свисает с его пальцев, а сам он окидывает меня жадным взглядом.

Не обращая внимания на возникшее под его пристальным взглядом возбуждение, я указываю на дверь.

— Пошел вон.

Он продолжает оглядывать меня: от мокрых волос, прилипших к шее, до груди. В его глазах появляется недозволенное одобрение, после чего он опускает глаза на тонкую дорожку волос между ногами.

Я поворачиваюсь спиной, лишая себя права смотреть на него, резко открываю шкаф и вытаскиваю трусики и длинную футболку.

— Тебе нужно уйти, или…

— Или что? — Чувствую его спиной. Его теплое дыхание опаляет кожу между лопатками, и соски тотчас напрягаются.

— Что случилось? — спрашиваю я, вытаскивая из ящика лифчик. — Я ни слова не сказала. Ничего не сделала.

Он медленно поворачивает меня к себе, заворачивает мое мокрое тело в полотенце и завязывает его. Несколько напряженных секунд мы смотрим друг на друга не отрывая взгляда, прежде чем он отходит.

— Надо поговорить. Одевайся, встретимся внизу.

* * *

Надев сарафан, я наклоняю голову, услышав с первого этажа отчетливое бренчание посуды. Сбитая с толку, быстро сбегаю по лестнице, прохожу через столовую и вижу, как Тобиас на кухне Романа… что-то нарезает.

— Что ты делаешь? — требовательно спрашиваю я, замерев в проеме.

— Готовлю, — не отвлекаясь, кратко отвечает он.

— Ты осознаешь, что находишься на кухне Романа Хорнера?

Тобиас… ухмыляется, и я присматриваюсь к нему. Он без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, обнажившими его мускулистые предплечья с венами. От его вида мне становится жарко.

— Тебя веселит мысль, что ты стоишь на кухне врага и готовишь для его дочери?

— Знаешь, это доставляет мне удовольствие.

Он закидывает в рот оливку из открытого контейнера на кухонной стойке, как вдруг хлопает задняя дверь. Я резко подскакиваю и смотрю на Тобиаса, который ведет себя совершенно непринужденно, через секунду в дверях появляется Тайлер.

— Все чисто.

Тобиас удовлетворенно кивает. Когда Тайлер замечает меня, стоящую на другом конце кухонного островка, его взгляд смягчается. Я не могу побороть пощипывание в глазах, увидев ямочку на его щеке. Тайлер направляется ко мне.

— С нашей последней встречи ты стала еще красивее.

Чувствую любопытный взгляд Тобиаса, наблюдающего за нами.

Чем ближе подходит Тайлер, тем больше я замечаю в нем перемен. Его волосы все так же подстрижены по-военному коротко, но сейчас, с загорелой под солнцем кожей, он больше похож на островитянина. В его карих глазах блеск, который отсутствовал, когда я видела его последний раз у Дельфины. Он выглядит здоровым и счастливым. Я воздерживаюсь от того, чтобы обнять его и задать кучу вопросов, на которые отчаянно хочу получить ответы. Меня до такой степени угнетает присутствие в помещении одного ублюдка, что я чувствую себя посторонней.

Если честно, так и есть — я посторонний человек.

Мне кажется странным их нахождение в одной комнате, и это только подтверждает, что я заявилась в разгар того, что началось много лет назад. Они не просто хорошо знакомы — они считают себя братьями. Неважно, насколько близкие у меня были отношения с Тайлером. Его преданность принадлежит не мне, а Тобиасу, испепеляющему нас глазами.

Тайлер останавливается в полуметре от меня, вся его поза выражает сомнение.

— Я соскучился, красотка.

Скрестив на груди руки, я перевожу на него взгляд.

— О, неужели ты вспомнил о моем существовании?

Он вздыхает.

— Я знаю, что ты сердишься…

— Сержусь? — фыркаю я. — Это мягко сказано.

— Си…

Я качаю головой, не желая слушать его дурацкие оправдания.

— Не утруждайся. Что ты тут делаешь?

Он морщится.

— Дела.

Я бросаю взгляд на Тобиаса, который беспардонно отвечает мне тем же самым. Секунды тянутся, но он не собирается давать мне объяснения. Тайлер понимает, какая царит в комнате атмосфера, и, указав большим пальцем себе за плечо, откашливается.

— Мне надо идти.

Тобиас кивает.

— Свяжусь с тобой позже.

— Договорились, друг. — Тайлер смотрит на меня, не желая уходить. — Рад был повидаться, Си.

Я не удостаиваю его ответом. В груди болит, когда он на мгновение задерживается, прежде чем уйти. Он уже на выходе из кухни, когда меня вдруг озаряет.

— Это был ты? — Я смотрю на Тобиаса, который крепко сжимает челюсти, а потом перевожу взгляд на Тайлера. — Ты обещал быть рядом, прикрывать меня. Я считала тебя другом.

— И я прикрою тебя. Всегда. — Тайлер подходит ко мне и берет за руку. — Я твой друг, — заверяет он, бросает взгляд на Тобиаса и обратно на меня. — Нет, Си, я не оставлял кулон. И поверь мне, я за это расплачиваюсь.

И я ему верю. Он был рядом с самого начала. Мысль, что он сдал меня, Шона и Доминика, нелепа и была бы оскорбительной, не отвернись он от меня.

— Я знаю, — не без сожаления признаюсь и глотаю подступивший к горлу ком. Я поднимаю глаза и сержусь на дрожь в своем голосе. — Я так на тебя зла.

— Знаю. И он тоже. — Тайлер кивает на Тобиаса. Наклоняется и целует меня в щеку. — Извини. Просто хотел сказать тебе спасибо.

Не дав времени спросить, за что он меня благодарит, Тайлер отворачивается и размашистым шагом выходит через черный ход. Спустя секунду дверь с тихим щелчком закрывается.

Повисает долгое напряженное молчание, Тобиас возвращается к готовке.

Провожу пальцами по влажным волосам и с помощью резинки завязываю их в небрежный пучок.

— Что у него за дела?

Тобиас смотрит на след от укуса и отвечает:

— Он осмотрел дом и установил систему безопасности.

— Доминик настроил ее несколько месяцев назад.

Тобиас замирает с ножом в руке.

— Ну, значит, мы установили ее заново. — Резкость его тона походит на лезвие ножа, который он применяет против… несчастных помидоров.

Я сажусь на табурет за кухонным островком и не могу удержаться от вопросов.

— Почему ты здесь… занимаешься этим? — Я указываю на то, как он умело нарезает огурец.

Тобиас замирает с ножом, бросает на меня взгляд и снова продолжает орудовать ножом.

— Мы поужинаем и поговорим.

— Зачем?

— Затем, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стать монстром, которым ты меня делаешь. Это бизнес.

— Что конкретно ты надеешься от меня получить? Дружбу? — Я недоверчиво фыркаю. — Не можешь смириться с фактом, что я презираю…

Тобиас поднимает на меня горящие глаза.

— Нет, не дружбу. И мне насрать на то, что ты меня ненавидишь.

— А что тогда?

— О Господи! — Он резко бросает нож. — Я приготовлю ужин. Ты его съешь. Мы поговорим, и я уйду.

— Ладно!

— Ладно! Bordel de merde![3]

Я встаю, резко открываю холодильник, вытаскиваю две бутылки с водой и с грохотом ставлю перед ним.

— Держи!

— Спасибо, мать твою, — огрызается Тобиас и откупоривает бутылку.

На долю секунды наши взгляды встречаются, и мы заливаемся смехом. Меня ослепляет вид его смеющегося лица. Это неправильно, очень неправильно. Я не могу — и не стану — любоваться весельем в его глазах, ослепительно белой улыбкой или контрастом накрахмаленной белой рубашки на его темной коже. Я не могу восхищаться его скулами, или шириной плеч, или видом ремня на узкой талии. Я мысленно возвращаюсь на поляну, где стою перед ним на коленях, и представляю, как накидываюсь на него.

Я понимаю, что он перестал смеяться и видит, как поднимается и опускается моя грудь, замечает выражение моего лица. Он встает по другую сторону, и его взгляд темнеет.

Положив нож, он проводит рукой по волосам и обхватывает себя за шею, когда заговаривает низким голосом:

— Случившееся той ночью… — он бросает на меня взгляд, — спишем на любопытство.

— Хочешь сказать, что это был не ты, но выглядел как ты?

— Ты ни черта обо мне не знаешь.

— А я и не хочу.

Он проводит ребром ладони по столу, собирая нарезанные овощи в миску. Снова повисает напряженная тишина, но я не отдаю должное за намек на чувство вины, которое он показывает. Даже если бы он произнес самые искренние извинения, меня бы они все равно не удовлетворили.

— Если это был не Тайлер, значит, кто-то другой с собрания рассказал тебе о моем присутствии. Ведь так ты обо мне узнал?

Он на миг замирает, словно обдумывая ответ, а затем кивает.

— Команда из Майами. С некоторыми из них у нас сложности в плане лояльности.

— Из-за водителя, который чуть не убил Шона? Того, которого проучил Доминик?

Тобиас кивает.

— Одна из причин.

— Так я и думала.

— Сейчас у нас с братом разногласия из-за его чрезмерной агрессии. Но не могу сказать, что виню его за это.

Тобиас поворачивается к плите и помешивает пасту, а мне странно видеть его в домашней обстановке. Он скорее похож на успешного предпринимателя. На принципиального карьериста. На того, кто управляет компаниями и трахает свою секретаршу. Ее юбка задрана до бедер, а он входит в нее, затягиваясь дорогой сигарой.

Тобиас точно не из тех, кто выполняет черную работу вроде походов в продуктовый магазин. Вот только все не то, чем кажется, когда дело касается этих окрыленных ублюдков.

— Я чувствую, что ты на меня смотришь, — говорит он, стоя ко мне спиной.

— Спишем на любопытство, — возвращаю сказанные им слова. — Ты ездил в магазин?

— В место, где ты обычно покупаешь еду, а потом ее готовишь.

— Умная задница.

— Чувствую, что на нее ты тоже смотришь.

Чувствуя себя виноватой, я отвожу взгляд.

— Ты очень непринужденно ведешь себя на этой кухне. А если сейчас сюда войдет мой отец?

Тобиас оглядывается через плечо, смотря на меня, и я понимаю, что сказала лишнее.

— Проехали, ты наверняка знаешь его график утренних походов в туалет.

На этот раз Тобиас поворачивается ко мне и обхватывает стойку руками.

— Твой отец сейчас в самолете. И единственное, что он обо мне знает, как я получил выплаты от него, когда он сделал меня одиннадцатилетним сиротой. Уверен, ему стало плевать, что с нами, в ту же минуту, как он от нас откупился.

Тобиасу было одиннадцать — значит, сейчас ему примерно тридцать один.

— Ты уверен, что он виновен?

— Я уверен, что он скрыл случившееся. Уверен, что он чертовски продажный в деловых отношениях, а этого уже достаточно. Но дело не только во мне. Мои мотивы не настолько эгоистичны.

— Я этого и не говорила.

— Это бизнес.

— Бизнес. Выходит, тот поцелуй тоже был ради бизнеса?

— Я доказывал правоту, и единственная причина нашего разговора в том, что ты ставишь это под сомнение.

— Если это предложение, то я в нем не заинтересована. Занимайся своими делами в другом месте. Разговор бесполезен, как и твое присутствие в этом доме. Я уже говорила, что не мне расплачиваться за его ошибки, а ты не имеешь права голоса в моей жизни. Я тебе ничего не должна. И на этом наши дороги расходятся, так что ты знаешь, где выход.

Тобиас молнией подлетает ко мне и больно сжимает рукой мой подбородок.

— Мое любопытство вызвано тем, что два человека, которым я доверял больше всего в этом сраном мире, солгали мне и все испортили. Думаю, ты знаешь, насколько это мерзкое чувство. Уверен, недавно ты и сама его испытала.

Проходит несколько долгих секунд, после чего Тобиас продолжает:

— Я потратил большую половину жизни, строя планы и приводя их в действие, пока не появилась ты… — Он сжимает пальцы сильнее, и мне приходится сжать губы. — Я очень пытаюсь вести с тобой беседу как со взрослым человеком. Я был зол и до сих пор злюсь, и гнев утихнет нескоро. Но я сделаю все, что в моих силах, попытаюсь обсудить с тобой происходящее, потому что так поступают взрослые люди. А теперь я тебя отпущу, и ты будешь сотрудничать со мной, потому что, нравится тебе или нет, нам нужно прийти к деловому соглашению. Сейчас у нас обоих на руках козыри. И, возможно, если ты будешь вести себя хорошо, я отвечу на пару твоих вопросов. Разговор — это все, о чем я прошу. Если бы меня интересовал интим с тобой, — он замолкает и опускает глаза на мою вздымающуюся грудь, — я бы уже тебя взял. Мое терпение на исходе, поэтому я объявляю временное перемирие, чтобы мы могли уладить все до того, как не стало хуже. Моргни один раз, если согласна. Дважды, если не согласна.

Разъяренная, я пытаюсь вырваться, и его глаза предупредительно вспыхивают.

Моргаю один раз.

Тобиас отпускает меня, и я разминаю челюсть, чтобы унять боль.

— Господи, ну ты и мудак. — Он отводит взгляд и возвращается к плите. — Так вот как ты поступаешь с женщинами? Вламываешься в их дома, оскорбляешь, а затем насильно кормишь?

Он достает из шкафа дуршлаг и сушит лапшу.

— Ума не приложу, как долго женщины терпят такое отношение. Да и какую жизнь можно построить с человеком, если основывать ее на лжи?

— На доверии, — поправляет Тобиас. — Она основана на доверии, а не на лжи. И сейчас оно на исходе.

— Ты говоришь о доверии. Я говорю про умолчание и недосказанность. Во всяком случае, это то, что я извлекла из случившегося.

— Зависит от человека, с которым ты встречаешься.

— Хорошо, что я ни с кем не встречаюсь.

Тобиас и взглядом меня не удостаивает, когда ставит пасту под холодную воду.

— Твои чувства делают тебя безрассудной, Сесилия, а это чертовски вредит бизнесу. Когда мы познакомились, я говорил тебе: ты хранила им верность по глупым причинам.

— Ты имеешь в виду любовь. Но этой причины больше не существует. Я продолжаю жить. Снова хожу на свидания. Ты сам это знаешь.

Он смотрит на меня, недоверчиво приподняв брови.

Я копирую его позу и поднимаю голову.

— Погоди… так вот в чем проблема? Потому что я хожу на свидания, пытаясь жить дальше, а ты думаешь, что я разболтаю твои тайны следующему же парню, что ляжет в мою постель?

Его молчание бесит.

— Знаешь, до сих пор я пребывала в гораздо худшем состоянии. Злилась, сильно обижалась, но все же не проронила ни словечка. Даже самым близким людям. Твои умозаключения возмутительны.

Он и глазом не моргает.

— Ты ждала. И, следовательно, хранила верность. Хоть на секунду подумай об этом беспристрастно. На моем месте ты бы доверила судьбу всей своей чертовой операции эмоциональной мал… — Тобиас закатывает глаза, увидев выражение моего лица, — двадцатилетней женщине.

— Может, стоило подумать об этом до того, как ты…

Он с иронией качает головой.

— До того, как отправил твоих парней восвояси? Ты продолжаешь доказывать мою правоту. И если мы будем следовать хронологии событий…

— Не смей заканчивать это предложение! Ты нанес мне столько оскорблений, что на всю жизнь хватит. Ты сексистская свинья!

— Думай что хочешь, но я дважды видел, как ты позволяешь эмоциям брать верх над здравомыслием, и не желаю рисковать.

Меня осеняет.

— Мы не разговариваем. Мы ведем переговоры.

Тобиас явился, чтобы заключить сделку.

Я ни разу за время проживания здесь не воспользовалась своим положением. Но прекрасно запомнила, что за все приходится платить. И, кажется, была единственной, кто расплачивался за все. До текущего момента.

— Ты и правда не веришь, что любовь и верность связаны?

— Два разных мира с двумя четкими определениями. Но если поищешь синонимы любви, — говорит он, внимательно смотря мне в глаза, — уверяю, среди них ты найдешь слабость.

— И что конкретно ты предлагаешь? Ты забрал единственное…

Он поднимает брови.

Мое наследство.

— Моя мать.

— Если я перееду сейчас, то потеряю все. Все. Но я пока не могу воспользоваться этой возможностью?

Он пожимает плечами.

— Итак, чего стоят еще несколько месяцев.

Вот его козырь. Он будет ждать, не пойдет в наступление на моего отца, пока я не получу наследство. Шон сказал, что попытается его удержать, а я всего несколько ночей назад призналась Тобиасу, с какой целью сюда приехала. Неважно, откуда у него информация, — это в любом случае рычаг давления.

Вот черт.

Время явить свой козырь, но мы и так его знаем — мое молчание. Если я заговорю, то смогу помешать ему забрать мое наследство и совершить месть. Он замечает это в ту же минуту, как я принимаю решение.

Тобиас поднимает подбородок.

— Назови цену.

— Ты действительно не веришь, что я смогу держать язык за зубами без шантажа?

— Это не шантаж. И то, что тебя на самом деле волнует, доверяю ли я тебе? Ни черта. Не принимай близко к сердцу.

Я открываю рот, чтобы достойно ответить, но Тобиас поднимает руку.

— Прибереги оскорбления на десерт. Тебе нужно подумать, чего ты на самом деле хочешь.

Хочу, чтобы он заплатил. Вот чего я хочу. Хочу лишить его уверенности, унизить так, как он унизил меня. Хочу задеть его гордость и чувства, если он на них способен. Мне в голову приходит мысль.

Его глаза вспыхивают, когда он читает в выражении моего лица цену.

— Сесилия…

— Обещай безопасность моего отца.

— Ты шутишь. — Он чертыхается и, недоверчиво качает головой.

— Это единственное, чего я хочу. Может, он и заслуживает того, что ты сделаешь с ним в финансовом плане, но ты сам сказал, что никогда не навредишь ему физически. Так что плохого, если ты в этом поклянешься?

— Как я уже сказал, у него есть и другие враги.

— Ты их знаешь?

Кивок.

— Еще лучше. Ты за ним присмотришь.

— Сесилия, ты слишком много ставишь на кон. Он все равно пойдет ко дну. Когда это произойдет, зависит от тебя.

Я кладу ладонь на стол и наклоняюсь.

— Хочешь купить мою верность? Тогда дождись, когда деньги окажутся на моем банковском счету, и поручись за безопасность моего отца.

— Ты просишь слишком многого.

— Тобиас, он — мой отец. Уверяю тебя, он за все заплатит. Этот человек уже банкрот по жизни. Компания — смысл его существования. Ты заберешь ее, и гарантирую, что заберешь у него все. Просто дай ему шанс сделать что-то другое с его жизнью после того, как покончишь с ним. — Я обхожу стойку и смотрю на него. Тобиас возвышается надо мной, его тело дрожит от гнева, а на лице застыло мрачное выражение. — Ты лишишь его богатства и статуса, и у него ничего не останется. Трупу мстить нельзя. Считай это защитой своих интересов.

— Я уже говорил тебе, что дело не только во мне.

— Но победа намного слаще, если ты получишь контроль, а ему придется за этим наблюдать.

Приблизительно минуту мы играем в гляделки, прежде чем он наконец кивает.

— Словами, Тобиас.

— С этой минуты и до тех пор, пока мы с ним не покончим, он под нашей защитой.

— Поклянись.

Его глаза вспыхивают.

— Я не стану повторять.

— Хорошо. И что теперь?

Тобиас кивает в сторону разделочной доски.

— Ужин.

Глава 6

Тобиас сидит на полу напротив меня в брюках и накрахмаленной рубашке, с взъерошенными волосами. Он изучает фигуры на доске, а потом забирает одну из моих пешек.

Ужин, который скорее был битвой двух характеров, в основном прошел молча, пока Тобиас наблюдал за тем, как я ем. Я не удостоила похвалой его готовку и не поблагодарила, но и не упрямилась, съев цыпленка и греческий салат до последней крошки, едва сдерживая стон удовлетворения. Я предполагала, что Тобиас уйдет, как только добьется своего. Однако вместо этого он велел мне идти в гостиную, объявив, что мы сыграем в шахматы.

Во время первой игры он сделал меня подчистую, что неудивительно. Если бы не его общество, я бы померла со скуки. Я выбрасываю из головы эту мысль, пытаясь не обращать внимания на то, как он воздействует на меня с расстояния одного метра. Сидеть напротив него было нелегко. Меня утомляло бороться с электрическими разрядами, возникающими в его присутствии.

Ненависть к нему, как и влечение, продолжают расти. В присутствии Тобиаса я всегда зла и возбуждена. Когда я ловлю на себе его горящий взгляд, то замечаю, как он наблюдает за мной.

Дело не в его тактике запугивания или власти, которой он обладает. Дело в интимности, которую я ощутила в том поцелуе, и факте, что его слова и действия во всех смыслах ему противоречат.

Дважды я замечала, как он смотрит на меня с любопытством, и дважды он удерживал меня в заложниках своим янтарным взглядом. Но никто из нас не сказал ни слова по этому поводу.

Да и что тут скажешь?

Ни один из нас не хочет желать другого. Никто из нас не хочет чувствовать что-то кроме ненависти и презрения, но это влечение настолько сильное, очевидное и неприкрытое, что обескураживает.

Я буду чрезвычайно рада не признавать его до самого финала нашего соглашения. Но факт существования Тобиаса само по себе открытие. Он — сущая загадка. Если бы в тот день у бассейна он не пришел, я так бы и оставалась в неведении. Меня тревожит, что Доминик и Шон с такой легкостью держали его в секрете.

Отлично сыграно, ребята, отлично сыграно.

Эти мужчины искусно вводят в заблуждение и преподносят его под видом доверия. Но теперь, вспоминая начало, я вижу картину в целом. И на самом деле не знаю, что еще за всем этим скрывается.

— Это все равно невероятно, — говорю я и двигаю пешку, но ее тут же сметают. Тобиас предвидел все мои ходы с тех пор, как почти год назад пришел в мою жизнь.

— С чего бы? — Он прекрасно знает, о чем я говорю, и это еще сильнее выбивает меня из колеи. Предугадывание чужих мыслей — признак близости.

Я разочарованно вздыхаю. Придется выбирать слова. Вместо этого я решаю промолчать. Игры разума выматывают.

— Знаешь, — говорит он, понимая, что я не желаю обдумывать свой выбор слов, — когда забираешь украденное ворами, они не могут заявить об этом в полицию.

— Это мне известно, но ведь какие-то ответные меры они принимают?

— Да, по глупости и часто. — Он забирает моего коня. — И почему это невероятно? Разве ты не увидела достаточно?

— В некотором смысле да, но…

— Но что? Слишком не по себе от увиденного? В этом и заключается вся прелесть. Ты ни секунды не можешь поверить в то, что происходит у тебя на заднем дворе, и с этим осознанием смириться труднее всего.

— Верно.

Тобиас внимательно изучает мое лицо, и его янтарные глаза вспыхивают.

— Тебе ведь известно о существовании преступных группировок? Но ты никогда не оказывалась в таком окружении? Ни разу не становилась свидетелем перестрелки и не видела посвящения?

— Верно.

Он наклоняется и скрещивает на груди руки, сделав перерыв в игре.

— Ты веришь в существование картеля?

— Да.

— Мафии?

— Конечно.

— Почему? Потому что видела фильм «Славные парни»? — С улыбкой на губах Тобиас качает головой. — Но почему тебе так сложно поверить, что несколько людей объединились по причине, которую посчитали достаточно уважительной для оправдания крайних мер в попытке вызвать перемены?

— Просто это так…

— Когда тебя ввели в дело, ты была точно такой же несведущей, пока сама не увидела.

— Да.

— И ты только что призналась, что все это невероятно. Выходит, разумно предположить, что твое невежество разделяет большинство?

Обдумав сказанное, я киваю.

— Да, я так считаю.

— Для многих видеть — значит верить, а это чертовски убого.

— Мне говорили это сотни раз.

Тобиас улыбается, но я вижу в его глазах гордость. Гордость учителя.

— Шон.

Ты.

— Картели коррумпированы, — произношу я и делаю ход, — как и мафия.

Я смотрю ему в глаза.

— И еще… — Ты. И они всем этим занимаются: от шантажа и грабежей до мелких краж. Братство Ворона так же коррумпировано, так же выступает против закона, как и любая другая радикальная группировка. — Итак, это зло против меньшего зла?

Тобиас кивает, чтобы я сделала ход. Как только я его делаю, его ответный ход приносит ему преимущество в игре.

— Чем ты это оправдываешь? Что тебя отличает? Факт, что ты не причиняешь вред невинным людям?

— Если считаешь, что тебе не грозит опасность, то ты не такая умная, как я считал. Как только мы выбираем цель для уничтожения, то сами оказываемся под прицелом — все мы, без исключений. В подобных войнах нет правил для невинных. Боевые потери из-за объявления войны сводятся к людской порядочности. Независимо от того, хватает ли нашему противнику человечности, чтобы оставить невинных в стороне.

Он доказывает свои слова, сбив с шахматной доски мою пешку.

— Может, закончим игру?

— Нет, — быстро отвечает Тобиас. — Я в трех ходах от победы.

Я делаю ход, а он уже поднимает своего коня.

— Татуировка — очень глупая затея, тебе не кажется? Инкриминирующая. Как ты собираешься все это скрыть?

— У любого обвиняемого всегда есть бремя доказательства[4].

— Не слишком ли высокомерно звучит?

— Нет, это не высокомерие. Всегда будет бремя доказательства, как и исключение из правил. Я жду. Жду противодействия. Жду возмездия. Жду, что меня удивит человеческая натура. Наглядный тому пример — помеха в виде тебя. Но не питай иллюзий, Сесилия. Америка — это корпорация, бизнес. Твоему отцу это известно. Любой, кто обладает властью, сражаясь под флагом, это знает. Роман не дурак. Ему хорошо известно, что у него есть враги, хотя он может не знать их в лицо. А еще ему известно, что один неверный шаг может лишить его всего. Так бывает со всеми игроками. И на каждого человека, занимающего влиятельное или важное положение, всегда найдется тот, кто будет ждать своего часа, чтобы найти слабость, предвидеть следующий шаг и попытаться забрать то, что ему не принадлежит.

Тобиас двигает своего коня вперед. Шах и мат.

— Мы сделали всего лишь два хода, — указываю я.

Я замечаю едва уловимую, но знакомую улыбку на его губах. Когда он поднимает на меня взгляд и замечает мою реакцию, то приподнимает брови.

— Что?

— Ничего.

— Ты увидела во мне Доминика.

— С чего ты так решил?

— Ты впервые за сегодняшний день не смотришь на меня так, словно хочешь убить или переспать.

— Я не хочу с тобой переспать. А вот убийство звучит заманчиво.

— Может, однажды тебе представится возможность. — Он демонстрирует другую улыбку — ту, которая показывает его настоящего, и я пытаюсь не терять голову при виде нее. Почему ему обязательно быть таким красивым? Почему он не может быть непривлекательным? С этим смириться было бы проще. И от мысли, что я пожирала его глазами, а он заметил, становится тошно.

Но я начинаю понимать корень своего влечения. Когда я смотрю на него, вижу Доминика и Шона. Когда он говорит, слышу их голоса. Должно быть, я все еще смотрю на него, потому что он кивает, подталкивая меня к действию.

— Что?

— Ты настоящий шарлатан.

Тобиас сводит брови.

— Объясни.

— Нет.

Он садится у камина и допивает джин, который налил себе из роскошного бара моего отца.

— Выходит, если ты знаешь, что встреча с достойным противником — дело времени…

Он смотрит на меня.

Бесстрашный. Он бесстрашен.

Он ждет, что однажды кто-то его перехитрит. Ждет, что расплатится перед нажитыми врагами своей жизнью и жизнями людей, с которыми связан, и с этим знанием живет каждый день.

Все они знают.

По сути, они солдаты.

Меня возмущает, что за это я проникаюсь к Тобиасу уважением.

Тобиас встает и берет с дивана пиджак. Надевает его, не сводя с меня глаз. Я медленно поднимаюсь, пытаясь понять, в чем он гипотетически признался, но голова идет кругом.

— Безопасность поистине иллюзия, — прихожу я к выводу. Счастливое неведение покинуло меня.

Тобиас опускает голову.

— И обладает огромным могуществом. Но как только ты миришься с этим утверждением, легче идти на риск в поисках более значимых наград. Но это не оправдание глупым поступкам.

В его словах есть правда. При любом раскладе безопасность — иллюзия. Я могу запереться дома на все замки, но шторм сорвет крышу над головой. Могу оберегать свое сердце и никого в него не пускать, но все равно чувствовать боль от одиночества. Могу каждый день из страха делать правильные ходы, но одно движение руки — и меня обыграют.

Каждое решение, что мы принимаем в жизни, — ход, наши противники невидимы. Будь то враг, или болезнь, или соперник, с которым ты спишь, — тебе не дано это узнать, пока противник не заявит о себе.

Логика Тобиаса заключается в том, что все мы — пешки, которыми играют невидимые противники, и один неверный ход или решение мешает нам раскрыть своего врага. Просто оказавшись среди опасных мужчин, я могла поменять своих противников и выстроить свою жизнь иначе. До этого момента я верила, что в какой-то степени бессмертна, но Тобиас правдой только что лишил меня этой веры.

Полагаю, у каждого бывает такой момент, но, как и все, что я открыла за последний год, мое осознание наступило гораздо раньше. Похоже, Тобиас чувствует мой страх, потому что делает шаг ко мне, но спохватывается, разворачивается и выходит из комнаты, закрыв за собой входную дверь.

— Спасибо за ужин и вынос мозга, — бурчу я и, выглянув через покрытое инеем продолговатое окно возле двери, вижу, как он уезжает на черном седане. Машинально запираю дверь и включаю сигнализацию, но спустя секунду осознаю иронию происходящего и смеюсь.

Я заключила сделку с дьяволом, что сохраню его секрет, если он обеспечит моему отцу безопасность. Но безопасность — это иллюзия, и, выходит, его часть сделки выполнить невозможно.

До меня доходит, что мое неминуемое осознание было третьим ходом Тобиаса.

Его истинным шахом и матом.

Я качаю головой и с опаской плетусь по лестнице в спальню.

— Bâtard[5].

Глава 7

Сонно потирая глаза, потягиваюсь в кровати, вспоминая отрывки последнего сна. Говорят, сны — способ подсознания осмыслить то, что пытаешься избежать. Я столько лет воспроизвожу их по памяти, что свято верю в это утверждение. Прошлой ночью мне приснилось солнце, оно находилось так близко, что можно было протянуть руку и коснуться его. Но его жар не обжигал. Это было приятное тепло. А затем сгустились тучи и разверзлись небеса. Я почувствовала на лице прохладную морось, а вскоре вдали показалась радуга. Еще несколько шагов — и я могла бы до них добраться.

В мгновение ока все пропало, и я в одиночестве лежала на поляне, глядя в безжизненное небо. Ветер донес до меня голос матери, зовущей домой, но я не обратила внимания на ее мольбы, пытаясь отыскать свое пропавшее солнце.

В глазах стоят слезы, и я скидываю одеяло.

Открываю застекленные двери, ведущие на балкон. Меня встречает утро, волосами играет ветер, и я приветствую новый летний день. Если по чему-то я и буду скучать в особняке Романа, так это по виду.

Мое внимание привлекает всплеск воды в бассейне. Ее поверхность рассекают сильные мужские руки, которые поднимают небольшую, но сильную волну. Раньше, когда он закатывал рукава, я не замечала его татуировки. Я рассматриваю крылья ворона вдоль лопаток, закрепляющие его положение в королевской иерархии. Как бы мне хотелось выжечь их. Он не достоин двух своих братьев (неважно, кровные они ему или нет), которые беззаветно преданы ему.

Еще одной издевкой я могу назвать его великолепную внешность, рельефные мышцы и гладкую кожу. Тобиас плавно скользит по воде, отталкиваясь мускулистыми ногами. С минуту я любуюсь им, его напряженными мышцами, спортивным телом, по которому стекает вода, а затем он поворачивается, чтобы сделать еще один круг.

Могущественный, грозный, пугающий. Бессердечный и бездушный хищник.

И теперь он вторгся в мои владения, сплел наши жизни с целью доказать свою правоту, что временно я принадлежу ему.

На оставленном на краю бассейна полотенце звонит один из трех телефонов. В двух из них я узнаю модель одноразовых мобильников, которыми пользовался Шон. Слышу тихое «Oui?» и направляюсь к нему.

Когда я подхожу к бассейну, Тобиас яростно раздает приказы и чертыхается, чередуя английский и французский. Он стоит ко мне спиной, а я осторожно слушаю и ничего не могу разобрать, кроме того, что он зол. Его иностранная речь звучит плавно, хрипло, сексуально и обольстительно. Выпрямившись, он поворачивается и видит, как я бесстыдно его подслушиваю. Резко отдав последний приказ, Тобиас заканчивает разговор, откидывает телефон к остальным и опирается руками о бортик бассейна.

— Звучало серьезно.

— И что, по-твоему, ты слышала?

— Le чмок, le тьфу, — я задираю нос и старательно изображаю французского сноба, — le пля, le гав, снова тьфу, а потом merde[6].

Мы смотрим друг на друга, а уже через секунду Тобиас запрокидывает голову и хохочет. Я старательно игнорирую желание улыбнуться, скрещиваю руки на груди и встаю, отставив бедро.

— Я не очень хорошо говорю на французском. Пока. Но будь начеку, Француз.

Его смех стихает, он качает головой, хохотнув, после чего окидывает меня веселым взглядом.

— Итак, какую проблему ты решаешь сегодня?

— Не беспокойся.

— Я не беспокоюсь, просто любопытно, зачем ты опять пришел. У тебя своего дома нет?

— У меня их много.

— Тогда зачем пришел в мой?

— Просто пользуюсь своим положением. Тебе тоже стоит делать это. Вода теплая. — Он разглядывает мою одежду.

— Пожалуй, откажусь. Серьезно, нельзя решать свои проблемы в другом месте?

— Существует два способа решения проблем, — начинает он, и я пренебрежительно закатываю глаза.

— Прекрасно, очередная лекция.

— И два типа людей, — совершенно невозмутимо продолжает Тобиас. — Некоторые каждый день будут проходить мимо мешающей ворсинки или бумажки, лежащей на полу, и убеждать себя, что подберут ее. А другие поднимут сразу же, как заметят. Они узнают, откуда взялся этот листок, выбросят и забудут о его существовании. Но для тех, кто каждый день проходит мимо, это превратится в проблему. Она начнет напоминать гноящуюся ранку. Еще одна незадача, которую нужно разрешить. Еще одна горошинка на тарелке. Они начнут искать ее, ее присутствие станет помехой, но будут убеждать себя, что завтра ее уберут. Пока однажды это не станет напоминать скорее кризис совести, чем горошину.

— Дай угадаю. На твоей тарелке горошин не бывает.

Уголок его пухлых губ презрительно приподнят, когда он отвечает:

— Я охренеть как ненавижу горох.

— Это лишь пылинка.

— Только для человека, который ее поднял.

— И Конфуций изрек: подними пылинку. Ладно, есть еще какая-нибудь мудрость, который ты хочешь сегодня поделиться перед тем, как уйдешь? Мне теперь каждый день рассчитывать на твое внезапное и нежелательное появление?

— Тебе придется смириться, что я буду там, где мне нужно находиться, пока мы не завершим наше дело.

— Ну и ладно. А теперь я откланиваюсь, займусь более интересными делами, чем позволю тебе и дальше иметь мне мозги.

— Не стоит так резко отвергать то, что я предлагаю, Сесилия. Мы могли бы друг у друга поучиться.

— Чтобы ты и дальше пытался меня расколоть в надежде получить информацию о моем отце? Пожалуй, откажусь.

— Я и без того много знаю, но дьявол кроется в деталях. Знай своего противника.

— Мне неинтересно узнавать тебя.

— Твой взгляд говорит об обратном.

Он не ухмыляется, в его тоне, не оставляющем места для возражений, нет и намека на самодовольство. Возможно, он чувствует мое влечение так же легко, как чувствую его я. Еще одна причина, почему он — проклятие на мою голову.

— Не стану отрицать твою красоту, Тобиас. Уверена, ты часто пользовался ей ради выгоды.

Непринужденно рассекая воду руками, он решительно плывет ко мне, стоящей на противоположной стороне бассейна. Похоть обволакивает меня с головы до пят, но я не схожу с места и не протестую, когда он вылезает из бассейна и возвышается надо мной, намеренно вторгаясь в мое личное пространство. По его мускулистому телу стекает вода. Время идет, вода продолжает с него стекать, я намокаю. Он ничего не упускает, устремляя взгляд на мои соски.

— Ты хочешь то, что я предлагаю. Просто слишком упряма, чтобы попросить. Но эта просьба так и вертится у тебя на кончике языка.

— Я хочу, чтобы ты ушел.

Тобиас подходит ближе, и прохладные капли падают мне на грудь и ноги.

— Ты хочешь доверия, которое я не могу тебе дать.

— Мне ничего от тебя не нужно. — Я разворачиваюсь, и в попытке остановить он хватает меня за руку.

Я смотрю на него, а он глядит на меня сверху вниз, увлажняя мою майку и шорты.

— Я не могу тебе доверять. Ты ищешь чуда. Но оно слишком дорогое и позволить себе ты его не можешь. Но мы можем поучиться друг у друга.

— И чему именно ты можешь меня научить? — Я поднимаю руки и провожу ими по его плечам, спускаюсь ниже, впиваясь ногтями во влажную кожу, и удовлетворенно замечаю, как он напрягается, прежде чем медленно поднимаю на него глаза. Тобиас перехватывает мои руки и, сжав их, отпускает.

— Повторю еще раз: мы можем поучиться друг у друга.

Я хмыкаю.

— И чему, по-твоему, ты можешь научиться у горошинки?

Его взгляд меняется, это заставляет меня колебаться, но все же решаю не обращать на это внимания. Это всего лишь очередная игра разума, в которой я не желаю ему потакать.

— Тобиас, я тебе не по карману. Тебе не по силам приобрести мою валюту.

Живот крутит от напряжения, наше дыхание сливается воедино.

— У тебя есть вопросы. Задавай их, Сесилия.

Я отвожу взгляд, не обращая внимания на разлившийся по венам жар. Одна секунда, другая, и он наклоняется.

— Мое предложение не имеет никакого отношения к твоему взгляду, но если бы я коснулся тебя, — он хрипло растягивает слова, — так, как тебе хочется, ты бы не посмела мне отказать.

— Твое поведение становится предсказуемым.

— Да? — шепчет Тобиас. — Тогда я его изменю. — Он наклоняется, и под его теплым дыханием прохладная капля у меня на шее высыхает. — Спрашивай, Сесилия.

Я отворачиваюсь, чтобы помешать ему смотреть мне в глаза.

— Будь по-твоему.

На другом конце бассейна звонит телефон, и мы оба смотрим в ту сторону, после чего Тобиас поворачивается ко мне спиной. В его плечах заметно напряжение, когда он направляется к телефону, а я возвращаюсь в дом. Я подхожу к двери, когда Тобиас уже огрызается на кого-то по телефону. Нет необходимости оглядываться, я и так знаю, что он смотрит на меня. Его обжигающий взгляд я ощущаю за версту.

Глава 8

Раздраженная видом стоящего на подъездной дорожке «Ягуара», вхожу в дом, готовая к очередному сражению, но слышу доносящуюся с кухни раздраженную речь на французском.

— Trouvez-le[7].

Короткая пауза.

— Pas d’excuses. Vous avez une heure[8].

Тобиас заканчивает разговор как раз в тот момент, когда я появляюсь в поле его зрения. Он выглядит озадаченным, что-то яростно печатая на ноутбуке, стоящем на кухонном островке. Прошло всего несколько дней с момента нашей ссоры у бассейна, но теперь ясно, что он твердо намерен извлечь выгоду из своего положения.

— Не потрудишься объяснить, какого черта ты здесь делаешь? — Я прохожу мимо него и открываю холодильник, чтобы достать воду. После похода я покрыта потом. Тобиас едва удостаивает меня взглядом.

— Защищаю свои интересы.

— Может, получится заниматься этим в другом месте, желательно вдали от моего дома?

Он пристально смотрит на экран, а потом резко закрывает крышку ноутбука.

— Putain![9]

Шумно дыша, берет со столешницы один из телефонов и набирает чей-то номер.

— Приведи сюда новенького. Десять минут.

Тобиас проходит через всю кухню, берет ближайшую бутылку джина и наливает его в стакан, наполненный льдом. В глубоких раздумьях он болтает прозрачной жидкостью, заставляя кубики льда позвякивать, прежде чем сделать глоток.

— Не рановато для коктейлей?

Молчание.

— Вот и поговорили, — закатываю я глаза. Я уже на полпути в столовую, когда за спиной раздается голос.

— Знаешь, ты ошибаешься. Эти люди не такие, как ты и твоя мать.

— Что?

— В первый наш разговор ты сказала, что я вел войну за людей вроде тебя и твоей матери.

— Да, и в чем я ошибаюсь?

— Да во всем, — огрызается Тобиас. — Во всем. Ты хочешь выделиться.

— Я име…

— Я тебя понял. Если уж на то пошло, дело не в простых рабочих с завода твоего отца. Это светское мышление.

— Отлично, я неправильно думаю, неправильно люблю, верность моя неоправданная, а еще я всего лишь таскающаяся по округе идиотка. Прошу прощения, но мне насрать на то, что я не вписываюсь в твои стандарты.

Тобиас снова бренчит льдом в стакане и делает еще один глоток.

— Ты и так следишь за каждым моим шагом. Обязательно еще и присутствовать?

— Я убираю чертов беспорядок, который ты мне оставила.

— Не понимаю, почему ты так тщательно меня проверяешь. Не знаю, был ли ты в последнее время на «вечеринке», но ты видел кого-нибудь из своих подчиненных?

Тобиас задумчиво смотрит на меня поверх стакана, а потом опускает взгляд.

Только он открывает рот, чтобы заговорить, как раздается звонок в дверь, и я закатываю глаза.

— Это не твоя штаб-квартира. Это мое временное жилье, так что найди другое место, где будешь раздавать свои приказы.

Проигнорировав мои слова, он открывает дверь. Спустя секунду в дом входят ЭрБи и Терренс.

— Привет, девочка, — здоровается ЭрБи, а Терренс тем временем заговаривает с Тобиасом, переводя взгляд с Тобиаса на меня. — Я думал, ты девушка Дома. А ты уже переметнулась, да?

Лицо горит от унижения и от его взгляда, по которому я сразу понимаю, какого он обо мне мнения.

Манера поведения Тобиаса меняется, и он поворачивается ко мне с серьезным выражением лица.

— Отдай мне ключи.

— Что?

Он опускает взгляд на ключи у меня в руке.

— Отдай мне ключи от своей машины, Сесилия.

— Ага, сейчас.

Он подходит ко мне и протягивает руку, а я вздыхаю, но отдаю их ему. Тобиас поворачивается и швыряет ключи Терренсу, который едва успевает поймать их, когда те попадают ему в грудь, морщась от резкого удара. Тон Тобиаса неумолим:

— Отмыть и отполировать до блеска ее машину: намылить, обмыть губкой и натереть. Когда закончите, она должна видеть свое отражение.

Я делаю шаг вперед.

— В этом нет необходимости, я…

Тобиас взглядом заставляет меня умолкнуть, а ЭрБи окидывает Терренса взором, так и говорящим «ну ты сейчас и облажался». Следом Тобиас обращается к ЭрБи:

— А ты проследи за ним.

ЭрБи кивает, смотря на Тобиаса с явным уважением.

Тобиас не обращает на них никакого внимания, пока они оглядывают холл.

— Ты идешь со мной.

— Нет, не иду. Мне нужно в душ…

— Мы вернемся через час, — говорит он парням и, взяв меня за локоть, ведет к выходу. — Дом никто не покидает. Через десять минут сюда приедет Тайлер.

— Поняли, — отвечает ЭрБи.

Я вырываю руку, и Тобиас обходит свой «Ягуар», чтобы сесть за руль.

— Я хочу поговорить с Тайлером.

— Нет.

— Но я не могу ехать в таком виде! — грубо отвечаю я и скрещиваю на груди руки, пытаясь не сдавать позиции.

— Мы не на гребаное свидание собрались. И разговор не окончен. Садись. В. Машину.

Секунду мы испепеляем друг друга взглядом, а в следующую я сажусь на кожаное сиденье. Вскоре мы летим по дороге в город.

— Не хочешь поделиться, почему пускаешь в дом Романа всех, у кого есть татуировка?

Молчание.

— Ты ведь в курсе, что не обязан этим заниматься? Я могу о себе позаботиться.

Еще больше приводящего в бешенство молчания.

— Если ты настолько нетерпимо относишься к грубости в адрес женщин, то, возможно, тебе стоит повнимательнее присмотреться к своему отражению в зеркале.

Он с легкостью ориентируется на дорогах, а я хмуро смотрю на него, поняв, что от меня наверняка плохо пахнет после двухчасовой прогулки по горам, а кожа липкая от высохшего пота. Волосы на макушке спутались.

— Куда мы едем?

Тобиас хранит молчание, расслабленно ведя машину. Мы едем еще минут десять, пока он не въезжает на парковку банка.

— Хочешь сделать вклад?

Он занимает одно из мест напротив входа.

— Дай угадаю, готовишься к очередному крупному налету?

— Господи, — качает он головой, — просто смотри.

— На что?

— На преступников. Хочу, чтобы ты хорошенько взглянула на это здание и сказала мне, когда их заметишь.

— Серьезно? Мы ищем преступников, опираясь на внешность?

— И это говорит девушка, которая спрашивала, видел ли я кого-нибудь из своих подчиненных.

— Я просто хотела…

— Твои слова нечем оправдать. А теперь давай отыщем преступников, опираясь на логику.

Из банка выходит пожилой мужчина, на вид ему лет восемьдесят, он придерживает дверь перед девушкой.

— Неа.

— Как ты поняла? Потому что он придержал для нее дверь?

— Точно сказать не могу. Но он не похож на преступника.

— А кто похож? Тот, кто одет в толстовку с капюшоном? С татуировками? От кого воняет травкой? Кто носит узкие джинсы? Цветной? А что насчет стрижки? По стрижке можешь сказать?

— Все, все, я тебя поняла! — По шее расползается румянец.

— Нет, не поняла. Смотри.

И я смотрю. Несколько минут внимательно изучаю всех, кто входит и выходит из банка, и отметаю их.

— Не видишь?

— Это же невозможно. Как я должна понять?

— Как насчет этого?

Из банка выходит сорокалетний мужчина в испачканной униформе и забирается в грузовик.

— Явно работяга. Похож на местного и наверняка трудится не покладая рук, обеспечивая семью. Так не должно быть. Я понимаю, что сделала поверхностные выводы, но…

— Кто преступник, Сесилия?

— Я не знаю.

— Что насчет того парня? — Тобиас кивает на входящего мужчину в костюме.

— Не знаю я!

— Тогда смотри дальше.

Я вспоминаю наш разговор и вдруг понимаю, что смотрела на людей, а не на здание.

— Это же банк?

— Думаешь, ничего хуже организованной преступности не бывает? — говорит Тобиас, смотря на вывеску, а потом поворачивается ко мне. — Задай себе этот вопрос. Почему двадцатилетняя сотрудница банка настолько запугана руководством, что приводит свою пожилую бабушку в отделение, чтобы открыть второй банковский счет, который ей не нужен?

— Потому что это ее работа?

— Для того чтобы ее внучка выполнила свою норму, заводя по восемь счетов в день, и смогла сохранить за собой рабочее место. Потому что в провинциальных городках таких, как она, тысячи. Они думают, что подписывают договор с известным банком с кристально чистой репутацией, а через неделю или около того узнают, что они марионетки. Они каждый день под давлением открывают новые счета. Хитроумный ход сильных мира сего, чтобы стоимость акций взлетела до небес, чтобы откармливать разжиревшую корову, потому что им, как и Мидасу, недостаточно богатства. Некоторые открывают счета на умерших людей. Это происходит каждый день на протяжении многих лет, пока эти люди, эти незаметные работники с мизерной зарплатой, отчаянно нуждающиеся в деньгах, испытывают такое моральное давление, что идут на преступление.

— Здесь хранятся и мои деньги.

— Тогда, не осознавая, ты усугубляешь проблему. Все начинается с верхушки. Если думаешь, что плохие парни — те, кто толкают на улице дозу размером с десятицентовик, то это пустяк в сравнении с этими гребаными мошенниками. И самое печальное, что некоторые клиенты даже глазом не моргнули бы, если бы кто-то обратил на это внимание, потому что это не их проблема. Их деньги покрываются правительством, поэтому очень немногих волнует, что они сотрудничают с известным и обличенным преступником. Но если бы клиенты озаботились этой проблемой, то преступникам это бы с рук не сошло. Но сходит и будет сходить. Нужно обличить злодеяния людей сверху. С этим банком проходило одно судебное заседание. Они заплатили огромный штраф, который никоим образом не повлиял на доходы. После слушания генеральный директор ушел в отставку, но срок в тюрьме не отбывал, и вот — они и поныне в этом гребаном бизнесе.

Тобиас снова переводит взгляд на банк с выражением презрения.

— Хочешь найти настоящих преступников? Отследи деньги. Все всегда приводит к чертовым деньгам. Я не утверждаю, что все они заработаны незаконным путем, но утверждаю, что зарабатывающие законным путем всегда связаны с тем, кто зарабатывает незаконно. Этот мир поистине тесен, когда начинаешь сопоставлять факты. Это сброд из одной тусовки. В какой-то момент каждый готов нагнуть другого, и по той же причине большинство остается в одной упряжке.

— Ты говоришь об одном проценте населения? О самых богатых людях планеты?

— Вот тут-то все и становится неоднозначным, потому что это тоже исходит сверху.

— Неужели и правда так было и они избежали наказания?

Тобиас медленно кивает.

— Но большинство уделяет внимание наполовину торчащему соску Джанет Джексон, потому что так их отвлекают от настоящих воров.

— Отвлекающий маневр?

— Да, это происходит с их подачи, и иногда они за это приплачивают. Средства массовой информации легко покупаются или находятся под влиянием людей из одной упряжки, а мир настолько великодушен, что делает всю остальную работу.

Тобиас разворачивает машину и выезжает с парковки. Я изучаю его профиль и чувствую, как меняется мое мнение о нем. Тобиас сыт по горло. Не только рабочими в этом городе, но и всеми стервятниками в округе, которые ежедневно охотятся на доверчивых граждан. А я косвенно была с ними заодно, поскольку стала достаточно взрослой, чтобы открыть банковский счет.

— Итак, я закрываю счет, и это должно повлиять на ситуацию?

— Ты закроешь счет, и тебе станет легче, поскольку ты сыграла в этом определенную роль. Можешь поделиться информацией с десятью людьми, и, возможно, двое прислушаются и закроют счета. Это долгий, медленный и болезненный процесс, а в итоге они все равно выиграют.

— Тогда как бы ты поступил?

— Целился бы в голову, а не в ногу.

Я задумываюсь и поворачиваюсь к Тобиасу, рассматривая его густые темные ресницы.

— Если ты не доверяешь мне, зачем так упорно все это втолковываешь?

— Мы заключили сделку. Я ей повязан. Если интересуешься, нет ли у меня дел поинтереснее, ответ — да, есть. Ты спрашивала о проверке, но я могу на пальцах одной руки пересчитать людей, которые знают тебя настоящую.

Он включает на светофоре фары и поворачивается ко мне.

— Те люди на вечеринках… все они играли свою роль, которая никак не связана с прицелом в ногу.

Роман. Мой отец — часть выстрела в ногу.

— Выходит, все они ищут способ заполучить голову чудовища?

Несколько долгих секунд он не сводит с меня, одетую в топ и шорты, взгляда, а потом вжимает педаль в пол.

Отношения с Романом — личное дело Тобиаса, но он сейчас поведал, что дражайший папуля всего лишь вершина айсберга. Не так давно я спросила Тобиаса, насколько этот айсберг крупный, как далеко он заплыл, и он показал мне вид с высоты птичьего полета… из космоса.

* * *

Снова шахматы. Но в этот раз я использовала полученный опыт. Мне удалось забрать одну из его пешек, а когда Тобиас это понял, я заметила удивленный взгляд.

— Лучшее лето в моей жизни, — ворчу я, пока он бренчит льдом в стакане.

— Чем займешься, когда оно кончится?

— Уверена, ты в курсе моих планов на колледж.

— В курсе. — Тобиас двигает пешкой, и прядь густых волос падает ему на лоб. Я подавляю внезапное желание протянуть руку и убрать ее. — Но чем ты займешься?

— После? Еще не знаю. Точно не пойду по отцовским стопам в семейном бизнесе, но ты и не предоставил мне большой выбор.

— Тебе плевать на его компанию.

— Неправда. Меня очень волнует будущее его работников.

Повисает молчание, Тобиас взбалтывает лед в стакане и произносит:

— Роман скопировал идеи Цукерберга, а потом обанкротил своего первого делового партнера, чтобы получить контроль над их компанией. Предприятие было небольшим, но так он заполучил прибыль, которая позволила ему сыграть в большой игре.

Я откидываюсь на спинку стула, потрясенная информацией о грязных делишках отца.

— Когда?

— За несколько лет до твоего рождения. Так он нажил своего первого врага. Джерри Сигала. В чем ирония? Он возвращается точно таким же, мать его, жуликом.

Я прикусываю губу и, подняв глаза, вижу, как он на меня смотрит.

— Ты уверен?

Очередной тройной поворот кубиков льда в стакане, после чего Тобиас допивает и встает.

— Ты что, ночуешь в лесу?

Он надевает пиджак.

Тобиас кивает на мое место возле камина.

— Не трогай доску.

— О, так ты вернешься. — Я встаю. — Жду не дождусь.

Тобиас подходит ко мне зловещей походкой, а я сдаю назад и отворачиваюсь, чтобы не замечать, как он на меня влияет. Когда я упираюсь бедрами в край дивана, прятаться больше негде, и с его следующим шагом меня охватывает жар, парализующее осознание того, что стоит Тобиасу протянуть руку и коснуться меня, тело среагирует. Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать его аромат, а он внимательно смотрит на меня.

— Что в тебе такого? — спрашивает он тихим голосом. Я воспринимаю его вопрос как очередное оскорбление, попытку понять, что во мне увидели Шон и Доминик.

Делаю шаг в сторону, чтобы дышать стало чуточку легче, но он придвигается ко мне.

— Может, дашь подсказки? Это все, о чем я прошу. Может, будешь стучать перед тем как войти?

Он наклоняется, проводя носом вдоль моей шеи, не касаясь кожи.

— Нет, — раздается еле уловимый шепот, но ответ такой громкий, словно он его прокричал. Спустя мгновение входная дверь закрывается, а я стою и смотрю ему вслед, чувствуя тяжесть в конечностях. Тобиас меня бесит, и ссоры с ним начинают казаться бессмысленными.

Той ночью мне снятся янтарные глаза и светлячки.

Глава 9

На следующе утро я просыпаюсь от звука знакомого голоса, доносящегося с первого этажа. Раздраженная, чищу зубы, бегло осматриваю себя в шортах и топе и убеждаюсь, что выгляжу прилично. Когда слышу второй голос, сбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Я вхожу на кухню, и меня застает врасплох Тобиас, одетый в элегантный, безукоризненный деловой костюм. Я первым делом чую аромат его недавно нанесенного одеколона, и только потом замечаю Джереми. Он занят тем, что разворачивает ноутбук, но, заметив меня, расплывается в улыбке.

— Привет, я заскочил на минутку.

Он отводит взгляд, снова занявшись делом, а я прислоняюсь бедром к столешнице и прожигаю ему в голове дырку. Жадно высматриваю, есть ли в нем какие-то изменения. За восемь с лишним месяцев, что мы не виделись, у Джереми немного отросла борода, и он в привычной для себя одежде: футболке и темных джинсах с подтяжками. Подтяжки в тонкую полоску, которые я нашла на барахолке и купила, потому что считала его другом. Я вспоминаю, как мы болтали по вечерам, но прогоняю эмоции и позволяю взять верх возмущению. Не обращая внимания на изучающие меня янтарные глаза, направляюсь к кофеварке и включаю небольшой телевизор на столике, чтобы посмотреть утренние новости.

Потянувшись за сахаром, обнаруживаю, что коробка пуста. Бросив взгляд через плечо, замечаю на губах Тобиаса самодовольную улыбку, с которой он поднимает чашку, и, прищуриваясь, смотрю на него.

Джереми смотрит на нас поверх ноутбука, который только что подключил к сети.

— Вижу, вы прекрасно ладите.

Мы оба переводим на него взгляд, и он издает недвусмысленный смешок. Чувствуя, что теряю самообладание, поворачиваюсь и открываю шкафчик над кофеваркой, замечаю еще одну коробку с сахаром на второй полке, но мне до нее не дотянуться. Встав на цыпочки, тщетно пытаюсь достать, когда чувствую спиной приближение Тобиаса.

— Я сама, — огрызаюсь и, взяв из ящика лопатку, пытаюсь подцепить ею коробку, чтобы подвинуть к себе. Коробка падает мне на лицо. Чувствуя, как горит нос, слышу действующие на нервы смешки от Тобиаса. Я на грани того, чтобы разразиться праведным гневом. Отбросив смущение, готовлю себе кофе и игнорирую обоих мужчин, упрямо смотря на экран телевизора. Спустя минуту Джереми заговаривает:

— Как дела, Си?

Облокотившись на столешницу, наклоняюсь и увеличиваю громкость.

— Злишься на меня, да?

Чувствую, как они переглядываются у меня за спиной. Мне все равно. Но жжение в спине дает понять, что, возможно, моя одежда слишком открытая. Оглядываюсь, чтобы увидеть причину моего дискомфорта. Наклонив голову, Тобиас смотрит на меня странным взглядом, а потом снова поворачивается к Джереми.

— Все хорошо?

— Он показал мне, как это сделать, только один раз, но… — Джереми смотрит в мою сторону, и я понимаю, кого он имеет в виду. Они беспокоятся за сохранность ноутбука.

Мужчины еще раз, без слов, обмениваются взглядами, а я тем временем пью кофе и притворяюсь, что смотрю новости. Несколько раз постучав по клавиатуре, Джереми заговаривает:

— Думаю, все хорошо.

— Думаешь или знаешь? — сурово уточняет Тобиас.

Джереми раздраженно вздыхает.

— Стало бы проще, если бы ты разрешил мне…

— Я разберусь с этим, — рявкает Тобиас.

— Слишком гордый, чтобы связаться с родным братом? — спрашиваю я, стоя к нему спиной.

Снова молчание.

— Как он сейчас поживает, Джереми?

Многозначительная пауза.

— Я не знаю, Си.

— Ну разумеется.

Спустя секунду чувствую, что Джереми стоит рядом. Я не могу смотреть на него. Не могу дать ему увидеть, что одно его присутствие делает меня слабой.

— Знаешь, мы скучаем по тебе.

— Правда? — Я делаю глоток кофе, не в силах скрыть в голосе горькую обиду. — Классные подтяжки.

Краем глаза вижу, как он подцепляет их большими пальцами.

— Ты знаешь, что они мои любимые.

— Рада узнать, что тебе не на все начхать.

— Ты дорога мне. — Его вздох больше напоминает расстроенное ворчание. Его босс, без сомнений, замерев, с явной угрозой смотрит на него. Джереми разрывает от желания попросить у меня прощения и угрозы получить неотвратимое наказание. Такое ощущение, будто ни один из парней не отважится вступить в противоборство с этим ублюдком.

— Не беспокойся обо мне. Восемь месяцев же не волновался.

— Да брось, — возражает Джереми, — ты же знаешь, что мы не могли…

— Хочешь узнать, как я поживаю? — Я поворачиваю голову и смотрю ему в глаза. — Можешь передать Шону, что теперь я на собственной шкуре понимаю, что чувствуют плененные птицы.

— У нас все улажено, — резко говорит Джереми Тобиас, явно намереваясь побыстрее закончить наш разговор. — Свяжусь с тобой позже.

Немного погодя раздается предупредительный сигнал, и от входной двери доносится голос Рассела.

— Эй, чувак, нам открываться через двадцать минут. Миссис Картер хочет с утра проверить свою колымагу.

Он говорит про гараж — место, которое я считала вторым домом. В голове не укладывается, что может сделать время и расстояние. Сейчас кажется, что все происходило в другой жизни. Я еле сдерживаюсь, чтобы не свернуть за угол и не взглянуть одним глазком на Рассела. Но не делаю этого, потому что, похоже, он не заинтересован во встрече со мной. Может, все дело в Тобиасе и его пугающей харизме.

Но это неважно. Эти мужчины мне не друзья. Они посвящены в секреты, к которым я не допущена. Там, где когда-то мне было место, теперь я просто обуза.

— Еще увидимся, Си, — произносит Джереми, но я не смотрю в его сторону. Я не проронила ни словечка. Чувствую его разочарование, когда Джереми поворачивается и уходит.

Включаю телевизор, чтобы пресечь на корню любые беседы с Тобиасом. И испытываю облегчение, когда он погружается в работу на ноутбуке. Проходит несколько минут, и стук по клавишам прекращается, когда ведущий выступает с экстренным сообщением.

«Прошлой ночью в ходе успешно проведенной операции американскими военными был убит лидер террористической организации. Вскоре стало известно, что крупные средства массовой информации описали объект в качестве “строгого религиозного деятеля”, что привело в ярость некоторых американцев, которые начали высказывать свои возражения в социальных сетях…»

— Бред!

— Бред!

Наша одинаковая реакция заставляет меня повернуться к Тобиасу, который так же оторопело смотрит на телевизор, стоя по другую сторону. Он расстроенно проводит рукой по лицу, а я отворачиваюсь и выключаю телевизор. Некоторое мгновение мы стоим молча, а потом он отходит и выливает кофе в раковину.

— Какая мерзость.

— Согласна. С каких пор стало нормальным, что журналисты очеловечивают террор…

— Нет, кофе. Тебе нужен френч-пресс и приличная кофемолка.

Сбитая с толку, я смотрю на его спину в светло-голубой рубашке, которая идеально облегает его широкие плечи.

— А ты избалован всем французским. Уверена, у тебя была масса вкусов на выбор.

Тобиас поворачивает голову, кладет ладонь на стол и смотрит на меня, изогнув бровь.

— Мы по-прежнему говорим о кофе?

— Конечно, о кофе! — недоумевая, огрызаюсь я. — И я удивлена, что ты еще не сменил адрес для доставки.

Кухню заполняет его раскатистый смех. Я обхватываю себя рукой за талию, пока он внимательно изучает меня со своего места.

— Они и впрямь тебе дороги.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я уже тысячу раз тебе говорила. В нашей сделке нет необходимости. Это ты раздал мне козыри для игры. Я и без сделки хранила бы молчание.

Уголок его губ приподнимается.

— Осторожность излишней не бывает. Тебе ведь известно: нет ничего страшнее…

Я резко взмахиваю рукой.

— Птица, неспособная летать, остается птицей, а человек, неспособный на любовь, — пустое место, — парирую сухим тоном и подхожу к Тобиасу. Ставлю чашку в раковину рядом с его кружкой и поднимаю глаза. — Как я уже сказала, тебе не по карману моя валюта. — Теперь я чувствую выброс напряжения, и он неизбежен. Глаза Тобиаса с каждой минутой нашей очной ставки горят все ярче.

— Нежность, обожание, преданность, тепло, привязанность — все это синонимы любви. — Я поворачиваюсь, собираясь подняться наверх, но Тобиас хватает меня за локоть и притягивает к себе. Между нами проскакивает искра, которая оглушает на пару секунд. Словно гром и молния. Невозможно оставаться невосприимчивой к его потрясающему телосложению, страсти в глазах и дразнящему аромату. Сила моего влечения растет с каждой минутой. Чем больше я пытаюсь его отрицать, тем чаще оно показывает свою неприглядную сущность.

— Пожалуйста, только без синяков. У меня сегодня вечером смена.

Тобиас ослабляет хватку.

— У тебя слишком легко появляются синяки. Думаешь, я тебя не понимаю?

— Ты меня не знаешь.

Он наклоняется, касаясь дыханием моего уха.

— Я знаю тебя. — Он убирает с моего плеча волосы, и я с трудом сдерживаю дрожь, которая пробегает по телу от этого легкого прикосновения. — И ты боишься, что я так много про тебя знаю. — Тобиас поднимает палец и еле ощутимо проводит им по моей ключице. — Ты считаешь это любовью, но правда в том, что ты одержима, — он медленно проводит подушечкой пальца по моему горлу, а затем очерчивает им мои губы. Напряжение между нами так сильно, что от осознания того, что происходит, начинают подкашиваться ноги. — И сейчас ты под кайфом. Единственная валюта, что у тебя есть, — это кайф. — Я резко отстраняюсь, но Тобиас наступает на меня. Он проводит взглядом от моей резко поднимающейся и опускающейся груди до губ, а потом делает шаг назад, забирает ноутбук и выходит из кухни.

Глава 10

«Ты одержима».

Груз этого заявления всю смену ощущался на плечах.

— Ты уверена? — спрашивает Мелинда, собирая оставшиеся контейнеры.

— Что, извини?

Она внимательно смотрит на меня. На лице подруги явное беспокойство, а я пытаюсь воскресить в памяти наш разговор. Она хочет свести меня с юным пастором из ее церкви. Мелинда далеко не дура. Она научилась предугадывать мое настроение. Нередко приносит с собой второй ланч, чтобы я обязательно поела. Мне приятно знать, что она дорожит мной и по-матерински опекает.

— Да, — отвечаю я, вытирая наше рабочее место. — Просто пойду домой.

Мелинда замирает, пока мы собираемся.

— Милая, прошло несколько месяцев. Я не хочу, чтобы ты и дальше чахла.

Несколько месяцев. И именно сегодня, как никогда, я чувствую тяжесть этой правды.

«Ты одержима».

— Все хорошо, — заверяю я подругу. — Я недавно ходила на свидание.

От этой информации она оживляется.

— О, правда?

— Да. Отличный парень. И мы снова встретимся, — ложь дается легко, но я не чувствую за собой вины, увидев в глазах Мелинды облегчение. Порой своей назойливой болтовней она сводит с ума, но я привязалась к ней и считаю своей подругой.

— Я так рада. — Она чуть не выпрыгивает из штанов. — Извини за такие слова, но какой же он дурак. И обещаю тебе: он пожалеет, если еще не начал жалеть. Поверить не могу, что он просто взял и бросил тебя.

Мы обе понимаем, что она говорит про Шона, но я отвожу глаза в сторону. Когда конвейерная лента останавливается, оповещая о конце смены, Мелинда подходит ко мне и нерешительно обнимает.

Я крепко обнимаю ее в ответ.

— Я буду по тебе скучать.

Мелинда отстраняется и обхватывает руками мои плечи.

— Но по моей болтовне скучать точно не будешь. — Она смеется и подталкивает меня локтем. — А вот мне будет не хватать такой слушательницы. Когда ты уезжаешь?

— Осталось всего несколько месяцев.

Мелинда подмигивает.

— Проведи их с пользой.

Я киваю и умудряюсь изобразить искреннюю улыбку, когда она выходит с линии, чтобы отметиться на выходе. Я плетусь за ней, мыслями возвращаясь к утреннему разговору на кухне. Для всех, кто близко меня знает, теперь я девушка с разбитым сердцем, которая замкнулась в себе.

Тобиас тоже видит меня слабой, но ирония в том, что люди вроде Мелинды, которые каждый день с трудом сводят концы с концами, и моя привязанность к ней и к остальным из нашего круга, вынуждает меня молчать и уступать. Если бы я хоть на секунду подумала, что Тобиас собирается навредить Мелинде или тем, кто мне дорог, то уже давным-давно подала бы сигнал. Но это не тот случай. И вопреки моей ненависти к Тобиасу я знаю, что он планирует вернуть жителям этого города власть.

И этот план я полностью поддерживаю.

Делает ли меня плохим человеком желание, чтобы мой отец из-за этого страдал? Возможно.

Но это та роль, которую я выбрала сама.

И, возможно, отчасти мое неуважение к отцовскому благосостоянию связано с затаенной злобой на то, что предпочел мне свою империю.

Может быть, потеря состояния принесет отцу столь необходимое смирение и даст ему второй шанс, шанс отыскать более значимую цель. Я знаю, что меня сильно изменило смирение. И эти уроки я не воспринимала как должное, даже если в процессе они казались такими.

Но если Доминика я считала холодным, то его брат гораздо более черствый. Неприступная стена, которая считает любовь всего лишь помехой.

«Плохо для бизнеса».

«Ты одержима».

На меня накатывает злость, когда я забираю из шкафчика телефон и читаю сообщение, в котором Кристи сообщает, что она на свидании и позвонит завтра. Теперь подруга выходит со мной на связь каждый день. И я знаю, что это связано с тем, что она меня жалеет. Волнуется за меня.

Я не могу даже своего злейшего врага заставить воспринимать меня всерьез, потому что рассекаю по городу со своей душевной болью, как с клеймом на лбу, и это отравляет мне существование.

Захлопываю дверцу, чувствуя, как вокруг меня змеей свивается раздражение. Мои близкие ходят подле меня на цыпочках, беспокоясь о моем состоянии. И в эту секунду меня осеняет омерзительная мысль.

Я становлюсь своей матерью.

* * *

«Одержима».

«Одержима».

Я действительно зависима?

Если быть честной, с парнями как раз это я и чувствовала. Они кормили меня этими ощущениями по очереди. Но в этом и есть суть любви, ведь так? Она во многом и есть наркотик, на который люди подсаживаются. Тот, что разрывает душу напополам, когда теряешь любовь.

И, возможно, именно охота за любовью заставила меня сегодня нарушить правила. Восемь месяцев молчания. И если я наркоманка, то без дозы прожила слишком долго.

Воспроизводя в памяти то, что случилось на кухне, в физическом смысле я чувствую, как усиливается напряжение на тонкой нити, что связывает нас троих.

Тобиас снова меня провоцировал.

А я снова его хотела.

Чувствуя вину и съежившись от этой мысли, я еду по дороге, ведущей к таунхаусу. Я ни разу не вела себя как взбесившаяся бывшая, а уже давно пора это сделать.

Когда я приближаюсь к их дому и фары освещают знак «СДАЕТСЯ В АРЕНДУ», чувствую, будто эта нить натягивается еще больше.

Гнев охватывает меня, я выхожу из машины, не выключая двигатель, и иду к дому. На крыльце прикладываю ладони к стеклу, чтобы разглядеть, что творится внутри. Пусто. Ни намека на жизнь. Ни намека на воспоминания, которые здесь родились.

Все исчезло.

На обратном пути к машине я понимаю, что трава высотой минимум в метр, а это значит, что место пустовало месяц или дольше. Чутье подсказывает, что намного дольше.

Сев за руль, несусь по дороге. В висках стучит кровь, а я пытаюсь понять, как так вышло. Где сейчас живет Тайлер? Я видела его недавно, а значит, он не может жить далеко, и остальные тоже. Шон должен был понимать, что его просьба не искать их обходится мне слишком дорого. И до сегодняшнего дня я относилась к ней с уважением из-за его обещания «однажды».

Негодуя из-за сегодняшнего открытия и намереваясь получить ответы, я мчу по дорогам, которые знаю наизусть. Когда я оказываюсь на стоянке перед гаражом и резко бью по тормозам, с облегчением вижу свет в лобби. Неизменный символ моей прежней жизни. Из гаража доносится тихая музыка, когда передо мной появляется Рассел. Он смотрит, как я подхожу к двери и легонько в нее стучу. Я знаю, что он меня видит. Когда дверь мне не открывают, стучу снова — и теперь делаю это громче.

— Открывай дверь, Рассел, — требую я. Сердце колотится при виде заброшенного дома.

Ничего.

— Рассел! — Я подхожу ближе и смотрю через толстое стекло лобби, когда на мой стук никто не отвечает. Рассел отворачивается, чтобы избежать моего яростного взгляда, и в эту минуту к нему подходит Джереми. Стоит ему заметить меня, как и он опускает голову.

— Я просто хочу с вами поговорить, — взмаливаюсь я, стоя по другую сторону толстого стекла и зная, что они слышат каждое слово. В следующую секунду свет выключается, и Рассел уходит в гараж. Джереми придерживает дверь, застыв, когда слышит меня.

— Не делайте этого! — умоляю я и стучу в окно. — Пожалуйста, не поступайте так со мной, мать вашу! Джереми! — Он останавливается, и я вижу в его позе неподдельное сожаление. — Пожалуйста, Джереми! — Вижу, как он в расстройстве сжимает челюсть, не поднимая глаз, а потом заходит в гараж. В ярости отступаю и осознаю правду, с которой боролась весь день.

Я действительно одержима.

Ничтожная девчонка, которая с первого слова не может понять, отказываясь отпускать.

Будь я честной с самой собой, то увидела бы в лице каждого, кто теперь на меня смотрит, жалость и беспокойство. Их отказ стоил мне гордости, самоуважения и уважения всех моих знакомых.

Я заплатила за любовь гораздо дороже ее реальной цены.

И давно пора вспомнить, как нужно сражаться…

Глава 11

Налив себе в один из хрустальных бокалов Романа виски со льдом и выпив его до дна, я ныряю в бассейн. В небе висит полумесяц, а я, чтобы успокоить гнев, делаю несколько кругов, наслаждаясь теплой водой.

Пока я выбиваюсь из сил, пытаясь придумать хоть одну причину, почему они приложили столько усилий, чтобы исчезнуть, меня охватывает разочарование. Обман и унижение — я выставила себя дурой из-за двух мужчин, которые за эти бесконечно тянущиеся месяцы даже не удосужились появиться.

И ради чего?

Теперь я чувствую, что потерпела крах, неизбежное разочарование. Несколько месяцев я пыталась убедить себя, что живу, отпустив их, тогда как на самом деле ждала.

Больше я не буду врать себе и напрасно любить.

Никто из мужчин, которым я отдала свое сердце, не вышел из тени, чтобы заявить на меня права.

Я питала иллюзии, веря, что хотя бы с одним из них у меня есть будущее.

Насколько сильными могут быть их чувства, если между нами столько лжи? Мне представлялось прекрасным то, что мы пережили, но время предоставило мне доказательство, что чувства были не взаимными.

Прошло чуть больше восьми месяцев с тех пор, как я танцевала на улице с Шоном. Все это время я старалась жить обычной жизнью. Память о том дне держала меня на привязи.

Но так и поступают наркоманы: отрицают наличие проблемы и прикрывают ее оправданиями. И только от меня зависит, как себя спасти.

Так что с меня довольно.

Я покончила со своей нездоровой зацикленностью двумя мужчинами, которые не заслужили восьмимесячной безответной привязанности. Я более не желаю понимать их мотивы и причину их отсутствия.

На данный момент я просто хочу порвать нить, которая нас связывает, и освободиться от боли безответной любви.

Обессилев от плавания и захмелев от виски, я выхожу из бассейна и встаю под уличный душ, чтобы смыть с волос хлорку. Завернувшись в полотенце, иду наверх и на полпути в комнату чувствую, что я не одна.

Раздраженная, заворачиваю за угол и вижу, как Тобиас листает книгу, лежавшую на моей тумбе. Он одет в костюм, галстук свободно свисает, а волосы идеально зачесаны назад. Я прохожу мимо него и, скинув полотенце, иду к шкафу, чтобы достать шорты и футболку. Замерев, чувствую на себе пристальный взгляд Тобиаса.

— Ты здесь по делам или это часть моего наказания?

Он резко захлопывает книгу.

— Ты получила ответ. Они приняли решение.

И их решением стала не я.

Принятие. Один из пяти шагов, верно? И поэтому я не позволяю жалящим словам проникнуть в мое ожесточившееся сердце. Вместо этого я ищу в ящиках одежду.

Секунды тянутся, Тобиас продолжает молчать, однако я чувствую его изучающий взгляд.

Намереваясь свести к нулю его попытку запугать меня, поворачиваюсь к нему лицом и развязываю верх от купальника, позволяя ему упасть на пол. Именно этот топ в день нашего знакомства он держал, чтобы унизить меня.

— Что-то еще? Очередная лекция о горошинах или пешках?

Я выпрямляюсь. Соски напряжены, вода стекает по коже и собирается на ковре у моих ног. Тобиас встает у края кровати, равнодушный к моей наготе и вызывающему поведению, а я медленно развязываю плавки, и ткань падает на пол. Ничего такого, что бы Тобиас не видел, но я замечаю появившееся в его глазах удивление, когда, обнаженная, поднимаю голову и поворачиваюсь к нему лицом. Я больше не позволю ему запугивать меня. Пришло время разорвать нить.

Тобиас пожирает глазами мою обнаженную плоть, на скулах играют желваки, когда он оценивает масштабы развернутой мною войны.

— Я знаю, кто ты, — наконец заговаривает он. В его голосе слышно предупреждение, которое видно и в его глазах.

— Правда? — с вызовом спрашиваю я. — Сомневаюсь.

Он делает ко мне шаг, но я и бровью не веду. Воздух сгущается, когда он бесцеремонно пожирает голодными глазами твердые линии и изгибы моего тела. Чем ближе он оказывается, тем сложнее игнорировать притяжение.

— Сесилия Лиэнн Хорнер, родилась восьмого июня тысяча девятьсот девяносто пятого года. Рост — сто восемьдесят сантиметров, вес — шестьдесят пять килограммов. — Он делает еще шаг, вода ручейками стекает по моей спине. — Внебрачная дочь миллионера Романа Хорнера и Дианы Джонстон.

Тобиас пожирает меня глазами, пока я упиваюсь притяжением, которое усиливается при его приближении.

— Это должно меня впеча…

— Тихоня, выросшая на любовных романах и живущая рассказами своей лучшей подруги, пока ее мать коллекционировала парней и штрафы за вождение в нетрезвом виде.

Я сдерживаю ком в горле, когда Тобиас, сделав последний шаг, нависает надо мной и я ощущаю запах кожи и цитрусовых. Он поднимает руку и берет меня за подбородок, проводит большим пальцем по нижней губе, запускает подушечку мне в рот, ведет ею по зубам. Я отворачиваюсь, а Тобиас наклоняется, шепча:

— Олицетворение недостатка родительского внимания, ты росла вдали от отца, не принимавшего участия в твоей жизни, и поставила перед собой цель заботиться о матери. Ты была хорошей девочкой, пока тебя не подвело любопытство и ты не пропустила выпускной бал, поскольку в это время расставалась с девственностью.

Потрясенная, поворачиваюсь к нему.

— Может, потому что ты чувствовала, что твой парень выждал приемлемый срок, а не потому что тебя обуревала страсть, к которой ты так отчаянно стремилась.

Я быстро отвожу глаза в сторону, но Тобиас наклоняется, чтобы перехватить мой взгляд, и удерживает его — меня — в плену. Мое тело поддается, пульсируя от гнева и стремительно растущего желания. Тобиас осторожно ласкает мое лицо, анализируя мой жизненный путь.

— В подростковые годы ты взяла на себя роль ответственного взрослого и сознательно провалила выпускные экзамены, став в классе высшей школы Торрингтона третьей. Либо с целью избежать внимания назло папочке и остаться незамеченной из-за идеальной посещаемости и школьных грамот, либо чтобы твоя мать не чувствовала себя виноватой из-за того, что не может оплатить обучение в университете Лиги плюща — на случай, если папочка не придет на выручку. В конце концов, гораздо безопаснее держаться в тени и пользоваться ошибками своей матери в качестве оправдания, чем попробовать рискнуть.

— Довольно! — с яростью произношу я.

Теперь, когда он анализирует мою жизнь, мои решения, я не могу отвернуться.

Тобиас придвигается, и я оказываюсь прижатой к нему.

— Что тебя утешает? Ты воспользовалась нервным срывом своей матери как поводом скинуть с себя родительскую ношу и все же дала себе возможность прикинуться мученицей. А это подводит нас к главному. Ты заявляешь, что поступила так ради матери, но правда в том, что приезд сюда подарил тебе возможность сбежать. Ты впервые по-настоящему вкусила свободу.

Я стою перед Тобиасом обнаженная телом и душой, а он обхватывает мое лицо руками.

— А теперь ты снова прячешься, потому что, рискнув и впервые пожив своей жизнью, не получила того, что надеялась получить. Но я тебя вижу, Сесилия. Я. Тебя. Вижу. Ты продолжаешь отдавать себя, свое сердце, свою верность первому встречному, но причины своему поведению не понимаешь, а она мучительно проста. Твоя мать — самовлюбленная эгоистка, твой отец избежал ответственности, ты чувствуешь, что мои братья воспользовались тобой и бросили, и постоянно храбришься, тогда как тебя засасывает тоска.

Тобиас приподнимает мой подбородок, по щеке стекает слеза. Я разрешаю ему смотреть на нее, собирать последние остатки своей слабости, а потом он нежно смахивает ее большим пальцем.

— Тебе грустно и одиноко. Ты круглыми сутками сидишь в стенах этого дома, и мне стоило бы на это наплевать, но я понимаю, что в этом есть и моя вина. Я перевернул твою жизнь вверх дном и…

Удар ладонью по его щеке приносит тошнотворное удовлетворение. У Тобиаса вырывается рык, он хватает меня за запястья и прижимает к шкафу.

С секунду я смотрю ему в глаза, а потом он грубо целует меня. Судя по всему, Тобиасу доставляет удовольствие моя боль, и мне лишь остается делать ему приятно своей реакцией, гневом и злыми слезами. Он наслаждается моим сопротивлением и страданиями, которые причиняет невыносимой истиной. Его намерения меня уничтожить столь же интуитивны, как и продуманны.

Я отрываюсь от него и с отвращением качаю головой.

— Да ты от этого возбуждаешься, больной ублюдок.

— Печально, но ты тоже, — парирует Тобиас и снова овладевает моим ртом так, что сбежать мне не удастся — да и не хочется. Целую его в ответ, потому что тело меня никогда не слушает. В конце концов, он прав. Мое сердце умоляло о любви не у тех, стремилось в любом направлении, лишь бы обрести пристанище. Но Тобиасу не нужно мое сердце. Он намерен погубить мою душу.

Он поднимает свободную руку и обхватывает мое лицо, а я хватаю его за запястья, пытаясь вырваться, но безуспешно. Тобиас раздел меня догола, лишил гордости своей нелестной оценкой. Ненавижу, что ему удается так ясно это увидеть, так ясно увидеть меня.

Или что он натворил.

Потому что я больше не та девушка, которой была вчера или даже час назад.

Он произносит шепотом:

— Ты боец, надо отдать должное. — Наши губы разделяет пара сантиметров, Тобиас заглядывает мне в глаза. — Но отдаешь слишком многое ни за что. Слишком легко доверяешь, потому что всю чертову жизнь тебе было одиноко.

— Говорит одинокий король одинокой маленькой девочке.

Наши дыхания сливаются, и несколько долгих секунд мы пристально друг на друга смотрим.

Впервые в жизни я увязла на дне и даже не хочу бороться. Я хочу утонуть… в своем враге. Он — путь. Единственный путь.

И как только я это сделаю, пути назад уже не будет.

Словно почуяв, что я приняла решение, он поднимает руку, чтобы намотать мои волосы на кулак, и тянет, обнажая мою шею. Его дыхание сбивается, а через секунду полные теплые губы касаются моего плеча, слизывая капли воды. Тобиас жадно втягивает их в рот, а я с трудом сдерживаю стон.

Оборви нить, Сесилия.

Он неспешно движется вдоль моей ключицы, смакует воду на моем торсе и животе. В глазах у меня стоят злые слезы, и я с трудом сдерживаю всхлип.

Решив довести дело до конца, я впиваюсь ногтями в кожу его головы, пока он горячим ртом прокладывает дорожку по моему телу. Тобиас пожирает, накрывает губами каждый миллиметр, ладонями раздвигает мне бедра и начинает лизать лоно.

Сжав в кулаке его волосы, я вскрикиваю от силы, с которой он присасывается к моей коже. Густые локоны Тобиаса щекочут бедра, а потом он высовывает язык и раздвигает мои половые губы, нацелившись на клитор. Одно уверенное движение языком — и мои ноги перестают держать. Я ударяюсь спиной о шкаф и, запрокинув голову, начинаю тереться о его лицо.

— Да будь ты проклят. — Я бью ладонями по его плечам, когда его движения набирают скорость и Тобиас просовывает в меня палец. Он пожирает меня, его голод подначивают мои крики. Я оседаю, прижавшись к шкафу, ручки которого впиваются в спину. Душа болит, но меня поглощает желание, и я начинаю безудержно дрожать. Оргазм уже близок, но я запрещаю себе, я ненавижу Тобиаса, ненавижу себя, ненавижу, что никогда раньше не испытывала такого удовольствия.

— Tu te retiens[10].

Я понимаю его слова.

Он поднимает на меня взгляд, двигая ловкими пальцами. От вида своего возбуждения на его костяшках я чувствую, как вскипает кровь.

— Je gagnerai[11].

Мной овладевает похоть, когда Тобиас тянет меня на ковер и, нависая, широко разводит мои ноги. «Молчи», — приказывает он взглядом, опускает голову и возобновляет движения. От манящих умелых пальцев и долгого прикосновения к клитору я кончаю. Он обводит языком мое пульсирующее лоно и высасывает каждую каплю моего оргазма.

Шумно дыша, Тобиас отпускает меня, чтобы снять пиджак и медленно расстегнуть рубашку. Не сводя с меня глаз, он тянется в задний карман брюк за кошельком, откуда выуживает презерватив и отбрасывает его на ковер рядом с моей головой. Я перевожу взгляд на него, видя в нем угрозу того, что произойдет, если не остановлю это.

Одним поступком он разорвет все связи, уничтожит нас и все тайные надежды, что я еще лелею. По его мнению, я — угроза, и Тобиас хочет от меня избавиться. И это прекрасный способ убедиться, что среди них мне нет места и будущего. Только я могу остановить то, что будет дальше.

Но я не останавливаю. Не стану. Потому что у меня больше нет причин ждать.

А еще потому, что я одержима.

Жалкий плод своей фантазии и своих деяний.

Эмоционально зависимая.

Слабая.

Ненасытная.

И с Тобиасом я словно набираюсь сил. Каждый мой вдох напитывается ею, затягивая меня глубже в него, в место, где я никогда не была.

Он расстегивает молнию на брюках и высвобождает возбужденный член, водит по нему, пока я смотрю, а потом начинает медленно раскатывать по нему презерватив. Я запоминаю каждую частичку его тела, которую требует запомнить мой ненасытный разум. Его широкую мускулистую грудь со смуглой кожей, небольшой пушок волос между грудными мышцами, рельефные мышцы, подчеркивающие подтянутый живот и узкую талию. Резко очерченные косые мышцы скрывает дорожка волос, спускающаяся к бедрам. Надев презерватив, Тобиас ладонью приподнимает меня за шею и наклоняет голову, чтобы я получше его рассмотрела. Он хочет, чтобы я стала свидетелем финала, его предполагаемой победы.

И я не стану себе в этом отказывать, но по совсем иной причине.

Тобиас замирает, предоставляя пару секунд на возражения, а потом входит в меня. Постепенно заполняет меня целиком, и у меня перехватывает дыхание от его силы и размеров. Чертыхнувшись, он продолжает движение и внимательно наблюдает за тем, как я приоткрываю рот. С его губ срывается едва слышное шипение. На лице появляется сдержанная гримаса, а тело дрожит от оставшейся злости. И сомнений не остается.

Это его месть моему отцу, братьям, которые ослушались и умышленно ввели его в заблуждение. Месть мне за то, что неосознанно приложила к этому руку. И я даю ему право на эту месть. Позволяю себе пасть еще ниже.

Я в который раз отдаюсь своему дьяволу, но теперь… теперь все иначе, потому что я успела примириться с происходящим на своих условиях. Я сознательно позволяю ему делать это, намереваясь довести дело до конца. И если прокляну себя после, то получу удовольствие от этого клейма.

Тобиас медленно входит в меня, и я вскрикиваю от проникновения. Он невообразимо растягивает меня, двигая бедрами и медленно проникая в мое тело.

— Putain de merde. Tellement serrée[12].

— Brûles en enfer[13].

Слова слетают с губ с идеальным произношением, и глаза моего врага расширяются, прежде чем он полностью входит в меня.

И вот тогда я чувствую рывок… и меня поглощает жжение в мышцах.

Мы вместе стонем, а у Тобиаса вырываются ругательства на английском вперемешку с французским. Выйдя, он снова входит до самого основания. Мы — единое целое, и его жаркое дыхание опаляет мне шею. Я впиваюсь ногтями ему в плечи и шумно дышу от дискомфорта, получая наслаждение от ощущения заполненности и неописуемого удовольствия.

Тобиас кладет ладони мне на бедра, раздвигает их шире и вновь входит в меня, опустив глаза на место нашего соединения. Я кричу, мое тело дрожит, пока он берет меня, проходясь по всем сокровенным местам в моем теле. Еще несколько толчков — и мышцы начинают сокращаться. Я борюсь с удовольствием, но требуется всего лишь вспышка янтарного пламени и прикосновение его пальца — и я падаю в пропасть.

Я упиваюсь своим моральным падением, меня охватывает оргазм. Удовольствие струится между ног, а с губ срывается полный экстаза крик. Выгнув спину, дрожу от удовольствия, искупая вину в раскаленном добела огне, который распространяется по моим конечностям, пока тело дрожит в экстазе.

Тобиас резко закрывает глаза и откидывает голову назад. Его рот приоткрывается, когда я сжимаю мышцами его член, и нас трясет от возникшей из-за этого бури чувств. Приоткрыв глаза и впившись в меня взглядом, Тобиас теряет контроль.

А потом мы трахаемся, хватаясь руками, вздохи и стоны смешиваются, на коже блестит пот, когда он одержимо входит в меня, обезумев от похоти. Боль стихает, и я подаюсь Тобиасу навстречу, сжимая его, пока не подступает второй оргазм, застав меня врасплох. Мои мышцы сжимаются, и я вижу теплое пламя в его глазах.

— Putain, putain, — чертыхается он.

Тобиас накрывает руками мое тело, его прикосновение — разряд тока, и я снова начинаю возбуждаться с каждым мощным движением его бедер. Искры вспыхивают и разгораются от клетки к плоти, пока он входит в меня. От звука шлепков наших тел подступает еще один оргазм. Когда он охватывает меня, я бью Тобиаса в грудь от переизбытка прикосновений. Зубы стучат, и я кончаю, а Тобиас беспощадно увеличивает скорость движений, полностью овладевая моим телом. Ненависть распаляет меня, и я царапаю ему грудь, решив собрать ногтями немного его плоти.

С каждым уверенным и убийственным толчком его бедер я понимаю, что уже никогда не буду жаждать прикосновений другого так, как его.

От этого осознания меня начинает трясти, спина снова выгибается, и я чувствую, как он удерживает меня на грани. С первым импульсом оргазма рука Тобиаса напрягается на моей груди. Его тело дрожит, а глаза открываются от нахлынувшей волны экстаза. Задыхаясь, он смотрит на меня, и в его глазах читается откровенный ужас.

И за это я благодарна.

Благодарна за каждую секунду уязвимости, потому что вижу признание, когда он понимает, что я и так уже знаю.

Тобиас не хотел что-то чувствовать, а вместо этого почувствовал все.

Мы только что погубили себя своей обоюдной ненавистью.

Он обхватывает ладонями мою голову и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах что-то, напоминающее изумление. Это всего лишь вспышка озарения, но я ее вижу. Тобиас закрывает глаза, выходя из меня, и молча берет лежащее рядом полотенце, пытаясь меня им прикрыть. Я скидываю его, чувствуя отвращение из-за его малодушия. Если мне придется быть этому свидетелем, то и ему тоже. Ни одному из нас не будет пощады.

— Тебе тоже придется с этим жить.

Мои слова, как я и рассчитывала, застают его врасплох. Лицо Тобиаса напрягается, страх сменяется яростью. Но злится он не на меня.

Он вскакивает, выкидывает презерватив в мусорную корзину и надевает боксеры. Когда он начинает медленно застегивать рубашку, выражение его лица становится каменным.

Страсть затухает, и, застегивая воротник, Тобиас смотрит на меня.

— В случившемся не стоит искать какой-то смысл. Это секс. И бизнес. Не принимай близко к сердцу.

Лежа на ковре, я мотаю головой, не веря его стремительному отрицанию.

— Тебе действительно нужно спуститься с небес на землю.

Он замирает и взирает на меня сверху вниз.

— Сесилия, я тебя не виню. Тебя с раннего возраста приучили к ответственности. Вожделеть безответной любви и отчего-то верить, что это воздастся сторицей.

Он кивает на потрепанный библиотечный экземпляр «Поющих в терновнике», лежащий на тумбе возле кровати.

— Но в этом и заключается разница между мальчишкой из книги или фильма и мужчиной в гребаном реальном мире. Не все хотят узнать, как устроены твой разум и сердце, не все жаждут отказаться от гордости, рассказать тебе наши секреты или признаться в любви. Некоторые из нас просто хотят тебя трахать, пока ты не надоешь.

Я поднимаюсь с ковра и замечаю, как он скрупулезно оглядывает мое тело.

— Вот только ты не живешь в реальном мире. Ты решил создать свой собственный. И я никогда тебе не надоем. Вот твое наказание за то, что предал их. Оно такое же, как мое.

Тобиас с равнодушным лицом одергивает под пиджаком манжеты и проводит рукой по густым черным волосам.

— Belle et délirante[14].

Я его понимаю.

— Наверное, так и есть. В конце концов, я всего лишь маленькая девочка, которую ты, не удержавшись, трахнул.

Он хочет причинить мне боль. Я чувствую, как от него волнами исходят ненависть и злоба.

Тобиас зашел слишком далеко, и я последовала за ним, но по совершенно другой причине.

Но разделю с ним это наказание.

И буду вожделеть своего врага.

Потому что мы именно такие.

— Не только я одержима иллюзиями, — возражаю я и, взяв полотенце, заворачиваюсь в него. Тобиас прищуривается. — Ты безумен, если считаешь, что я когда-нибудь захочу узнать, как устроены твои разум и сердце. — Я поднимаю с пола его пиджак и швыряю ему в лицо. — Не принимай близко к сердцу, но катись-ка ты к черту.

Его глаза вспыхивают, а я тем временем разворачиваюсь и ухожу в ванную, хлопнув напоследок дверью.

* * *

Я стою на балконе и курю, смотря на горизонт и успокаиваясь с каждый вдохом.

Через семь недель я стану свободной. Свободной от надзора Романа, свободной от его роли в моей жизни. Через семь недель я окажусь далеко от Тобиаса, его пристального внимания и осуждения. Пока я в этом городе, два самых могущественных человека борются в попытке установить надо мной контроль. Я дам Роману и Тобиасу то, что им от меня нужно, чтобы их укротить, но это будет происходить на моих условиях.

Потому что я больше не чувствую тяжести раскачивающегося над головой маятника.

Тобиас собирался покончить со мной нашим общим предательством, но ему было неизвестно, что тем самым он меня освободил.

Сладкий вкус свободы.

На город надвигаются фиолетовые тучи, а я стряхиваю пепел с сигареты, которую украла несколько месяцев назад из спальни Доминика. Не знаю, зачем ее взяла, но, выдыхая последние клубы дыма, рада, что так поступила.

Провожу рукой по шее, где остался небольшой шрам после того, как Тобиас сорвал с меня кулон. На месте раны образовалась корочка. Я сорвала ее, чтобы помнить о случившемся, что однажды кто-то захочет заявить на меня права, назвать своей, даже если это случится на короткий миг.

Но теперь кулон и его смысл не играют никакой роли.

Это невозможно. Тобиас разорвал связь, порвал нить. А я позволила ему, поэтому больше не чувствую себя связанной с ними.

Теперь я поняла, в чем состояла его цель, но у меня были и свои намерения.

Теперь я чувствую себя оправданной — оправданной за то, что перестала ждать и стала двигаться вперед.

Если бы Шон с Домиником сейчас вернулись, то уже было бы слишком поздно. Но даже если бы они и вернулись, теперь я никогда их не захочу, как раньше. Все мои глупые принципы и надежды разрушились, когда я позволила врагу взять меня на полу его соперника.

И хотя я всей душой презираю Тобиаса, меня устраивает это открытие. Я пересекла черту, с чем согласились мой разум и тело и что проигнорировало мое сердце. И все во имя горького удовольствия.

Так что, пока моя любовь к Шону и Доминику угасает, страсть к другому мужчине разгорается. И самое приятное в том, что мне не придется что-то чувствовать.

Стыд, угрызения совести, вина — теперь неизвестные мне слова.

Я без оправданий устанавливаю правила, чтобы искоренить свою слабость.

Я могу ненавидеть Тобиаса, но он во многом прав.

Точно указав на мой недостаток, он снял кандалы с моего сердца, которое продолжает меня тяготить.

Сердце, которое оказалось никому не нужно, а я так легко его отдала. Это сделало меня слабой и безрассудной. И потому я перестану пичкать его надеждой и ложью. Я буду отрицать его существование и глупые желания. Позволю ему зачахнуть, попытаюсь лишить силы и власти, которой оно обладает над моими решениями. И пока я не покину Трипл-Фоллс, позволю себе быть дочерью своего отца: холодной, жестокой, коварной, расчетливой и бессовестной.

Но в действительности только принятие истины приносит мне свободу.

Я никому не нужна.

Глава 12

В салоне моего нового джипа грохочет «Weaker Girl» Banks, а ветер развевает подстриженные волосы.

Новая тачка и новая прическа к моему новому мышлению.

Перевоплощение творит чудеса.

Сейчас я полна решимости вернуть себе контроль. Над собой, своими эмоциями, жизнью и поступками в ней.

За прошедшие дни я поняла, что меня уже не так сильно волнуют высокие моральные устои — скорее меня волнует мой следующий ход.

Потому что мы не играем в шахматы. Мы ведем совсем иную игру.

Последнюю неделю я праздновала свою свободу в баре у Эдди. Провинциальные городки ничуть не изменились, и, как утверждает Мелинда, всего за несколько дней я создала себе репутацию распутной девушки.

На протяжении всей ночной смены подруга пыталась убедить меня, что я нуждаюсь в спасении и мне всегда рады в церкви, где можно покаяться в грехах и морально очиститься от проступков.

Но меня это нисколько не привлекает.

Я не хочу прощения.

Я переспала с Тобиасом по собственной воле, зная, что это разорвет нить.

И это отлично сработало — может, даже слишком.

Я не только решила выпустить своих демонов на волю, но и убедила себя позволить им править балом. Любовь и цель не влияют на мою сопричастность.

Такой ход мыслей сослужит мне отличную службу, когда дело коснется ублюдка, что пытался унизить меня на полу моей спальни.

Но теперь я хочу уничтожить влечение к дьяволу, которого впустила в свою постель.

— Я действительно распутная, — соглашаюсь с собой, несясь к площади и влетев на стоянку перед любимым магазином одежды. Тесса с теплой улыбкой здоровается со мной и округляет глаза, заметив мою прическу и ухмылку.

— Девочка, ты выглядишь потрясающе. — Она подходит ко мне, пока я перебираю вешалки с платьями. Сегодня я уже потратила кучу денег, но мне плевать, что я зашла за рамки своего банковского счета. Вот что творит с девушками раскрепощение. Мне на все плевать. Я провожу рукой по волосам, которые снова ложатся идеальным срезом.

— Спасибо, пока еще привыкаю.

— Тебе идет, — подмечает Тесса и тоже начинает перебирать вешалки.

Мы быстро подружились с тех пор, как я стала часто наведываться в ее магазин, который, похоже, процветает. Возможно, из-за небольшого вложения со стороны Братства. Но Тесса об этом не упоминала, а даже если бы и заметила вскользь, то я бы не стала вмешиваться в эти дела. Мне не нужно доверие — довольно и знания, что ее бизнес процветает.

Я разглядываю многолюдный магазин, в котором несколько женщин снимают платья с разных вешалок.

— Похоже, дела идут хорошо.

— Ты даже не представляешь! Сколько удивительных перемен может произойти за год.

— О, охотно верю. И очень рада это слышать.

Тесса проводит пальцами по волосам, я хвалю ее платье. Она красивая, изящная блондинка с выразительными глазами. Мне в голову приходит идея… ну, точнее, я вспоминаю про Тайлера. На короткое мгновение я допускаю мысль стать сводницей, хоть и сержусь на него до сих пор. Но я всегда неровно дышала к Тайлеру, несмотря на его роль в случившемся. И меня продолжает терзать печаль, которую я видела в его глазах в тот день, когда мы навещали Дельфину. Сейчас ему гораздо легче, по крайней мере, мне так показалось при нашей последней встрече.

— Ты с кем-нибудь встречаешься? — спрашиваю я шепотом, и одна из выбирающих платье женщин на меня косится. Я подмигиваю ей, оценив осуждение в ее взгляде, причиной которому послужили, несомненно, мои недавние скандалы, и снова перевожу взгляд на Тессу.

— Нет, парня у меня нет, — отвечает она. — Да здесь и выбрать-то не из кого.

— У меня есть кое-кто на примете.

Она оживляется.

— Правда? Пожалуйста, скажи, что он не из местных.

— Местный, но несколько лет состоял на службе. Он немного старше тебя, так что вряд ли ты с ним знакома. Хороший парень.

— Да?

— Да, — киваю я.

— Что ж, тогда пришли его в магазин за платьем для его матери.

— Это я могу.

— А имя мне скажешь?

— Поверь, ты узнаешь его сразу, как увидишь. — Возможно, Тесса уже его видела — в конце концов, Тайлер — Монах. Впрочем, мне больше ничего не известно о делах Братства.

— Правда? Настолько сексуальный?

— Очень сексуальный.

— Буду начеку.

Тесса смотрит на меня, а я снова принимаюсь перебирать платья.

— Я знаю эту улыбку. Для кого сегодня мы тебя одеваем?

Я достаю платье и прикладываю его к себе, смотря в отражение стоящего рядом высокого зеркала, прежде чем повернуться к подруге.

— Для меня.

— У меня как раз есть подходящее платье.

* * *

Я просыпаюсь от звона льда в стакане и слабых запахов джина, специй и кожи. Секунду спустя прикроватная лампа включается, и комната наполняется мягким желтым светом. На краю кровати сидит Тобиас, вторгаясь в мое личное пространство своим присутствием. Одетый в безукоризненный однобортный костюм, он рассматривает меня. В его глазах вспыхивают оранжево-золотистые огоньки. Тобиас срывает одеяло и видит мое новое обтягивающее платье, слегка обнажающее грудь. Сегодня вечером я потягивала виски, сидя без трусиков на одном из высоких табуретов Эдди. Всякий раз, как я вхожу в его бар, он встречает меня уничижительным взглядом, но в обслуживании не отказывает. Да и я не скуплюсь на щедрые чаевые. Такое у нас негласное соглашение.

Оно сильно отличается от сделки с мужчиной, который сидит на краю кровати и смотрит на меня испепеляющим взглядом.

Прошло чуть больше недели с тех пор, как я переспала с Тобиасом. Сдуру я предположила, что раз прошло столько времени, то видела его тогда в последний раз.

Судя по его взгляду, я сильно ошибалась.

Лежа на животе и положив голову на подушку, я смотрю на него.

Тобиас медленно поднимает руку и перебирает прядь моих подстриженных волос. Если раньше они ниспадали до талии, то теперь длиной чуть ниже плеч и блестят светлым и темным шоколадным цветом. Тобиас отпускает прядь, ведет ладонью по моей голой спине, накрывает ягодицы и, остановившись на бедре, сжимает его рукой.

— Трудный день?

— Ты не стала спать с ними. Почему? — Я прекрасно понимаю, о чем он. О моих свиданиях в баре. Я допускала мысль отдаться неизвестному человеку, чьего лица даже не запомню, чтобы попытаться стереть из памяти Тобиаса, стереть всех их. Но не смогла. Не из-за верности им, а потому что знала, это только унизит мое достоинство и я больше никогда не смогу смотреть в зеркало.

Вместо того чтобы встать к самому краю пропасти, я решила изо всех сил держаться за свои воспоминания о прошлом лете, проведенном с Шоном и Домиником. Помнить, что я была влюбленной девочкой и поделилась своим телом с мужчинами, которых сочла достойными. Мне до сих пор горько осознавать, что для меня это время имело большее значение, чем для них, но я предпочла сохранить самоуважение.

А вот в отношении Тобиаса у меня нет никаких убеждений. Он волк-одиночка. А я слишком хорошо знакома с выражением «волка не волнует мнение овечки».

Вот кем он меня считает. Добычей. Я — добыча, с которой можно поиграть. Новая игрушка, с которой можно скоротать время. Деловое решение.

Я буду играть роль кроткой овечки, чтобы он поверил в свою победу, но не стану поддерживать его суждения обо мне, как и не стану трахаться с незнакомыми мужчинами, чтобы доказать правоту Тобиаса. Во мне он больше не найдет удовлетворения.

Единственное, что я думаю о Тобиасе на данный момент: случившееся между нами — опасная ошибка.

Он смотрит на меня, выжидая, когда я отвечу на его вопрос, но ответом ему становится молчание, коим меня бесчисленное множество раз удостаивали он и его братья.

— Ты до сих пор веришь, что они вернутся?

Тобиас плавно переворачивает меня на спину, чтобы ему было удобнее касаться меня. Он проводит костяшками пальцев по моей груди, задержавшись на ней взглядом, а потом снова смотрит мне в глаза.

— Или ты ждешь меня?

— Тебя я презираю.

— Это ничего не значит. Ты могла пойти куда угодно. Однако ты решила забрести в бар, который принадлежит мне, чтобы доказать свою правоту.

— Возможно, тебе и было интересно узнавать обо мне всю подноготную, но мне плевать на тебя, кого ты там трахал на выпускном или какие бары тебе принадлежат. И уж тем более меня не интересуют мотивы твоих поступков.

Рука Тобиаса замирает, и он в сдержанном удивлении приподнимает брови.

— А ты не в настроении.

— Вини в этом гормоны, а не силу воли. Думаю, сексисту вроде тебя в это проще поверить.

— Вооруженная киской хищница, — усмехается Тобиас. — Вынужден признать, я почти засмеялся. — Он выпил явно больше одного бокала. Думаю, так он оправдывает себя за то, что снова заявился в мой дом.

— Я не такая, и ты это знаешь, но не стесняйся делать предположения относительно моей персоны.

Тобиас отставляет стакан и, наклонившись, проводит носом вдоль моей ключицы.

— Ты курила травку?

Каждый день.

— Кто бы мог подумать? — усмехается он и еле ощутимо касается губами моего подбородка. Соски твердеют, а я пытаюсь не вдыхать его аромат. Я не хочу возбуждаться. Не хочу реагировать. — И что ты пыталась этим сообщить?

— К тебе это не имеет отношения.

— Ты думала, я приду за тобой? Чтобы застолбить свои права?

— Я вообще о тебе не думала.

— Мне не нужно тебя преследовать, ты и так со мной.

— Ты никогда меня не получишь. Так, как было с ними, не будет.

Его глаза вспыхивают, а я перехватываю его руку, когда он рвет бретельку моего платья.

— Ублюдок, я только вчера его купила.

Он даже не вздрагивает, когда я впиваюсь ногтями ему в руку, и опускает ткань, чтобы обнажить мою грудь.

— Ты принадлежишь мне, — шепчет Тобиас, приподнимая лиф платья. Он ведет большим пальцем по моему животу, ниже тазовых костей, мимо небольшого участка волос, и прижимает его к клитору.

— Ты ненавидишь меня. — Он надавливает, и я морщусь, отпустив его руку. Тобиас облизывает подушечку пальца и снова начинает массировать клитор, отчего начинает кружиться голова. — Я ненавижу тебя, — выдыхает он, и в воздухе повисает запах джина. — Но ты поделилась со мной своего рода даром. Я и представить себе не мог, что окажусь в доме Романа и буду прикасаться к его сокровищу.

Тобиас прекращает меня ласкать, и у меня вырывается самоуничижительный смешок.

— Ты глубоко ошибаешься, считая, что я вхожу в список его сокровищ. Роман не способен на чувства. Совсем как ты. — Я инстинктивно приподнимаю бедра и закрываю глаза. — Несколько месяцев назад папуля, вкушая каре ягненка, признался, что не любит меня.

Его палец останавливается, и Тобиас отстраняется.

Я открываю глаза и вижу, как пристально он на меня смотрит. Наклоняю голову, и в моем голосе звучит злоба.

— Не притворяйся удивленным. Я предупреждала, что его единственное дитя — компания. Думал, я блефую? Наследство, которое он мне отписал, — отступные. Воздаяние за все концерты, который он пропустил, за все танцы отца и дочери, от которых уклонился, за каждое пропущенное рождественское утро, за свое отсутствие в моей жизни. — Я возвращаю руку Тобиаса на свой лобок и шире раздвигаю ноги. — Первый велосипед мне собрала мать, она же построила домик на дереве. Всем этим занималась только моя мать. Поэтому, как я уже тебе говорила, я приехала сюда, чтобы забрать причитающееся ради нее. Каждое мое слово — правда, чего не скажешь о тебе.

Судя по выражению его лица, с тем же успехом я могла залепить ему пощечину. Я ощущаю свою победу и улыбаюсь Тобиасу.

— Неужели ты считал, что такое чудовище, как Роман Хорнер, способен на такую докучливую эмоцию, как любовь? — Мертвенно-бледный, он смотрит на меня сверху вниз. — Как я уже сказала, вы одинаковы. — От выражения лица Тобиаса кровь закипает в жилах. — Вот только не смей меня жалеть, Тобиас! Играй свою роль. Если забыл, ты плохой парень.

— Что это? — спрашивает он и наклоняется. В его голосе появляется подозрение. — Что ты делаешь?

— Делаю? Ничего. Я спала, но, по-видимому, не смогу заснуть снова в ближайшее время, так что… — Я толкаю его неподвижную руку и закрываю глаза. Проходит секунда, другая, и Тобиас снова начинает нежно ласкать меня. Я открываю глаза, взбешенная нежеланной нежностью в его прикосновении, и вижу сочувствие. Отстраняюсь и бью его по лицу, стирая это выражение пощечиной. В мгновение ока оказываюсь прижатой к матрасу, мои запястья крепко стиснуты, а Тобиас рычит мне в лицо:

— Черт тебя побери. Перестань. Меня. Бить.

Он прижимается губами к моим и скользит языком, срывая первый стон. Не отрываясь от его губ, я срываю с него рубашку, а Тобиас прижимается лицом к моей шее, опускает руку, просовывая в меня пальцы, и обнаруживает, что я уже возбуждена. Он стонет, обводя пальцем мое лоно, и скользит вторым пальцем к заднему проходу. Я вскрикиваю ему в рот и хватаю за шею, пока он ощупывает самое неприкосновенное место.

Тобиас отстраняется от меня, проворно двигая пальцами, и внимательно смотрит, как я реагирую на его прикосновения. С горящими глазами он встает и начинает снимать одежду. С обнаженной грудью и раздвинутыми ногами, я приподнимаюсь на локтях, чтобы наблюдать за ним.

Я уже почти ничего не соображаю, когда Тобиас высвобождает член и тот грузно покачивается передо мной. Я стараюсь себя контролировать и не показывать свое желание, но Тобиас подтягивает меня к краю кровати и наматывает мои волосы на кулак, после чего наклоняется для поцелуя. Между ног разгорается пламя, и он просовывает свой язык снова и снова, пока я не начинаю стонать и тянуться к его члену. Несколько раз ласкаю его ладонью, и Тобиас отодвигается, затуманившимся взглядом наблюдая, как я облизываю губы, опьянев от похоти его поцелуя.

— Соси, — приказывает он, и я изумленно смотрю на него, на этого мужчину, осмелившегося на такую дерзость. Его взгляд настойчив, и я торгуюсь со своим дьяволом, вожделенно смотря на головку члена. Пытаясь оттянуть время, поднимаю глаза на Тобиаса и, сжав ладонь, веду по толстому основанию до набухшей головки. Из нее сочится смазка, и я нахожу в этом удовлетворение.

Мой ход.

Я продолжаю ласкать пенис, пока Тобиас проводит пальцем по моим ярко-розовым губам и засовывает один в рот, затем добавляет еще один. Повинуясь порыву, засасываю их в рот, у Тобиаса вырывается ругательство. Он заменяет пальцы толстой головкой члена и вводит его в мой рот.

— Putain.

Давлюсь его размером, челюсть болит, но я порывисто пытаюсь уместить его во рту. Янтарные глаза завороженно наблюдают за моими действиями. Я привыкаю к его полноте, втягиваю щеки и беру глубже. Член Тобиаса слишком большой, я едва половину могу обхватить губами, когда он начинает двигаться. Вцепившись ногтями ему в ноги, я пытаюсь поместить в рот как можно больше. При виде моих попыток Тобиас сжимает челюсти, его глаза затуманиваются, губы приподнимаются в самодовольной ухмылке. У этого мужчины жутко огромное хозяйство, и он прекрасно об этом знает.

Расслабив челюсть, встаю на колени и опускаю голову. Наконец мне удается полностью принять его в рот, и между нами тянется струйка слюны. От ее вида Тобиас срывается, и я задыхаюсь от его размеров. Я задеваю зубами шелковистую головку, и он приказывает мне встать на четвереньки, а потом поворачивает и начинает растягивать крупными пальцами, продолжая засовывать в рот член. Челюсти ноют от каждого толчка его бедер, но я вознаграждена его сбивчивым дыханием и непристойными словами.

Я отстраняюсь, чтобы передохнуть, и ласкаю его яйца, одновременно водя рукой по члену от основания до самого кончика. Тобиас проводит пальцами по моему подбородку, а затем по губам. Он не спешит.

Мышцы сжимаются вокруг его пальцев, оргазм уже близок, а я продолжаю ласкать его, доставлять удовольствие мужчине, которого безгранично презираю по многим причинам.

Но мне нравится брать его в рот, видеть обнаженным и находящимся в моей власти. Я глажу, ласкаю, играю с огнем, который сжигал меня с той самой минуты, как я узнала о существовании Тобиаса. Я чувствую, как его пенис становится больше, и через секунду Тобиас отталкивает меня и подтягивает к краю кровати, раздвигает мои ноги и пристраивается с вполне очевидными намерениями.

— Н-нет. — Запинаясь, пячусь от него и качаю головой, пытаясь увернуться. Тобиас останавливает меня и обхватывает за шею. Он нависает надо мной, обводит языком мои губы, и я чувствую, как проникают в рот его пропитанные алкоголем слова:

— У тебя стоит спираль, а я ни с кем не трахаюсь, кроме тебя, Сесилия. Я не представляю для тебя угрозы. — Подняв брюки, он извлекает из бумажника презерватив и, бросив его мне на живот, возвращает в прежнюю позу, еще шире раздвигая мои ноги. — Я принимаю свое наказание. — Во время его признания мы встречаемся взглядами. — Пока это происходит, для меня есть только ты.

Я ничего не могу с собой поделать. Смотрю, как он раздвигает толстой головкой мои складки, прижимает ее к клитору, дразня и мучая нас обоих. Презерватив все еще лежит у меня на животе. Я не пытаюсь достать его, пока Тобиас водит по моему мокрому лону. Головка члена блестит моей влагой.

Мой ход.

Тобиас дает мгновение на последние возражения, и я отвечаю движением бедер.

Он входит в меня, и с моих губ срывается тихий стон. Наши взгляды прикованы к тому, с какой силой он заявляет на меня права самым интимным способом. Полностью погрузившись в меня, он прищуривается.

Ненавижу, что мне нравится, как ярко горят его глаза, стоит ему увидеть, как я на него реагирую. Ненавижу, что из глубин пытается вырваться на свободу голос, не желающий, чтобы это заканчивалось, и этот голос принадлежит мне, моей тьме, девушке внутри меня, которая никак не может насытиться этим порочным ублюдком.

Тобиас снова входит в меня, скользит ладонью по моему телу и сжимает мое горло.

— Кричи мое имя, — приказывает он сдержанным голосом. — Мы будем наслаждаться адом вместе.

Ощущения умопомрачительные — слишком развратные, слишком низменные. Их слишком много, и это подводит меня к краю пропасти. Его толчки становятся глубже, давление пальцев на моей шее меняется с каждым движением бедер.

Когда мне начинает не хватать воздуха из-за ускорившихся движений, я пытаюсь убрать его руку со своей шеи. Чем крепче он сжимает мое горло, тем сильнее растет мое желание.

— Кричи мое имя, — рычит он, входя в меня, а я хватаюсь за его руку, не в силах удержаться. Я балансирую на краю тьмы, когда Тобиас выходит и касается толстой головкой моих половых губ.

Я извиваюсь под ним, чувствуя, как горит низ живота от его отсутствия. Тобиас хотел сломать меня, промыть мозги, выжечь клеймо, выдрессировать так, чтобы мое тело жаждало его и только его.

Почему он не может довольствоваться тем, что уже забрал?

Тобиас снова вжимается в меня, его грудь дрожит от сдерживаемых стонов, а в хриплом голосе слышится превосходство.

— Кричи мое имя, Сесилия.

— Нет.

Он и так слишком многое у меня отнял. Уж в этом я ему не уступлю. Я не могу отдать этому мужчине то, чего он явно недостоин. Тобиас смотрит мне в лицо и видит правду, а затем входит в меня, и я выгибаюсь на кровати. Тело содрогается от удовольствия, и он наклоняется, чтобы завладеть моим ртом. Тобиас трахает меня языком, душит своим поцелуем, обхватив рукой горло. Это томительное, тягостное блаженство. Когда Тобиас отстраняется, его толчки становятся быстрее, и я снова приподнимаюсь, а он сжимает, перекрывая мне доступ к кислороду, и я взрываюсь от удовольствия. Тело уступает, и на меня накатывает волна экстаза. Как только он отпускает мою шею, я издаю стон, сотрясаясь от натиска, а потом расслабляюсь.

Дрожа от отголосков удовольствия, Тобиас переплетает наши руки и прижимает их по обе стороны от моей головы. Мы терзаем друг друга поцелуями, пока он яростно входит в меня. Шлепки кожи о кожу подводят меня к краю. Почувствовав, как я сжимаюсь на его члене в предвкушении очередного оргазма, Тобиас отрывается от моих губ. Я тянусь к нему, но он держит меня. Его взгляд прикован к моим губам. За секунду до того, как я снова кончаю, Тобиас отпускает мои руки и сгребает меня в объятия. Отрывает от матраса, закинув мои бедра на свои предплечья, переплетает наши руки, а пальцами впивается в плечи, пригвождая к себе. Через несколько толчков я впадаю в исступление, прикусив губу, сдерживая на языке его имя и кончая так сильно, что перед глазами все темнеет. Полностью удовлетворенная, обмякаю. Тобиас укладывает меня на кровать, обхватывает мой подбородок рукой и, заставив смотреть ему в глаза, толкается раз, другой, кончая.

Я вижу во взгляде Тобиаса непомерное удовольствие, когда он изливается в меня. Тобиас издает протяжный стон, его глаза закрываются, и он падает рядом на кровать.

Восстанавливая силы, он старается не касаться меня. Я поворачиваюсь и изучаю его, пока он, глубоко задумавшись, смотрит в потолок.

Проходит много времени, прежде чем я чувствую усталость и меня начинает клонить в сон. Некоторое время спустя я открываю глаза и вижу, как Тобиас за мной наблюдает.

Мгновение он смотрит на мое обнаженное тело, а потом отводит взгляд.

— Это была ошибка.

У меня вырывается язвительный смешок.

— Так ты считаешь, Тобиас? — Я качаю головой. — Будь честным и признай, что это случилось намеренно, как и первый раз. Если мне придется это признать, то и тебе тоже.

— Говоришь в точности как Шон. — Он оценивает выражение моего лица. — Тебе это доставляет удовольствие. — Я вижу в его глазах презрение. Тобиас ревнует или что-то вроде того. Это всего лишь ревность собственника, потому что не может быть, чтобы этот мужчина питал ко мне теплые чувства.

— Ты не имеешь права указывать мне, с кем спать.

— Я этого и не делаю. Ты не будешь трахаться ни с кем, кроме меня. Ты сама себе это доказала. И я не разделяю принципы своих братьев. — Женщины. Он не делится женщинами. Он предупреждающе смотрит. — Начиная с этой минуты настоятельно советую тебе не испытывать мое терпение.

— Дай-ка подумать над ответом. — Я делаю вид, будто раздумываю. — Пошел ты. Я тебе ничего не должна. И ты псих, если считаешь, что теперь, из-за случившегося, я буду выполнять твои приказы.

— Но ты будешь. — Его самоуверенная ухмылка бесит. Тобиас встает, чтобы одеться, а я снова ложусь, пока он натягивает боксеры.

— Уходи, я не хочу видеть тебя в своем доме.

Просунув руку в рукав футболки, он смотрит на меня.

— А какого черта ты решила, что я хочу тут остаться?

Тобиас поднимает брюки и застегивает ремень. Взъерошенные волосы падают ему на лоб и отвлекают. Его деловой костюм резко контрастирует с джинсами и футболками, которые мне привычнее видеть, и я на короткий миг задаюсь вопросом, что бы я предпочла при иных обстоятельствах.

Но я рада, что испытываю к Тобиасу только ненависть и влечение. Нежность в его глазах на мое признание меня только разозлила. Тобиас поставил себе задачу причинить мне боль. Он этого добился. Но в итоге дал мне силу оставаться неуязвимой к его обаянию.

— Tu me crains autant que tu me détestes[15].

Я прикладываю все усилия, чтобы поднатореть во французском, и, хотя плохо владею разговорным, мои навыки постепенно улучшаются.

Тобиас смотрит, как я лежу на кровати, и качает головой, продолжая застегивать рубашку.

— Jésus, toujours aussi délirante[16]. Я буду с тобой только так, как того захочу. И твой французский — полный отстой.

— И все же ты понимаешь меня. Мне удалось донести свою мысль. Ты мудак, Тобиас, во всех смыслах этого слова. Будь так любезен, закрой за собой дверь.

Повернувшись к нему спиной и накрыв обнаженное тело одеялом, я чувствую на себе его взгляд. Уходя, Тобиас оставляет дверь открытой.

Глава 13

Я чувствую его.

Везде.

И хотя постирала простыни, все еще чувствую пряный аромат Тобиаса, который словно поселился в моей спальне. Я не смотрю в зеркало заднего вида, зная, что за каждым моим шагом следят. Если честно, я чувствовала это задолго до случившегося.

Я даже не пытаюсь сотворить какую-нибудь глупость. Скоро, совсем скоро моя жизнь снова будет принадлежать мне. Я начала строить планы на будущее и обеспечивать себе место в новой жизни. Нужно продумать каждый шаг. Снова и снова отмечаясь на выходе, я приближаюсь к окончанию сделки с Романом. В тот день, когда я отмечусь на выходе в последний раз, я устрою судьбоносные перемены в жизни матери. Что касается меня, я воспользуюсь деньгами, но знаю, это не повлияет на мое душевное состояние. Разве что мне больше не придется беспокоиться, как материально обеспечить себя в будущем.

Кроме того, я хочу большего, чем унаследованное богатство. Я с каждым днем чувствую себя немного сильнее, словно могу изменить ситуацию и скрыть полученные шрамы, несмотря на то, что они все такие же глубокие.

Оставшееся в Трипл-Фоллс время я вела себя прилежно, обходилась без происшествий: пропускала по стаканчику пива после работы или приходила в гости к Мелинде, а между делом выбирала специализацию. Лето проходит мимо меня. Колоссальная разница с прошлым летом, но я не собираюсь на этом зацикливаться. Каждый день отгоняю мысли о мужчинах, которые имели надо мной безграничную власть, а последнее дополнение к этому все сложнее становится игнорировать. Это происходит ночью, когда подсознание овладевает мной, и я вижу яркие сны. Наутро я, проклятая даром отчетливо помнить сны, вынуждена проживать заново каждый мучительный момент.

Головная боль после них может длиться часами, а иногда и весь день. Я отдаюсь этой боли, надеясь, что это часть моего исцеления, что эти сны сделают меня сильнее.

Твоему сердцу здесь не рады.

Если я считала, что в прошлом году отрастила крылья, то теперь крылья сгорели. Утешает, что отныне я больше сосредоточена на том, что будет, когда я стану свободна от Романа.

Я размышляю над поступлением в колледж на другом конце страны или, может, вообще в другой стране. С крупным банковским счетом и приличным средним баллом меня ничто не ограничивает в выборе. Я могу начать новую жизнь, получить образование в более престижном учебном заведении. Я пробыла студенткой всего несколько месяцев, и хотя мне нравится колледж, мое обучение в Трипл-Фоллс принесло очень много боли.

Между тем моя целеустремленность заняла главенствующее место, и я ни за что на свете не стану гасить искру надежды — она мой стимул. Единственное, о чем жалею, что продолжаю лгать Кристи во время созвонов по «Фейстайму». Придумываю отговорки, чтобы держать ее на расстоянии и не вмешивать в свои дела. Сознательно ввожу ее в заблуждение при каждой беседе и мало рассказываю о своей жизни. Кристи отвлекает ее новый парень Джош, и он мое единственное спасение. Если бы не Джош, я бы столкнулась с немалыми трудностями.

Но я не хочу, чтобы Тобиас оказался рядом с ней, и отказываюсь о нем говорить. Отныне у меня с ним лишь деловая сделка, и я с ней справляюсь. Тобиас недостоин признания, что присутствует в моей жизни.

Я разберусь с ним сама.

Однако, возможно, было бы лучше не уклоняться от намеченных планов относительно университета Джорджии. Может, возвращение к Кристи поможет восстановить нашу разорванную связь. Может, возвращение к ней напомнит мне, какой я была до того, как оказалась хранительницей такого количества тайн.

И я храню секреты. Никому не выгодно, если я нарушу молчание. Более того, многие пострадают.

Усевшись на кровать, я начинаю заполнять заявление в последнюю минуту — просто на всякий случай, — и вдруг чувствую, как в дверях появляется его тень. С Тобиасом я поняла, что обладаю извращенным шестым чувством.

Он задерживается на пороге, а до меня доносится его еле уловимый парфюм. Я презираю свою первоначальную реакцию на его появление. Продолжая печатать, я наконец даю понять, что заметила его.

— У меня критические дни, — сухо заявляю я, даже не взглянув в его сторону. — И я не хочу тебя видеть.

Он не двигается с места, краем глаза я вижу его силуэт в костюме.

— Я сказала…

— Я слышал, что ты сказала, — огрызается Тобиас, — и не тебе решать, когда мы видимся. — Он подходит к кровати, вырывает из моих рук ноутбук, берет с тумбы телефон и, положив его на крышку ноутбука, выходит из комнаты. Хлопнувшая дверь в одной из гостевых спален дает понять, где я могу его найти. Тобиас, как Шон и Доминик, не разрешает мне пользоваться электроникой в его присутствии. Когда он покидал дом, я не раз замечала, что рядом нет гаджетов, и мне приходилось искать их по всему дому. Вот же ублюдок. У него нет ни капли уважения к моей личной жизни, включая то, каким видом контрацепции я пользуюсь. Этот дьявол знает обо мне все.

— Я работала! Это важно!

Его низкий голос раздается с другого конца коридора:

— Я не собираюсь сражаться с электроникой за твое внимание.

— Знакомые слова, — холодно произношу я. — Кстати, тебя никто не приглашал!

Когда Тобиас снова появляется на пороге, я поднимаю глаза, отвергая нахлынувшую волну чувств, когда встречаюсь с ним взглядом.

— Думаю, ты достаточно высказался. Полагаешь, я еще долго буду спускать тебе это с рук?

— А с чего ты решила, что можешь меня остановить? — Тобиас входит в комнату, кидает на мою кровать коробку, и я перевожу на нее взгляд.

— Что бы это ни было, забери это.

— Твою мать, просто открой.

— Я не твоя шлюха, не надо таскать мне подарки.

Тобиас дергает за бант на коробке и цедит сквозь зубы:

— Открывай.

Я развязываю ленту и, открыв коробку, вижу новый пеньюар и шелковый халат в тон. Дорогой подарок. Кидаю его в Тобиаса, и коробка падает у его ног.

— Как бы ты ни старалась отделаться от ярлыка папиной принцессы, ведешь себя как стервозная лицемерка.

— Хочешь, чтобы я тебя поблагодарила? — Я качаю головой. — Твое высокомерие поистине изумляет. — Перевожу взгляд на его подарок. — Когда будешь уходить, забери это.

В следующую секунду Тобиас наматывает мои волосы на кулак и прижимает к себе, его глаза горят от раздражения. Я отворачиваюсь и чувствую, что кожа головы горит от того, что он управляет мной, как ему вздумается. Сдавшись, я вздыхаю, мое тело оживает, когда он так близко.

— Уходи. Мне нечего тебе предложить.

Тобиас сжимает мою челюсть, так что мои губы слегка приоткрываются, и я перевожу взгляд на него.

— Молю, скажи, что ты не настолько мерзкий человек.

— С тобой я легко становлюсь настолько больным ублюдком.

— Я не хочу ни твоих подарков, ни тебя.

Он толкает меня на кровать и прижимается своим лбом к моему.

— Я пришел извиниться за то, что порвал твое платье.

— Не хочешь извиниться за то, что разрушил мои отношения, вторгся в личное пространство, забрал кулон, кусал, целовал, трахал меня?

— Нет.

— Тогда зачем извиняться за платье?

— Хороший вопрос. — Тобиас наклоняется и целует меня, а я сопротивляюсь. Сопротивляюсь, но возбуждение накатывает волнами, когда Тобиас прижимается ко мне, ложится сверху, лишая воздуха, пока я не уступаю. Я прижимаю его к себе, запуская в густые пряди пальцы, растрепывая ему волосы. Целую его с тем же пылом, с той же страстью, с которой сопротивлялась пару секунд назад. Потому что я ненавижу его, ненавижу свои мысли о нем, ненавижу укол в сердце, который почувствовала, как только наши взгляды встретились. Ненавижу, что сочла подаренный им пеньюар красивым и представила, как он трахает меня в нем. Ненавижу, что люблю его поцелуи.

Это одержимость на грани сумасшествия, и я не ожидала таких чувств. Я противилась им. Я прикусываю ему губу, в ответ Тобиас кусает мою, и мы стонем друг другу в рот. Он так близко, что я чувствую его, хочу его, и он прекрасно это понимает.

Тобиас отстраняется, и я тянусь к нему, схватив за горло, оставляя на шее засосы, вдыхая его аромат и наслаждаясь стонами, которые он издает, когда водит руками по моему телу.

И тогда я понимаю, что ждала Тобиаса и, что еще хуже, надеялась, что он придет. Почему он кажется таким знакомым, отнюдь не является для меня загадкой. Потому что я знаю его, а причина этого заключается в том, что его сущность по крупице мне передали Шон и Доминик. По иронии судьбы, меня влечет к нему, потому что прошлым летом, когда я влюбилась в парней, я влюбилась и в Тобиаса. В его идеалы, амбиции, цель, взгляд на жизнь. Я отрываюсь от него и падаю на спину. Чувствуя, как меня переполняет разочарование, отворачиваюсь, чтобы не смотреть ему в глаза.

— Уйди. Ничего хорошего из этого не выйдет. Это не входило в нашу сделку.

Тобиас наклоняется и целует ямочку на моей шее, а когда не получает от меня отклика, напрягается. В комнате раздается его громкий вздох.

— Может, я прошу прощения не только за платье. — Если он испытывает угрызения совести, то уже слишком поздно. Никогда не поверю, что у него есть сердце. У него не должно быть сердца, и у меня тоже.

— Пожалуйста, не надо.

Молчание затягивается, а он все еще нависает надо мной. Я чувствую его нужду, наше желание бьет нас рикошетом. Я привыкаю к Тобиасу, и это пугает.

Этого не должно было случиться.

Мы не должны были случиться.

И не можем.

Я не позволю.

— Я разрушил твою жизнь из-за злости… — Он глотает ком в горле, а я качаю головой.

— Тобиас, не оправдывайся передо мной. Я знаю, почему ты так поступил. Ты чувствовал себя преданным, но мы зашли еще дальше и теперь не можем повернуть время вспять. Никакие извинения никогда не исправят этого. Ты сделал то, что намеревался, так что, черт возьми, смирись с этим. — Я поворачиваю голову и смотрю на него. — У нас только деловые отношения.

Лицо Тобиаса искажается яростью, и он садится.

— Думаешь, дело в твоей сраной любви? Ты и извинение обернула в мелодраму. Это пеньюар, а не признание в любви. — Он морщится из-за отказа, и я понимаю, что наступила на очередную больную мозоль. — Думаешь, я не трахну тебя, если захочу?

Лежа на кровати, я ставлю ступню ему на грудь, и джинсовые шорты задираются.

— Тогда трахни меня, Тобиас, поймай меня на обмане. Вперед, подлый глупый монстр, — подначиваю его я и морщу нос. — Испогань все по-настоящему и преврати в цирк.

Тобиас фыркает.

— Ты ведешь себя глупо.

— Конечно. — Я приподнимаюсь и сажусь. — Я всего лишь глупая маленькая девочка.

Он сжимает мой подбородок и опускает взгляд на губы.

— Я сказал «одинокая», а не «глупая».

— Одинокие люди принимают глупые решения. И тому доказательство то, что я с тобой переспала. Извинения не принимаются, убирайся. — Я вытаскиваю из стопки почты рекламную брошюру колледжа и начинаю ее листать.

Несколько минут он молчит, а потом заговаривает:

— Ты сделала верные выводы. Я знал про тебя. Это было моим решением, моей инициативой не подпускать тебя к нам. Это я тебя скрывал.

Он забирает у меня брошюру и, потянув за руку, держит ее своими ладонями.

— Я тот, кто много лет назад принял решение не впутывать тебя. Я подвел тебя. Отвлекся и все испортил. Давным-давно я пообещал себе, что независимо от своих планов свергнуть твоего отца ты не пострадаешь. Я и не думал заставлять тебя расплачиваться за его прегрешения.

Я пытаюсь вырвать руку, но Тобиас тянет на себя, и мне приходится на него смотреть.

— Я подвел тебя. Не Шон, не Доминик. Я. И когда я узнал, что тебя втянули в это… да еще и так… — В его голосе слышен гнев. — Я опоздал. Поэтому, когда сказал тебе — когда говорю, — что ты никогда не была частью плана, я говорю искренне. Я подвел тебя, Сесилия. Я поступал так, что ни черта этим не горжусь. Так можно потенциально уничтожить все, над чем я работал половину своей жизни.

Мы сидим лицом к лицу, наше притяжение не вызывает сомнений. Тобиас отпускает меня и, сев на край кровати, трет лицо рукой. Его действия не позволяют мне посочувствовать, но я понимаю его отчаяние, его борьбу, необходимость верить в то, что мы катастрофическая ошибка. Мы не виноваты во влечении, которое чувствуем. В точности как и в прошлом году, оно просто возникло, как бы банально это ни прозвучало.

И мы хотели, чтобы так и случилось — из своих эгоистичных соображений.

Но я буду дурой, если поверю Тобиасу. До сих пор в его поступках не было искренности.

И утешать его — не моя задача. Потому что среди руин, которые остались от Сесилии Хорнер и Тобиаса Кинга, мы, будучи врагами, еще трепыхаемся, цепляемся за наши цели и верность любимым людям. Двум людям, которые, возможно, никогда не узнают, что произошло между нами, потому что если я дорога этим мужчинам, то подобная новость их уничтожит.

— Ты не сказал им.

Молчание. По лицу Тобиаса видно, как он ведет борьбу с самим собой, стараясь не задавать вопроса, потому что у него нет такого права.

Однако я произношу его вслух.

— Ты не хочешь, чтобы они узнали.

Тобиас молчит несколько мгновений и произносит низким голосом:

— Так ты будешь выглядеть сообщницей, а не жертвой, которой являешься, и я сомневаюсь, что смогу жить с этим.

— Я прекрасно осознаю, что натворила.

Он резко переводит на меня взгляд, и я понимаю, что, вероятно, ляпнула лишнее.

— Ну а я нет, — признается Тобиас с необычной для него ранимостью в голосе.

— Ты меня не принуждал. И если я решила хранить этот секрет, то не обольщайся: это мое решение. Я сама решила сохранить случившееся в тайне от них. — Все сводится к одному. Принципы, которых я придерживаюсь, принципы, на основе которых Тобиас выстроил свою жизнь, тайны, ложь и связь со своими братьями — они превосходят все остальное.

Могу ли я сохранить еще одну тайну?

Хочу ли?

Хочу ли я облегчить наказание Тобиаса? Хочу ли винить себя больше за то, что придерживаюсь принципов, которым меня научил мужчина, что лишил безопасности?

Поступай как хочешь, когда хочешь и ни о чем не жалей.

Слова Шона.

Я изучаю Тобиаса, пытаясь понять, не очередная ли это уловка с его стороны.

— Неважно, — произношу я. — Оглянись. Ты видишь их? Это ты… — Я отодвигаюсь от него, вдруг испытав к себе отвращение. — Я почти купилась. — Качаю головой. — Ты почти заставил меня поверить. — Я собираюсь встать с кровати, и Тобиас останавливает меня, положив руку на бедро. — Я не поведусь на твои слова, — заявляю я.

Тобиас всего лишь очередной человек без принципов, берущий от меня все, что хочет. Его дальнейшее присутствие обескураживает, но я уверена, что за этим скрываются его истинные намерения. Без этого никак. Тобиас поставил перед собой цель стать единственным мужчиной в моей жизни — сугубо назло своим братьям.

Он наклоняется и ведет костяшками по моей щеке.

— Я знаю, что ты делаешь, и не виню тебя.

— Понятия не имею, о чем ты.

Тобиас взглядом разоблачает мой блеф. То, что он настолько хорошо меня знает и понимает, что я искала о нем информацию, раздражает.

Вот только если в его признании есть хотя бы толика правды, тогда, выходит, он пытался меня защитить. Вот почему он не рассказал братьям. Дело не в том, что меня прятали, а в том, что меня обнаружили.

Теперь этот мерзавец хочет, чтобы я, вопреки тому, как он со мной обращался, поверила, что его черная душа преисполнена добрых намерений.

— Подвергай сомнению все, — прочитав мои мысли, тихо произносит Тобиас. — Я не заслуживаю твоего доверия.

— Сейчас это стало бы чудом.

Он вздыхает и ведет большим пальцем по моей нижней губе.

— Но ты права. Это твое решение. Эта карта твоя, и тебе платить самую высокую цену. Если решишь ею воспользоваться, я отнесусь с уважением к твоему решению. И не стану мешать.

— Ничего не забыл?

Тобиас сводит брови.

— Это ты нас разлучил. Они перестали для меня существовать, Тобиас. — Я прищуриваюсь и уворачиваюсь от его прикосновения. — Что ты от меня утаиваешь?

— Многое.

— Выметайся.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто.

— Так все просто. Ты встаешь, выходишь за дверь и больше не возвращаешься. И тоже перестаешь для меня существовать.

Тобиас наклоняется ко мне.

— Если бы я мог, так бы и сделал — оставил бы тебя и больше не вернулся.

— Так что тебя останавливает? — огрызаюсь я.

Он сглатывает и, встав, заставляет меня подняться на ноги. Я поддаюсь ему.

— Тобиас, — возражаю я, скидывая его руки.

— Позволь мне, — он умоляет меня. — Пожалуйста?

Слово, которое я вовсе не рассчитывала услышать, звучит от него искренне. Я молчу, взирая на Тобиаса с откровенным возмущением, но он с тем же серьезным выражением лица стягивает с моих бедер шорты и хватает меня за руку, чтобы помочь их снять. Медленно приподнимает футболку, снимая ее через голову, и наклоняется, чтобы приникнуть поцелуем к моему обнаженному плечу. Расстегивает лифчик и откидывает его к растущей на полу куче одежды. Стоя в одних хлопковых трусиках, я с пылающими щеками скрещиваю на груди руки, радуясь, что утром сделала выбор в пользу тампона. Тобиас опускает мои руки и оценивающе обводит мое тело взглядом.

Мой пульс учащается, когда Тобиас поднимает с пола пеньюар и, подняв мои руки, надевает его на меня. Шелк ласково скользит по моему телу, ниспадая до середины бедер.

Тобиас отступает назад.

— Exquise.

Я прикусываю губу, чувствуя, как атмосфера вокруг нас сгущается. Тобиас выуживает из брюк бумажник и бросает несколько сотен долларов на кровать за моей спиной. Он замечает, как я оскорблена его поступком, и ладонью прижимает меня к себе, скользя большим пальцем по бедру. Он пылко говорит:

— Я не знаю, где ты купила платье, поэтому не могу его заменить. Но пеньюар напомнил тебя. Нежная. — Он касается поцелуем ниже моего уха. — Чувственная. — Еще один поцелуй. — Утонченная. — Отстраняется, оценивая мою реакцию, а потом облизывает мою нижнюю губу. — Красивая. — Тобиас отпускает меня и отступает назад, прожигая взглядом, после чего разворачивается и уходит. Я остаюсь одна, соблазненная и совершенно сбитая с толку.

Глава 14

После рабочего дня я моюсь в душе, решив позвонить Кристи завтра. Теперь я не знаю, о чем ей рассказывать. После того, как Тобиас оставил меня со своим признанием, я была как во сне и совершала привычные действия. Даже Мелинда оставила меня наедине со своими мыслями, и последние смены я провела словно на автопилоте.

Отработав столько времени на заводе, я привыкла к своему окружению, но иногда меня охватывал страх, несмотря на то, что на стоянку я шла вместе с коллегами. Я знала, что за мной наблюдают, что я под защитой Тобиаса, но порой меня охватывала тревога. Все чаще мои сны становятся кошмарами, и все чаще покой начинает от меня ускользать. Не знаю, то ли дело в чувстве вины из-за роли, которую я играю в крахе моего отца, то ли в выбранном мною любовнике, то ли в пугающей правде, которая мне открылась, но что-то не так.

Я дошла до того, что никому и ничему не доверяю.

Я сказала Тобиасу, что он боится меня так же сильно, как и ненавидит, но после того, как он покинул меня несколько дней назад, стало очевидно, что он пытается изменить ход игры и предстать в лучшем свете.

Ни за что ему не поверю. Тобиас слишком коварен, чтобы его просьбу о прощении можно было расценить как искреннюю. Придется списать его внезапную перемену поведения на очередную попытку манипуляции. Он явно чего-то хочет, и я любой ценой обязана выяснить, что.

Если подумать, его внезапная перемена настроения слишком выгодна, слишком неправдоподобна. Надо отдать ему должное: он был убедителен, но я не стану его жертвой. Дважды я на эту уловку не попадусь.

Я больше не позволю, чтобы он играл со мной. Как бы сильно я его ни желала.

Чем больше я думаю о разговоре с ним, тем любопытнее мне становится, почему он боится, что нас раскроют.

Будет ли это вообще их волновать?

Они не давали о себе знать почти десять месяцев.

Но в признании Тобиаса сквозил намек, что Доминика и Шона взбудоражит — очень взбудоражит — новость, что я сплю с Тобиасом. И все же дни проходят, от них ни весточки, ни намека, что они вообще существуют.

Однако во время нашей беседы на поляне Тобиаса одолевали сомнения. Он предположил, что кулон был от Доминика.

Почему?

Что он от меня утаивает? Это я должна выяснить.

Признание Тобиаса стало компроматом на него, а он сказал, что не будет мне мешать. Он дал мне гранату и вставил мой палец в чеку, предоставив возможность выбора. Не понимаю, в чем его выгода, если только он не думает, что может манипулировать мной ради сохранения нашего секрета.

А может, он как раз добивается от меня признания.

Может, в этом и заключается его мотив.

Этот мужчина умеет вынести мозги.

Я смываю кондиционер, когда внезапно, но отчетливо ощущаю, как накалился воздух.

Промыв глаза, выглядываю за стеклянную дверь и замечаю Тобиаса, стоящего обнаженным с бросающимся в глаза недвусмысленным желанием. Стоит нам встретиться взглядами, как все мысли из головы улетучиваются, и либидо берет контроль над разумом.

«Мы можем насладиться адом вместе».

Он открывает дверь и заходит в кабинку, я тянусь к нему, и мы набрасываемся друг на друга. Его поцелуй беспощаден, язык проникает в каждый уголок моего голодного рта, и я отвечаю ему с тем же пылом. Через несколько секунд Тобиас входит в меня, прижимаясь губами к шее. Он разъяренно трахает меня, вдавливая в горячую плитку, пока я не обмякаю в его объятиях, после чего дергает бедрами и замирает, изливаясь в меня.

— Putain. Putain. Как в тебе хорошо, — хриплым голосом говорит Тобиас и втягивает меня в пьянящий поцелуй. Я веду ногтями по его спине и волосам, но он резко отстраняется. И тогда я вижу, что волосы у него мокрые, но не от воды. На его плечо падает алая капля, и я ахаю, поняв, что у него идет кровь.

— Какого черта? Ты ранен!

Приподнимаюсь на цыпочках, чтобы осмотреть рану, но Тобиас мягко меня отталкивает.

— Со мной все в порядке.

— Тобиас, у тебя идет кровь, ничего хорошего в этом нет.

Он разворачивает нас, теперь вода льется ему на голову и утекает в слив розовыми струйками. Тобиас проводит рукой по волосам, а я борюсь с ним, чтобы рассмотреть рану.

— Что случилось? — Я борюсь с ним, пока он наконец не уступает и не садится на скамейку в душе, чтобы я могла его осмотреть. На макушке глубокий порез длиной в пару сантиметров, на который, возможно, нужно наложить несколько швов.

— Тебя нужно зашить.

— Само заживет.

Ополоснувшись, он выходит за мной из душа и, споткнувшись, приваливается к стойке.

Тобиас бледнеет и закрывает глаза.

— Ты потерял слишком много крови.

Он прикусывает губу.

— Я в порядке.

— Сядь. Сейчас же.

— Все хорошо.

— Если потеряешь сознание и размозжишь себе голову, оставлю тебя умирать.

— Нет, не оставишь, ты не такая. — Он с еле заметной улыбкой берет меня за руку.

— Да сядь уже, черт тебя подери.

Тобиас садится, а я старательно вытираю его полотенцем.

Мне требуются все остатки выдержки, чтобы не прижаться к его коже губами.

Это влечение и, быть может, его беспомощность пробуждает во мне желание.

Я отбиваюсь от этого желания, как заправский бейсболист. Ухаживая за Тобиасом, я и так проявила к нему достаточно доброты.

Больше так глупо поступать не стану.

Когда я вытираю его полотенцем, а затем приказываю сесть на мою кровать, он следит за каждым моим движением.

— Думаешь, трахать меня было умно?

— Думаю, секс с тобой стоит проблем, которые ты мне доставляешь.

Я закатываю глаза, и он пытается усадить меня к себе на колени.

— Тобиас, еще пара секунд — и ты потеряешь сознание. Перестань, ты же белый как простыня.

Он пожимает плечами.

— Лучше так, чем быть ею накрытым.

— Спорное утверждение.

Я замечаю его улыбку.

— Может, ты уже не так сильно меня ненавидишь.

— Тут и спорить не о чем.

Я поднимаю с пола его одежду и вижу, что воротник рубашки и спинка пиджака залиты кровью.

— И давно у тебя кровотечение? Ты потерял много крови.

Тобиас кивает на одежду:

— Сожги ее.

— Боюсь, моя мусоросжигательная печь сломалась. — Я кусаю губы, пытаясь сдержать смех.

Он закатывает глаза.

— Запихни в мешок. Заберу с собой.

Я между делом поднимаю одежду.

— Итак, твоя одежда покрыта компрометирующей ДНК, и этого хватит, чтобы тебя уничтожить?

Мои слова ни капельки его не веселят.

— Я шучу.

А он нет.

— У тебя и так есть все, что может меня уничтожить.

Мы смотрим друг на друга, его очередное признание смущает меня, как вдруг Тобиас морщится.

Я подпираю рукой бедро.

— Тебе нужно наложить швы. Кровь идет до сих пор. У тебя в штате нет подпольного мафиозного доктора?

Тобиас издает смешок.

— Ты насмотрелась фильмов, но идея неплоха. Рана не настолько глубокая и к вечеру затянется. Так что отдам предпочтение медсестре с ужасным отношением к больному.

— Ладно, — я закатываю глаза. — Сиди тут. — Быстро одеваясь, иду в кладовку, где достаю мусорный мешок и аптечку первой помощи. Приношу все это в спальню и брызгаю на его рану антисептиком. Тобиас громко ойкает, когда я прижимаю к ране бинт и приказываю держать его.

— Ты как ребенок.

— Жутко болит, — говорит он, держа бинт и всей позой выдавая настороженность.

— Принесу тебе что-нибудь из одежды.

Он хватает меня за руку.

— Нет.

— Не обсуждается, Тобиас.

Спустившись вниз, иду в спальню Романа и, порывшись в его аптечке, беру пару таблеток викодина. Обыскав ящики, нахожу несколько новых боксеров и футболку, а потом заглядываю на кухню. Вернувшись в свою спальню, протягиваю Тобиасу обезболивающее и сок. Он глотает лекарство, запив его соком, а потом изучающе смотрит на одежду в моих руках — одежду, принадлежащую человеку, которого он презирает.

— Это одежда. Ты не можешь разгуливать голышом.

— Кто сказал?

— Не смеши меня. Боксеры даже из упаковки не вынимали.

Тобиас, не проронив ни слова, открывает упаковку и натягивает боксеры, а потом и футболку. Я разворачиваю салфетку, держа приготовленный на скорую руку сэндвич, круассан и швейцарский сыр.

— Вот, французские деликатесы.

— Я не голоден.

— Ешь, а то в обморок рухнешь.

Не сводя с меня взгляда, он берет круассан и запихивает половину в рот, медленно пережевывая.

— Ведешь себя, как избалованный ребенок. Словно мама только что заставила тебя подстричься «ежиком». Просто поблагодари. От «спасибо» еще никто не умер.

Когда я выключаю свет в ванной, слышу тихое:

— Merci.

— Итак, это какая-то тактика запугивания? Потому что я скоро уеду.

— Нет, просто трудный день.

— Возмездие?

Тобиас пьет сок, совершенно не собираясь отвечать на мой вопрос.

— Знаешь, твой брат поступал точно так же. — Я закатываю глаза. — Интересно, где он этого понабрался.

Стаскиваю одеяло и взбиваю подушки, пока Тобиас доедает сэндвич. Он сидит на кровати, словно не понимая, как тут очутился. Я тоже. Но вместо вопросов кладу использованное полотенце на соседнюю подушку и жестом велю ему ложиться.

Однако Тобиас встает, сминая рукой салфетку, и идет в ванную. Спустя секунду слышу, как льется вода.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, стоя у кровати.

— Чищу зубы.

— Ты серьезно?

Слышу, как он бормочет со щеткой во рту:

— Швейцарский сыр жутко воняет.

Я заливаюсь смехом.

— Не вздумай пользоваться моей зубной щеткой.

— В шкафчике была запасная.

Через пару мгновений вижу, как щелкает свет один раз, второй, третий, а потом Тобиас забирается ко мне в постель.

— Лучше? — Я поджимаю губы.

Он закатывает глаза.

— Смейся, смейся.

Улыбка исчезает с моего лица, мы молча лежим каждый на своей подушке и смотрим друг на друга.

— Почему ты пришел сюда? Я не твоя девушка.

— Ты не моя девушка. — Его голос настороженный, как и взгляд. Тобиас устал.

— Так ты ответишь на вопрос?

— Нет.

Я отмечаю легкую волнистость его влажных волос, густые и черные как полночь ресницы, ровные черты лица, губы. Контуры верхней мужественно очерчены, она чуть тоньше нижней. Тобиас тоже смотрит на меня, изучая мое лицо, исследуя. Я заговариваю первой.

— Что за игры ты ведешь?

Он тут же выпаливает в ответ:

— А ты?

Мы снова молча лежим, с вызовом глядя друг на друга.

— Никогда не смогу поверить ни одному твоему слову, Тобиас.

— Я на это и не рассчитываю.

— Так с чего вдруг ты перестал обращаться со мной как с дерьмом? Внезапно проснулась совесть? Внезапно я стала достойной того… — Я машу рукой. — Чем бы ты там ни занимался?

— Отношусь к тебе с уважением? Словно я поступил с тобой несправедливо? Словно ужасно с тобой обращался и прошу за это прощения? Я не монстр, Сесилия.

— Я бы с этим поспорила.

Тобиас вздыхает.

— Повторюсь: я не рассчитываю, что ты мне поверишь.

— Я не верю и не поверю.

Он смотрит мне за плечо, и между бровями залегает глубокая складка.

— Ты в порядке?

Тобиас переводит взгляд на меня.

— Te soucies-tu vraiment de moi?[17]

— Тобиас, я плохо говорю по-французски.

Он прочищает горло, кажется, будто вопрос причиняет ему боль.

— Ты на самом деле переживаешь?

— Я ведь спросила, не так ли?

— Ты должна меня ненавидеть.

— Я и ненавижу.

— Нет, ты хочешь меня ненавидеть, но это не в твоем характере. Ты хочешь видеть в людях лучшее.

— Это плохо?

— Нет, — Он сглатывает. — Не плохо.

— Просто плохо для бизнеса, — выношу я заключение.

Он еле заметно кивает, а потом его взгляд немного затуманивается.

Я наклоняюсь, не в силах сдержать улыбку.

— Таблетки подействовали?

На губах Тобиаса появляется легкая улыбка, от которой у меня сжимается сердце. И в это мгновение его слова кажутся правдой. Я искала в нем хорошее. Но не могу ему доверять, что ведет нас в никуда. Секунду спустя Тобиас опускается на кровать, и я улыбаюсь еще шире.

— О-о-о, да ты под кайфом. — Я забираюсь ему на колени, наклоняюсь и прижимаюсь своим носом к его. — Полностью.

Он улыбается мне такой ослепительной улыбкой, что я чувствую знакомое трепыхание крыльев.

Под моим взглядом его улыбка начинает меркнуть. Тобиас медленно приподнимается и целует меня, пальцами лаская лицо, но я отворачиваюсь, чтобы скрыть свою реакцию. Слишком интимный жест.

— Не делай так. — Я пытаюсь слезть с его колен, но Тобиас останавливает меня, положив руки на бедра.

— Что не делать?

Я меняю тему.

— Ты собираешься рассказать, что случилось?

— Тебе лучше не знать.

Я отстраняюсь и киваю.

— Знала, что ты так ответишь. Ты не скажешь и слова, да?

Замечаю, как он изгибает губы в насмешке и немного приподнимает бедра. Его эрекция четко дает понять, о чем он готов мне сообщить.

Закатив глаза, я ложусь рядом и выключаю лампу. Мы лежим в темноте на расстоянии нескольких сантиметров и не касаемся друг друга. Мы еще не оказывались в одной постели — во всяком случае, в такой домашней обстановке. И я проклинаю свое глупое сердце за чувства, которые мне нельзя испытывать, когда Тобиас начинает ласкать подушечками пальцев мою руку.

Я, в полном, черт возьми, дерьме.

Проходит несколько минут, я все еще молча лежу рядом с ним. Его прикосновения почти убаюкивают, как вдруг его пальцы замирают.

— Почему ты спала с обоими?

— Ого!

Я включаю лампу и сажусь у изголовья кровати, смотря на него сверху вниз. Судя по его зрачкам, он уже под кайфом. Либо такие сильные обезболивающие, либо он слабак. Иначе Тобиас ни за что не позволил бы мне услышать ревность в его голосе. А она, несомненно, там слышится.

— Почему ты хочешь это знать?

В ответ он пожимает плечами.

— Просто любопытно.

— Нет, дело не в этом. Ты меня осуждаешь. И это не твое дело.

Тобиас еле слышно произносит:

— Je n’en ai aucun droit[18].

— По-английски, Тобиас.

— Я не имею права. Ответь на вопрос.

У него такой хриплый голос, словно он долго раздумывал, стоит ли спрашивать, и вопрос причиняет ему боль. Что я потеряю, если буду честна? Ничего. Этот мужчина знает меня. Понимает меня лучше, чем большинство людей, которых я знаю почти всю жизнь. Но только потому, что изучал меня как своего противника.

— В сексуальном плане для меня все началось как фаза учебы в колледже. До встречи с ними я спала всего с двумя парнями.

— Ты не училась в колледже.

— Это такое выражение.

— Я знаю это выражение, — резко отвечает он. Но в его взгляде я не вижу осуждения. Только любопытство.

— Я знаю, что не первая женщина, которой они делились, так что не думай, что это меня как-то заденет. И не будь таким ханжой. Разве не французы ввели термин ménage à trois[19]?

Тобиас прищуривается.

— Да брось. Я была на твоем месте. Знаю, что ты не святой.

— Это правда.

— Тогда какое это имеет значение?

Он выжидающе смотрит на меня.

— Если так, то я тоже хочу кое-что от тебя получить. — Тобиас открывает рот, чтобы заговорить, но я поднимаю руку. — Что-то стоящее. Настоящее признание.

Он ухмыляется с ребячливым выражением лица, и я с удовольствием смотрю на него, прекрасно зная, что эту свою сторону он редко кому открывает. Он утратил бдительность, даже если причина тому — таблетки.

— Когда мне исполнилось двадцать один, я переспал с каждой женщиной из июньского каталога французского белья.

Возможно, я не нуждалась в таком признании.

Увидев мою реакцию, он расплывается в улыбке.

— Не смотри на меня так. Я не ревную. Я…

— Осуждаешь?

— Нет. Сколько там было девушек?

— Это был бутик.

— Ты не шутишь.

Тобиас медленно качает головой и поджимает губы, словно пытаясь скрыть улыбку.

— Как такое вообще возможно?

— Мне было скучно.

— Тебе было… скучно.

— Да, — он пожимает плечами. — Но это случилось только раз. — Его акцент делает комментарий почти комичным. Почти.

— А оставшиеся одиннадцать календарных месяцев тебя не заинтересовали?

— Это была фаза в колледже, — вкрадчиво добавляет он.

— Что ж, — я прочищаю горло, — опять ты за свое. — Поворачиваюсь, чтобы выключить лампу, но Тобиас меня останавливает.

— Это не ответ.

Сев скрестив ноги, я бросаю на него хмурый взгляд.

— Ты действительно хочешь знать?

— Я бы не спрашивал, если бы не хотел знать.

— Разве ты не знаешь? Разве не ты исследовал мою жизнь вдоль и поперек вплоть до моих мотивов?

Молчание.

Я окидываю его взглядом, пока он устраивается на подушке, его мускулистая рука напрягается во время этого действа. Открываю бутылку с водой, стоящую на тумбе, и мысленно представляю Тобиаса на десять лет моложе, в гостиничном номере с обнаженными моделями нижнего белья.

И в каком-то нездоровом и собственническом смысле меня это заводит.

Глаза Тобиаса понимающе вспыхивают, и он опускает руку между моими бедрами, но я бью по ней. С его губ срывается понимающий смешок, а мои щеки алеют.

— Давай уже спать. — Я тянусь, чтобы выключить лампу, но Тобиас в молчаливом приказе перехватывает мою руку. Я смотрю ему в глаза и вздыхаю.

— Ладно. Когда я приехала сюда, то поняла, что меня никто не знает. Мне представилась возможность открыть себя заново. Поэтому я решила перестать себя сдерживать и оторваться на полную катушку. Как ты сказал, я злилась на Романа за то, что он украл целый год моей жизни, и чувствовала себя немного бунтаркой. Как ты ловко подметил, я обрела свободу. Когда я познакомилась с Шоном, возникло ощущение, будто сама вселенная вручила мне приглашение. У нас возникло мгновенное влечение. Мы подходили друг другу и физически, и духовно, но Доминик вначале меня ненавидел.

Тобиас смотрит на меня в молчаливом поощрении. Я сглупила, так безбоязненно делясь с дьяволом подробностями своей жизни.

— Я доверяла Шону, потому что он не торопился, ждал от меня ответной реакции. Поэтому, когда он признался, что заметил мое влечение к Доминику, и сказал, что не осудит, если я поддамся порыву, я дала себе волю. Я настолько доверяла Шону, что отдала ему свое тело и сердце. Я уже была в него влюблена, а с Домиником у нас были страсть и ненависть. После того, как все случилось, наши отношения… переросли в нечто большее. Я узнала их как изнутри, так и снаружи, и ни один из них не устыдил меня в этом. Мы заняли свои места.

Тобиас осторожно откидывает пальцами влажные волосы с моих плеч, и этот жест кажется слишком интимным. Я невольно вздрагиваю, отчаянно пытаясь не потеряться в его взгляде.

— Такие отношения противоречили моей натуре, и сначала меня это сильно беспокоило, но со временем мы стали проникаться друг к другу чувствами, и я не могла представить… не хотела думать о том, чтобы отказаться от одного из них. Они не подталкивали меня к выбору. Всех все устраивало. На самом деле мы были счастливы, пока они…

На глаза наворачиваются слезы, и я снова оказываюсь в том гараже, переживая один из самых мучительных моментов в своей жизни. Тобиас руками обхватывает мой подбородок.

— Пока они — что?

— Пока они не назвали меня шлюхой иносказательным и очень мерзким способом. Ты когда-нибудь слышал песню «Cecilia» группы Simon and Garfunkel?

Тобиас качает головой.

— Она про распутную девушку, и текст просто унизительный. Вот так они и закончили со мной отношения. Включили эту песню, когда я приехала в гараж, и публично унизили в попытке передать тебе, что они со мной просто играли. Поэтому они уничтожили меня, зная, что это сработает. И сработало. Я поняла намек, даже если ты не узнал о случившемся. Не думаю, что я когда-нибудь испытывала такую боль.

— Je suis désolé.

— По-английски, Тобиас.

— Мне жаль.

Хочется ему верить. Его выражение лица и поза говорят о том, что он искренен, но я не могу.

Он должен понимать, что я не могу ему верить.

Прикусываю губу и мгновение размышляю, о том, чтобы признаться во всем остальном.

Тобиас подносит мой указательный палец к губам и целует его, показывая, что моя тайна останется между нами. Я знаю, что будет безопаснее заткнуться, но все равно продолжаю.

— Оглядываясь сейчас назад, я знаю, что на некоторые сексуальные эксперименты меня сподвигла битва с той тихоней, которой была до приезда сюда. Ты прав. Я избегала риска. Редко искушала судьбу. Очертила границы дозволенного. Когда отец признался, что пытался меня полюбить, я решила, что рана нанесена глубже, чем могу ее залечить. Я не утверждаю, что умышленно стремилась себя саботировать, но, черт возьми… это не остановило меня от импульсивных поступков. Я не буду винить в этом отца или мою новообретенную свободу. Я влюбилась в них. В обоих. И лучшее во всем этом — Шон и Доминик не давали мне просить за это прощения. Они не давали мне себя принижать. Я не жалею о прошлом. Никогда не стану жалеть. И не стыжусь. Что касается любви, ты знаешь их. Это же самые близкие тебе люди, верно?

— Oui[20].

— Так как же я могла их не любить?

Мы смотрим друг на друга, и Тобиас еле заметно кивает. Не собираясь искать или пытаться идентифицировать любую другую реакцию, я выключаю лампу и кладу голову на подушку, отвернувшись от него. Лежа рядом со мной, Тобиас заговаривает:

— Я больше никогда не стану спрашивать тебя об этом.

На этот раз за его родным языком прячусь я.

— Es-tu jaloux[21]?

— Non[22].

Я абстрагируюсь от неприятной и нежеланной обиды, которую наносит его ответ.

— Я была честной с тобой.

Тобиас притягивает меня к себе и кладет голову на мою подушку, согревая мое ухо своим теплым дыханием.

— Я тоже. Je ne veux pas n’être qu’une phase pour toi[23].

— На английском, Тобиас. Пожалуйста.

Тишина.

Спустя пару секунд он засыпает.

На следующее утро я просыпаюсь и вижу свой телефон лежащим на соседней подушке. Я снимаю блокировку, и когда экран загорается, понимаю, что моя электронная почта была проверена, самое последнее письмо от отца уже прочитано.

Это приглашение — приглашение принять наследство. Завтра.

Тобиас прочел это. А значит, нашей сделке конец, как только высохнут чернила.

Как только деньги в целости и сохранности переведут на мой новый банковский счет, у нас больше не останется совместных дел. Я стану свободной, а у Тобиаса развяжутся руки, чтобы заняться Романом.

Глава 15

Стоя посреди спальни, я быстро принимаю решение собрать самые необходимые вещи для поездки в Шарлотт и снять номер в отеле, чтобы морально подготовиться. Не хочу чувствовать его запах на своих простынях и видеть капли крови на подушке, размышляя о чувствах, которые почти возникли от нашего интимного разговора.

Самое верное решение — пренебречь тем, что случилось вчера ночью. Мне показалось, что в наших отношениях «страсть и ненависть» наметился явный прогресс. Но я должна отвергнуть мысль, что за ночными признаниями двух врагов, объявивших временное перемирие, есть нечто большее.

Но что, если он был искренен в каждом слове, поцелуе, прикосновении? У Тобиаса нет абсолютно никаких причин вести себя так двулично. У него нет причин делать признания, задавать вопросы, прикасаться ко мне. Смотреть на меня так, как он смотрел.

«Он играет тобой. Подпиши документы, отработай последнюю смену, сними деньги и возвращайся в Джорджию».

Велика вероятность того, что, подписав документы, я больше никогда не увижу Тобиаса.

Ну и слава богу.

Верно?

У меня нет возможностей связаться с ним или найти. Как и с мужчинами до него. Когда наша договоренность подойдет к концу, я снова буду отвергнута.

Для него это значимое преимущество. Да и что бы я ему сказала, если бы представилась возможность?

Каким-то образом он занял не только мою постель. Тобиасу удалось завладеть моими мыслями. Но пока я еще могу уйти от него, не нанеся своему сердцу еще один шрам.

Тобиас — лжец. Его слова, взгляды, прикосновения — лживы. Он хочет меня в качестве союзника только ради достижения цели. Не более того. Я даже не знаю, где он живет.

Между нами только деловые отношения.

— Не будь такой дурой, — браню я себя и закидываю в сумку подходящую пару брюк, шелковую блузку и туфли на каблуках.

Собрав сумку, я запираю дом и получаю от отеля подтверждение брони. Сев в джип и пристегнувшись, наспех отправляю письмо своему начальнику на заводе и беру два неоплачиваемых выходных. Честно говоря, мне плевать, если меня уволят. Я удивлена, что Роман согласился так рано подписать документы, учитывая, что согласно нашей договоренности я должна отработать еще больше шести недель.

Дорога до Шарлотт занимает чуть больше двух часов. Я не тороплюсь, зная, что ничто меня не ждет, как только я доберусь до отеля.

Завтра я стану миллионершей, но сегодня по непонятной мне причине чувствую себя банкротом.

Другая женщина на моем месте запросила бы доставку еды в номер, откупорила бутылку вина или цокала новыми шпильками. Или хотя бы закупилась новыми вещами.

А я чувствую страх.

Сидя на краю кровати, провожу пальцем по губам, когда в голове вспыхивает воспоминание.

Посреди ночи Тобиас разбудил меня своим языком, а потом взял в постели.

И не просто взял — он, закинув мою ногу себе на бедро и проникнув сзади, поглотил меня.

Между ног пульсирует, в груди жарко, лицо горит.

«Кричи мое имя, Сесилия», — медленно входя в меня, шепчет он. Его движения неторопливы, Тобиас обхватывает ртом мои пальцы, а потом ведет их к точке соединения наших тел, прижимает к клитору и подводит к оргазму.

— Проклятье! — Я встаю и начинаю расхаживать по номеру, а потом решаю набрать ванну. Погрузившись в обжигающую воду, морщусь, чувствуя жжение между ног, а потом прикладываю к лицу мочалку.

Несколько дней назад я хотела, чтобы Тобиас находился как можно дальше. Все еще балансирую на грани между похотью и ненавистью.

Я не могу испытывать чувства к этому мужчине.

Лучше покончить с этим сейчас.

Нет нужды в долгих прощаниях.

И, возможно, лежащий на моей подушке телефон — его способ сказать, что все кончено.

Отлично.

Мы живем на разных сторонах вселенной. Наши миры совсем не похожи.

— Он ни черта к тебе не чувствует. Он может только играть тобой с твоего позволения. — И теперь, когда наша договоренность улажена, Тобиас исчезнет так же внезапно, как и появился.

Хорошо. Невелика потеря.

Покинув Трипл-Фоллс, я отправлюсь в колледж, закончу его и превзойду всех в выбранной мной сфере. И, возможно, однажды выйду замуж и рожу детей.

Но пульсация в виске и скребущая в груди боль отметают такое будущее. Хочу ли я подобной жизни?

Все мои тщательно продуманные планы теперь кажутся простыми, если не сказать банальными и предсказуемыми. До переезда в Трипл-Фоллс моя единственная цель состояла в том, чтобы пережить это время ради мамы. Я всегда мечтала о дне, когда обрету свободу, но не составляла планов, чем займусь после. Сейчас этот день почти настал, и все планы, которые я продумывала, больше не прельщают.

Вылезая из ванной, я одеваюсь в пижаму и потягиваю виски из небольшой фляжки, которую прихватила с собой в дорогу. Набираю номер матери, она отвечает после второго гудка.

— Привет, малышка. Чем занимаешься?

— Я в Шарлотт. Утром у меня встреча с папой.

— Да? — Она затихает на том конце трубки.

— Мам, завтра я подпишу документы.

— Не слышу радости в твоем голосе.

— Деньги не делают меня счастливой.

— Хорошо, что ты узнала об этом так рано. Но их недостаток тоже удручает.

— Жизнь была невыносима, когда мы жили без гроша в кармане. Когда ты сходила с ума от беспокойства, но…

— Мы справились? — слышу в ее голосе улыбку.

— Бензин и картофельные шарики за пять баксов.

— Скучаю по тебе, ребенок.

— Я тоже по тебе скучаю. Но позвонила не просто так.

— Хорошо.

— Слушай, я знаю, что ты сейчас скажешь, но мне нужны реквизиты твоего счета.

— Что? Нет, милая. Деньги только твои. Они предназначаются тебе.

— А я не хочу их. Этот сукин сын — мультимиллионер и много лет заставлял нас сводить концы с концами. Это мои деньги и мое решение. Я хочу о тебе позаботиться. И хочу, чтобы ты… записалась к специалисту.

— Хочешь, чтобы я пошла к психотерапевту?

— Да. Если думаешь, что это поможет. Да… Я хочу, чтобы ты получила помощь. Думаю, она тебе нужна.

— Ничего себе. Деликатность больше не твой конек. Что случилось с моей милой малышкой?

— Извини. — Я делаю глоток виски, ощущая признательность за жжение в горле и наступившее оцепенение. — Я не хотела, чтобы так вышло.

— Поделись, что случилось?

— Ничего, я в порядке. Мы говорим о тебе.

— Тогда и я в порядке.

— Ты когда-нибудь перестанешь так делать, мам?

— Нет.

— Я в порядке. Просто… устала.

— Переживаешь из-за того парня? — Намек в ее голосе вынуждает меня резко перестать думать о Тобиасе. Он делает меня беззащитной, даже если заполняет только мои мысли. Ненавижу, что моя мать это понимает.

И в один миг мой щит возвращается на место.

С меня хватит. Надоело думать о нем. Надоело фантазировать о нем.

— Мам, давай как-нибудь в другой раз это обсудим? Я переведу тебе часть денег, как только они поступят на мой счет. Деньги, меняющие жизнь. Уж ты-то будешь счастлива.

— Ты знаешь, что я не могу принять от тебя деньги.

— Тогда прими их от Романа.

— Он не тот бессердечный мужчина, каким себя выставляет.

— Слишком поздно.

— Мне не нужны от него деньги, Сесилия.

— Тогда чего ты от него хочешь?

Слышу щелчок зажигалки и ее выдох.

— Ничего. Он подарил мне лучшее, что мог дать.

— Почему ты не хочешь о нем говорить? Если ты так настойчиво просишь дать ему шанс, тогда назови причину.

— Потому что он твой отец.

— Этого мало. Он думает, что ты пыталась заманить его в ловушку? Поэтому был так скуп на деньги?

— Ты имеешь в виду, пыталась ли я заставить его жениться на мне из-за ребенка? Нет.

— Тогда расскажи, как все было. Я хочу знать. Разве я не заслуживаю правды?

— Настанет день, когда я все тебе объясню, но пока постарайся быть к нему терпимой.

— Нет. — Я непреклонна. — Мое терпение иссякло. Он ничего мне не дал, и я здесь только… — Останавливаю себя на полуслове. Не хочу, чтобы мама узнала, что я провела столько времени в Трипл-Фоллс ради ее благополучия.

— Сесилия, родители любят своих детей, даже если не умеют показать это.

— Почему ты его защищаешь? Я не понимаю.

— Я просто надеялась, что ты поживешь с ним и все изменится.

— Он живет здесь, в Шарлотт. Я не видела его с прошлого лета.

— Что?! Господи, Сесилия, ты прожила одна в том доме все это время?

— Почти. Типа того. Я завела… друзей.

— Си, почему я не знала?

— Не хотела тебя волновать. Ты все равно ничего не могла сделать.

Слышу, как она шмыгает носом.

— Мам, не плачь. У меня все хорошо. Еще несколько недель — и я уеду отсюда. Вернусь домой. Поступлю в университет Джорджии, так что ты часто будешь меня видеть.

— Я чувствую себя виноватой.

— Не нужно. Поэтому я тебе и не рассказывала. Нет причин чувствовать себя виноватой. Ведь отец за собой вины не чувствует, я уверена.

— Он чувствует вину. Я знаю.

— Думаю, мы говорим о двух совершенно разных людях.

Мама снова всхлипывает и еле слышно чертыхается.

— Проклятье, Роман.

— Мам, отправь мне реквизиты, хорошо?

— Нет. Да что я за мать такая? У нас с Тимоти все нормально. Мы подумываем купить дом на озере.

— Ну а теперь ты можешь забрать подарок от Романа. А потом поехать в Мексику и отпраздновать «маргаритой». Мы ни разу не устраивали себе отпуск. Пообещай, что поедешь. Пообещай. И пообещай, что, когда вернешься, встретишься со специалистом.

— Сесилия…

— Это не обсуждается, мам.

— Господи, какой властный тон. Что на тебя нашло?

— Чересчур много, — отвечаю я, зная, что мать поймет.

— Поговори со мной.

— Я еще не готова. И вряд ли ты поверишь, если я тебе расскажу. Я буду следующей на очереди к психотерапевту, если твой окажется хорошим специалистом. — Я встаю и раздвигаю шторы, открывая вид на дом напротив, в котором живет мой отец. Отцу принадлежит небоскреб, а мы с мамой перебивались макаронами с сыром и хот-догами, чтобы дожить до ее следующей зарплаты. Ей больше никогда не придется их есть, если только не захочет вспомнить прошлое. Одна эта мысль стоит каждого испытания, что мне довелось пережить в этом году.

— Мам, пожалуйста, позволь мне сделать это для тебя.

— Я не могу, Сесилия. Извини. Так не должно быть. Это неправильно.

— Неправда.

— Крепко-крепко тебя обнимаю, ребенок.

— Мам, подожди…

— Я тебя люблю.

Я вздыхаю и решаю перенести спор на другой день. Ведь формально я еще даже не получила деньги. Но эту битву я выиграю.

— И я тебя люблю.

Делаю еще один глоток виски и падаю навзничь на постель. Другую постель в другом мире, где я не стану мастурбировать, думая о демоне. В мире, где все гораздо проще, где я вольна поступать, как мне вздумается.

И внезапно свобода уже не кажется такой заманчивой. В эту ночь я не смыкаю глаз.

Глава 16

Отец встречается со мной в конференц-зале, где я прождала его около часа, и садится рядом. Я пью воду, чувствуя на себе его взгляд, и смотрю на лежащую на столе кипу документов, не в силах уложить в голове, какую огромную сумму денег он собирается мне передать.

— Как поживаешь, Сесилия?

— Отлично, сэр, — отвечаю я и выпрямляюсь на стуле.

— Как дела на заводе? После ремонта стало лучше?

— Все хорошо, сэр.

— Адвокат проинформировал, за что ты сегодня расписываешься?

— Да, сэр. — Борюсь с желанием поблагодарить, но я никогда ничего у него не просила. Когда я наконец поднимаю на него взгляд, вижу, что отец внимательно на меня смотрит.

В нашу последнюю встречу я пренебрежительно отвергла его, поскольку была слишком поглощена мужчинами в своей жизни и слишком обижена, чтобы принять то, что он тогда предлагал. Разговор с матерью заставил меня всю ночь размышлять, как снова к нему подступиться. Решаю сделать это с беспощадной прямотой. Сейчас или никогда.

— Пожалуйста, помоги мне понять.

— Что понять?

— Тебя, — в лоб отвечаю я. — Почему ты так поступаешь?

Роман опускает взгляд на документы.

— Я назвал тебе причину.

— Выходит, это взятка? Потому что не хотел участвовать в моем воспитании?

Он еле уловимо вздрагивает, но я замечаю.

— Эти деньги гарантируют тебе финансовую стабильность на всю оставшуюся жизнь, и — при должном обращении — твоим детям.

— Какое тебе до них дело, если даже свой ребенок не волновал?

Отцовский взгляд смягчается, но голос звучит напряженно:

— Я тебе уже объяснял.

— Нет. Ты сказал, что твои родители были пьяницами, промотали свое состояние и не воспитывали тебя в атмосфере любви. Но я не прошу объятий, Роман. Я хочу знать причину.

Он недоволен, но не дает мне ответа, и я уже подумываю встать, оставив его с гребаными деньгами, но меня сдерживает и заставляет взять себя в руки пугающий пустой взгляд матери. Сейчас у нее все хорошо, но что, если она вернется туда, где была? Я могла бы отказаться от наследства и уйти, тем самым окончательно послав отца, но не стану этого делать. Я не могу.

— Извини, что подвел тебя, Сесилия.

— Второй раз ты признаешь, что подвел меня. Ты уже признался, что пытался полюбить мою мать и меня. Но это просьбы о прощении и оправдания без объяснений. «Извини, что подвел тебя» — не объяснение, а я в последнее время слышала это довольно часто.

— Может, дело в твоем окружении.

Услышав в отцовском тоне определенный подтекст, я смотрю на него.

— И как это понимать?

— Ты по-прежнему разъезжаешь по городу с преступниками на старых тачках?

— Обрадую тебя новостью. Мой новый парень ездит на седане, но он тоже временное утешение. Мужчины не имеют привычки задерживаться в моей жизни, — ерничаю я. — Уж кому, как не тебе, это знать. Слышала, эмоциональная привязанность вредит бизнесу.

— Так и есть.

И вот, смотря на отца в конференц-зале, который мог бы вместить человек двадцать, я чувствую, как на меня снисходит озарение. Я больше не буду решать, как проведу остаток жизни. Смотря на Романа, я вижу свою цель и свое будущее, начало положено в этой комнате.

— Что ж, тогда давай забудем личные обиды и перейдем к делу?

Роман не мешкает и, встав, открывает дверь дожидающемуся за ней персоналу.

Не проходит и часа, как я становлюсь мультимиллионершей.

Как только дверь закрывается, Роман встает и произносит готовую отговорку:

— У меня встреча.

— Не сомневаюсь, но мне понадобится только минута твоего драгоценного времени. — Я тоже встаю и, повернувшись к нему лицом, кладу руки на стол. — Хочу, чтобы ты узнал первым. С этого момента я буду обеспечивать мать.

Он даже не морщится от моего признания. Я ждала вовсе не этого.

— Возражений не имею. Это твои деньги, делай с ними, что хочешь.

Это был мой единственный способ поквитаться, и отец только что его меня лишил. Мне остается лишь держать рот на замке.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что у тебя нет возражений?

— Ровно то же, что и сказал, Сесилия. Я желаю твоей матери самого лучшего. Ты еще подумываешь поступить в университет Джорджии?

Скрежеща зубами, отвечаю:

— Планировала.

— Я распоряжусь, чтобы твои расходы были компенсированы. Мой помощник найдет тебе квартиру вне кампуса.

— Ты только что отдал мне миллионы долларов и тридцать процентов акций своей компании. Уверена, с оплатой за учебу я как-нибудь сама справлюсь.

— Это моя привилегия как отца — убедиться, что твоя учеба оплачена.

— Ты не заслужил право называть себя моим отцом, — огрызаюсь я, больше не в силах сдерживать злость.

— Понимаю. Мне действительно стоило…

— Было приятно иметь с вами дело, сэр. — Я игнорирую его и поворачиваюсь, чтобы взять сумку.

Роман открывает дверь, но тут же ее захлопывает и шагает ко мне. Он останавливается в метре от меня, чем привлекает мое внимание. Отец смотрит холодным взглядом, который наверняка чертовски пугает всех его противников, но я не собираюсь показывать слабину. Вот только в его глазах — в моих глазах — я вижу сожаление. Я глотаю подступивший к горлу ком слез и чувствую, как начинает щипать глаза.

— Твоя мать добилась выдающихся результатов. Ты в большинстве случаев демонстрируешь хорошее воспитание. У тебя уважительное отношение к начальству. Ты очень умная и красивая молодая женщина и далеко пойдешь. Не сомневаюсь, тебя ждет прекрасное будущее.

С блестящими от слез глазами я пытаюсь скрыть, как дрожит мой голос.

— В этом нет твоей заслуги.

— Она сделала свой выбор, я — свой.

— Выбор. Ты про отказ от собственной дочери? Если это был выбор, то, кажется, тебе он дался легко.

Молчание. Самое ненавистное молчание, которое мне приходилось сносить.

— Она заслужила твоего милосердия. Мать ужасно страдала.

На секунду его глаза заволакивает пелена, а потом Роман выпрямляется.

— Говори все, что хочешь. Я разрешаю, Сесилия. Если тебе станет легче.

— Может, это ты хочешь, чтобы тебе стало легче, но я больше не буду к тебе так снисходительна.

— Хорошо. Надеюсь, ты придерживаешься более высоких стандартов в отношении своих мужчин.

— Любой мужчина лучше такого труса, как ты.

И в этот раз заметно, как его передергивает, а я злюсь, что не получаю от этого удовольствие.

— Что-нибудь еще?

— Ты должен знать, что я поступила так только ради нее. Чтобы как можно дольше заботиться о ней, потому что мама была достойным родителем.

— Понимаю. — Роман на миг сжимает руки в кулаки, и я иду ва-банк.

— В прошлом году, в тот день, когда ты приехал домой…

— У меня не было права требовать…

— А ты потребуй эти права, — хриплым голосом произношу я. — Борись за меня. Хоть раз в моей чертовой жизни борись. Борись за свое место рядом со мной.

— Сесилия, я принимал решения — трудные решения — и действовал исключительно в твоих интересах.

— Что это вообще значит? При чем тут решения? Папы заведомо любят своих маленьких девочек. Дети — их мир, их жизнь, и, кажется, я дороже тебе на бумаге, чем когда стою напротив. Помоги мне понять.

— Я не собирался деньгами унижать тебя…

— Почему? Просто скажи, что я сделала? Или это она? Ты ненавидишь мою мать настолько, что отказался общаться со мной, потому что я напоминаю ее? Скажи, почему не можешь стать отцом, которого я достойна. Скажи, почему не можешь меня полюбить. Скажи, за что она до сих пор тебя любит!

Пока я срываюсь на Романе, он несколько раз судорожно глотает.

— Вот оно, Роман. Вот оно. Когда ты приехал ко мне, я кое-что увидела. Я возвращаю тебе ту возможность прямо здесь и прямо сейчас. Вот оно. Ты слышишь? Борись за меня. — Я давлюсь всхлипом. — Я хочу отца, а не богатство.

Он стоит совершенно неподвижно. Смотрит в пол, и меня оставляют все глупые надежды. Ничего. Ни словечка, ничего. Просто часть его состояния и чертово молчание. В душе у меня дыра, и я объявляю войну своим эмоциям, отчаянно пытаясь собрать воедино то, что осталось от гордости.

— Хорошо. — Я вытираю глаза и глотаю слезы. — Хорошо. Но ты должен знать, что погубил ее.

Его глаза вновь стекленеют, и я чувствую в нем перемену вопреки его холодной выдержке.

— Ты разбил ей сердце и стал первым мужчиной, который разбил и мое. Но с ней это был хотя бы полный разрыв. — Я качаю головой. — А вот мое ты разбивал на протяжении долгих двадцати лет. Порой я думаю, что проклята, раз унаследовала ее сердце, но теперь считаю, что лучше так, чем получить твое.

— Я хочу только…

Я хлопаю по столу ладонью.

— Лучшего для меня? Что ж, ценю твои усилия. — С отвращением качаю головой. — Сделка заключена, Роман. — Я протягиваю ему руку. — Пожми мне руку.

— Что? — Он смотрит на мою протянутую ладонь и заметно бледнеет.

— Это ведь финансовая сделка? У меня еще мало опыта, но уверена, так ты закрепляешь свои договоренности. Рукопожатием скрепляешь сделку. Я принимаю твои условия. Я… п-принимаю вашу взятку, мистер Хорнер. Считайте, что деньги потрачены не впустую.

— Я не собирался…

— Да, собирался. Пожми руку.

С поникшими плечами Роман вкладывает ладонь в мою руку, и я стараюсь приложить все усилия, чтобы мои колени не подогнулись. Мотивы моего поступка сугубо эгоистичны, потому что я в первый и последний раз держу за руку своего отца.

— Теперь посмотри мне в глаза, — хрипло приказываю я, — и попрощайся.

Когда он смотрит мне в глаза, я не чувствую удовлетворения.

— Попрощайся, Роман.

— Сесилия, это смешно. — Я резко отдергиваю руку.

— Ты заслуживаешь кармы, которая тебя настигнет. И в этом есть своя прелесть: ты никогда не узнаешь, когда тебе все вернется бумерангом.

— Я приму это во внимание. — Отец прочищает горло и говорит хриплым голосом: — Ты все сказала?

Слезы, которые я больше не в силах сдерживать, бегут по щекам, и я киваю.

— Да, сэр. На этом все. Вам стало лучше?

— Я понимаю, что ты расстроена, но…

— Прощай, Роман.

Я иду к двери с папкой, полной денег. За спиной раздается еле слышный голос, почти шепот:

— Пожалуйста, держи меня в курсе касаемо успехов в учебе.

Я оглядываюсь и вижу в его глазах раскаяние, но через секунду он отводит взгляд в сторону.

— Иди к черту.

Глава 17

Несмотря на то, что у меня оплачена еще одна ночь в отеле, я еду домой, поскольку там чувствую себя спокойнее. Если уж быть откровенной, я чувствовала себя спокойнее под присмотром Тобиаса, в то короткое проведенное с ним время, чем в конференц-зале наедине с родным отцом.

По пути домой я думала о словах, которые могла бы сказать по-другому, но я донесла свою мысль, и мое мнение никакой роли не сыграло. Вообще.

Оставив Романа, я не проронила ни слезинки — ни в лифте, ни когда забирала из номера сумку, ни по пути домой. Но стоит мне подъехать к особняку и увидеть его — безжизненное здание, имитация жизни, которой не существует, — как пощипывание в глазах становится невыносимым.

Дом, в котором никогда не будет жить семья.

Я оставляю сумку в машине и медленно поднимаюсь по ступенькам, как вдруг слышу рокот двигателя. Оглядываюсь и вижу, как на подъездную дорожку въезжает «Ягуар» Тобиаса. С противоречивыми эмоциями, сжав кулаки, поворачиваюсь, пока он объезжает дорожку и резко останавливается.

Тобиас, одетый с иголочки, выходит из машины и идет ко мне целеустремленным размашистым шагом, остановившись у подножья лестницы. Я скрещиваю на груди руки, пока он осматривает меня с головы до ног. В его глазах виднеется нечто, напоминающее беспокойство. Но я слишком поглощена мыслями, чтобы раздумывать над тем, что оно значит.

— Не сегодня, Тобиас. Не сегодня. Просто дай мне отдохнуть.

Не двинувшись с места, он прикусывает губу.

— Зачем ты приехал? — требовательно спрашиваю я и делаю шаг вперед, голос предает меня хрипотцой. — Документы подписаны. Наша сделка завершена, Тобиас. Ты выиграл. Забирай свое королевство. Вперед. Я не стану тебя останавливать. — Я держу лицо, чувствуя, как сердце начинает расходиться крошечными трещинками.

Нет, нет, нет. Сердце, молю, не поступай со мной так.

Тобиас сглатывает и, опустив взгляд, засовывает руки в карманы брюк.

— Уходи! Проклятье, если в тебе есть хоть капля порядочности, уходи сейчас же. Если тебе что-то нужно, это может подождать.

Он медленно поднимает на меня глаза, а я прижимаю ладони к животу, желая удержать себя в руках.

— Ты получил, что хотел! Все кончено. Я скоро уезжаю. В доверии больше нет необходимости. Уезжай. Шахматная доска целиком и полностью теперь твоя.

Тобиас продолжает молча наблюдать, как я медленно теряю рассудок.

— Ты пришел позлорадствовать? Что ж, зря, я теперь очень богатая, ты не в курсе?

— Сесилия…

— Ты победил! Победил! — Я раскидываю руки и поднимаю их. — Все твое. Верши свое черное дело.

С перекошенным лицом он делает ко мне шаг, потом другой.

Я продолжаю отступать к двери.

— Все кончено. Шах королю. Еще шаг — и с ним покончено.

Тобиас медленно качает головой.

— Господи, ты меня разорил, у меня ничего и никого не осталось, но зато чертовски много денег. Мне никто не нужен. Мне никто не нужен! Слышал? Я хочу, чтобы ты ушел!

Молчание.

— Не прикидывайся, что беспокоишься за меня. Это оскорбительно!

Тобиас обхватывает рукой затылок и вздыхает. В его лице и позе сожаление. Вина.

У меня отвисает челюсть, когда я понимаю, в чем причина.

— Господи, ты слышал? Слышал каждое слово. — Я фыркаю и недоверчиво качаю головой. — Ты не можешь ни на секунду меня оставить, как я того заслуживаю. Просто немного побыть наедине, всего раз.

У меня вырывается смешок, а глаза горят от унижения.

— Ничего себе, ты, видимо, считаешь меня настолько жалкой. Ты поэтому приехал? Сказать, что я жалкая? Валяй! Скажи! — Я скидываю туфли и кидаю их к его ногам.

— Я тебя разочаровала? Ты пришел сказать, что взрослые люди так не поступают? Не так ведут бизнес? Не трать время. Ты и так ясно дал понять, что я не соперник, достойный твоего уважения. Иди! Разбирайся с моим отцом. Теперь все кончено.

Проходит несколько долгих минут, но Тобиас не уходит, смотря на меня решительно и умоляюще.

— Скажи что-нибудь! Скажи, ублюдок, что угодно, но убедись, что в конце прозвучит прощание. Я не хочу тебя. Между нами ничего нет. Ничего, кроме бизнеса. Уходи!

Тобиас продолжает стоять с виноватым взглядом, на его лице жалость, что распаляет меня сильнее.

— Ты почти добился своего. Ты уничтожил его дочь, пора целиться в голову. Уничтожь его. Пожалуйста, — умоляю я, чувствуя, как терпит крах моя бравада, — уничтожь его.

Тобиас идет ко мне, поднимается по ступенькам, пока я пячусь к двери.

— Нет, не смей! — Я поворачиваюсь, собираясь спасаться бегством, но Тобиас притягивает меня в объятия, и тогда меня прорывает. — Я тебя ненавижу, — плачу я, мои всхлипы звучат приглушенно, поскольку я прячу лицо у него на шее.

Тобиас гладит меня по волосам и торопливо говорит:

— Мне очень жаль, Сесилия. Чертовски жаль. — Его успокаивающий голос вынуждает меня плакать еще горше, и я сжимаю в кулаках его пиджак. Тобиас поднимает меня, не оставляя между нами пространства.

— Просто дыши. Хорошо? Дыши, — шепчет он, пока я рыдаю ему в шею. Лицо щиплет от слез, и это жжение невыносимо.

— Тобиас, он о-от-откупился от меня. Он от меня откупился.

Он крепче прижимает меня к себе, и я начинаю безудержно рыдать в его объятиях. Проведя несколько минут у него в объятиях, чувствую, как Тобиас садится на ступеньку и опускает меня себе на колени, где я оплакиваю свое двадцатилетнее отвержение.

Здесь, на крыльце отцовского дома, в объятиях его врага, я нахожу утешение. Тобиас шепчет мне на ухо, попеременно касаясь губами макушки и виска, и теплыми руками гладит по спине. Не веря, что мужчина, намеревавшийся сломить меня, теперь латает ласковыми касаниями и нежными поцелуями, отстраняюсь и в полном смятении смотрю на него. Он нежно стирает пальцами размазанную тушь с моего лица. И мы просто… смотрим друг на друга.

— Я думала, что больше тебя не увижу.

Молчание.

— Ты ездил в Шарлотт?

Тобиас медленно кивает.

— Ты ездил туда за мной?

Еще один кивок, после чего он прижимается своим лбом к моему.

— Не он определяет твою ценность. Никто ее не определяет. Понимаю, что мои слова не помогут, но он недостоин тебя.

Я прикусываю губу, и по щекам стекают две слезинки.

— И мы оба знаем, что я тоже не заслуживаю твоего прощения.

— Тобиас, нам нельзя…

— Ш-ш-ш, — успокаивающим тоном произносит он, а потом крепче прижимает меня к себе, будто утешая… маленькую девочку.

Хотела бы я знать, так ли он ко мне относится — особенно сейчас, в таком состоянии, после закаченной истерики. Хотела бы я знать, сможет ли Тобиас когда-нибудь понять, если я озвучу свои мысли. Если бы я призналась, что узнала у его последователей, его братьев, да и каким-то немыслимым образом у него самого, что он обладает отцовским авторитетом больше, чем мой собственный. Я перестаю всхлипывать, и когда Тобиас приподнимает пальцем мой подбородок, теряюсь в мягком пламенеющем взгляде.

Я шмыгаю носом, разглаживая лацканы пиджака.

— Не знаю, ты очень плохой человек, который делает добрые поступки, или хороший человек, который поступает плохо.

Тобиас отвечает хриплым голосом:

— И к какому выводу ты пришла?

— Думаю, что я безумна, раз пытаюсь это выяснить.

Он вздыхает и проводит костяшками пальцев по влажным дорожкам на моих щеках.

— Сесилия, рядом с тобой я понял, что гнев может сделать таким же безрассудным, как и любая другая эмоция. И все же я здесь, совершаю очень дурные поступки по отношению к очень хорошему, — шепчет он и захватывает мои соленые губы в поцелуе.

Глава 18

После глубокого сна без сновидений я просыпаюсь на диване, куда меня положил Тобиас после моей истерики. Он прижимал меня к своей груди, и мы сидели молча. Не могу припомнить, когда закрыла глаза и уснула, но по пробуждении обнаруживаю, что меня накрыли одеялом, а голова лежит на одном из подлокотников. Несколько рассеянная, я встаю на звук французской музыки, доносящейся с кухни. Замерев на пороге, вижу, как Тобиас откупоривает бутылку вина. Не глядя в мою сторону, он наливает вино в два бокала без ножек, а потом поворачивается и протягивает один мне.

— Чуть не опоздала на шоу.

Заинтересованно беру предложенный бокал вместе с протянутой рукой и иду за ним к черному выходу. Молча иду за Тобиасом, держась с ним за руки, и слышу усиливающийся со всех сторон гул насекомых. Воздух резко становится холодным, солнце медленно прячется за горами, забирая с собой тепло. Трава под босыми ногами прохладная и покрыта росой. Тобиас ведет меня по небольшому холму на поляну.

— Une table pour deux[24].

Он кладет пиджак на землю и жестом приглашает меня сесть. Я в тех же твидовых брюках и помятой блузке, что была днем, а вот туфли на каблуке где-то оставила. Тобиас по-прежнему в брюках и рубашке, которую я намочила слезами. Он ставит вино и, сняв ботинки с носками, ступает на землю босыми ногами.

Долгие минуты мы сидим, пьем вино и любуемся видом.

Когда фиолетовое небо, освещенное полной луной, темнеет, парящие вокруг нас светлячки начинают играть беззвучную мелодию. После глотка вина я распрямляю плечи и начинаю оседать на землю. В полном умиротворении я приваливаюсь к Тобиасу, изо всех сил пытаясь не вдаваться в слова, которые он говорил, в нежность его взгляда и мягкость поцелуя. Но я слишком вымотана эмоционально, чтобы держаться настороже. Слишком потрясена событиями сегодняшнего дня, чтобы ломать себе голову и защищаться от ущерба, который Тобиас мог бы при моем ослабленном состоянии так легко причинить. И не могу заставить себя забыть об этом. Тобиас оказался рядом, когда я чувствовала себя совершенно одинокой, и за это я могу испытывать только благодарность.

Долгие бескрайние минуты мы следим за светлячками, которые взлетают к простирающимся над нашими головами деревьям. Ночное небо усыпано мерцающими звездами. Мы словно перенеслись в другой мир. Никогда в жизни не видела ничего настолько поразительного. Так я считаю, пока не поворачиваюсь к сидящему рядом мужчине, который внимательно за мной наблюдает.

— С твоего ракурса вид лучше, — шепчет он.

— Ты о чем? У нас один ракурс.

— Нет. Но я снова начинаю прозревать. — Тобиас напрягается и протяжно вздыхает. — Сейчас ты познаешь столько всего. И я… в каком-то смысле завидую.

Я приподнимаю бровь.

— Ты ужасающе честен. Сколько вина ты выпил?

Уголок его рта приподнимается, но вся веселость улетучивается, и он отрывает от меня взгляд.

— С-спасибо за сегодняшний день.

— Не нужно, — произносит Тобиас сразу же, как слова слетают с моих губ. Он кивает, когда вокруг нас усиливается свечение. — Смотри. — Словно по сигналу светлячков словно стало больше в сотни раз, и это самое что ни на есть чудо. Словно нас окружил неземной свет. Поняв, о чем я думаю, Тобиас заговаривает таинственным голосом.

— Это место. Прямо сейчас. Волшебно.

Я фыркаю.

— Ты слишком прагматичный реалист, чтобы верить в магию.

— А это прагматичная магия, — возражает он, — потому что здесь мы можем поймать свет. — Тобиас протягивает руку и ловит светлячка, который продолжает сиять у него на ладони. — Не нужно принимать никаких решений, здесь нет ни тягот, ни долгов, ни заключенных сделок. Не здесь, не сейчас.

— Очень кстати.

— О. — Он раскрывает ладонь, жучок пролетает между нами и упархивает. — Существует магическое слово. Если чего-то хочешь, нужно лишь представить, а потом протянуть руку и забрать желаемое.

— Наверное, дело в вине и месте, но звучит не очень правдоподобно. — Я делаю еще один глоток. — Это место для тебя особенное?

Тобиас кивает:

— Это место меня создало. Здесь хранятся все мои тайны.

Я перевожу на него взгляд, но он продолжает смотреть на мерцающие деревья. На мгновение я закрываю глаза, прогоняя тревогу. Остается только обида, и, наверное, так будет всегда, но сейчас она терпима.

Голос Тобиаса пропитан прошлым.

— Один из самых пугающих моментов моей жизни случился, когда я понял, что совершенно не знаю того, чему меня не учили. Вот тогда-то я и был наиболее покорным, наиболее уязвимым. Когда понял, как сильно мне нужны люди.

— Когда это произошло?

— Ночью, когда я потерял любимых учителей. — Он сглатывает, словно ему больно, слова звучат сипло. — Той ночью, когда Дельфина сообщила, что наши родители не вернутся… я встал, вышел из дома и не останавливался. Не помню, как добрался сюда, но знал, что ищу что-то, что-то нужное. Я случайно оказался на этой поляне, смотрел на эти деревья и искал в небе ответы.

— Так вот где…

Тобиас поворачивается ко мне, его густые волосы взлохмачены, на подбородке щетина.

— Для меня здесь все и началось. — Он снова сглатывает. — Сначала это место стало своего рода храмом, святилищем. Диким, запущенным и нетронутым. Меня привлекла его чистота. На протяжении многих лет это место словно взывало ко мне. Сначала здесь я скорбел, потому как не хотел, чтобы Дом заметил. Со временем я стал сюда приходить, чтобы продумать свое будущее и проветрить голову. Каждую ночь, когда Дом засыпал, я пробегал девять миль, чтобы оказаться тут. Иногда, когда Дельфина вырубалась, брал ее машину.

— Вот почему ты оказался здесь той ночью? — Ночью, когда я убежала в лес и звала его братьев. Ночью, когда он поцеловал меня и я полностью потеряла контроль.

Тобиас насмешливо качает головой с мрачным выражением лица.

— Это место было моим. Не знаю, может, вмешалась судьба, но я понял это, когда нашел его. Понял, что это место создано специально для меня.

Он выдергивает пару травинок и трет их пальцами.

— Вот почему я не удивился, когда Роман начал строить свою крепость рядом с местом, где я планировал и свое, и его будущее. — Я стараюсь представить Тобиаса мальчиком, который только что осиротел и, оказавшись один в лесу, смотрит в ночное небо. Образ, представший перед глазами, трогает каждый уголок моего сердца. Такой юный — и в мгновение ока все потерявший. Уму непостижимо.

Тобиас пьет вино, и я слышу, как он глотает.

— Я до сих пор помню, как папа рассказывал про свои заветные мечты. Его планы относительно нас, как он агитировал за это место и желал, чтобы мы представляли вместе с ним новую жизнь в новом мире, в который он так верил, но мир обернулся против него и лишил всех грез и жизни. Поэтому, когда я потерял родителей, то оттолкнул мир. Я никому не доверял. Я так злился, что замкнулся в себе. И чем больше я узнавал о мире, в который верил папа, о людях, которым он слепо доверял, тем больше я злился. — Тобиас внимательно на меня смотрит. — С годами мои цели начали меняться. Я ушел в них с головой. И с тех пор осуществляю то, что намеревался. Я воплотил в жизнь каждый план, придуманный здесь. Исполнил все решения, к которым здесь пришел. — Тобиас поворачивается ко мне. — И за все это время ни разу не огляделся, не поднял глаза к небу, не сосредоточился на чем-то ином. Я был решительно настроен на то, чтобы довести свои планы до конца. Я осквернил это место. Я поделился им по одной простой причине — чтобы достичь своей цели. Спустя несколько лет это место перестало быть святилищем, потому что мои амбиции превратили его в поле битвы. Поэтому мне нравится твой ракурс. Сейчас ты видишь это место таким, каким увидел его я в первый раз. — Тобиас делает большой глоток, а я впитываю его слова и решаю предложить свою версию.

— Я верю в судьбу, — заявляю я. — Искренне верю. Сегодня, в том конференц-зале, я это почувствовала. Я находилась в самом уязвимом положении, когда что-то щелкнуло в голове. Словно голос, которого прежде не слышала. И на несколько секунд увидела свое будущее очень ясно. Я не верю, что мой приезд в Трипл-Фоллс или опыт, который я получила за последний год, — совпадение. Казалось, будто все мучения, что я пережила, в тот момент обрели смысл. — Я поворачиваюсь. — Недавно ты спросил, чем я займусь, и сегодня я увидела свое будущее.

Тобиас устремляет взгляд на землю, кивает, и мы снова пьем вино.

— Ты так молода. — Тобиас смотрит на меня, а потом смахивает прилипший к моим губам локон. Я открываю рот, чтобы возразить, но он прижимает к нему палец, заставляя меня умолкнуть. — Я говорю это не со снисхождением. Но когда поживешь подольше, перестанешь воспринимать все так категорично, как сейчас. Ты получила простые решения для сложных проблем. Но чем больше познаешь, тем больше сил это из тебя высасывает. Чем больше ты будешь сомневаться в своих решениях, тем чаще будешь сожалеть о них. Просто не позволяй им тебя изменить. Никогда не забывай, что чувствовала сегодня в том конференц-зале. Неважно, сколько еще ты испытаешь.

— Я не забуду.

Он кусает губы, а потом говорит:

— Знаешь, мне не жаль. Правда, не жаль. Я помогал Доминику делать домашнюю работу. Получил первую работу в четырнадцать — упаковывал продукты, чтобы в рождественское утро он получил новый велосипед. — Тобиас сгибает колени и кладет на них предплечья. — Я задался целью воспитать его, как воспитал бы наш папа. Отдать ему все, что могу. Я до сих пор четко помню тот день, когда научил его пользоваться бритвой. Мне было так лестно, что он меня попросил. — Тобиас улыбается, по-настоящему улыбается. — У него не было второго скачка роста, поэтому он на голову ниже меня.

— Выходит, ты был ему скорее отцом, чем братом, — прихожу я к выводу.

— Я хотел этого, — спешно добавляет он. — Очень хотел. Бо был хорошим человеком. И я хотел дать Доминику частичку его отца. Я бы не променял эти воспоминания ни за что на свете. Просто я…

Вина. Я чувствую, как она проступает в его позе вместе с тем, что он не рассказывает. Занимаясь воспитанием брата и приводя свои планы в действие, Тобиас потерял свою жизнь. Он словно не знает, кем станет без своей цели.

И в ту же минуту я понимаю, что мы потерпели равное поражение.

Я обыграла его, как и он меня.

Потому что в этом плане мы очень похожи.

Я осознаю, что в ту ночь, когда Тобиас сломил меня и разорвал мою жизнь на части, это случилось не потому, что он знал подробности, а потому, что он понимал жертву. Мы оба откладывали и до сих пор откладываем наши собственные жизни, чтобы заботиться о людях, которых любим. Просто он делает это гораздо дольше, чем я.

— Доминик и Шон — единственные люди, которым я полностью доверяю. — Тобиас водит пальцами по траве. — Они не виноваты. — Он качает головой. — Я понимаю. Они не знали, насколько будет…

— Больно, — заканчиваю я за него. — Насколько больно тебя это ранит.

— Но они тут ни при чем. Дело во мне. Я ждал, что они будут такими же преданными во всех отношениях… Я хотел слишком много.

Я и мечтать не смела, что когда-то узнаю его точку зрения. Я вовсе не хотела объяснений. Не хотела лицезреть, как его черное сердце начинает алеть. Но теперь я понимаю его, его аргументы, и — что хуже всего — проникаюсь его горем.

— Ты по-прежнему им доверяешь, Тобиас. И знаешь, что можешь доверять впредь.

— Я доверяю им свою жизнь. Просто… я ревновал. — Он делает глоток вина и смотрит на меня. — До сих пор ревную.

— Тобиас, ты можешь это изменить. Прямо сейчас. Можешь принять решение…

Я перевожу на него взгляд, но от его ответного взора пересыхает во рту, и я не могу подобрать слов. Сглотнув, я отвожу глаза и делаю вдох.

— У меня есть место, — слышу тихий голос. — Рядом с Сен-Жан-де-Люз. Мой биологический отец возил меня туда в детстве. Это всего лишь вспышка, образ того, как я был там счастлив. Миг. После окончания колледжа я вернулся туда на несколько лет и прочувствовал. Еще одно место на планете, где я чувствую умиротворение. Поэтому, как только появились средства, купил этот островок рая на воде и начал строить дом. Год назад его закончили, но я там так и не побывал.

— Почему?

— Потому что я его недостоин.

— Какая глупость.

— Нет. Это до сих пор мечта, и она неприкосновенна. Это моя финишная черта. Я должен заслужить право там жить. Я еще не закончил. Но, если честно, попросту боюсь туда ехать.

— Почему?

— Потому что, как только все кончится, мне придется найти способ жить с собой и своими деяниями. С тем, что продолжаю делать. Потому что это мой единственный план.

Он поворачивается ко мне, и я вижу его затравленный взгляд.

— Я мечтал обо всем этом здесь. Сен-Жан-де-Люз существует. И ждет, когда я буду готов. А сейчас я делюсь своим сокровенным с тобой, поэтому… — Тобиас умоляюще смотрит на меня. — Чего хочешь ты?

— Может показаться глупым, но я хочу в Париж.

— Это слишком маленькая и легко достижимая мечта. Мысли смелее.

— Я хочу право голоса.

Он понимающе кивает.

— Ты его получишь.

— Хочу собственное убежище.

— Тогда оно у тебя будет. Продолжай мечтать. Продолжай планировать. Придумай тысячу грез, и тогда эта тысяча воплотится в жизнь.

Тобиас забирает у меня бокал и ставит его на траву рядом со своим.

— Пуф! — улыбаюсь я, чувствуя, как на меня действует вино. — Вот так запросто.

— Нет. — Он кладет мою руку себе на бедро и, перевернув ее, располагает поверх свою ладонь. Мое тело оживает, одурманенное прикосновением Тобиаса, тем, как он гладит мою руку. Ему на лоб падает прядь густых волос, и меня тянет ее коснуться, как вдруг он сводит брови. — Ты мечтаешь, планируешь, вот тогда и начинается работа. Все усложняется, твои планы могут усложниться, твои мечты могут обесцениться, стать более недосягаемыми, и порой… порой ты забываешь о важном и ранишь тех, кто от тебя зависим. Между делом могут пострадать и другие. — Во время его признания мы неотрывно смотрим друг на друга. — А когда это происходит, — он сглатывает, — ты задаешься вопросом, кто ты такой и как далеко можешь зайти.

Как бы ни хотелось, я не могу отвести взгляд.

— Сесилия, — его голос становится тише. Мое имя никогда еще не звучало так красиво из уст мужчины. Я сижу, очарованная его признанием, не веря, что это все тот же мужчина. — Мне жаль. Искренне жаль из-за того, как я с тобой поступал. То, что ты сегодня пережила…

— Ты не имеешь к этому отношения. И я не хочу это обсуждать. — Я продолжаю держать Тобиаса за руку, разочарованная тем, что он начинает вызывать у меня теплые чувства. Если я не буду осторожна, Тобиас словами и прикосновениями воскресит мое изголодавшееся сердце. — Ты делаешь вид, будто для тебя игра уже окончена, но это не так. Ты еще молод и можешь изменить свои планы. Перед тобой жизнь, которую ты можешь прожить. Ты еще можешь мечтать. Черт, да если захочешь, сможешь завтра войти в тот дом в Сен-Жан-де-Люз.

— Нет, не могу. — Тобиас переворачивает мою руку, разводит пальцы и, поднеся их к своим пухлым губам, начинает целовать один за другим. Вспыхивают искры, по спине ползет жар, а между нами пробегает импульс. Его голос гипнотизирует, и, дрожа от предвкушения, я смотрю, как Тобиас прижимает каждый мой палец к своим мягким губам. От этого вида меня охватывают сильные чувства.

— Видишь ли, мои планы, мои решения загнали меня в угол. Но здесь… — Тобиас смотрит на меня горящим взором и ласкает мое лицо так, словно в руках у него целый мир. Интуиция велит мне отвести глаза, распознать ложь, выявить обман. Но я не могу, потому что чувствую, будто каждое произнесенное им слово проникает в мою душу. — Здесь нет чужаков, опасности, прошлого — ничего. Есть только мы, — произносит он сдавленным голосом от своей искренности, своей честности и ведет большим пальцем по моей нижней губе. На миг опускает взгляд на нее, а потом снова смотрит мне в глаза. И во взгляде Тобиаса я вижу его так же отчетливо, как в первый раз. — И благодаря тебе я снова вижу это место таким, какое оно есть на самом деле. Оно не потеряло свою магию. Я просто забыл, как ее найти.

Смотря мне в глаза, Тобиас наклоняется. Его губы так близко, взгляд умоляет. И я не могу отказать ни ему, ни себе, потому что он говорит правду. Нас тянуло друг к другу с самой первой встречи. Несмотря на то, что отношения между нами зародились из гнева, обиды и предательства, притяжение существует. Мы познали друг друга сквозь завесу этих чувств.

— Я знаю тебя, Сесилия, потому что ты знаешь меня. И здесь, в этом месте, мы поняли, что знаем друг друга уже очень давно.

Тобиас прижимается к моим губам легким, как перышко, поцелуем и, обхватив мой затылок руками, нажимом вынуждает меня приоткрыть рот. Смакуя на его языке вино, я стону ему в рот, а он, не торопясь, изучает, облизывает мои губы, упивается. Тобиас без труда приподнимает меня, сажая на себя, его губы тянутся к моим, обирают, поглощают. Гравитация крепко удерживает нас, пока я без стеснений целую его в ответ. Когда Тобиас отрывается от меня, в его глазах я вижу удовлетворение. Наверное, он понял это первым, но в глазах его отражается то же самое.

«Я вижу тебя, Сесилия. Ты продолжаешь отдавать себя, свое сердце, свою верность первому встречному, но причины своему поведению не понимаешь, а она мучительно проста».

Ясна для него, потому что Тобиас жил в таком же добровольном изгнании, но вместо того, чтобы открыть свое сердце, он надежно его спрятал. Дыша в унисон, мы смотрим друг на друга и достигаем взаимопонимания.

— Чего ты хочешь, Тобиас?

Он прижимает меня к себе, придавливает мои запястья к траве, и смотрит в глаза, щекоча волосами подбородок.

— Еще один эгоистичный момент, — тихо шепчет он и снова захватывает мои губы в один из самых убийственных поцелуев.

Глава 19

Я просыпаюсь задолго до восхода солнца. Тобиас спит рядом, в защитном жесте обвив меня руками и спрятав подбородок на моей шее. Мы вернулись в дом, не говоря друг другу ни слова, и я, опьянев от вина, уснула в надежных объятиях Тобиаса. Он не стал меня раздевать. Просто выключил свет и притянул к себе.

Мне удается, не разбудив, выпутаться из его рук, и, приняв душ, я надеваю свой любимый белый сарафан, который скорее напоминает наряд Эдвардианской эпохи. Слои шелковой белой ткани щекочут икры, корсет плотно облегает формы, а бретельки шириной в пару сантиметров свободно ниспадают с плеч. Беру свою любимую книгу в твердой обложке и направляюсь в сад, прихватив тонкое одеяло, чтобы укрыться от утренней прохлады. Уютно устроившись в раскидистом шезлонге под трельяжной сеткой, увитой глицинией, наблюдаю, как встает солнце в изменившемся мире, где я теперь живу, но мыслями нахожусь с мужчиной, который спит в моей постели.

В лучах солнца, дающего начало новому дню, я забываюсь и несколько часов напролет читаю, наслаждаясь окружающим меня миром.

В нескольких метрах от меня греются бутоны, наполняя воздух своим ароматом, пока я листаю «Поющие в терновнике». Это моя любимая книга — во всяком случае, была ей с юности. Она стала первой дозой для моего зависимого сердца, а значит, самой сильной. Я украла ее из библиотеки в последнее проведенное с отцом лето и так и не вернула. Роман о священнике Ральфе и его Мэгги, маленькой девочке, о которой он заботился и которая, повзрослев, влюбилась в него. Но их любовь была недопустима. Когда Мэгги была маленькой, Ральф рассказал ей о птице, которая оставляет гнездо и летит на поиски самого острого шипа, чтобы припасть к нему грудью и, умирая, пропеть самую сладкую из песен. Все существование этой пташки завязано исключительно на поиске шипа, чтобы она спела в своей жизни хотя бы раз.

Его рассказ для Мэгги в столь юном возрасте стал упреждающим ударом, если не предсказанием, и сердце ее ослушалось. Мэгги описывает свою любовь и преданность Ральфу как желание несбыточного. Это все равно что просить луну с неба. Потому что ее невозможно пленить, невозможно удержать.

Мэгги не суждено было заполучить Ральфа, как она того хотела, а он не смог отказаться от своих жизненных целей ради нее. Посему Ральф для Мэгги все равно что шип. Она провела всю жизнь в ожидании подходящего времени, когда можно пасть грудью на него и улучить шанс спеть. Когда это случается, они получают греховное и земное мгновение, когда мир замирает, время останавливается, а любовь побеждает.

Я всегда заканчиваю чтение на моменте, где они вместе, потому что знаю финал и становлюсь счастливее посреди их песни. Я ее смакую.

Иногда во время чтения я встаю на мягкий зеленый ковер, восхищаясь произведением природы. По центру сада тянутся бесконечные кусты роз, и я останавливаюсь, чтобы провести пальцами по нежным лепесткам и вдохнуть их аромат. Запахи, легкий ветерок, розовый утренний туман — все это напоминает сон, которым я одурманена душой и телом. На мгновение мне становится жаль Романа. Уверена, он ни минуты не провел в этом саду, наслаждаясь жизнью. Отец в любой момент мог получить удовольствие от плодов своего труда, насладиться дворцом, в котором обитает, но его поглощает слишком суровая реальность. Им повелевают цифры и власть. И я убеждена, что отец влачит жалкое существование. Себе я такого не пожелаю. Ни за что.

И однажды мне придется его простить. Придется простить ради себя. Но сегодня утром меня снова начинает терзать боль, и я опять чувствую унижение, острое, как стрела, жало отцовского отвержения, а нежданное утешение моему истерзанному сердцу спит сейчас в моей спальне.

Последние сутки с Тобиасом прошли бесподобно, и я слишком боюсь довериться этим воспоминаниям. Я провожу пальцем по губам, думая о том, как он целовал меня, обнимая, словно дороже меня нет на целом свете, словно ему интересна каждая моя мысль. Закрыв лицо руками, пытаюсь прогнать эти мысли и все же постоянно вспоминаю наш разговор.

Мечтай тысячами грез.

За последний год я научилась жить по-другому и не умела в прошлом наслаждаться жизнью так, как умею сейчас.

После вчерашнего озарения я понимаю, что мое будущее состоит из важных поступков и важных решений. Я хочу все это испытать. А иначе какой смысл?

Меня окутывает чувство умиротворенности, когда я вспоминаю будущее, которое обрисовала себе в том конференц-зале. Решение жить настоящим, даже зная то, что знаю. Риск и вознаграждение. Без сожалений. Я решила, какую сыграю роль.

Я прогуливаюсь вдоль живой изгороди, любуясь покрывающей ее жимолостью, когда вдруг чувствую его присутствие. Поднимаю взгляд и вижу, как Тобиас стоит в углу внутреннего дворика и пристально за мной наблюдает.

— Привет.

Он молчит. Его майка помялась, ткань облегает тело как вторая кожа, подчеркивая мощное телосложение, когда он потягивается. Черные боксеры заостряют внимание на его невообразимо мускулистых бедрах. Он взъерошен и ни капли не похож на стильного ублюдка, которого я ожидала увидеть на пороге своего дома. Несмотря на его потрепанный вид, глядеть на него воистину мучительно. Ночью мы украли миг. Миг эгоизма, когда уступили всему, чего хотели, и не только в физическом смысле. Это был большой глоток для двух мучимых жаждой людей. Мы смаковали каждую каплю, но теперь может случиться непоправимое. И все же я чувствую притяжение, тоску и потребность, а ведь Тобиас стоит всего в паре метров.

Я провожу рукой по нежным бутонам.

— Здесь красиво, согласен?

Снова молчание, и оно невыносимо. Сердце несется вскачь, пока все вокруг меня замерло. Обстановка накаляется, и я чувствую на себе его взгляд, от которого по шее начинают ползти мурашки. Я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Ведь если сделаю это, он все поймет.

— С трудом верится, что такое прекрасное место принадлежит плохому парню, — слышу грусть в своем голосе. Той ночью, когда Тобиас задавал мне вопросы, я была с ним честна. В отведенные мне здесь месяцы я пережила надлом. Время, начиная с момента, когда отец признался, что не может меня полюбить, до вчерашних событий в его конференц-зале, казалось затяжным и мучительным испытанием. И хотя признаться в этом сложно, я приехала в Трипл-Фоллс, лелея надежду, которая теперь исчезла навсегда. Отношения с отцом уже не восстановить.

Отвержение Романа превратило меня в печальную и одинокую маленькую девочку. Да я так себя и вела, нося свое разбитое сердце и умоляя всех и каждого сказать мне, что оно чего-то стоит.

— Знаешь, ты был прав, — говорю я, проводя пальцами по цветущей ограде жимолости. — Я почти всю жизнь печальная, одинокая маленькая девочка.

Я улыбаюсь, хотя в глазах стоят слезы.

— Не могу понять, почему он не смог, не захотел меня полюбить. Я осознаю, что сейчас это всего лишь кровная связь, а я — обязательство. И только. Но я не стану просить прощения за то, что думала, будто заслужила его любовь, или за период взросления, или за принятые мною решения. За веру в это. Разве любовь может быть ошибкой? — По щеке стекает слеза, и я наконец смотрю на Тобиаса. — Даже если ее недостаточно, если бед от нее больше, чем награды, если она скорее вредит, чем приносит пользу, даже если все, кому я отдаю себя, меня отвергают, я отказываюсь верить, что любовь — это ошибка.

Не отводя от меня взгляда, Тобиас идет ко мне, и я глотаю подступивший к горлу ком, приготовившись к удару.

— Иногда… и-иногда я задаюсь вопросом, стану ли достаточно зрелым человеком, чтобы понять разницу между тем, что я романтизирую, и тем, что реально.

Он подходит ко мне, но я продолжаю отводить взгляд, чувствуя, как по щеке бежит слезинка и падает на землю.

— Как тебе удается, Тобиас? Как у тебя получается не ранить сердце?

Он берет меня за руку и кладет ее себе на грудь, а я наконец смотрю ему в глаза. В его взгляде вижу те же ранимость и страх, что были в ту ночь, когда он понял, что обрек нас обоих на вечные муки.

— Пожалуйста, не поступай со мной так, — взмаливаюсь я, зная, что если это очередная игра, очередная головоломка, я ее не переживу.

Он наклоняется, смотря мне в глаза, в то время как его сердце стучит под моей ладонью.

— Тебе нужно кое-что узнать. — Он сглатывает, все его тело сотрясается. Тобиас прижимает мою руку к своей груди, сердце, которое ускоряется и с силой бьется о мою ладонь, словно пытаясь вырваться на волю.

— Твое сердце не твоя слабость, Сесилия, а моя.

Медленно, очень медленно он наклоняется и прижимается своими губами к моим. И от одного этого поступка остатки моего самосохранения перестают существовать.

Из-за него, из-за его поцелуя. Поцелуя такого же страстного, такого же искреннего, как и прошлой ночью, но гораздо значимее тех, которыми мы обменивались раньше. Я обхватываю его запястья, когда он берет в руки мое лицо, наклоняет мою голову и приникает ко рту. В глазах начинает щипать, едва я осознаю свой самый потаенный страх и ныряю в него, проживая секунды и минуты, которые могут заменить все, что я знала о любви.

Тобиас изучает мой рот нежными прикосновениями языка, лаская и вызывая у меня стон.

Сердце гулко бьется в груди, и я вырываюсь из его объятий.

— Пожалуйста… — Тобиас прерывает мою мольбу еще одним жгучим поцелуем и еще одним, а потом еще, пока мои страхи не испаряются.

Большим пальцем он обхватывает меня за подбородок, открывая мой рот шире, и изучает его языком, пока я окутываю его всем своим естеством.

Изнывая от желания, я свожу ноги, пока он дразнит меня, притягивая к себе все сильнее. Он делает это снова и снова, доводя меня до безумия. Под его властью я обвиваюсь вокруг него, когда он продолжает целовать меня, его язык увлекает в этот момент вместе с ним, стирая все очерченные нами границы. Когда он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз затуманенным взглядом, я задыхаюсь не от вожделения.

А от правды, которую он позволяет мне увидеть. Ни ложь, ни противоречивые действия с его стороны не смогут этого отнять. Он снова приникает ко мне и захватывает мои губы, даря языком признание, и я принимаю его, целуя в ответ и рассказывая свое.

Я позволяю себе пасть ниже, в самую сокровенную тайну своей жизни. Тайну, которую знала дольше, чем готова признать.

Я влюбилась в своего врага.

Да будет так.

Наши языки сплетаются в самом эротичном и страстном из танцев. С закрытыми глазами наслаждаюсь лаской и прижимаю Тобиаса к себе, поглощая его, пока он питает мое оголодавшее сердце. Он отвечает на все мои вопросы уверенными движениями языка и ласковым прикосновением кончиков пальцев.

Мне не нужны слова или обещания. Его поцелуи делают их излишними.

Мы ощущаем желание, и с каждым касанием его языка я алчно жажду большего, чтобы раскрыть все, что мы прятали под флером ненависти.

Тобиас наклоняется и задирает подол моего сарафана, а я поднимаю руки над головой и держу их так, пока он снимает с меня ткань, оставляя совершенно обнаженной посреди залитого солнцем сада.

Он изучает меня с головы до ног, ведет пальцами по моему телу, накрывает ладонями в трепетном касании, прося прощения за все грубые прикосновения в прошлом. С моего подбородка капает слеза, и он смахивает ее языком, а потом подхватывает меня на руки и укладывает на шезлонг. Между поцелуями молча снимает футболку и боксеры. Лежа в тени глицинии, я с упоением наблюдаю за ним. Мы обмениваемся одним поцелуем за другим, каждый последующий пьянит сильнее предыдущего. Тобиас отстраняется и смотрит на меня, нежно поглаживая ладонями по макушке.

— Почему, ну почему ты просто не можешь оставить меня в покое? — спрашиваю я хриплым голосом, не в силах противиться эмоциям, которые Тобиас во мне разжигает.

— C’était trop demander[25].

Тобиас смотрит на меня, касаясь каждого миллиметра моей плоти. Его глаза и губы поклоняются мне, а сердце гулко стучит напротив моего, требуя признания. Поцелуй становится лихорадочным, мы заключаем губами перемирие и начинаем давать обещание, которое никогда не сможем произнести вслух, потому что в противном случае перестанем быть врагами.

Но в мелькнувших огоньках его глубоких глазах все исчезает: его презрение, осуждение, его гнев и неприязнь сменились нежностью, желанием и откровенной потребностью. Тобиас ведет теплой рукой вниз по моему животу и вводит в меня пальцы. От каждого прикосновения его губ в моей груди и по всему телу возникают искры.

Мы не отрываясь смотрим друг на друга, пока он двигается, чтобы нависнуть надо мной. Прижимая его к себе между ног, я кладу руку ему на подбородок. Подготовив меня, Тобиас без колебаний входит в меня, полностью заявляя свои права. Прижавшись своей грудью к моей, он начинает двигаться, и у меня кончается кислород. Его член так глубоко, что я никогда не смогу забыть эти ощущения.

Он входит в меня, прижимаясь сильнее, и смотрит на меня, взглядом умоляя не отворачиваться, принять его, принять нас и нашу судьбу. Тобиас раздвигает мои ноги еще шире и начинает двигаться медленно, слишком медленно.

Мой мир накреняется, пока Тобиас двигает бедрами, не сводя с меня глаз, а я принимаю его, принимаю то, как он клеймит мое тело, его заявление, его одержимость.

С каждым толчком, поцелуем, взглядом и вздохом я чувствую нашу связь.

Мы даем себе волю, сливаясь губами в идеальном поцелуе, стонем и задыхаемся от того, насколько я ему подхожу, как он идеально меня заполняет. Занятие любовью с Тобиасом — экстаз в чистом виде. Я дрожу в его объятиях от полноты ощущений.

Прижимая его к себе еще крепче, я вскрикиваю, когда он резко входит в меня, обхватив губами грудь и зубами потягивая за сосок. Тобиас выходит из моего тела и снова входит до упора, закрепляя свои притязания.

— Je ne peux pas aller assez loin[26].

Каждым медленным движением языка, каждым собственническим толчком бедер Тобиас обрекает нас на муки ада. Признание в его глазах повествует нашу историю, нашу злосчастную судьбу обреченных глупцов, разделяющих безжалостную любовь, которую ни один из нас не посмеет отрицать, но и не сможет сохранить.

Оказавшись на грани, я прерываю наш поцелуй, смотрю Тобиасу в глаза и кричу его имя, когда мною овладевает удовольствие. Услышав свое имя, слетевшее с моих губ, Тобиас срывается, и я чувствую, как он изливается в меня, погрузившись в последний раз.

Наши тела покрыты испариной. Тобиас вжимается в меня, тонкая вуаль пота покрывает его тело, и он дрожит в моих объятиях. В его глазах сияют чувства, искажая черты лица. Он полностью обнажен и позволяет мне увидеть его в самом уязвимом состоянии, а я никогда не видела ничего столь идеального.

Он прижимается ко мне лбом, и мы дышим в унисон. Я глажу его по спине, из его взгляда исчезает удовольствие, сменяясь правдой. Тобиас наклоняется поцеловать меня, и я чувствую, как он отстраняется, а мое сердце начинает оседать под грузом нашего секрета.

Когда Тобиас отодвигается, его отсутствие разрывает меня на части, и я сдерживаю всхлип. Он отворачивается от меня и понуро садится на край шезлонга, крылья напрягаются на его мускулистой спине.

Связь, которую он образовал со своими братьями, становится еще крепче. Вот и ответ, причина нашего начала и причина нашего финала — связь, созданная любовью. Неподвластная времени связь, которую не разрушить иной любовью. Связь с его братьями является его смыслом жизни.

Он никогда не сможет выбрать меня.

Он никогда меня не выберет.

Я никогда не смогу попросить его об этом.

— Между нами ничего не может быть, — тихо произносит он.

— Знаю. — Я приподнимаюсь с шезлонга и сажусь, а Тобиас медленно встает и, подняв мое платье, протягивает его мне. Забрав свои боксеры, он оглядывается через плечо, и я вижу в его глазах сожаление. — Я не могу ничего тебе обещать.

— Я и не прошу.

— Теперь все кончено. Все должно кончиться, Сесилия. Должно.

— Знаю.

С еле сдерживаемым гневом он натягивает нижнее белье. Я готовлюсь к боли из-за его отсутствия, к тоске на сердце, пока он подбирает с земли футболку. В прошлом мне разбивали сердце. Я слишком хорошо знакома с этим чувством, но сейчас в груди беснуется боль такой силы, какую я и представить себе не могла.

На мгновение Тобиас вдруг перестает одеваться и смотрит на меня, замерев с майкой на шее, а потом продевает в нее руки. Я встречаюсь глазами с измученным взглядом и вижу его неповиновение — не мне, а звездам, которые ополчились против нас.

Полная катастрофа.

— Черт подери, я не хочу уходить. Не хочу спорить. Не хочу ненавидеть себя. Не хочу винить тебя. Я устал на них злиться, но будь они прокляты и… будь проклята ты, Сесилия. Ты не должна была познакомиться с ними, и ты никогда… — Его лицо искажается от ярости, а мое сердце сжимается. — Ты была… — Он рывком заставляет меня встать и прижимает к себе. Я чувствую, как волнами исходит от него гнев, вижу в его глазах боль.

— Твоей. Я всегда должна была быть твоей, — отвечаю я, а Тобиас кивает и втягивает меня в поцелуй.

Глава 20

—Расскажи о ней, — прошу я Тобиаса, который лежит, положив руки мне на живот, и пристально смотрит. Он восхитительно обнажен, и мне прекрасно видна его красивая задница. Даже после сделанного в саду признания, что между нами ничего не может быть, Тобиас затянул с претворением в жизнь этого решения. После этого мы весь день заполняли дом новыми воспоминаниями: разговаривали, ели, играли в шахматы, плавали, чередовали трах и занятия любовью. Мы оба отрицаем, отказываясь сталкиваться с неизбежным.

— Пожалуйста, мне интересно.

— Она… была красивой, остроумной, полной жизни. Неуступчивой и требовательной в нужные моменты, но удивительно нежной. Любила вино и научила меня готовить. Она была отличным поваром. Мы проводили большую часть времени на кухне. Она всегда могла меня рассмешить, в каком бы настроении я ни находился. Она была моим лучшим другом… моим всем.

— А твой отчим?

— Бо был мне отцом.

— Ладно. Вряд ли он был человеком настроения? — Меня удостаивают взглядом, от которого я начинаю смеяться.

— Я должен быть таким же хитрым, — без обиняков принимается оправдываться Тобиас, — таким же безжалостным, и тебе известна причина.

— Хочешь сказать, где-то скрывается еще одна очаровательная сторона личности? Так продемонстрируй ее. — Он шлепает меня по попе, и я взвизгиваю. Сердце замирает, когда он улыбается мне. — Господи, Француз, по-моему, я тебя сломала.

Он вздыхает и кладет голову мне на грудь.

— Сесилия, я человек. Я начал это не с намерениями быть… тем, кем приходится. Я должен знать, как устроен ум преступника, чтобы думать, как он. Я должен заслужить уважение и верность.

— Ну, похоже, ты в этом преуспел.

— Иного варианта сделать это нет. Но я занимаюсь этим не поэтому. Мне не нужна власть. Она — необходимость. Я пошел на это не ради богатства. Оно тоже стало необходимостью, затратой на первую ставку. Я, как и ты, испытываю отвращение к плодам денег и власти, но борьба должна проходить на равных.

Я глотаю подступивший к горлу ком.

— Знаю.

— За свою жизнь я легко и не задумываясь хранил множество секретов, но лгать матери было чертовски невозможно. У нее был такой тон, что он действовал на меня подобно сыворотке правды. Она за считаные минуты могла меня расколоть. Слава богу, что она была единственной, кто это умел. И порой я рад, что ее больше нет и она не может вытянуть из меня признания. Потому как я не уверен, что она не отказалась бы от меня, будь я с ней честен относительно своих поступков. — Его глаза вспыхивают от эмоций, а потом его взгляд затягивает пелена раздумий.

— Моя мать считала, что мой отец был ужасным человеком, однако я думаю, что его, возможно, понимали превратно.

— Почему ты так говоришь?

— Есть у меня такое чувство.

— Или секрет?

— Чувство, — упорствует Тобиас.

— Ты только взгляни на нас, — заговариваю я, — с нашими комплексами из-за отцов.

— Когда мой оплошал, в моей жизни появился человек, взявший на себя роль отца. — Потупив взор и шумно дыша, Тобиас проводит рукой по моему животу. Он злится из-за меня.

— Все нормально, — заверяю я, лаская пальцами его подбородок и проводя по его плечам. — Я действительно в порядке. Пора взять себя в руки и жить дальше. Но ни в одной из моей тысячи грез не будет мыслей о нем.

— Ты считаешь, что смирилась с этим, но правда в том, что всю оставшуюся жизнь это будет на тебя давить. — Глаза Тобиаса пылают. — Я никогда так не хотел убить человека, как вчера.

— Ты не обязан брать на себя эту роль.

— Я повергну его, Сесилия. — Это обещание. Наверное, единственное, которое он способен мне дать.

— Это ты тоже не обязан делать. — Пламя в его глазах становится порицанием.

— Я не в том смысле, Тобиас. — Он поднимается, и я заставляю его посмотреть мне в глаза. — Я не это имела в виду. Я не оправдываю твои поступки, но не стану тебя отговаривать. Я бы никогда не обратилась к тебе с такой просьбой.

В его глазах появляется изумление.

— Как ты можешь до сих пор что-то к нему чувствовать?

— Я чувствую к нему лишь жалость.

— И все же это чувство.

— И когда ты покончишь с ним, я буду его жалеть.

Тобиас толкает меня назад и нависает, положив ладонь туда, где прячется мое сердце, а потом прижимается поцелуем к этому месту.

— Каким же мерзавцем я был по отношению к тебе.

— О да.

— Не прощай меня.

— Не простила и не прощу. — Я сжимаю в кулаке его волосы и снова заставляю посмотреть мне в глаза.

— Ты пытаешься простить, — возражает Тобиас. — А я этого не заслуживаю.

— Наверное, нет. Но я понимаю правила этой игры, и, как бы ни старалась, не могу продолжать злиться, ведь знаю причину твоих поступков. Знаю, мои слова покажутся наивными, но мы не просто развлекались прошлым летом, мне дали понять, что происходит. Я уважаю то, что ты делаешь. — Я закатываю глаза и скрепя сердце произношу следующие слова: — Я восхищаюсь тобой — намного сильнее, чем показываю.

Тобиас кивает с рассеянным взглядом и переплетает наши пальцы.

— Моя жизнь так долго состояла из этого, что сомневаюсь, мужчина, которым являюсь сейчас, и мальчик, который взвалил на себя такую ношу, еще согласны друг с другом. А Доминик так похож на того, кем я был. И становится лишь злее. Мы заработали столько денег, что могли все перевести в законное русло, но ему слишком нравится охота. А еще он любит уличные игры. Мы часто спорили по поводу того, как он ведет дела здесь.

— Что ты хочешь получить?

— Слишком много для одной жизни. Не уверен, хочу ли, чтобы это далеко заходило.

— То есть?

— Я и так много тебе рассказал. — Тобиас опускает голову мне на живот и качает ей.

— Ты сказал, что тебе нужен отпуск. Вряд ли это равнозначно разглашению секретов.

— Давай сменим тему.

— Давай не будем. Давай поговорим о Сен-Жан-де-Люз.

— Забудь, — предупреждает он, его тон становится холодным.

— Ого. Ладно, быстро же мы вернулись к отправной точке. — Тобиас приподнимается и тянется, чтобы поцеловать меня, но я уворачиваюсь.

— Даже не думай мне отказывать, — рычит он и прикусывает мою губу.

— Ну надо же, какой требовательный Француз.

Он трется стояком о мое бедро.

— Ты назвала меня по имени, — шепчет Тобиас и прижимается ко мне. — Чертовски красиво.

— Да ты сегодня просто кладезь эмоций.

— Я теряю чертов рассудок, — он прищуривается, глядя на меня, — и ты тому причина.

— О, так теперь я виновата?

— Прими это. Прими, пожалуйста, — тихо просит он.

Я киваю, а уже через секунду растворяюсь в его поцелуе.

Глава 21

—Ваниль.

— Корица, — спорю я с Тобиасом, который достает из холодильника молоко и яйца.

— Ненавижу корицу, — ворчит он.

— Ненависть — довольно громкое слово, — возражаю я и начинаю перемалывать кофейные зерна для своего нового френч-пресса.

У нас установился утренний ритуал. Тобиас готовит для меня, а я наблюдаю за его стараниями и забавы ради подзуживаю. Сейчас на нем только черные боксеры. После совместного душа волосы у него еще не высохли. Он стоит слишком близко, ткань обтягивает его возмутительно мощные бедра, внушительный пенис и мускулистую задницу. С какого ракурса ни взгляни, Тобиас соблазняет одним своим видом.

Сегодня утром он разбудил меня, обхватив руками запястья и опустив голову между ног. Извинялся за задержку после «деловой поездки». Ожидая его, я не могла усидеть на месте от беспокойства, особенно памятуя о его последней ране. Тобиас провел вдали от меня всего два дня, но они тянулись вечность. И я мирилась с этим ради еще одного драгоценного мгновения. Тобиас рассыпался в извинениях своим шаловливым языком, пока я не простонала вслух, что прощаю его, и отпустил, только когда я задрожала под ним от удовольствия.

А потом принялся беспощадно дразнить, пока я не взмолилась, чтобы он меня взял. И когда Тобиас это сделал, смотря мне в глаза, все игры закончились. Он взял меня так, словно изголодался по моему телу. Целовал с такой страстью, что я забылась и вычеркнула из памяти, что отношения между нами недопустимы.

В минуты чувственного и примирительного занятия любовью, когда Тобиас нависал надо мной, крепко вцепившись в край матраса, и брал так, словно я ему принадлежу, я знала, что ни один мужчина никогда не познает меня так хорошо, никогда не сможет проникнуть в мою душу, как это удалось Тобиасу.

Когда мы вместе, легко забыть, какую опасную игру мы ведем. Забыть, что последние три недели воруем эгоистичные мгновения. Три недели, когда мы играли в семью в особняке Романа.

Все было как раз наоборот — ни с чем не сравнимое блаженство. Я не жалела ни минуты. По неосторожности я спрятала свое сердце для сохранности, а потом взяла и поставила его под удар ради мужчины, которому до сих пор не могу полностью доверять вопреки всем его признаниям. Мое сердце измучено, и я не стану винить себя за излишнюю бдительность.

Вот только это не значит, что у меня есть выбор. С Тобиасом и речи не шло о принятии решения. Он уничтожил все мои барьеры, кроме одного, и, поддавшись, я окунулась в мечту, ставшую реальностью.

В последнее время меня одолевали противоречивые чувства, пока я тешила себя мыслью, что можно попробовать довериться Тобиасу, потому как мое сердце перестало себя контролировать с той ночи, когда он признался, что хотел меня, нас и еще больше эгоистичных мгновений. Я, как и Тобиас, изо дня в день предпочитаю не задумываться об истинном значении этих слов.

Мы игнорируем трещины в основании нашего союза, танцуя на них, раз за разом поддаваясь притяжению и теряя друг в друге себя. Мы — кинетическая энергия, магниты, которые неизменно сливаются в одно целое.

С тех пор как мы уступили своим чувствам, я запечатлела Тобиаса в своей памяти. Едва заметную родинку на щеке, вес его тела, когда он на мне, чувственность поцелуя, движения языка, дерзкое чувство юмора, остроумные замечания, идеи фикс. Тобиас научился предугадывать мое настроение, подначивать, находить уязвимые места. Он видит сходства между нами, потому что изучил своего соперника, причислил меня к помехам, а потом не стал отказывать себе в удовольствии. И преодолеть это сложнее всего. Потому что отчасти Тобиас по-прежнему считает меня выгодной сделкой…

Впрочем, сейчас в это чертовски трудно поверить. Я обнаружила, что Тобиас обладает сердцем романтика. Он неоднократно удивлял меня, обращаясь как с королевой. Пока я отрабатываю смены на заводе, Тобиас готовит разнообразные французские блюда и дополняет их вином, а после мы ужинаем на нашем месте. Еще один наш ежедневный ритуал. Несколько дней назад нас застала буря на поляне, и мы занялись любовью.

Он покрывал мое тело пьянящими поцелуями, пока мы лежали на траве и пробовали друг друга на вкус. А потом до рассвета не ложились спать, играли в шахматы, и Тобиас рассказывал о своих любимых местах во Франции. Он рассказывал мне ровно столько, чтобы заинтриговать, но не раскрыть оберегаемые им тайны.

И в этом заключается настоящая проблема.

Он мастерски изучил мое тело вдоль и поперек. Тобиас утоляет мои желания и разжигает изнутри. Но его ненасытность, похоже, идет на пользу не только мне. Со мной Тобиас словно претворяет в жизнь тысячи своих грез.

Мысль о том, что когда-нибудь нам придется перестать притворяться несведущими в том, что между нами происходит, заставляет меня нервничать. Не хочется опять убеждаться, что я круглая идиотка.

Кроме того, я уезжаю. Скоро. Всего через несколько недель я возвращаюсь в Атланту.

Вчера вечером я почти подняла эту тему после того, как мы распили бутылку дорогущего Louis Latour. И лежа на траве в объятиях Тобиаса, чувствовала его напряженное сомнение.

«Тобиас, мы когда-нибудь это обсудим?»

Тобиас повернулся, и я увидела сдерживаемое им откровение, однако он поцеловал меня, отвлекая нас обоих от пламенеющей правды.

Не став протестовать или требовать разговора, я с облегчением выдохнула ему в рот и поцеловала в ответ.

Вот потому мы и остаемся эгоистичными, недоверчивыми, жадными.

И к чему это может нас привести?

Но я с радостью заплачу за каждую проведенную с Тобиасом минуту, потому что иной вариант, наш неизбежный финал слишком разрушителен, слишком мучителен, чтобы его признавать.

— Я готовлю, — хитрит он, отвлекая меня от мыслей, — так что выбирать мне как шефу.

— Ну а я хочу корицу. — Я обыскиваю стеллаж со специями и, выхватив бутылочку, срываю пломбу.

— Никакой корицы.

— Как же ты, черт возьми, любишь командовать.

— Спиши это на побочный эффект моей сферы деятельности, — подкалывает он, мастерски взбивая тесто в податливую структуру, пока я подначиваю его бутылкой.

— А если я потрясу три раза?

Тобиас замирает и внимательно смотрит на меня. Я замечаю, как по его лицу растекается румянец.

— Три покачивания стакана перед тем, как испить. Три постукивания зубной щеткой по раковине. Три щелчка выключателя в ванной. Три щелчка мизинцем перед тем, как передвинуть шахматную фигуру. Три нажима на бутылочку с гелем для душа. Похоже, три — ваше счастливое число, мистер Навязчивый ритуал.

Я переворачиваю крышку на бутылочке с корицей, чувствуя, как горит лицо под взглядом Тобиаса. Перевожу на него взгляд и понимающе улыбаюсь.

— Вы старались, мистер Кинг. Действительно старались. Вы всячески старались скрыть это, но я заметила. И, если честно, считаю ваши заскоки очаровательными.

Тобиас приподнимает густую бровь. Его иссиня-черные волосы так и не высохли после душа. И ничто не соблазняет меня сильнее мокрого Тобиаса. Я доказала это сразу же, как мы вышли из душа.

До того, как вспомнила свой сон.

Появившееся перед глазами воспоминание вынуждает меня вздрогнуть, но я продолжаю идти к Тобиасу, насмешливо тряся бутылочкой.

— Даже не думай, — предупреждает он, медленно отступая.

— Но я люблю корицу. — Я выпячиваю нижнюю губу.

— Твои проблемы.

Продолжая взбивать тесто, он аккуратно отодвигает от меня миску, когда я к нему подкрадываюсь.

— Не испытывай мое терпение, женщина.

— Ладно, я не буду добавлять корицу в еду.

— Рад, что мы пришли к соглашению. — Тобиас смотрит, как я вытряхиваю себе на ладонь три порции специи, а потом поднимаю руку и дую на нее. Когда облако корицы накрывает его, ослепив на мгновение, Тобиас сипит. Чертыхаясь, со взглядом, в котором горит жажда расправы, он швыряет миску и бросается на меня, но я успеваю отскочить. Удирая от него, едва успеваю добраться до задней двери и ойкаю, ощутив на бедре кончики его пальцев.

— Лучше беги, — кричит он за моей спиной. Я пулей пролетаю мимо бассейна и только тогда решаюсь оглянуться. Тобиас бежит за мной, его глаза горят от погони. Мне удается добежать до сада, но на лужайке Тобиас успевает обхватить меня за талию.

Я выкрикиваю его имя, и он, подхватив, кружит меня как тряпичную куклу, а потом опускает на траву и зарывается лицом в мою шею. Я начинаю кашлять от пряных испарений.

— Черт возьми, мужчина, от тебя воняет!

— J’adore la cannelle[27], — ехидно парирует он и стряхивает остатки воды с волос мне на шею и грудь, а потом стряхивает и корицу, от воды она превращается у меня на груди в вязкую массу. Я суматошно пытаюсь спихнуть его. Когда Тобиас отстраняется, у меня сбивается дыхание. Я начинаю дрожать под его горящим взором и ослепительной улыбкой. Моя ответная улыбка меркнет от воспоминаний о сне, и Тобиас сводит брови.

— Да что с тобой сегодня? — Он пристально смотрит на меня, изучая. — Ты еще злишься на меня? Я же говорил, что деваться некуда.

— Нет.

— Тогда что? Ты все утро задаешь мне жару.

Я смотрю на него несколько секунд и отвожу взгляд.

— Мне приснился сон.

— Так дело во сне, — на одном дыхании выпаливает он.

— Я же тебе рассказывала, — вздыхаю я, тщетно толкая его в грудь. — Объясняла. Сны для меня как события наяву.

— Но они не настоящие, Сесилия. И нельзя обижаться на меня из-за снов.

— Как бы не так — они как настоящие, — слышу боль в своем голосе. — Ты заперся в моей спальне, а меня не пустил.

— Тебе приснилось, как я заперся в твоей спальне, и ты злишься на меня?

— Угу.

Тобиас прищуривается.

— Это не все.

— Нет, это самое главное.

— Ты врешь.

— Нет.

Он опускает руку между нами, обхватывает мое бедро и сжимает его.

— П-п-перестань. Я н-не могу дышать из-за этой корицы. Слезь с меня. Я голодная.

Он начинает водить пальцами по краю моих пижамных шорт и медленно забираться внутрь.

— Я могу заниматься этим целый день, — заверяет Тобиас и даже не вздрагивает, когда мне удается его ущипнуть. — Скажи, что я делал в твоем сне?

— Non[28].

— Non? — Он наклоняется и проводит языком по моей нижней губе, задевая пальцем клитор. Я издаю стон, и Тобиас перехватывает его, целуя меня до умопомрачения. Он опускается на меня всем весом, прижимая к траве.

— Проклятье, мужчина, ты меня душишь.

— Расскажи, и я тебя отпущу.

— Нет.

Тобиас возобновляет свои прикосновения, лаская ртом мою грудь и откровенно возбуждая.

— Ты жестокий и злой человек, — хриплым голосом говорю я и впиваюсь ногтями в кожу его головы.

— Слово дня — soumission, — задумчиво произносит Тобиас, когда я начинаю двигать бедрами в ответ на его ласки.

— Покорность? Размечтался!

— Ты забыла? Я уже под каблуком. — Тобиас ведет языком дорожку от моей шеи до уха. — И я точно слизал с твоего виска слезинку.

— Ты никогда не позволишь мне забыть, да?

Он угрожающе облизывает палец.

— Тобиас, — хныкаю я, слыша в голосе хрипы. — Это просто сон.

— О, но я за это расплачиваюсь. Хотя бы просвети, что я сделал в твоей стране грез.

— Ты меня обидел.

Он прижимает мои запястья к траве и склоняется, а я начинаю сопротивляться.

— Обидел? — Тобиас закатывает глаза. — С этим ты справишься.

— А как же завтрак? — напоминаю я.

— Может обождать, — возражает он.

— Но ты умираешь от голода.

— Может обождать.

— Тобиас, черт тебя дери, отпусти меня.

— Сейчас ты сама себе враг.

— А вот и нет, — говорю я и приподнимаюсь, чтобы укусить его за подбородок, но он ловко уворачивается. — Это полный вздор. Ты превосходишь меня в весе примерно на полсотни килограммов. Я совершенно беспомощна.

— Думаю, тебе нужно найти преимущество. Или же просто сказать, что я натворил.

Я пару мгновений тешу себя попытками ударить его головой, но получаю в ответ самодовольную улыбку.

— Тебе будет больнее, чем мне.

— Убирайся из моей головы.

— С радостью, сегодня это место кажется пугающим. Но только после того, как поделишься со мной тем, что я хочу узнать.

— Ладно. — Я закрываю глаза. — Когда ты захлопнул дверь перед моим носом, за твоей спиной, возможно, стояли модели в нижнем белье.

По шее поднимается жар, и я приоткрываю один глаз, чтобы взглянуть на Тобиаса. Секунду он смотрит на меня, а потом разражается смехом.

Я толкаю его в грудь.

— Ничего смешного!

Он опускает голову и тычется носом в шею.

— О, mon bébé, да ты, никак, ревнуешь? Неспроста сегодня утром ты скакала на мне, как будто пыталась объездить лошадь. Стремилась к награде?

— Не смешно. — Я толкаю его в грудь. Сердце екает, когда снова представляю, как Тобиас смотрит на меня и закрывает дверь, а за его спиной стоит множество полуобнаженных женщин. Чувствую, как губы поневоле расплываются в улыбке, когда он с любовью смотрит на меня. От выражения его лица у рецидивирующей и счастливой меня перехватывает дыхание.

— Может, ради тебя я привыкну к корице. — Тобиас жадно слизывает с моей шеи приправленную специей воду, и я с горечью осознаю разницу между его первым поцелуем и тем, как он целует меня сейчас. Все изменилось.

Все.

Тобиас ласкает своим соблазнительным ртом, скользит языком, приправленным корицей, по моему и целует, целует, пока солнце согревает нашу кожу.

— Думаешь, раз добавил к завтраку корицу, то загладил свои гадкие проступки?

Он пожимает плечами.

— Ты о приснившейся тебе небылице?

Я качаю головой и уворачиваюсь от очередного поцелуя, а Тобиас смеется.

— Я бы не поступил с тобой так, mon trésor[29].

Этот мужчина только что назвал меня своим сокровищем. Если у него это вырвалось случайно, то он не жалеет об этом и не забирает свои слова обратно. На самом деле он смотрит на меня безо всяких сомнений. В свете недавних событий, после проведенных вместе недель меня не должно это удивлять. Но каждый день Тобиас проливает все больше света на неизвестные мне части, и каждый день я оказываюсь удивленной в хорошем смысле этого слова.

Слова ускользают от меня, когда мы молча смотрим друг на друга, пасуя перед притяжением — слишком мощным, чтобы ему противостоять. И теперь, когда мы оба констатировали это притяжение, приняли его и стали получать удовольствие, пути назад нет.

Потому что правда в том, что я больше не испытываю ненависти к Тобиасу Кингу.

Я влюблена в него.

Ненасытная потребность в нем течет по моим венам словно лава, порождая боль, которую может излечить он один — и знаю я этой всей душой. Проходит несколько секунд, и Тобиас понимает, что я ничего не сказала в ответ. Я смотрю на него, умоляя взглядом не пользоваться моей слабостью, но он заявляет права на все, что принадлежит мне.

— Мне больно, — признаюсь я.

— Из-за сна?

— Да.

Он хмурится.

— Ce qui te blesse, me blesse[30].

— Правда?

Тобиас кладет мою руку себе на грудь, чтобы я почувствовала правду. Чувствую стук его сердца, в то время как мое ходит по краю и осторожно заглядывает в бесконечную пропасть и, оценив риск, с порицанием сжимается.

Еще рано.

Нам необходимо доверие, а оно запоздало. Но такова наша сущность, и, если честно, именно доверия нам и не хватает. Доверия и тысячи тайн, в которые он не посвящает меня. Вот что важно.

Так что, если мое сердце и склонно к безбашенному мазохизму, разум помогает удержаться на плаву.

Тобиас приподнимается, давая возможность дышать, и в ответ я обхватываю его ногами. Мы запачкались, нам нужно снова под душ, но я не потрачу ни секунды этого драгоценного мгновения, потому что чувствую, что приближается расплата. Мы и так слишком долго откладывали.

— Спрашивай о чем хочешь, — шепчет Тобиас и, прижав большой палец к уголку моего рта, очерчивает губы. Воздух между нами заполнен ароматом корицы. — Спрашивай, и я отвечу.

— Между нами больше не деловые отношения, — шепчу я. Отчасти это заявление, отчасти вопрос. Мы прижимаемся друг к другу, и Тобиас медленно качает головой.

— Нет.

Я не могу заставить себя спросить и потому не спрашиваю. Тобиас наклоняется и прижимается ко мне губами, а потом говорит:

— Ты предупреждала меня не влюбляться в тебя. Говорила, что в твоем сердце мне нет места.

— Ты утверждал, что не влюбишься, — напоминаю я, душа парит от его признания.

Он наклоняется еще ближе и проводит своим носом по моему.

— Тогда, выходит, мы оба солга…

— Вот это да, брат, взгляни-ка! Ты видишь то же, что и я?

Тобиас напрягается, а спустя секунду резко выпрямляется. Его лицо становится серьезным, он встает на колени, а потом и я переворачиваюсь. Сидя на земле и чувствуя, как учащается пульс, я поднимаю взгляд и встречаюсь со злыми глазами его брата.

Глава 22

Рядом с Домиником стоит Шон, и при виде них я погружаюсь в самый худший кошмар. Я пошатываюсь и, не веря своим глазами, смотрю на двух разъяренных мужчин, с которыми еще не так давно связала себя обещаниями. Мужчин, без которых не могла и не хотела жить. Мужчин, которые перестали существовать после того, как вынудили меня посреди улицы умолять их остаться, умчавшись прочь.

Взгляд Доминика сочится кислотой, снимая с меня слой за слоем. Он оглядывает нас с Тобиасом, облаченных только в несомненное чувство вины. На лице Шона выражение столь же осуждающее. Он сжимает челюсти и смотрит на нас глазами, пылающими гневом.

Тобиас встает и делает шаг в сторону, оказавшись на безопасной дистанции от меня, но уже слишком поздно. Дрожа от ужаса, я молча стою напротив Шона и Доминика, подвергающих нас осуждению. В их позах читается угроза, которой я нечасто становилась свидетелем.

Доминик заговаривает первым:

— Итак, я бы сказал, что нам пора наверстать упущенное, брат, но, как вижу, ты был на высоте. Или стоит сказать, с кем ты был на высоте.

— Где вы были? — хрипло спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого, подмечая изменения в их внешности. Волосы Доминика коротко стрижены, его тело стало более мускулистым. Волосы Шона спрятаны под бейсболкой, и он тоже набрал мышечную массу. Изменилась даже их манера вести себя. И, судя по одинаковым выражениям лиц, похоже, они выжили среди ужасов ада и им попросту было отказано в возможности поведать свою историю.

Стальной взгляд Доминика пронизан отвращением, словно ему больно на меня смотреть. Сердце рвется на части, и я оседаю на землю, огорошенная их внезапным появлением.

— Где мы были? — шипит Шон и переводит взгляд мне за плечо. — Не хочешь ей ответить, Тобиас?

Он делает угрожающий шаг вперед, сжимая и разжимая кулаки, и смотрит на нас так, словно не знает, кого хочет ударить первым.

Я поворачиваюсь к Тобиасу.

— О чем он?

Тобиас закрывает глаза, и Шон продолжает:

— Какая удача, что нам удалось успеть на более ранний рейс. Согласен, Дом?

На лице Тобиаса появляется холодность.

— Не прикидывайся простаком, Шон.

— Простаком? Нет, на это я и не претендую. — Он язвительно щелкает пальцами, и указывает ими на Тобиаса, говоря снисходительным тоном: — Что ты говорил нам перед тем, как выслать отсюда? Что нам нужно привести мысли в порядок. Поэтому ты приговорил нас к ссылке на чертовых десять месяцев, чтобы мы рассчитались за наши преступления. А что делал в это время ты?

— Что ты имеешь в виду, говоря, что вам удалось успеть на более ранний рейс? — спрашиваю я Шона, смотрящего на меня взглядом, который я и представить не могла. Он игнорирует мой вопрос и делает ко мне шаг.

— Я просил тебя доверять мне. Говорил, что все исправлю.

— Доверять? Тебе доверять? Ты бросил меня, ничего не рассказав. Вы оба, — говорю я, переводя взгляд с него на Доминика.

— Поэтому ты трахаешься с моим братом? — вмешивается Доминик, говоря опасным тоном. — Просто супер, детка.

— Следи за языком, — предупреждает Тобиас, и Доминик переводит взгляд на брата.

— Полагаю, стоит поздравить тебя, что сохранил все в рамках семьи.

— Не смей! — Я глотаю слюну, пытаясь смочить пересохшее горло и не веря в то, как изменились внешне эти двое. Они стали напоминать солдат. Только в их глазах и лицах я вижу мужчин, которых когда-то знала. — Это началось не с той минуты, как вы уехали, и далеко не сразу. Я тосковала по вам несколько месяцев без малейшей надежды, за которую можно было ухватиться! — Я смотрю на Шона. — «Однажды» так и не наступило.

— И что, черт возьми, ты думаешь по этому поводу? — Он почесывает подбородок.

— Слишком поздно! Слишком. Мне пришлось жить дальше. Вы не оставили мне выбора. Я сходила с ума, задаваясь вопросом, а стоит ли вообще волноваться. Вы просили не искать вас, но я искала, а вы съехали из таунхауса, бросили гараж и бесследно пропали. Чему я должна была верить?

Никто из них не поднимает тему кулона. Обоим нелегко сейчас признаться — наверное, из-за стоящего рядом со мной мужчины, и теперь я уверена, что никогда не узнаю правды.

Шон повышает голос, развеивая мои мысли.

— Нас вынудили уехать! Отрезали от мира за то, что мы спрятали тебя от него, за то, что сделали ровно то же, что и он!

Я поворачиваюсь к Тобиасу.

— Это правда?

— Правда, — вмешивается Доминик, его тон такой же резкий, как и стальной взгляд. — И с каких пор его слово важнее нашего?

— С тех пор, как вы оставили меня!

— Да пошло оно все, — говорит Доминик и разворачивается.

— Не надо, Доминик. — Я делаю к нему шаг, и Тобиас останавливает меня. — Не уходи, пожалуйста, — умоляю я. Умоляю его со слезами на глазах, но он стоит спиной к нам троим. — Пожалуйста, просто скажи мне правду.

— Правду. — Он медленно разворачивается и говорит хриплым голосом: — Правда, Сесилия, заключается в том, что нас с тобой обманули, но меня обманул мой родной брат! — Вне себя от гнева он бросается на Тобиаса. Тобиас встает между нами и отталкивает меня за спину.

От этого Доминик только распаляется и бросается на брата, но Шон мешает ему нанести удар, обхватив за грудную клетку, и быстро шепчет на ухо:

— Не надо. Не здесь. Не сейчас. Не лучшее место. Разберемся своими методами.

Чувствуя, как рвется из груди сердце, я обреченно смотрю на Тобиаса, взгляд которого устремлен на брата. В его глазах я вижу стыд и невероятную вину. Я с негодованием качаю головой от этого открытия.

— Вы хотите сказать, что все это время ждали, когда сможете вернуться ко мне?

Доминик борется с Шоном, пытаясь вырваться, пока тот, обхватив руками, удерживает Доминика. Дом смотрит на брата убийственным взглядом.

— Да, твою мать, мы ждали, ждали, когда можно будет вернуться домой! Пошел ты… — У него вытягивается лицо, и он оставляет попытки вырваться. Я же схожу с ума, увидев муку в его глазах. Дом качает головой, а Шон удерживает его и что-то яростно шепчет.

Доминик похлопывает Шона по рукам.

— Я в порядке. Отпусти. — Когда Шон отходит, Доминик вдруг становится пугающе спокойным и, шагнув к брату, говорит полным презрения тоном: — Notre mère aurait honte de toi[31].

Я замечаю, что акцент Доминика теперь слышится отчетливее, произношение стало безупречным. У Тобиаса было точно такое же, когда я впервые с ним встретилась.

— Франция, — шепчу я. — Ты отослал их во Францию.

Все трое поворачиваются ко мне, но я смотрю на растерянного Тобиаса и складываю детали.

— Так вот что ты скрывал.

Вот в чем заключался его секрет. Наши отношения были бомбой замедленного действия. Он знал, что они вернутся за мной.

Он знал.

— Ты отправил их во Францию. Заставил их уехать, бросить меня.

Тобиас опускает голову и говорит дрожащим голосом:

— Я хотел рассказать тебе сегодня вечером.

— Как кстати, — хрипло шепчу я, чувствуя себя идиоткой.

Доминик говорит:

— Ты мне не брат. Все, за что ты ратуешь, — ложь.

Тобиас трет лицо, а когда отвечает, в его голосе явственно слышится обида:

— То, что я выбрал кое-что для себя, не отменяет тысячи других поступков, которые я совершил в прошлом ради тебя. Большую часть своей жизни я платил по долгам, прокладывал путь, пока вы двое, вашу мать, развлекались. — Он делает шаг вперед, в его глазах читается мольба. — Tout ce que j’ai toujours fait, c’est prendre soin de toi[32].

— Je te décharge de ça maintenant et pour de bon[33].

Доминик хлопает в ладоши, а потом опускает руки, и Тобиас вздрагивает от потрясения.

— Tu es en colère. Je comprends. Mais cela ne signifiera jamais que nous ne sommes pas frères[34].

— Для тебя это пустые слова. Ты это уже доказал. — Доминик переводит взгляд на меня, и я чувствую, как его слова бьют меня наотмашь.

— Quand tu la baises, frère, sache que c’est moi que tu goûtes. Tu peux la garder[35].

— Elle parle français[36], — рычит Тобиас.

Доминик улыбается мне, в его глазах не видно той души, которую я знала и любила.

— Я в курсе.

— О, это в твоем стиле, Дом. Разумеется! Ты в этом профи. Говори по-английски. Чертов трус! Называй меня шлюхой так, чтобы я тебя понимала. Ведь я для тебя такая? Всего лишь шлюха. Не та, кто беззаветно тебя любила, несмотря на то, как ты обращался со мной в самом начале, обманул, а после бросил плачущей на улице. Я хранила тебе верность, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как забыть и жить своей жизнью. Но это неважно, да? Потому что тебя волнует лишь то, что больше трахать меня ты не сможешь.

Доминик опускает взгляд, а Тобиас с Шоном не сводят глаз друг с друга. Когда Шон заговаривает, в его глазах стоят слезы:

— Я не знал, что ты на такое способен. Не ты.

— Я виновен не больше вашего, — слабо защищается Тобиас. Но ему нечем крыть. Он отослал их из Трипл-Фоллс. Целенаправленно сделал это в надежде, что вобьет брешь в наши отношения. Мы с ним — единственные, кому известно: он совершенно не рассчитывал, что между нами будет. Во всяком случае, вначале. И они никогда ему не поверят.

Но он выслал их из города. Выслал, чтобы разбить нам сердца из-за своего гнева, ревности, намерений.

И тогда я понимаю, что Тобиас уже не первый раз признается мне в своем предательстве. Его чувство вины, поступки, в которых он признавался, — все это связано с неизбежным крахом. Меня ни капли это не утешает. Я до сих пор дрожу под взглядом Шона и чувствую необходимость прикрыться. Никогда так сильно еще не стыдилась своей наготы.

— Перестань так на меня смотреть! — кричу я, по щекам текут слезы. — Давай, назови и ты меня шлюхой. Хотя не утруждайся, потому что я и так вижу это в твоих глазах. — Сжимаю кулаки. — Я почти год находилась в полном неведении, где вы и что с вами. — Я задираю голову. — Вы оба чертовы лицемеры. Я играла по твоим правилам, Шон. Никаких оправданий, помнишь? — Смотрю на них обоих. — И тот факт, что ты не можешь следовать своим заповедям, не мешает мне быть женщиной. Скорее вы оба — не мужчины. Это вы твердили мне брать все, что я захочу, если только пожелаю. Видимо, это правило распространяется только на вас!

Шон кусает губу, по его щеке бежит слеза и падает на руку, которой он теперь держит бейсболку, и я умираю при виде его страданий.

— Я ждала. Изводила себя. Оплакивала вас каждую ночь на протяжении долгих месяцев. А вы не возвращались ко мне. И я не знала… — Я смотрю на Тобиаса, который выглядит так, словно вот-вот взорвется, но упрямо смотрит на брата. — Я не знала. Шон, — умоляю его, — ты же меня знаешь.

— Я думал, что знаю, — хрипло отвечает он.

— Ты настолько не доверял мне, что даже не сказал, куда вы уезжаете.

— Таково было условие. — Он сглатывает слезы, смотря на мертвенно-бледного Тобиаса, который обводит взглядом всех нас и снова глотает подступивший ком.

Вот что делает эгоизм, Сесилия. Вот к какому хаосу он приводит.

— Шон, я не знала.

Я делаю к нему шаг, но Тобиас преграждает мне путь, не желая пропускать, и обращается к Шону:

— Она была вашей игрушкой.

Шон наклоняет голову.

— Ты, черт возьми, даже не понимаешь, что несешь. А для тебя она что? Средство для достижения цели? Последняя месть Роману? Мы чувствовали вину, выполняли твои гребаные приказы, а ты вот так с нами обошелся? Да что это вообще такое? Вкус собственной пилюли? Не-а, — говорит он, в его глазах ничего, кроме презрения. — Тебе нужны товарищи по несчастью, не так ли?

Тобиас делает еще шаг, его лицо искажено ревностью и виной.

— Я не злоупотреблял своим положением. Наказанию подвергнется любой, кто облажается. Ты это знаешь, — выдыхает он. — У меня не было намерений…

— Ложь! Ты захотел ее с той минуты, как увидел. Не забывай, брат, я тебя знаю. Ты увидел то же, что увидели мы. Вот только ты знал о наших к ней чувствах, потому что мы тебе рассказывали. — Шон вскидывает руку, указывая Тобиасу держаться подальше. — Ты спросил меня, стоит ли она того, и я ответил, что да, стоит. Если сделаешь ко мне хоть один шаг, я забуду о нашем прошлом и прикончу тебя к чертовой матери.

— Знай свое место, — рычит Тобиас.

— Ты сделал это личной местью и потерял мою верность. — Шон качает головой. — Это твоя вина.

Я ощущаю, как рвутся узы между ними, и вдруг Шон обращается ко мне.

— Сесилия, — шепчет он. Его звенящий голос разрывает мое сердце, он смотрит на меня карими глазами, возвращая в те времена, когда все было гораздо проще. В те времена, когда я могла любить его не таясь, могла просто протянуть руку и коснуться. — Черт подери, ты первый человек, о котором я думал каждое утро, и единственная женщина, о которой я грезил. И если бы ты меня дождалась, я бы подарил тебе все.

Глаза наполняются слезами, и сердце напоминает, какие части на карте были нанесены им.

— Хотела бы я тебе поверить.

— Хотел бы я, чтобы ты верила и в меня.

— Шон, я…

— Ты его любишь. — Это не вопрос, а утверждение, и я чувствую, как все трое смотрят на меня, и опускаю глаза. Повисает долгое, напряженное молчание, а потом Доминик поворачивается и идет к воротам. Наконец я поднимаю взгляд и вижу, что Шон смотрит на стоящего за мной Тобиаса, проводит рукой по волосам и надевает бейсболку. Он переводит красные глаза на меня и мрачно кивает. — Похоже, мы оба облажались. Береги себя, Щеночек.

Я закрываю рот рукой и всхлипываю, а Шон подходит к дожидающемуся его Доминику, бросает напоследок на меня взгляд, и они оба выходят за ворота. Раздается громкий лязг захлопнувшихся створок, и я вздрагиваю. Вытираю слезы, не в силах пошевелиться и не готовая сделать хотя бы шаг.

Я стою так несколько бесконечно тянущихся секунд и не верю в случившееся. А потом гнев побеждает, наполняя каждую мою клеточку, и я поворачиваюсь к Тобиасу.

— Они говорили тебе. — Голос хрипит, я вот-вот взорвусь. — Они говорили тебе, что чувствуют ко мне. Ты знал. Они тебе признались, а ты отослал их.

— Сесилия…

— Ты заставил поверить, что они меня бросили. Зачем? Потому что завидовал? Но это не оправдание. Господи, Тобиас!

— Ты знаешь, что я не хотел, чтобы между нами что-то было. До того, как вновь с тобой столкнуться, я держался поодаль восемь месяцев. Я и пальцем не собирался тебя касаться.

— И все же коснулся. Все это время они ждали возвращения ко мне. Они хотели меня! Они любили меня!

— И что это были бы за отношения?

— Уж это нам самим решать. — Я качаю головой. — Что ты наделал?

Вконец растерянный, Тобиас смотрит на меня потерянным взором.

— Я собирался тебе рассказать. Пытался найти способ.

— О, знаю, ты каждый день извинялся. Я просто думала, есть еще какая-то причина, не такая. Не такая.

— Я хотел тебе рассказать. Они должны были прилететь только на следующей неделе.

— И ты говоришь, что это бы все исправило? Да ты просто эгоистичный, расчетливый лжец!

— Я не знал, что между нами что-то будет.

— Да ты сам к этому и привел. С меня хватит. Хватит. Уйди, пожалуйста. — Я показываю на ворота, за которые ушли Шон с Домиником.

Он подлетает ко мне и хватает за плечи, его глаза горят от гнева.

— Замолчи и послушай меня.

Я вырываюсь.

— Убери от меня руки. К черту твои правила. Они любили меня, и ты знал об этом! Ты играл нами. Мной, Домиником и Шоном. Ты поступил именно так, как и намеревался. И найти твоему поступку достойное оправдание не выйдет. — Я силюсь вырваться из его рук, а он пытается притянуть меня к себе. Слова застревают в горле, я истекаю кровью. Выражение на их лицах будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. — Если так ты поступаешь с теми, кто дарит тебе свою любовь и верность, то я точно пас.

— Перестань. — Он чувствует, какой удар я нанесла ему, а я чувствую, как под ногами рушится наш фундамент. Мы никогда не доверяли друг другу, поэтому это дается легко.

— Надо признать, я никогда не доверяла тебе. — Я смотрю ему в глаза. — Больше не хочу тебя видеть.

Он сжимает мои руки и едва слышно говорит:

— Только если ты всерьез.

— Что ты наделал? — шепчу я.

— То, что делают все воры. Я украл тебя! — рычит он и сжимает меня еще крепче. Я отказываюсь смотреть на него. Не могу, потому что в этом есть и моя доля вины. Когда перед глазами проносится воспоминание, как здесь стояли Шон и Доминик, я теряю равновесие.

— Осторожнее, Тобиас, ты слишком эмоционален, — безжизненным тоном говорю я. — Это вредит бизнесу. — Я чувствую его боль и опустошение, но не могу сопереживать.

— Просто… дай мне шанс с ними поговорить.

— Иди. Говори. Занимайся своими делами. Но пора прощаться, поскольку, когда ты вернешься, меня здесь уже не будет.

— Даже думать об этом не смей, — шепчет он так яростно, что я чувствую весомость его угрозы, но в ней слышится и отчаяние.

— Ты их недостоин. Ты недостоин никого из нас. Ты сказал, что усовершенствуешь свою игру. И все это время я об этом думала. Помнишь? Я говорила тебе, что ты становишься слишком предсказуемым, и ты сказал, что усовершенствуешь игру. — Я качаю головой. — Господи, и ты это сделал.

— Это не игра. И мы не чертов бизнес. — Сжимая челюсти, он хватает меня за подбородок. Его глаза горят решимостью и болью, Тобиас заставляет меня посмотреть на него. — Двадцать минут назад ты прекрасно знала, кому принадлежишь, с кем ты, и знаешь это сейчас. Скажи, что я дурак, раз поверил в это.

— Ты сказал, что между нами ничего не может быть.

Он напирает:

— Черт возьми, может!

Я смотрю на него глазами, полными слез.

— Я никогда тебя не прощу. Они никогда не простят тебя.

— Знаю. — Тобиас наклоняется, чтобы поймать мой взгляд. — Я могу быть злодеем, в которого ты влюбилась, но это не умаляет моих злодеяний. Останься. Я вернусь.

Я стою посреди дворика, когда он исчезает в доме. Спустя мгновение слышу, как Тобиас заводит свой «Ягуар». Он уезжает, а я стою на ослабевших ногах и чувствую себя совершенно уничтоженной.

И тут меня осеняет, что до этого дня, до встречи с Тобиасом, я так и не познала всепоглощающую любовь. Я уверена, что больше никогда ее не прочувствую. Я нашла свою истинную любовь за секунду до того, как меня ее лишили. Проклятие, чертова судьба — влюбиться в мужчину, в котором я должна была видеть своего соперника. А он вместо этого украл мое сердце.

Он выложил все свои карты, только потому что его к этому принудили, и уничтожил зарождающееся у меня к нему доверие.

Пронаблюдав несколько часов за облаками, я встаю с земли, иду наверх и начинаю собирать вещи.

Глава 23

В голове туман, когда я просыпаюсь, окруженная ящиками, забитыми одеждой.

От летнего бриза застекленные двери моей спальни стучат о стену. После очередного дуновения они снова о нее ударяются, и причина моего пробуждения становится ясной.

Двери до сих пор распахнуты настежь, поскольку практически всю ночь я слушала песню Джорджа Майкла «Образ отца», которая на полную громкость звучала в доме и в лесу за ним.

Я в сердцах собиралась, когда в одном из моих плейлистов заиграла эта песня, любимая моей матерью.

И пока я слушала ее, роясь в вещах, меня осенило, как же поразительно она подходит к ситуации.

Эта песня безоговорочно символизирует мои отношения с человеком, который сознательно ввел меня в заблуждение, злоупотребил моим обессилевшим сердцем и воспользовался моей слабостью.

И на один короткий миг дал мне все, чего я, казалось, была лишена.

Все, чего я хотела в жизни.

Он воспользовался моими романтическими фантазиями, провозгласил нас родственными душами, поклонялся моему телу, бережно обращался с моим сердцем, утянул в ожившие грезы и держал там, пока я не насытилась им, не погрязла в нем сполна, а сам тем временем проник в мою чертову душу.

Поэтому я включила песню на полную громкость для человека, который так легко меня обманул, чтобы признать его победу. Я выразила все каждой строчкой песни, намереваясь понять, когда именно он успел меня обмануть.

Сполна.

Возможно, я не доверяла Тобиасу, но верила в его ложь настолько, что отдала себя без остатка.

Он одержал сокрушительную победу, обставив всех остальных.

Наверное, я никогда не узнаю, было ли это уловкой, но теперь точно знаю, что этот мужчина завладел моим сердцем, и я вовек не смогу его вернуть.

«Я сделал то же, что и все воры. Я украл тебя!»

О, и как же он в этом преуспел!

Уезжай, Сесилия. Сию же минуту.

На сей раз меня удивляет, как же легко оборвать связь. Я не буду этому противиться. На самом деле даже примирюсь. Я больше не в силах продержаться в игре с такими высокими ставками. Да с ним, кажется, у меня и не было шанса.

Сонная, ерзаю в постели и морщусь, почувствовав дискомфорт.

Я не помню, как уснула, но лежу сейчас посреди раскуроченной комнаты, полной открытых сумок и недавно купленных чемоданов, которые заказала на прошлой неделе, приготовившись ехать домой. Я не собиралась оставлять ни одной вещи в этом доме, потому что, стоит мне переступить порог и выехать за ворота, это станет прощанием.

Я не рассчитывала, что прошлой ночью ко мне придет Тобиас, так и вышло. Видимо, став ночным диджеем, я разозлила птиц, чье щебетание раздается за окном. С трудом себя поборов, я тру глаза, пытаясь развеять сон.

Когда я наконец просыпаюсь, то лежу, с недоумением пытаясь понять, как так крепко уснула посреди кровати, а вся моя сложенная одежда осталась на месте. Продолжая попытки собраться с мыслями, с трудом поднимаю руки. Когда удается привстать с матраса, на котором спала, на меня наваливается такая слабость, что я падаю ничком, чтобы прийти в себя.

Какого черта?

Через несколько секунд назойливое жжение на спине вынуждает меня подняться и осмотреться в поисках острых предметов. Ничего не найдя, я тянусь к сотовому, лежащему на тумбе, и понимаю, что проспала целый день, а до смены остался всего час.

Если бы я собиралась вернуться на работу.

Но нет.

Вместо этого я отправляю письмо своему супервайзеру. Это отнимает у меня несколько минут, поскольку перед глазами все расплывается.

Я ни на шаг не приближусь к заводу. Ни сегодня, ни в будущем. И даже отца не предупрежу о своем раннем отъезде, ведь я не должна перед ним объясняться. Осталось несколько недель до окончания моих обязательств, но преданность, которую я к нему питала, отныне не существует. К черту его!

Пусть все они катятся к черту.

С этой минуты я даю себе досрочное освобождение от всех обязательств. Теперь нормальная жизнь кажется очень заманчивой. Вознамерившись вернуться домой до наступления темноты, я снова пытаюсь приподняться и рычу, когда у меня это не получается.

— Какого хрена?

Я несколько раз моргаю, ведя борьбу с пригвождающей меня к кровати гравитацией. Еще ни разу в жизни я не была такой уставшей.

Изо всех сил пытаясь встать, я спотыкаюсь и, чтобы не упасть, опираюсь руками о матрас. У меня как будто похмелье, хотя вчера я не выпила ни капли спиртного. И это забавно, ведь не найти более подходящего времени побаловать себя, чем то, когда твои бывшие парни после нескольких месяцев душераздирающего молчания возникают из ниоткуда как жаждущие кровопролития фейри и берут тебя с поличным, пока ты признаешься в любви их брату.

— Ха! — выкрикиваю я в пустоту от полнейшего безумия случившегося. О, а вот и истории, которыми я никогда не смогу поделиться. Да кто вообще в такое поверит? Даже мне трудно, а ведь я испытала все на собственной шкуре.

Но переживу ли я случившееся?

Этот вывод мне придется сделать значительно позже.

Изо всех сил стараясь не сорваться, пока не окажусь в окрестностях Атланты, я снова пытаюсь развеять туман перед глазами.

Наверное, от эмоционального истощения меня вырубило, пока я складывала белье. Вот только, судя по всему, между сборами и разглядыванием стен я все же успела что-то сделать, поэтому, если потороплюсь, через несколько часов смогу уехать. Но тело меня предает, и я вынуждена отклониться назад, чтобы голова перестала кружиться. Я много лет не спала так крепко. И, к счастью, не припомню ни единого сновидения.

Намереваясь привести себя в порядок, я потягиваюсь и замираю, почувствовав жжение на спине, а потом слышу тихий шелест того, что прилепилось к коже. И вот тогда по спине распространяется боль. Я протягиваю руку, чтобы коснуться плеча, и от этого движения снова чувствую неудобство. Начинаю ощупывать себя пальцами, и глаза чуть не вылезают из орбит, когда ощущаю прилепившуюся к коже гладкую пленку.

Какого хрена?

Стянув через голову футболку, кидаю ее на пол и ковыляю к туалетному столику, стараясь не упасть. И только теперь обнаруживаю, что к лопаткам приклеены две пленки.

Какого хрена!

Нет нужды приподнимать их, чтобы узнать, что там, но я должна увидеть своими глазами. Мне удается поддеть край большим пальцем и, медленно приподняв пленку, четко и ясно увидеть в отражении черные чернила.

Крылья ворона.

— Боже мой, — вырывается у меня, когда получается приподнять другой край. Я в шоке смотрю на недвусмысленную метку и качаю головой, не желая признавать очевидное.

Вчера вечером я вырубилась не от переизбытка эмоций — меня, вашу мать, опоили и… заклеймили.

Заклеймили!

Меня пометил один из лжецов-садистов, заявляющих о своей любви.

Сначала я думаю на Доминика, но Шон тоже злился и был обижен — возможно, даже сильнее.

Это мое наказание?

Или наглядный пример того, сколько у них надо мной власти?

Тобиас никогда бы не лишил меня выбора. Он слишком уравновешенный, не такой эмоциональный. Он бы не поступил со мной так — тем более после того, как обманул меня.

Или он мог?

«Я могу быть злодеем, в которого ты влюбилась, но это не умаляет моих злодеяний».

Теперь я не стану отрицать, что каждый из них на это способен. Но такой поступок логичен только для того, кто считает, что ему есть что доказывать. Черт возьми, кто из них решил, что я — его собственность? Что принадлежу ему и меня можно заклеймить как свою?

Это не только ненормально, но еще и противозаконно.

Но кого я обманываю? Я сама пригласила этих преступников в свою жизнь, в свою постель и в свое сердце, а они, черт возьми, меня заклеймили.

Несмываемое клеймо, очевидное и вечное. То, которое я должна была принять осознанно. И зачем? Чтобы отныне я не могла больше прятаться за своими тайнами?

Я все равно ничего не знаю. Едва ли смогу обвинить их в преступлении. Все это время я ходила на цыпочках вокруг обозначенных ими границ, уважала их и не напирала слишком сильно. Ради чего?

Видимо, я отключилась, пока собирала вещи, и вот тогда они меня опоили.

Они явились как самые настоящие воры под покровом ночи и пометили меня, прилепили ярлык. Ярлык, который кричит только об одном: моя.

Это не по-настоящему. Не может быть. Я изучаю татуировку на спине и не верю, что такова теперь моя реальность.

Как же мне надоело.

Осточертело вконец.

Осточертели эти вопросы, противостояние, соглашение, загадки. Мне так осточертело задаваться вопросами, ждать ответов и вечно находиться в неведении.

Я просто… устала.

И сегодня, когда в небе взойдет луна, я объявлю войну.

* * *

За вспучившимися металлическими дверями разносятся басы и громкий смех. Все здесь. Бездумно отрываются, пока я, заклейменная, стою, брошенная на произвол судьбы на островке гнева и горечи. Беру первую бутылку и бросаю в дверь. Она попадает точно в цель и разбивается. Музыка обрывается, когда вторая бутылка взлетает в воздух и разбивается на осколки у порога. Первым в лобби выходит Тайлер. Вижу, как шевелятся его губы, когда он докладывает о моем появлении. Металлическая дверь медленно приподнимается, а я швыряю в нее очередную бутылку.

— Мать честная, — говорит Шон и вздрагивает, когда в него попадает осколок, а я продолжаю метать бутылки одну за другой. В его глазах вспыхивает гнев, стоит ему обозреть причиненный мной урон. Все их шины спущены. Сегодня вечером никто не будет меня преследовать.

В голове не укладывается, что они все стоят тут и пялятся на меня так, словно я потеряла рассудок. Джереми, Тайлер, Доминик, Шон, Рассел, даже Лайла, которая забыла про меня вместе с остальными, а теперь смотрит круглыми глазами. Мне уже давно кажется, будто я все это выдумала. Но банда здесь, как и другие люди, которых я не ожидала встретить. Некоторые девушки отмечены татуировками, которую теперь ношу я. Одна из них смотрит на Доминика, откидывающего косяк в сторону, и обозревает ущерб на парковке.

Шон осторожно делает ко мне шаг, а я встречаюсь взглядом со стоящим за ним Домиником. Он внимательно меня осматривает с непроницаемым выражением лица.

Поверить не могу, что позволила себе помешаться на этих лжецах, коварных ворах, которые украли меня у самой себя.

— Сесилия, — первой встревоженно заговаривает Лайла. — Солнышко, что происходит? — Она смотрит на Шона и Доминика. — Придурки, что вы натворили?

— Можешь не стараться, — пренебрежительно говорю я. — Не прикидывайся, что волнуешься за меня.

— Ты ведь в курсе, что у меня не было выбора.

— О, какая чушь, — я свирепо смотрю на нее. — У тебя был выбор. Ты выбрала их. И знаешь что? Ты их достойна.

В ее голубых глазах вина.

— Прости.

— Брось. Вы сделали свой выбор. Думаю, пора и мне сделать свой. — Я поднимаю канистру объемом в пять галлонов и выливаю оставшееся содержимое в лужу.

— Какого хрена ты делаешь? — спрашивает Шон и делает шаг вперед, но я поднимаю еще одну бутылку с пропитанной ее содержимым тряпкой.

— Господи боже, — тараща глаза, восклицает Тайлер. — Сесилия, какого черта?

— Кто это сделал?! — сердито кричу я, когда Шон идет ко мне.

— Сделай еще хоть шаг до того, как я получу ответы, и я подожгу ее. Посмотрим, как тут все вспыхнет. Не дави на меня, Шон, черт возьми!

— Опусти ее, — рявкает он, пока я пытаюсь не обращать внимания на то, как он на меня воздействует. Не верю, что снова их вижу.

Но я слишком долго была дурой.

— Кто это со мной сделал?! — кричу я, больше не в силах скрывать нашу тайну. Больше не в силах скрывать, что произошло.

— Это вы считаете верностью? Вы хотите меня? Ну, вот она я! Хотите крайностей? Вы хотите преданности. Уж поверьте, я предназначена для этого. И училась у лучших. Испытайте меня, черт возьми. — Я задираю голову, бросив им вызов. — Говори, а потом можешь подойти и получить свой чертов приз.

Я щелкаю одной из зажигалок «Зиппо», украденной у Шона, когда мы были вместе, и он отшатывается.

— Сесилия, нет! — Шон испуганно смотрит на Доминика, который начинает уверенно пробираться ко мне через толпу.

— Сучка совсем с катушек слетела, — говорит одна из девушек. — Похоже, Дом, ты слишком круто ее наколол.

Несколько парней, которых я знаю по собраниям, хихикают, но больше никто не смеется. Тем более Доминик, в глазах которого раздражение. Спокойный, он направляется ко мне.

— Что за черт? — кричит один из парней, заметив причиненный ущерб. — Она порезала нам шины!

Дом поднимает руку, заткнув всех одним взмахом запястья.

— Клянусь богом, Доминик, я подожгу здесь все, — ровным голосом заявляю я. — Остановись!

Он останавливается. Его глаза холодные, пустые и безжизненные, на лице знакомая скука. И это ранит, словно нас никогда не существовало.

— Зачем? — мой подбородок трясется от гнева. — Зачем?!

Я поворачиваюсь так, чтобы они увидели крылья на спине, и внимательно слежу за реакцией обоих парней. Это ничего мне не дает. Могу только предполагать, что это был очередной план запудрить мне мозги.

— Трусы! Вы оба гребаные трусы! — Я качаю головой, злость закипает во мне как раз в тот момент, когда вокруг нас начинают звонить телефоны. Тайлер прикладывает свой к уху, а Доминик с Шоном медленно идут в мою сторону, загоняя в угол как бродячую кошку.

— Я никогда не была вашей и никогда не буду. Держитесь от меня, вашу мать, подальше!

— Дом! — кричит Тайлер и бежит к другу с телефоном, поднося к его уху. Спустя секунду Дом хватает телефон и, отбросив притворство, идет ко мне. Я поджигаю бутылку и бросаю ее в лужу бензина. Дом кидается вперед, но нас разделяет вспышка пламени, давая мне время убежать к своему джипу. Доминик тянется к капоту и бьет по нему кулаками, но я уже срываюсь с места. Сердце бешено колотится груди, я мчу по дороге, кричу, бью ладонями по рулю.

И исчезаю под покровом ночи.

Глава 24

Я возвращаюсь ближе к рассвету и чувствую себя в относительной безопасности от любых гостей, чтобы беспрепятственно покинуть дом. Ноги не слушаются, спину покалывает, тело ноет после бесплодного разглядывания простирающейся передо мной темной дороги. Я устала от долгой бесцельной езды. Понятия не имею, как все это забыть, но я уезжаю. Не завтра и не послезавтра, а прямо сейчас.

У меня есть деньги.

Из-за случившегося чувствую себя потерявшей рассудок, но все кончено. Все закончится сегодня. Токсичные отношения сполна отравили меня. Я уже не та девушка, что въехала в этот дом год назад.

Проверив дом, включаю сигнализацию, зная, что любой, кто захочет войти, сможет добраться до меня. Стены и двери не преграда для этих мужчин, но сейчас я уверена, что никто из них не помешает моему отъезду. Потому что, возможно, теперь и они считают меня ядом. Мы предавали и причиняли друг другу боль. Это невозможно забыть. И отсутствие Тобиаса только подтверждает, что я в очередной раз поступила безрассудно. Возможно, я не знала, что такое любовь, но зато теперь точно знаю, чем она быть не может.

Прогоняю мысли о Тобиасе, вытаскиваю из-под кровати готовый чемодан и начинаю собирать другой. Надо было собраться до поездки в гараж, но я была так зла, что не могла хорошенько все продумать. Вместо этого я рассчитывала вернуться домой поздно в надежде, что все, кто меня ищет, сдадутся, увидев, что я не вернулась домой. Услышав, как открывается входная дверь, понимаю, что мой план провалился.

Я не одна.

Меня сковывает страх, и я замираю посреди спальни в ожидании. Раньше я никогда не боялась этих мужчин и не думала, что они причинят мне вред.

А еще никогда не думала, что они дадут отпор из-за пары шин.

Ладно, много шин. Я порезала почти все шины на той парковке.

Шины, которые встанут им в кругленькую сумму. Если оценивать трезво, я поступила как психованная бывшая. И это зрелище выставило меня виноватой, хотя так меня можно назвать в самую последнюю очередь. Но кто клеймит женщину без ее согласия?

Только безумцы в борьбе за власть. Я навеки заклеймена из-за них и их эгоизма.

Я вижу стоящего на пороге спальни Доминика. За пояс заткнут пистолет, к концу которого прикреплен глушитель.

Глушитель.

Сглотнув ком в горле, я смотрю на него и делаю шаг назад, а Дом поднимает руки.

— Си, — он качает головой, словно моя реакция его позабавила. — Да брось.

Сегодня вечером я приехала к ним и вела себя как неуравновешенная. Ненадежная. Истеричная. Обуза.

— Я заплачу за ущерб. За все. Я… я разозлилась. — Делаю еще шаг назад, и Дом скептически хмыкает, а потом вытаскивает из-за джинсов пистолет. Слышу глухой стук, когда тот падает на лестницу, и Доминик входит в спальню.

— Я без оружия, видишь?

— Ч-что ты тут делаешь?

Он смотрит на чемоданы, а после переводит стальной взгляд на меня. Не могу побороть дрожь, охватившую тело, и панику, начинающую стремительно меня поглощать.

— Дом, клянусь, я заплачу за шины. Никому не расскажу. Я уезжаю, видишь? — Я киваю на чемоданы.

— Хватит, Сесилия, — фыркает он. — Ты серьезно?

— Я была сердита. Но н-никому не р-расскажу.

— Почему ты дрожишь?

— Не могу поверить ни одному твоему слову. — Я бросаю взгляд на лежащий на тумбе телефон, и Доминик с сомнением качает головой.

— Я не стану причинять тебе вред.

— Я тебя не знаю.

— Нет, черт возьми, знаешь. Ты знаешь меня. — Его голос звучит хрипло, в нем сквозит разочарование, и это сбивает меня с толку.

— Теперь ты за меня волнуешься? А несколько часов назад смотрел так, словно я для тебя пустое место.

Он сердито вздыхает.

— Ну, в данный момент я несколько зол. И ты меня знаешь.

— Ничего я не знаю. И я не та проблема, которую надо решать, понял? Я никому ничего не скажу. Ни одной живой душе, Дом, клянусь.

— Господи, — произносит он и трет лицо, мрачное выражение сменяется тревогой. — Что мы с тобой сотворили?

Я глотаю слезы.

— Я просто хочу уехать. — Изо всех сил стараюсь сдержать дрожь в голосе, но на глаза все равно наворачиваются слезы. — Пожалуйста, м-можно я просто поеду домой?

Он внимательно смотрит мне в глаза и, когда делает шаг, я вздрагиваю, а в его глазах появляется обида.

— Это он велел тебе приехать?

Теперь вздрагивает Дом.

— Пожалуйста, скажи, что ты не такого обо мне мнения. Я никогда не смогу причинить тебе боль.

— Теперь я не знаю, что и думать. — Закрываю рот ладонью, приглушая всхлип. — Не знаю, чему верить.

— Боже мой, думаю, от этого больнее, чем в тот раз, когда я вернулся домой и застал тебя с ним. — Дом опускает голову, а потом снова смотрит на меня. — Сесилия, я бы никогда, ни за что не причинил тебе вреда. Ни за кого, ни за что, ни по какой причине. — Он делает шаг вперед. — Ну же, детка, взгляни на меня.

Я качаю головой.

— Проклятье, Сесилия, посмотри на меня. Сейчас же.

Я поднимаю на него взгляд.

— Увидь меня. Это я.

Сердце сжимается, когда он делает еще один шаг, потом другой, и я перестаю отступать. С губ срывается его имя, а стоит Дому притянуть меня в объятия — и отчаянный крик. Мы хватаемся друг за друга, мой страх стихает, и я понимаю, как крепко увязла на дне этой пропасти.

— Проклятье, — шепчет Дом, крепко прижимая к себе; его голос пронизан болью. — Мне так жаль. Чертовски жаль. Неужели мы настолько все испортили?

Я цепляюсь за него, уткнувшись лицом ему в шею, а Дом накрывает меня руками, водит ими по спине и рукам.

— Что мы с тобой сотворили? — Его голос полон чувств, и парень еще крепче прижимает меня к себе, я вдыхаю его еле уловимый, но такой знакомый аромат.

— Я просто… не знаю, во что теперь верить.

— Мы ужасно с тобой поступили, верь в это.

Доминик отстраняется и смотрит мне в глаза, в его голосе слышится отчаяние:

— Скажи, что в глубине души ты знаешь, что мы не плохие парни.

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Си, мы не такие.

— Прошлой ночью меня опоили и нанесли татуировку. Уверен, что вы не плохие?

— Господи, — он хватает себя сзади за шею, — ты права. Не могу тебя винить за то, что ты думала о нас самое плохое.

Он вздыхает и вытаскивает из джинсов одноразовый телефон, а после садится на край кровати. В воздухе начинает потрескивать напряжение, когда Дом снова глядит на меня.

— Десять месяцев, — говорит он, а я внимательно за ним наблюдаю и чувствую каждый день десяти месяцев разлуки. — Мы должны были предупредить тебя, что вернемся. Я хотел. Но Шон хотел придерживаться договоренности с Тобиасом, чтобы доказать ему, как тот ошибался. Он не думал… — Дом громко вздыхает. — Наверное, теперь это уже неважно.

Я смотрю на ковер, а Дом зажимает коленями ладони. Повисает молчание, как вдруг Доминик произносит:

— Знаешь, он прав. Мой брат говорил правду. Он полжизни потратил на то, чтобы все подготовить, всегда забывал о себе, делал все возможное, чтобы объединить нас. Чтобы у нас было все. — Я смотрю на него и вижу в его позе и в глазах усталость. — Он говорил правду.

— Не уверена, что ты знаешь истинное значение этого слова. Как и любой из вас.

— Ты хотела примкнуть к нам, — напоминает он. — Быть с нами.

— Не так, — возражаю я. — И не такой ценой.

— Я не раз говорил тебе, что ты не захочешь знать правду. Как думаешь, почему я так старался тебя оттолкнуть? — Он приподнимает уголок рта. — Ты была чертовски красива. — Его взгляд затуманивается от нахлынувших воспоминаний. — Стояла в тот день у меня во дворе, а потом… — Дом качает головой. — Я хотел тебя ненавидеть. Я пытался тебя ненавидеть.

— Не заметила.

Мы печально улыбаемся друг другу.

— Мы всегда знали, что правда станет финалом. Всегда знали, что единственный способ удержать тебя — держать в неведении. Ты была среди лжецов, воров и убийц, — тихо говорит он. — Слишком хороша для такого окружения, и, думаю, мы держались за тебя, потому что ты воплощала собой все, что мы хотели защитить, но так и не смогли.

— Я никогда тебя таким не считала. Никогда.

— До сегодняшнего вечера, да? — Он опускает голову. — Хоть мы и пытались поступать правильно, мы не святые, Сесилия.

Мое имя, слетевшее с его губ, приносит боль, и я дышу, пытаясь ее унять.

— Да и я не святая. Ты об этом позаботился. Я была развлечением.

— Нет. — Он тянет меня за руку, чтобы я встала над ним. — Никогда, ты никогда не была развлечением.

— Скажи, зачем ты здесь.

— Ты по мне не скучала?

К глазам мгновенно подступают слезы.

— Каждый день: и в дождливый, и в солнечный. — Я хмыкаю и смахиваю с лица слезы. — Господи, почему я не могу тебя ненавидеть?

— По той же причине и я не могу ненавидеть тебя.

Дом смотрит на телефон и кладет его, а потом на его губах появляется печальная улыбка.

— Ни разу не видел, чтобы он так смотрел на девушку, как смотрел на тебя. Никогда не видел, чтобы он так светился. Я все понял в ту же минуту, когда увидел вас вместе. Понял, что мы облажались. И Шон тоже понял.

— Это неважно.

— Важно. Я могу его ненавидеть сколько влезет, ведь он забрал то, что ему не принадлежит, но это правда.

— Мы не собирались…

Он резко дергает головой.

— Сейчас я не могу это слышать, хорошо?

— Я не собственность. Несмотря на чертово клеймо у меня на спине. Ни у кого нет права на другого человека. Должна быть свобода воли, помнишь?

Доминик переплетает наши пальцы.

— С тобой это трудно помнить. И мы опоздали. — Он смотрит на меня, и все, что я вижу в его глазах, это боль. — Мы опоздали.

— Поэтому вы заклеймили меня? Закатили истерику и, вашу мать, пометили?

Он садится на корточки и, наклонившись, прижимается лбом к моему животу.

— Не могу сейчас это обсуждать. Я не могу… просто… сделай его счастливым.

— Доминик, я уезжаю. Сейчас.

— Ты можешь уехать, но мы оба знаем, что он тебя не отпустит.

— У него нет выбора.

— Прости, — шепчет он, ведя носом по моему животу, а потом поднимает на меня взгляд. — Прости за все, что пережила по нашей вине. Хочу, чтобы ты знала это. Мы сожалеем.

Я глотаю ком в горле.

— Наверное, я тоже на тебя злюсь, но мне жаль, во что это для тебя вылилось. Мне так и не довелось выразить тебе соболезнования из-за смерти ваших родителей.

— Это не твоя вина.

— Не понимаю, как ты мог…

Он резко смотрит на меня.

— Быть с тобой?

Я киваю.

Доминик встает, и время останавливается, когда он обхватывает ладонью мой подбородок. И остаемся только я и мое темное прохладное облако. Мы несколько долгих секунд смотрим друг другу в глаза.

— На один вопрос я могу ответить, — шепчет он и наклоняется, пронзительно смотря на меня. — Да.

— Что «да»?

— Да, — он ласкает мое лицо пальцами. — Я любил.

Его слова бьют под дых, и я разражаюсь слезами.

Дом сжимает меня в объятиях, быстро целует в губы и отстраняется.

— Но она полюбила моего брата.

Он смахивает слезу с моей щеки, и я смотрю ему в глаза.

— Клянусь богом, я не хотела. Я боролась с ним, как могла.

Он издает слабый смешок.

— Я верю. — Он прочищает горло и смотрит на чемодан за моей спиной.

— Никогда его не прощу, — говорю я, и боль усиливается.

— Оставлю это на твое усмотрение.

— А ты простишь? — спрашиваю я.

Дом вздыхает.

— Он — мой брат и в каком-то смысле отец. Не знаю, Си. Эти дни были хреновыми. — Он трет лицо. — Что ж, давай отвезу тебя домой.

— Не без ответов, вначале…

Его телефон звонит, Доминик поднимает палец, читает сообщение и резко на меня смотрит.

— Черт!

От выражения его лица я бледнею.

— Что случилось?

Он резко дергает подбородком, чтобы я замолчала, а потом вылетает из спальни.

Я иду за ним и застываю, услышав, как Доминик говорит с лестницы:

— Что привело тебя сюда, Маттео? Немного поздновато для похода в гости.

Глава 25

—Что привело тебя сюда, Маттео? Немного поздновато для похода в гости.

Я быстро подхожу к двери и заглядываю Доминику за плечо. Прокручивая в голове мысли, пытаюсь вспомнить, а потом с ужасом вспоминаю разговор с Шоном на своем первом собрании.

«Это Маттео и Андре, из “Испанской колыбельной”».

«Почему они называют себя “Испанской колыбельной”?»

«Используй воображение».

Маттео встречается со мной взглядом поверх плеча Доминика, и его губы приподнимаются в усмешке. Он отвечает:

— Дела.

Доминик стоит прямо, выражая своей позой ярость, а голосом — желание защитить, и я отворачиваюсь от смертоносного взгляда Маттео.

— Разве ты не по другую сторону баррикад? — спрашивает Доминик.

— Плевать на деньги.

— Проваливай на хрен и лучше больше не попадайся за пределами Флориды. А то плохо кончишь.

— Вы ее трахаете? — спрашивает Маттео, не обращая внимания на слова Дома. — Я думал и сам попробовать. — Взгляд Дома выражает угрозу, когда Маттео, забавляясь, заговаривает снова: — Киска настолько хороша?

Маттео весит около ста килограммов, он мускулистый, а волосы, как и одежда, грязные. Его толстые ноздри раздуваются, а взгляд такой, что внутри у меня все переворачивается, когда взору предстает нож. Охотничий нож длиной минимум пятьдесят сантиметров. Меня охватывает паника, и я судорожно рыскаю взглядом по комнате, пытаясь найти что-то для самообороны, но безуспешно. Я выхожу на лестничную площадку и встаю за Домиником, когда он говорит:

— Сесилия, детка, вернись в комнату. Сейчас же.

Дверь в другом конце коридора открывается, и оттуда выходит Тобиас. В руке у него точно такой же пистолет, что откинул Доминик, когда вошел ко мне в комнату. Он с облегчением окидывает меня взглядом, а потом смотрит на Доминика.

— Как дела, брат?

— Все под контролем, — отвечает Доминик. — К слову о братьях, Маттео. Где сегодня твой?

— Ты ж его знаешь, — пожимает плечами Маттео, — наверное, в клубе.

— Вообще-то он здесь, отдыхает, — говорит Тобиас и кивает себе за плечо. — Присоединился бы ты к нему.

Я заглядываю Тобиасу за плечо, и он еле заметно качает головой. Я принимаю невозмутимый вид.

Не реагируй, черт возьми.

В той комнате никого нет, а значит, другая половина «Испанской колыбельной», Андре, где-то в моем доме. Все это время они находились здесь?

Как только эта мысль приходит мне в голову, Тобиас смотрит за мою спину и поднимает пистолет, наведя его чуть выше моего плеча.

— Подойди ко мне, — ровным голосом произносит Тобиас, и я заскакиваю в просвет между двумя дверьми. Тобиас дергает головой, побуждая меня пятиться, и я прижимаюсь спиной к стене как раз в тот момент, когда на пороге спальни, где я только что стояла, появляется Андре. В его руке нож, похожий на тот, что держит Маттео. Меня сковывает страх, когда Андре потемневшими глазами смотрит на Тобиаса.

— Ой, гляньте, он все же явился, — с тошнотворной радостью в голосе замечает Маттео.

— Похоже, я ошибся, — безучастно отвечает Тобиас.

— Не волнуйся, скоро подтянутся остальные, — заверяет Маттео.

Как только он произносит эти слова, в дверь звонят, отчего я холодею.

Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон.

Маттео выкрикивает что-то на испанском, и звон прекращается.

— Из уважения мы хотели бы попытаться уладить все как джентльмены, — в качестве приветствия говорит Андре Тобиасу.

— Ценю ваши усилия, — спокойно отвечает Тобиас.

— Меньшее, что я мог сделать, — говорит Андре. — В конце концов, это ты привел меня в дело.

— И посмотри, чем это для меня обернулось, — ледяным тоном отвечает Тобиас, с презрением смотря на Андре. — Какого хрена ты творишь, Андре?

— На юге становится скучно.

— И поэтому ты берешь чертов контракт, который связан с моими личными интересами? Не самое мудрое решение.

— Нужны деньги, — отвечает он, словно это обычное дело. Полагаю, для него так и есть. — Не виню тебя за твой интерес, — глазея на меня, замечает Андре.

— Даже смотреть в ее сторону не смей, скользкий ублюдок, — рычит Тобиас.

— Ты видел, что я могу с этим сделать, — угрожает Андре, — так что давай без оскорблений.

— Тобиас, — хриплым голосом шепчу я, когда меня покрывает от страха пот.

«Мы не размахиваем игрушечными пистолетами, у нас нет дополнительной жизни или денег из “Монополии”».

За последний год я видела столько всего, меня столько раз предостерегали, но сейчас понимаю, что все это время меня оберегали, ведь сих пор опасность представлялась невозможной. Вот чего они старались избежать. И теперь я оказалась в своем худшем кошмаре. Сегодня вечером я могу умереть, как и мужчины, которых люблю.

Добро пожаловать в реальность.

— Отпусти ее, и я заплачу тебе в два раза больше, — говорит Тобиас Андре.

— Договорились, — быстро отвечает Маттео. — Мы примем твои деньги, братан.

— Андре, — предостерегающе говорит Тобиас. Я оглядываюсь и вижу, как ко мне медленно приближается Андре. — Нет.

Андре останавливается и хищно улыбается.

— Сто лет не виделись, дружище. С трудом узнал тебя в этом костюме.

— Нравится? — улыбается Тобиас, и ничего более опасного в своей жизни я не видела. Он убьет их обоих.

— Где твой папуля? — шепотом спрашивает Андре. — Его машина здесь.

Я перевожу взгляд на Тобиаса, пытаясь получить подсказку, как правильно ответить.

— Я… н-не знаю. Я только что вернулась домой, — заикаясь, отвечаю я. Ненавижу себя за то, что не могу взять себя в руки. За то, что не могу соответствовать мужчинам, которые защищают меня.

— Знаешь, меня не устраивает эта сделка, — заявляет Доминик ровным голосом.

Андре наклоняет голову.

— И почему же?

Тобиас смотрит в мою сторону, когда меня неудержимо начинает колотить дрожь.

Я понимаю его взгляд.

«Успокойся, детка».

Я никогда в жизни не была так напугана.

Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон.

Тобиас переводит взгляд на Маттео, его пистолет по-прежнему наставлен на Андре.

— Может, откроешь?

Маттео отвечает:

— Уж поверь, брат, не стоит.

Тобиас кивает.

— Я могу передать тебе деньги через несколько минут.

— Я повторю, — шипит Доминик. — Меня не устраивает эта сделка.

И вот тогда я замечаю пистолет Доминика в джинсах Маттео. Дом безоружен. Он не успел добраться до пистолета. Из-за меня. Если бы пистолет был у Доминика, все бы уже кончилось. Желчь обжигает горло, и я пытаюсь собраться с духом, прижимаясь к стене.

— Другой сделки не будет, брат, — резко произносит Тобиас, в его голосе звучит предупреждение.

— Сесилия, — говорит Доминик знакомым тоном, которым обращался ко мне в те дни, когда мы проводили время наедине.

— Доминик, — умоляет Тобиас. В его голосе слышится страх.

— Я обращаюсь к Сесилии, — огрызается Доминик.

— Да? — Глаза наполняются слезами, а Тобиас настороженно переводит взгляд с меня на своего брата.

— Давай после того, как все закончится, посмотрим фильм? — спрашивает Доминик. — Ты приготовишь мой любимый сырный попкорн. Мы заберемся под одеяло, которое пахнет… чем оно пахнет?

Я задыхаюсь от накатившей волны страха.

— Лавандой, — отвечаю я, по моим щекам текут слезы.

— Да. А потом я позволю тебе включить девчачий фильм, потому что хочу наблюдать за тобой, пока ты его смотришь. Когда ты пьянеешь от любви, на лице у тебя появляется такое дурацкое выражение.

— Должно быть, приятное это дело, раз она так тебя выдрессировала, Дом, — подкалывает Маттео и переводит на меня безразличный взгляд.

— Мы любим дождливые дни, да, детка? — голос Доминика становится громче, и он делает шаг к Маттео.

— Любим. — С губ срывается всхлип, и я цепенею от напряжения. Справа Тобиас, мое убежище, слева — неминуемая смерть. И смерть намного ближе. Если это лезвие окажется быстрее пули Тобиаса, я буду первой. Но если он не успеет добраться до брата… Тобиасу приходится делать выбор: спасти брата или меня, и Доминик принимает решение за него, пытаясь взять удар на себя.

— Мы не ведем переговоров с террористами. — Доминик с вызовом наклоняет голову, а Маттео улыбается, с его клыков буквально сочится кислота. Он тяжелее Доминика килограммов на сорок, но за Домиником скорость и невероятная сила. Если бы я доверилась ему с самого начала, ему бы не понадобилось ни то, ни другое. Если бы я поверила ему.

Из-за меня у него нет при себе пистолета.

— Доминик, — шепчу я, когда он делает шаг к Маттео, спускаясь по лестнице.

— Что, детка?

— S’il te plaît, ne fais rien de stupide. Je t’aime[37].

— Je sais[38].

— Доминик, — хрипло приказывает Тобиас. — Отойди, сейчас же. Мы разговариваем.

Доминик делает еще один шаг к Маттео.

— Примешь приглашение на танец?

— Почту за честь, мой друг, — отвечает Маттео.

— Ты уж постарайся.

— Доминик, нет! — кричит Тобиас, как только Доминик кидается на Маттео.

Тобиас бросается вперед за секунду до того, как Андре тянется ко мне ножом, и толкает назад, а потом укладывает Андре выстрелом в упор в голову. Тобиас перелетает через перила, споткнувшись при приземлении, и в этот момент Доминик наносит Маттео сильный удар в лицо. Я слышу хруст костей, из носа Маттео брызжет кровь.

Тобиас всего в нескольких шагах от брата, когда Доминик замахивается и пинает Маттео в грудь. Маттео падает назад, пролетая ступеньки, и ударяется спиной о площадку. Доминик прыгает к Маттео, быстро поворачивается в нашу сторону, встречается с Тобиасом на полпути и отталкивает его, как только в воздухе разносится свист пуль.

Штукатурка рядом с головой разлетается, и я кричу. Доминик кидается ко мне с вытаращенными глазами, когда вторая пуля попадает ему в живот. Третья оказывается в бедре, Доминик прижимает к животу руку, падает на колени и дергается вперед, когда четвертая пуля влетает ему в плечо, Тобиас отталкивает его в сторону.

Тобиас рычит, поворачивается и разряжает обойму в нижнюю часть тела Маттео, а потом врезается в него у подножия лестницы. В прихожей снова слышится выстрел. Вскочив на ноги, я бегу к Доминику, его глаза затуманиваются, рот распахнут. На его лице мука, он тянет ко мне руки. За секунду я оказываюсь рядом, и он притягивает меня к себе, а потом, спотыкаясь, отступает назад, приваливается к стене и сползает вниз, оставляя на ней кровавый след. Маттео что-то кричит нам снизу, но я вижу его лишь мельком, лицо Маттео пропадает из виду, а потом он мертвой кучей падает на пол.

Доминик кашляет, а я накрываю его рану руками и смотрю в серебристые глаза.

— Прости. — Прижимаю ладони к животу, пока его глаза бегают из стороны в сторону, с его красивых губ начинает стекать кровь.

— Держись, хорошо? Держись.

Доминик снова тянет меня за руки и кашляет. Тобиас подходит к нам, я стою на коленях.

— Иди, — хрипло выпаливает Доминик, его лицо перекошено от боли.

Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон.

Мы все поворачиваемся к двери и знаем, что время уходит. Нам остаются секунды.

Я прижимаю руки к животу Дома, и он морщится. Каждый вдох для него — мука, пока он переводит взгляд с меня на брата.

— Держись, — говорю я, отчаянно пытаясь остановить вытекающую из его живота кровь. — Прости. — Прижимаю руки сильнее, и он вскрикивает от боли.

— Прости, малыш, прости, — шепчу я и прижимаюсь лбом к его лбу, пока Тобиас расстегивает ремень и завязывает его на бедре Дома выше пулевого ранения. Доминик дергается, а мы пытаемся справиться с его ранениями. И тогда я замечаю, что его нога залита кровью.

— Уходи, — хрипит Дом, его глаза закатываются, когда он борется с очередной волной боли.

— Будь все проклято, Дом, — страдальчески вздыхает Тобиас, осматривая плечо Дома и прижимая руку к огнестрельной ране на ноге брата.

Доминик накрывает мои руки своими и легонько их сжимает, а потом поднимает глаза на своего брата. Его полные боли слова звучат отрывисто:

— Nous savions tous les deux que je n’allais jamais voir mes trente ans, mon frère. Prends soin d’elle[39].

Дом снова кашляет, его губы еще сильнее окропляются кровью, прекрасное лицо искажено гримасой боли.

— Уходи, — тяжело дыша, выдавливает из себя он. — Пожалуйста.

— Нет, — яростно качаю головой, и он смотрит на меня. — Извини, но ты не можешь умереть, потому что я придумала за тебя твое будущее. И я расскажу тебе о нем. — Прижимаю руку к ране и смотрю ему в глаза. — Не смей оставлять меня. Я хочу свидание с тобой.

Его кожа покрыта испариной, он пристально смотрит на нас обоих. Снова слышу, как Дом кашляет, слышу, как он захлебывается, пытаясь держаться. Я продолжаю прижимать руки, и он отпускает меня, наконец уступив и позволив помочь ему.

Тобиас прижимается лбом ко лбу брата, и до меня доносится слабый шепот Доминика.

— Frères pour toujours[40].

— Мать приветствует тебя, — отвечает Тобиас. — Отец тебя хранит. Люблю тебя, брат.

Когда Тобиас издает крик и опускает голову, я поднимаю глаза.

И понимаю, что Доминик мертв, его глаза покрыты пеленой и смотрят туда, где мне до него не дотянуться.

У меня перехватывает дыхание, и сердце в груди замирает.

— Д-д-дом, — выдавливаю я и смотрю на Тобиаса. — Н-н-нам не хватило времени ему помочь! Нам не хватило времени. Боже мой, Дом.

Не веря своим глазам, Тобиас кашляет, по его лицу текут слезы, а я прижимаю Дома к себе.

— Я только что обрела тебя снова. — Притягиваю его к себе, когда он сползает по стене, его руки безвольно висят, тело покинула жизнь. Опускаю голову на его грудь и не знаю, сколько проходит времени, но, наверное, немного, потому что в дверь снова звонят, и понимаю, что наше время вышло.

Я оглядываюсь на Тобиаса и вижу, как его глаза прикованы к нам двоим. Физически чувствую, как он начинает уходить в себя, когда он переводит взгляд с меня на брата.

Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон.

Мы с Тобиасом поворачиваем головы в сторону никчемной преграды, что отделяет нас от опасности. За этой дверью, наверное, половина дезертировавшей шайки Майами. Через несколько минут все кончится, а в голове кружит только одна мысль: «Отлично. Потому что я не хочу жить в мире, где не существует Доминика».

Тобиас подбирает оба пистолета, а потом берет под руки брата и несет его безжизненное тело по лестнице в мою спальню. Я иду за ним, плача навзрыд, когда он кладет Доминика на ковер возле кровати. Я сажусь рядом с ним, укладываю его верхнюю половину туловища себе на колени и глажу его прекрасное лицо. Вожу пальцами по густым волосам и подбородку, но его взгляд смотрит куда-то мимо нас, а я не могу отвести от него глаз.

Как только Тобиас ногой закрывает дверь спальни, распахивается входная дверь, и мы встречаемся глазами, слыша, как внизу раздаются звуки выстрелов.

А это означает бой.

Они здесь. Остальные братья здесь.

Нам нужно было самое большее несколько минут. Секунд. Это все, что было нужно Доминику, чтобы выжить.

Меня поглощает тьма, когда вокруг нас разворачивается ад. Я погружаюсь в отрицание, качая на руках Дома и отдаваясь чувствам, когда за дверью спальни раздается громкий удар. Из забытья меня вытягивает голос Шона.

— Тобиас?! Дом?! Вы здесь? Она с вами?!

— Мы здесь, — кричу я, и через секунду Шон во всеоружии врывается в комнату с тремя жилетами в руках и пистолетами за спиной. Его взгляд мечется между нами, на лице читается явное облегчение. А потом Шон замечает, что Доминик безжизненно лежит у меня на коленях. Он кашляет, и его глаза стекленеют. Шон в два шага проходит через всю комнату, падает перед нами на колени, бросив жилеты на пол возле меня. У него вырывается хриплое ругательство, и он переводит взгляд со своего лучшего друга на меня, рыдающую над его телом.

— Это моя вина, — признаюсь я и поднимаю глаза, увидев, что Тобиас наблюдает за нами, стоя у кровати. — Когда он пришел, я испугалась, что он причинит мне вред, поэтому он бросил пистолет на лестнице. — Я перевожу взгляд с Шона на Тобиаса. — Это я виновата, что у него не было при себе оружия.

— Нет, Сесилия, — говорит Шон, его голос надрывается, и я смотрю на Тобиаса.

— Я не знала, что они здесь, Тобиас. Не знала, что они здесь, потому что он мне не сказал. Не знала, что происходит. Он не сказал мне, Тобиас. Я не знала!

— Он не думал, что пистолет ему понадобится, — хрипло шепчет Тобиас. — Потому что я обыскал дом и сказал ему, что все чисто. Не знаю, как они сюда пробрались.

— Нет, — смотря на нас, говорит Шон. — Ни к чему это теперь. Никто из нас не нажимал на чертов курок. — Шон медленно встает и смотрит на нас обоих. В мгновение ока его лицо ожесточается, а глаза горят жаждой мести. Он смотрит на Тобиаса, и я смотрю в его янтарные глаза, полные боли.

— Каково твое решение? — спрашивает Шон. Тобиас смотрит на меня, потом на брата и снова на меня.

— Тобиас, каково твое решение? — повторяет Шон.

— Никто не уйдет живым, — без промедления отвечает Тобиас, смотря мне в глаза, а потом поворачивается к Шону. — Отдай мне все, что на тебе. — Его голос лишен эмоций, когда он протягивает руки.

Шон передает один из пистолетов вместе с несколькими патронными обоймами, а Тобиас смотрит туда, где я сижу с Домом. Лицо Дома покидают все признаки жизни. Я смотрю на него и глажу по волосам, а потом прижимаюсь губами ко лбу, вискам, закрываю пальцами ему глаза.

— Спи, принц, — тихо произношу я, кусая губы. Его лицо заливают мои жгучие слезы. Я переплетаю наши с Домиником пальцы и закрываю глаза. — Я найду тебя. Найду тебя в своих снах. У нас будут дождливые дни. Я найду тебя…

— Сесилия, — Тобиас произносит мое имя так резко, что я вздрагиваю и переключаю свое внимание на него.

Он за считаные секунды притягивает к себе мое внимание, а когда заговаривает, его глаза сверкают:

— Ты уедешь и не вернешься. Никогда не вернешься. — Его приказ категоричный, не допускающий споров или ответов. Тобиас поворачивается к Шону, надевает жилет через шею, закрепляет его и кивает в мою сторону. — Уведи ее отсюда. Она припарковалась у леса.

Я слишком погружена в свои мысли, в обволакивающее меня отчаяние, чтобы понять его слова или их истинное значение. Тобиас подходит к двери, напоследок бросает на меня взгляд и исчезает из виду. Довольно скоро я пойму, какой урон нанесли его слова, но все, что я могу делать сейчас, это смотреть на Доминика и осторожно вытирать с его губ кровь.

Со всех сторон раздаются выстрелы, но неожиданно внизу, под балконом, я слышу голос Тайлера.

— Шон! Все чисто!

Стоя у застекленных дверей, Шон дважды стреляет во двор, а потом переводит на меня взгляд.

— Сесилия, нам надо идти.

Качая головой, я прижимаю к себе Доминика.

— Он еще теплый.

Шон становится передо мной на колени, пока я глажу Дома по щеке.

— Нам надо уходить, Сесилия. — Он аккуратно поднимает Доминика с моих колен, и я, обхватив его голову руками, ласково кладу его на ковер и прижимаюсь губами. У меня вырывается всхлип, когда Шон оттаскивает меня от Доминика. Мы оказываемся на балконе, на горизонте краснеет рассвет, а я изучаю свои окровавленные руки.

Шон спускает меня вниз, где ждет Тайлер. Тот с легкостью меня ловит в тот момент, когда выстрелы рикошетят от стены дома. Тайлер прижимает меня к кирпичной стене и закрывает собой, подняв одинаковые «Глоки» и наставив их в противоположные стороны. Когда появляется еще один Ворон, Тайлер оглядывается и вопросительно смотрит на меня и мою одежду.

— Доминик, — всхлипываю в ответ я. У Тайлера вытягивается лицо, с заблестевшими глазами он сглатывает, но тут же берет себя в руки.

— Сколько их? — спрашивает Шон, приземлившись рядом с моей сумкой в руках и торчащим из нее сарафаном.

— Когда мы подъехали, я насчитал десять машин, — говорит Тайлер и кивает в сторону леса, откуда к дому выбегают еще несколько братьев.

— Никто не уйдет живым, — повторяет Шон приказ Тобиаса, и Тайлер понимающе кивает.

Я обращаюсь к Шону:

— Шон, где Роман?

— Не здесь. Он в безопасности.

— Но они сказали, что здесь его машина.

— Он в безопасности, — заверяет он, шагает ко мне и передает сумку, после чего поворачивается к Тайлеру.

— Уведи ее отсюда. Она припарковалась за лесом.

Шон смотрит на меня, в его карих глазах проносятся эмоции, а через секунду он толкает меня в руки Тайлера.

— Иди, — хрипло шепчет он и с этими словами идет обратно к дому.

— Нет, не так, пожалуйста, — кричу ему вслед. — Шон! — Мое сердце рассыпается на части. Меня охватывает страх, что, возможно, я вижу его в последний раз. Всех их. Он не замечает моей мольбы и спустя секунду входит в дом через черный ход. Раздается выстрел, от которого звенит в ушах. Тайлер заглушает мой крик и, крепко обхватив за талию, утаскивает от дома.

— Си, пожалуйста, нам надо идти, — кричит он. Я поворачиваю голову, смотря на дом. Парень останавливается, обхватывает меня за плечи и встряхивает, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Черт тебя дери, мне нужно, чтобы ты держалась молодцом. Сейчас.

Я моментально перестаю сопротивляться, глотаю ком в горле и киваю. Тайлер сжимает мне челюсть, заставляя сосредоточиться на нем, а в доме, уже ближе к нам, снова слышны выстрелы.

— Мне нужно пять минут, — умоляет Тайлер. — Дай мне пять минут. Ты сможешь.

Я киваю, и он тут же хватает меня за руку и срывается с места. Я бегу за ним, позволяя адреналину взять верх. Мы петляем зигзагами по краю большого двора и подбегаем к деревьям. Мимо проносится еще несколько Воронов, не удостоив нас взглядом, пока мы бежим в обратном от них направлении. Утреннее солнце пробивается сквозь сосны. Тайлер осматривает лес. Его голова наклонена, он напряжен. Похоже, его военная подготовка берет верх, потому как он заставляет меня замолчать и прижимает к себе.

Он проводит нас целыми и невредимыми через лес к обочине, где мы переводим дыхание. Здесь припаркован мой джип, а за ним стоит «Камаро» Доминика.

Тайлер вытаскивает из моей сумки платье и поворачивается лицом к лесу, стоя на страже, пока я снимаю с себя пропитанную кровью одежду. Когда я переодеваюсь, он собирает ее и поворачивается ко мне, вложив в руку стопку налички.

— Плати только наличкой, пока не доберешься до дома. Полезай в машину и не смей останавливаться, пока не окажешься в Атланте. Не превышай скорость и смой кровь, как только окажешься на месте. До тех пор никто тебя не должен видеть. Тебя здесь не было, Си. Тебя никогда здесь не было. Поняла? Жди моего звонка.

— Тайлер, я не могу так уехать! Не могу их оставить!

— Си, дай мне вернуться к ним.

Я киваю, и он крепко меня обнимает, а затем отпускает.

— Иди.

В мгновение ока я оказываюсь за рулем джипа, а в следующую секунду Тайлер исчезает в лесу. Безудержно дрожа, я завожу двигатель и включаю передачу. При виде машины, мимо которой проезжаю, издаю гортанный крик.

Дорога стремительно расплывается перед глазами, солнце поднимается в утреннем небе, проливая свет на день, от которого я никогда не оправлюсь. Все, что я могу, это держать руль прямо.

Доминик мертв. Мертв.

Он не вернется. Я потеряла его. Навсегда.

— Господи, пожалуйста. — Я бью руками по рулю, когда меня снова разрывает от боли, пока я заново проживаю последние минуты его жизни.

Я ничего не сделала.

Я стояла, застыв от страха, и смотрела, как они сражаются за меня. Смотрела, как Доминик умирает, чтобы защитить меня, и ничего не сделала, чтобы помочь им, помочь себе. Я просто стояла и кричала.

Я вела себя как трусиха.

Мы оба знали, что я не дотяну до тридцати. Береги ее.

— П-пожалуйста, г-господи, п-пожалуйста, не забирай их! Пожалуйста! — Я мчу прочь с привкусом крови Доминика на губах, которая покрывает и мои руки. Миную границу округа и выезжаю на шоссе навстречу будущему, которого больше не желаю.

Часть третья. Настоящее

В виденьях тьмы ночной

Я видел сон отрадный.

Но грезы жизни неземной

Мне нанесли удар изрядный.

Эдгар Аллан По. «Сон»

Глава 26

Девятью часами ранее…

Сесилия, 26 лет

— За жениха и невесту! — В помещении небольшого ресторанчика в воздух взмывают бокалы с шампанским, и я громко чокаюсь с Колином. На его привлекательном лице сияет умиротворенная улыбка, он сжимает мою руку, пока перед нами торжественно накрывают на стол.

Когда официант приподнимает клош, я вижу каре ягненка в мятном соусе и приправленный розмарином картофель. Не успеваю возразить, чуя знакомый парфюм. Дыхание перехватывает, и я вдыхаю запах, переводя взгляд на загорелое предплечье передо мной. Под закатанным рукавом белоснежной рубашки на золотистой коже легко узнаваемый рисунок. Я поднимаю взгляд и смотрю в знакомые карие глаза, но лицо совсем не то.

— Поздравляю, — медленно произносит официант, его голос окутывает меня теплом. Мой взгляд возвращается к татуировке, и в ту же секунду официант уходит. Я зову его, он мешкает возле двери на кухню и поворачивается ко мне. С каждой секундой его расплывчатые черты лица становятся более узнаваемыми. Я знаю этого мужчину.

— Подожди, — хриплым голосом прошу я, в груди становится нестерпимо больно. Болтовня вокруг заглушает мои мольбы, и мужчина скрывается за служебной дверью.

И вот тогда я чувствую его.

Я медленно встаю и пересчитываю наших гостей, которые словно не подозревают о тени, только что вошедшей в комнату, насыщенную теплым светом, излучаемым люстрами. Я радуюсь, что они ничего не знают, потому что перемены испугают их. Я хочу только одного — увидеть причину.

Сидящий слева Колин без умолку тараторит, и я понимаю, что он не почувствовал во мне перемену. Я в безопасности. Моим тайнам ничто не угрожает в этом прохладном коконе. Я обвожу глазами гостей. Здесь все наши коллеги и друзья, мама и Тимоти, Кристи и ее муж, Джош, их двое мальчишек, одного из которых моя мать бережно прижимает к себе, болтая с Кристи. Я перевожу внимание на двойные двери на другом конце зала. За тюлем в пьянящем узоре мерцают легкие всполохи света. Я знаю, что должна бояться, но чувствую безопасность рядом с прохладной тенью, которая манит меня, покрывая тело мурашками, побуждает приблизиться к двери, к нему. Оглядываю зал еще раз, опасаясь, что кто-нибудь заметил, и с облегчением выдыхаю. Эти люди не знают. Они никогда не узнают.

Медленно, чтобы никого не насторожить, миную барьер из круглых столов и подхожу к черному входу. В ту же секунду легкий бриз подхватывает листья у моих ног, и они кружат вокруг меня в диком танце. Вижу жилки по центру листвы, которая танцует, покачиваясь на расстоянии вытянутой руки, и, не сдержавшись, хихикаю. В воздухе сгущаются ароматы, окутывая меня истинным счастьем.

Они здесь. Они пришли за мной.

От порыва ветра двери за мной закрываются, и я выхожу на поляну, когда в поле зрения появляется рой светлячков. Они светятся вокруг меня, окрашивая мою кожу в зелено-желтый цвет. Я тянусь к ним и ловлю жучка рукой. Его крылья жужжат в ладони, а потом он взлетает, оставляя на коже неоновый след. Я провожу по нему большим пальцем, но он остается. На эти несколько секунд я чувствую покой, какого не испытывала годами, — ощущение очень похоже на возвращение домой.

С радостной улыбкой я ищу в потоке света, как вдруг чувствую, что тень начинает идти к поляне и деревьям.

— Не уходи! Я здесь!

Там, где проплывает облако, из полумрака выходит темная фигура. На его лице ни тени эмоций, он смотрит на меня потухшим янтарным взором. Я открываю рот, чтобы заговорить с ним, но мои слова заглушает нарастающее жужжание. Я кричу в пустоту, но выражение его лица не меняется. В груди горит, по лицу бегут слезы, когда я принимаюсь умолять охрипшим голосом. Уж теперь-то он должен меня услышать.

Рядом с ним появляется официант, держа в руке пустой поднос. Он оглядывается, и я пытаюсь увидеть его лицо, но не могу разобрать сквозь танцующих вокруг них двоих рой светлячков. Сразу за ними появляется еще один силуэт в темных джинсах, черных ботинках, черной футболке и с отчетливой ухмылкой на губах. Я с надеждой делаю шаг вперед, но оба мужчины заслоняют его, защищая от меня.

— Я больше не боюсь! — уверяю я, вглядываясь в лица.

Светлячки начинают замедляться, и мне удается подсчитать, сколько раз они трепещут крылышками, увидеть кончики их светящихся тел, разобрать каждую деталь. Официант поворачивается спиной, отступая в тень, а я кричу, пытаясь разрушить стену света между нами.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Прости, что раньше была не готова. Пожалуйста, не уходи, пожалуйста! — голос надламывается и становится тише, когда с губ срывается череда отчаянных просьб. — Я исправлюсь. Стану лучше. Не покидай меня!

В отчаянии пытаясь стереть между нами преграду, чтобы рассмотреть его, я отбиваюсь от светлячков. Жадно пожираю взглядом и тяну руку, но меня придавливает к земле вес кружевного платья, стремительно разливаясь у моих ног и пригвождая к месту.

— Я исправлюсь, стану той, кем ты захочешь! Пожалуйста, не оставляй меня. Не уходи, умоляю!

Меня ослепляют слезы и вспышки света, пока не удается сосредоточиться на паре пылающих глаз в центре этого хаоса. Его сильная челюсть сжимается, когда он осматривает мое платье, а потом поднимает взгляд. Он медленно кивает, и я знаю, что это одобрение. Я кричу от потери, когда он поворачивается ко мне спиной.

— Не уходи. Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня! Я люблю тебя!

Один за другим они начинают отступать в густые заросли, а я рвусь вперед, борюсь со сдерживающими узами, но платье не дает мне двинуться с места, мешает до них добраться. Схватившись за шлейф, яростно начинаю рвать кружево, но ткань не поддается.

— Нет! Не уходи! Не покидай меня!

За спиной празднество идет полным ходом, гулкое жужжание возобновляется, но светлячки начинают исчезать.

— Подожди! — кричу я, встретившись взглядом с огненными глазами, которые вскоре начинают меркнуть в темноте. — Не оставляй меня!

Листья снова вздымаются, мешая обзору, а двери за спиной разлетаются в щепки.

Скрючившись в постели, я рыдаю, закрыв лицо руками, не в силах унять невыносимое жжение в груди. Из меня вырывается душераздирающий крик, а слезы заливают щеки, пока сердце вопит, умоляя о передышке.

Передышке, которая так и не случается.

Это нескончаемое чувство потери, невообразимая боль… она не тускнеет, и я знаю, что не померкнет и в будущем. Я безудержно плачу, не веря, что когда-то считала даром способность запоминать ярко сны.

Это отнюдь не так.

Только что я была там, с ними. Они находились рядом, совсем близко.

Тяжело дыша и задыхаясь, я хватаюсь за простыни и кричу в отчаянии, пытаясь развеять туман. Замечаю предмет, висящий на двери, который надо мной насмехается и проклинает. Откинув одеяло, вскакиваю с кровати, расстегиваю сумку и срываю с двери платье. Меня подстегивает агония, когда я сжимаю пальцами кружево. Чувствую удовлетворение, только когда слышу, как рвется ткань, как легко она поддается. Оседаю на пол, разрывая платье. Каждый разрыв приносит своего рода утешение, беспомощность покидает меня. Сейчас я могу освободиться от того, что меня тяготит. Сейчас я могу освободиться, чтобы оказаться рядом с ними.

Сейчас я понимаю, что никогда не буду там.

Когда я уничтожаю свое подвенечное платье, спустя секунду меня осеняет.

Я никогда не освобожусь.

Пока мне снятся эти сны, пока эти сны могут меня уничтожить, я никогда не освобожусь. Смотря на порванное платье в руках, я зарываюсь в него лицом и приглушенно издаю поверженный крик. Я могла бы попытаться дать этому поступку тысячи объяснений, но могу сделать только один вывод. Я оплакиваю будущее, о котором больше не позволю себе мечтать.

Пока я храню наши общие тайны, пока мои вопросы остаются без ответов, пока мое сердце продолжает биться, я только сильнее теряюсь в паутине собственной лжи. В полном отчаянии я смотрю в никуда, а мое сердце отказывается хоть на миг отпускать прошлое. Не знаю, как долго сижу так в доказательстве своего краха, но теряюсь между сном и реальностью, собираясь прочувствовать каждый отголосок прошлого.

Звук открывающейся двери и знакомый окликающий по имени голос заставляют меня вскочить на ноги, спешно засунуть испорченное платье обратно в мешок для хранения одежды, а потом закинуть его в шкаф. Я годами пыталась объяснить эти сны. Годами отвергала свои чувства, упорядочивала их, прятала, говоря себе, что однажды понимание и утешение придут. Годами обещала себе, что однажды эти объяснения и аргументы позволят мне примириться с прошлым и приведут к некоему подобию спасения.

Но это неправда, и время тому доказательство.

И поэтому, когда мой жених распахивает дверь в спальню и видит останки пустых, невыполненных обещаний, я делаю единственное, на что еще способна, — перестаю врать нам обоим.

Глава 27

Время не летит — во всяком случае, для меня. Оно приходит и уходит между моментами, которые я хочу помнить, и минутами, которые мечтаю забыть. Скорость потока изворотлива, особенно между прошлым и настоящим. Мне пришлось соблюдать осторожность, потому что я запросто могла застрять среди мгновений, которые романтизировала, и жестокой реальностью. Когда я покинула Трипл-Фоллс, все обстояло именно так.

Я не сразу осознала, насколько заблуждалась тогда и как мной манипулировали. Через несколько лет после отъезда я разозлилась до такой степени, что вынудила себя посмотреть в лицо истязающей правде.

Сколько бы те мужчины ни заявляли, что заботятся обо мне, они использовали меня самым непозволительным способом.

Я не должна была предоставлять им такую власть над собой.

Я должна была быть сильнее.

Должна была отчаянно сражаться за себя и достойное будущее.

Не должна была позволять им держать от меня все в тайне.

Женщина во мне и по сей день высмеивает девушку, которую я порой вижу в своем отражении.

Обидно, что я по-прежнему очень часто вижу сны о них, пробираюсь сквозь наши воспоминания, которые только способствуют поддержанию мною же созданной тюрьмы. Ненавижу, что в часы бодрствования я достаточно умна, чтобы железной рукой управлять собственной жизнью, а когда мне снятся эти мужчины, слишком слаба, чтобы заставить себя выразить им недовольство за совершенные против меня преступления, как следовало бы.

Гнев должен возобладать, но этого не происходит. Никогда.

Большинство людей скорбит, чтобы жить дальше, а я знаю, что плачу во сне, дабы сберечь свои воспоминания. И они возвращаются, способствуя разрушению мира, который изо дня в день пытаюсь возродить. Но это иной мир и был таким с тех пор, как я уехала. На протяжении многих лет я упорно сражалась, чтобы вернуть самоуважение, а ночами вынуждена была идти на поводу прихотей своего сердца.

В этой битве я сражаюсь с момента отъезда.

В войне, которую проиграла вчера ночью.

Поэтому сегодня я позволю себе плыть по течению, позволю этому потоку меня захватить. Я буду жить прошлым, выложу воспоминания, всячески стараясь не отпускать грехи тем, кто этого недостоин.

Но этот проигрыш гасит мой прогресс. Это всегда проигрыш.

Потому что, как бы сильно я ни обижалась на них, мне повезло так, как везет немногим.

Меня любили так, как любят немногих.

Эта любовь навсегда изменила меня.

Остановившись на окраине города, выхожу из машины на леденящий ветер. Небо затянуто серыми тучами, под ботинками хрустит гравий, я иду ко входу у подножия небольшого холма.

Хотя моя время здесь ограничено, я сознательно саботировала свое будущее так, что мне совершенно некуда отправиться, как только я уеду отсюда. Именно на пути в Трипл-Фоллс я поняла, что направление у меня всегда будет прямо противоположным. Даже с достигнутыми целевыми ориентирами, с жизнью, которую вынуждена проживать, в глубине души с печалью думаю, что лучшие годы уже прошли. Когда я жила здесь несколько лет назад, мне постоянно снилось будущее. Теперь же моя цель — замедлить время и сосредоточиться на том, что будет потом.

Все, что у меня от них осталось, — обрывки проведенного вместе времени. Я поняла, что случившегося здесь в те месяцы хватило, чтобы запереть мое сердце на замок. И мне не дает покоя битва в голове, моя непоколебимая верность, которая отказывается забывать, хотя остальная часть меня умоляет о свободе.

И сейчас, заходя на небольшое кладбище, в двух шагах от правды чувствую истинное бремя наших совместных ошибок. О моем прибытии оповещает скрип железных ворот высотой до пояса. Пройдя по уединенному дворику, я нахожу его и встаю на колени, снимаю перчатку, чтобы провести рукой по высеченным на тяжелом камне буквам.

Prince Déchu

Падший Принц

Прошло больше двух тысяч дней с его кончины, с тех пор, как его украли у нас, у меня, оставив в моем сердце дыру. Я до сих пор, закрывая глаза, могу воскресить в памяти изгиб его темных ресниц. До сих пор помню, как он лежал на моих коленях, пока я его убаюкивала, ощущение его губ, когда целовала на прощание. Сколько бы проступков он ни совершил против меня, я чувствую к нему только любовь, тоску и благодарность.

Он погиб, чтобы защитить меня. Погиб, потому что любил меня. Но будь он проклят за то, что не знал, как трудно мне будет пытаться с этим жить. Его жертва часто вынуждала меня чувствовать себя недостойной такой любви. Но я его любила. Всем естеством. За то, каким он был, и за дар, который мне передал своей самоотверженной жертвой.

Если бы только я доверяла ему и верила в его любовь, сейчас он бы тут не находился.

Из всех ошибок, что я совершила за свои двадцать шесть лет, единственная, с которой не могу примириться, — факт, что я боялась своего защитника в ту ночь, когда его потеряла. Если бы…

При виде его могилы та ночь становится более реальной, а наш разговор и его последние слова — дороже. Он уверенно шел навстречу смерти. Его единственная просьба заключалась в том, чтобы провести со мной дождливый день. День, за который я бы отдала все на свете.

— Хотела бы я, чтобы ты забрал меня с собой, — полным боли голосом выдавливаю я. — Но в каком-то смысле ты забрал с собой всех нас.

В голове мелькает воспоминание, как мы впервые встретились взглядами.

— Ты наводил на меня ужас. — Я шмыгаю носом, глаза слезятся от зарождающейся боли. — Каким же ты был мудаком.

Когда я познакомилась с Домиником, он отгородился своими целями, Братством. И все же мне посчастливилось обнаружить в его броне незаметную брешь, потому что он мне позволил.

«Уже доверился».

Его слова с нашего последнего свидания. Я до сих пор отчетливо их слышу.

Прижав руку ко лбу, я стараюсь не расклеиться:

— Ты ушел прежде, чем мне представился шанс рассказать тебе о будущем, которое я придумала для тебя. Возможно, для нас это грезы, но они были прекрасны. Это не столько план, сколько место. Место, полное музыки и смеха, книг и долгих поцелуев, бесконечных дождливых дней. Место, где тебе больше бы не пришлось прятать свою улыбку.

Если бы…

Зажав рот ладонью, я смотрю на надгробный камень, и с губ срывается всхлип.

— Теперь я молюсь, Дом. Часто. За твою душу. Порой молюсь с эгоистичными помыслами, для того, чтобы увидеть твое лицо в своих снах. Ты никогда не разрешаешь увидеть тебя полностью. Изредка и издалека твой профиль, но этого мало. — Я задыхаюсь от этих слов. — Но я продолжаю попытки. Продолжаю за тобой гнаться. — Я убеждена, что не видела его полностью, потому что не озвучивала вслух то, о чем так отчаянно хочу попросить. И — самое сложное — я знаю, что ответ зависит от меня.

— Пожалуйста, позволь тебя увидеть. — Я задыхаюсь, издавая душераздирающий крик. Я вытираю слезы и опускаюсь на колени, прижав их к мерзлой земле, в которой под камнем теперь навеки лежит Доминик. Правда, которую я бы всей душой желала изменить.

Такого я даже не представляла. Я уже знала, что от одного взгляда на его надгробие все станет реальным. Я с трудом вернулась к некоему подобию здравомыслия, не имея ни грамма доказательств того, что произошло той ночью. Наконец, они у меня появляются, но это ни капли не утешает. Только причиняет невыносимую боль. Ту, которая никогда меня не покинет. Мне так и не довелось оплакать его должным образом. Не так, как я того заслуживала, будучи той, кого он любил и которая любила его, потому что все пошло наперекосяк еще до его смерти. Но я благодарна за те минуты, что мы провели вместе, даже если они были драгоценными и немногочисленными.

Я перевожу взгляд на соседнюю с Домиником могилу и обращаюсь к женщине, которая присоединилась к нему всего несколько месяцев спустя и теперь покоится рядом.

Глотаю ком в горле, вспоминая страх в ее глазах той ночью, когда мы познакомились. Боялась ли она, когда умирала?

— Скажи, Дельфина, ты нашла черный ход? Твой племянник открыл его для тебя?

Поднимается ветер, и я дрожу в куртке, впервые за долгое время размышляя о своей смертности. Я увидела смерть воочию до того, как покинула Трипл-Фоллс. Теперь я ничего не боюсь и намерена воплотить в жизнь тысячи своих грез.

Мой взгляд скользит по скоплению надгробных плит.

Здесь покоится вся семья Тобиаса, и если я чего-то и боюсь, так это мысли о его смертности. Что однажды он займет место рядом со своей семьей.

Я снова смотрю на могилу Доминика, и меня охватывает очередная волна горя. Я подавляю ее, не собираясь поддаваться. Я не могу впадать в скорбь, иначе не выживу.

Еще рано.

— Repose en paix, mon amour, je reviendrai[41].

Глава 28

На пути к дому я поправляю зеркало заднего вида, и в памяти всплывают мучительные воспоминания о дне, когда я спасалась отсюда бегством.

Выстрелы, запах крови моего поверженного возлюбленного и ощущение ее на моих руках.

Адреналин сошел на нет примерно через час, оставив боль в конечности, уступив опустошению. Это были самые страшные часы в моей жизни.

«Ты уедешь. И никогда не вернешься».

Я покинула зону боевых действий, не зная, живы ли любимые мужчины, не ранены ли они, не винят ли меня и будут ли ненавидеть до конца жизни, если выживут. Но те проклятые приказы вынудили меня чувствовать себя ядом, причиной, что все пошло не по плану.

Подробности той поездки до сих пор помнятся смутно. Подъехав к границе Атланты, я остановилась у шумной автозаправки и опустила защитный козырек, увидев, что уголок рта испачкан кровью Доминика. Нашла оставленную в машине бутылку с небольшим количеством воды и пальцами постаралась стереть пятно с лица. Вгляделась в свое отражение и увидела красные глаза, темные круги, бледную и влажную кожу. Когда бутылка опустела, я рванула на заправку, пригнув голову и спрятав руки в подмышках. Заперлась в туалете. Опорожнила мочевой пузырь, а потом смотрела на себя в зеркало над грязной раковиной, ожидая увидеть то, что чувствовала. Единственное, что привлекало внимание, — пятно на моих руках, кровь мужчины, который признался мне в любви за несколько минут до того, как испустил последний вдох. Я снова и снова переворачивала ладони, желая сохранить эти пятна крови, удержать единственное, что от него осталось, какой бы глупой и нездоровой ни была эта мысль.

Слезы капали с подбородка, пока я отскребала запекшуюся кровь из-под ногтей и смотрела, как утекает в сток розоватая вода.

Услышав в метре от себя тихий стук, я перестала плакать и ополоснула лицо прохладной водой. Когда открыла дверь, за ней стояла женщина в рубашке и теннисной юбке, держа на руках девочку в таком же наряде. В знак приветствия они улыбнулись, в их глазах было столько жизни, что потрясение, охватившее меня при виде них, таких опрятных и элегантных, таких простых и с такими непринужденными улыбками, дало понять, в какой глубокой яме я оказалась. Я инстинктивно ответила им улыбкой, зная, что это станет моей новой маской. Я вспомнила, как ненавидела эту маску, как она не подходила той минуте, но с того самого дня была вынуждена с ней мириться. Эта улыбка стала первой ложью, которую я поведала после отъезда из Трипл-Фоллс.

Тем вечером Сесилия Хорнер умерла, а ее наивное простодушие было уничтожено вместе со всеми глупыми и дурацкими мечтами реальностью, где она с горечью признала, что зло существует, оно рыскает в тени, в ожидании таких невинных душ, как эта маленькая девочка в поло. Девочка, которой когда-то была я.

В реальности, где всегда побеждает неправая сторона, где пули настоящие, люди, которых ты любишь, могут умереть, а ты станешь той, на чьих глазах пропадет свет из их глаз.

И я стремилась в этом участвовать, поскольку была слишком одержима любовью к мужчинам, которые просили меня держаться от них подальше, а я не слушалась.

Доминик умер.

Я получила так мало ответов на все вопросы, что задавала. Я получила тайны и историю, которыми никогда не смогу поделиться. Кара за осведомленность была невыносимой. Я знала, что мне придется носить эту маску до конца жизни, потому что не могла позволить, чтобы кто-то увидел, что за ней скрывается.

Мне пришлось забыть о существовании девушки, которой я когда-то была.

Не знаю, сколько часов я просидела в машине на многоуровневой парковке, откуда открывался вид на Атланту, находившуюся бесконечно далеко от городка, который изменил мое представление о жизни и любви. С зажатым в руке телефоном мне оставалось лишь молиться Богу, которого всего несколько часов назад проклинала за то, что он забрал моего темного ангела. Я молилась, чтобы Тайлер сдержал слово, молилась, чтобы люди, ставшие частью меня, пережили этот день.

Ожидание было невыносимым и пронизанным тревогой. Почувствовав тошноту, я открыла дверь и извергла содержимое желудка на бетонное покрытие. Как только тошнота прошла, я вытерла рот и снова уставилась на телефон, желая, чтобы он зазвонил, но вдруг получила уведомление на электронную почту о письме от моего отца.

Сесилия,

Мне было отрадно получить от тебя письмо с известием, что ты уехала раньше, чтобы подготовиться к предстоящему учебному году. Я рад, что тебе понравилось работать на заводе. С учетом этих приятных новостей и твоего намерения получать в дальнейшем образование, сочту наше соглашение достигнутым. Прилагаю адрес и контактную информацию для решения вопросов касательно твоей новой квартиры в Атланте. Надеюсь, ты должным образом расценишь этот жест в качестве моих поздравлений. Я позабочусь о том, чтобы все твои расходы во время проживания были покрыты.

Пожалуйста, держи меня в курсе своих успехов в учебе.

Роман Хорнер,

Генеральный директор «Хорнер Технолоджис»

Расценить жест должным образом?

В недоумении я снова и снова перечитывала письмо. Потом проверила папку исходящих писем и обнаружила, что это ответ на письмо, отправленное с моего аккаунта несколько часов назад, до того, как я приперла к стенке Доминика и Шона по поводу моей татуировки. Ответ на письмо, которое я не отправляла.

Письмо, которое мне дало алиби, что я находилась в Атланте до того, как в его доме разразилась перестрелка.

Роман знал. Он должен был знать, что происходит.

Так же как Тобиас и Доминик знали о наступлении Майами.

Когда я стала детально вспоминать события той ночи, начали сходиться все зацепки.

Во-первых, внезапное появление Доминика после того, как я вернулась домой, его припаркованная у поляны машина и передвинутый, скорее всего, через несколько минут после того, как я подъехала к дому и продолжила собирать вещи, мой джип.

Я всегда узнавала обо всем последней.

Гнев из-за этого так и не стих. Если бы Доминик рассказал, что происходит, если бы доверился мне… но моя реакция на его внезапное появление вынудила со мной деликатничать. Однако, держа меня в неведении, Доминик совершил роковую ошибку — оставил пистолет на лестнице, оставшись беззащитным, пока Тобиас обыскивал дом в поисках угрозы.

Думаю, письмо отцу отправил Тобиас. Предполагаю, это одна из причин, по которой он так и не пришел за мной, как обещал. Он выстраивал стратегию моего побега, обеспечивая мне алиби на случай, если их планы расстроятся или вмешаются власти.

Меня убедили в этом четкие инструкции Тайлера. Он дал мне наличку, чтобы нельзя было отследить, когда я уехала.

«Тебя здесь не было».

Тобиас, держа меня в неведении, всегда был на шаг впереди.

Но другие детали сбивали с толку. Как бы я ни пыталась, сколько бы раз ни воспроизводила по памяти, мне не удавалось собрать их воедино.

Даже если у Тобиаса были средства исправить ущерб, нанесенный дому Романа, тот бы заметил его в любом случае. Видимо, он замешан в сокрытии, что привело меня в ярость. Неужели он так намеревался умыть руки? Он ведь должен был что-то знать. Должен был. Маттео сказал, что машина Романа стояла в гараже.

Но как?

Или это была похожая машина, которой Майами заманили в ловушку?

Роман в любом случае должен был знать.

День, когда я уехала, стал днем, когда я узнала, что они не лгали про Романа Хорнера и его грязные сделки. Этих доказательств хватило, чтобы поверить, что мой отец нечист на руку. Как и предполагала, его руки были испачканы кровью, но я покончила с ним еще до той ночи. Я уже вычеркнула его из своей жизни.

Но в тот день, сидя на парковке, изнуренная и испытывающая от беспокойства тошноту, я оттеснила в сторону тайны, снедаемая чувством вины и нерешительностью, ведя битву с желанием вернуться обратно в Северную Каролину.

Время жестоко, и я отрешенно тратила его, смотря, как дорожный затор на трассе движется со скоростью улитки. Люди возвращались с работы домой, к ужину и телевизору. Обычные люди, которые жили обычной ежедневной рутиной, а я с ощущением крови своего любимого на языке не могла представить, что вернусь хотя бы к подобию обычной жизни.

Когда мой телефон наконец зазвонил, я увидела знакомый код с номером, который был мне неизвестен, ответить быстро не удалось.

— Алло.

Несколько секунд я напряженно слушала тишину, сердце переполнилось невообразимым ужасом от новостей, которые ждали меня на том конце трубки.

— Алло, пожалуйста, говорите.

Несколько секунд спустя отчетливо услышала, как открывается и закрывается зажигалка «Зиппо». От этого звука с губ сорвался всхлип. Шон.

От звука бренчащего льда в стакане — один раз, второй, третий, — я, сидя за рулем, забилась в истерике. Они знали, что я с легкостью узнаю эти два звука. Они живы. Они живы.

— Пожалуйста. Пожалуйста… поговори со мной. — Когда на том конце трубки повисла звенящая тишина, я поняла, что причиной этого проклятого молчания был Тобиас. И слов, которые так и не последовали.

— Мне жаль, мне так жаль. Пожалуйста, поговорите со мной кто-нибудь. Простите. — Тишина продолжалась, пока я пыталась отыскать слова, когда наконец заговорил знакомый голос.

— Привет, Сесилия, извини за это.

— Лайла, я… я… я… — Я рыдала так сильно, что захлебывалась собственными слезами, поэтому опустила окно и глубоко задышала, пытаясь успокоиться.

— Ох, малышка, — вздохнула она. — Это просто переезд. У тебя все будет хорошо. У нас все хорошо. — У всех, кроме одного.

— У всех? — затаив дыхание, спросила я.

— Да, клянусь, мы все в порядке. И ты тоже будешь, — продолжала она явно отрепетированную речь. — Мы будем скучать по тебе, но рады, что ты живешь далеко. Жаль, что мы будем очень далеко.

— Лайла…

— Милая, не расстраивайся. Уверена, у тебя появятся друзья на новом месте. Ты сильная девочка. Оправишься в два счета.

— Я не могу. — Я заплакала в трубку. — Я н-н-не могу.

— Выбора нет, дорогая, ты закончишь колледж и будешь жить прекрасной жизнью. А мы все будем издалека тебя поддерживать. Я так рада, что ты уехала из этого захолустья и никогда не вернешься.

— Я могу приезжать. — Вопрос повис в воздухе, а на заднем фоне раздался резкий шепот, но мне не удалось разобрать, о чем они говорят.

— Нет причин, детка… Сегодня мои мальчики покидают меня, и я не знаю, как долго они будут отсутствовать. — Они уезжают, и их невозможно будет отследить. Это осознание оседает в животе грузом.

— Надеюсь, ты знаешь, что тебе будет лучше подальше отсюда. — Это было предупреждение, и Лайла передала его с нежностью материнской любви. — Ничего хорошего из твоего возвращения не выйдет. Ты ведь не хочешь закончить высохшей старушкой, работающей на заводе. А мы хотим для тебя только лучшего.

— Лайла…

— Мне надо бежать, но я просто хотела сказать, что буду скучать по тебе.

Когда она повесила трубку, я закричала от поражения. Ни Шон, ни Тобиас не захотели со мной поговорить.

Все было кончено.

Мое будущее определено, мои узы разорваны — они не хотели, чтобы я возвращалась. Мне не предоставили выбора, права голоса. А я уже прежде жила в такой реальности.

Окончательно тронувшись рассудком, я крушила все вокруг себя от бесповоротности случившегося. Все равно бы все плохо кончилось, но это расставание лишило меня человечности.

Я переехала в Трипл-Фоллс юной девушкой, желающей только одного: испытать себя, поддаться своей дикой природе и претворить в жизнь истории, о которых потом можно будет рассказывать.

Оказавшись той ночью в своей новой квартире в Атенсе, я была женщиной, которую воспроизвели на свет божий обман, ложь, похоть и любовь, чья сущность была окутана роковыми тайнами, историями, коими я никогда не смогу поделиться. Стараясь уберечь, выстроив мое будущее, они оставили меня чахнуть и гнить вместе с этими секретами.

Несмотря на усердные старания моих парней и билет в первый класс, который купил мой отец, я просто хотела вернуться и позволить огню поглотить меня. Но, несмотря на все беды, к которым привел мой приезд, в попытке защитить меня взамен они лишь просили не возвращаться и сохранить их тайны.

Так я и поступила.

Крещенная огнем, я носила маску, пока она не приросла к моему лицу. Хранила наши тайны, выполняя их приказы в точности как было наказано, а сама пыталась вновь обрести некое подобие жизни.

И по прошествии времени это мне тоже удалось.

Я превзошла свои собственные ожидания, но время стало лишь петлей, которая давала мне по сантиметру за раз. И теперь, оказавшись здесь, я не собираюсь продолжать этот фарс. Эта просьба неприемлема.

И поэтому я потребую ответы у человека, который должен мне объяснения. И не уеду, пока их не получу.

Это моя последняя клятва самой себе, едущей по дороге к забытому дому.

Глава 29

Меня охватывает страх перед неизвестностью, но ничего другого я и не жду, смотря со стороны ворот на шикарное поместье. По лобовому стеклу и капоту моей «Ауди» начинает барабанить ледяной дождь. На фоне пасмурного неба дом выглядит еще более пугающим, чем раньше. Но я знаю, что мое презрение к нему в основном вызвано историей, которая живет в этих стенах.

Подъехав к дому, сглатываю ком в горле и выхожу. Оставив чемодан в машине, достаю из сумочки конверт, который несколько лет назад прислала мне управляющая компания вместе с ключом, инструкциями по охране и графиком работы тех, кому поручено присматривать за поместьем почившего Романа Хорнера. Поднимаюсь по ступеням и поворачиваю обратно к подъездной дорожке, держа в ладони тяжелый ключ. И хотя меня обдувает сильный ветер, а от хлесткого дождя пробирает до костей озноб, я вижу проблески прошлого, образ загорелого мужчины, скрестившего ноги и руки, ожидающего с улыбкой на губах у своей «Новы». Золотистые кончики его волос словно ореол. Его глаза горят обещаниями и озорством. И стоит лучу солнца появиться, как он исчезает.

Сделав глубокий вдох, я поворачиваюсь, отпираю дверь и застываю на пороге, сбитая с толку представшим передо мной видом.

Интерьер ничуть не изменился с моего отъезда, хотя мне оставалось только догадываться, какой урон причинили дому тем утром. Я почти уверена, что в стенах между гипсокартоном и подправленной краской застряли пули. Но следы той ужасной ночи исчезли, словно она мне приснилась.

Вот только все происходило наяву.

«Никто не уйдет живым».

Я содрогаюсь, когда вспоминаю, с каким лицом Тобиас отдал этот приказ. Тайлер сказал, что Майами прибыли на десяти машинах.

Если Вороны сумели исполнить этот приказ, тогда число жертв должно быть значительным. А если подумать о Братстве… Я не знала всех лично, но мне претило думать, что в тот день они потеряли не одного брата.

Вполне вероятно, так и было.

В день нашей встречи, пытаясь преуменьшить масштабы своей осведомленности, я обвинила Тобиаса в том, что он был мелким жуликом, который закатывает вечеринки, тогда как они все это время держали меня между двух огней, оберегали и защищали от уродливой правды о реальных последствиях развязанной ими войны.

Доминик признался в этом в ночь своей смерти.

«Ты была среди лжецов, воров и убийц».

Сколько бы раз мне это ни повторяли, пришлось увидеть воочию, чтобы поверить. И в ту ночь я стала верующей самым ужасным способом.

Но я понимала их. Они не хотели, чтобы я вывела их на чистую воду, и потому отвлекали, как можно дольше держали в неведении, не желая, чтобы я увидела их в реальном свете: они были опасными преступниками, чьи злодеяния состояли из корпоративных краж, шантажа, вымогательства, кибершпионажа и, если обстоятельства того требовали, мести, которая включала кровопролитие.

Они не хладнокровные убийцы, но руки их обагрены кровью, и теперь я стала соучастницей этой тайны.

Я день за днем искала в интернете сведения о случившемся в отцовском доме, но все впустую. Ни словечка, ни отчета в средствах массовой информации, даже некролога или поминальной службы о Доминике не нашла, что привело меня в бешенство.

Я не знаю, что произошло после моего отъезда, но то, как это дело замяли, не поддавалось объяснениям.

Я несколько месяцев искала в газетах и Сети зацепки, приговоры, что-нибудь, связанное с той ночью, и все тщетно. Даже залезла в газеты Майами, но безрезультатно. Да и в самых ближайших округах ничего не нашла. Спустя восемь месяцев я наконец набрела на сообщение о смерти Дельфины, которая все же скончалась от рака.

И после этого поиска я с ним покончила. Выбора не было. К тому моменту мои здоровье и психика находились под угрозой, мне пришлось сдаться и выполнить последнюю просьбу Братства.

Пришлось постараться забыть о прошлом и начать жить хоть каким-то подобием жизни.

Я провела многие месяцы, мучаясь от горя и гнева, прежде чем приняла решение попробовать. Я ни разу не ответила на докучающие письма Романа, в которых он интересовался моим здоровьем и успехами в учебе, и удачно скрывалась от него вплоть до того дня, когда спустя два года после моего отъезда он умер от рака толстой кишки.

Ни разу после его смерти я не пыталась связаться с кем-нибудь из Братства. Прекрасно понимала, что это бесполезно. В этом мне оказали содействие гнев и чувство обиды.

Я соглашалась с их условиями ради спасения себя, несмотря на то что случившееся в Трипл-Фоллс раскрыло мне глаза на правду.

Именно это решение помогло мне двигаться напролом и наконец-то вытащило из порочного круга. Но вскоре сны взяли верх, предвещая уничтожить все, чего я добилась.

Приехав сюда, я объявляю новую войну, и мне нужно подготовиться. Я хочу вернуть не только сон. Я не до конца уверена, в чем заключаются мои мотивы. Но мой сон вчера ночью побудил меня к действиям, поэтому пока я буду продолжать попытки. Знаю, что правда никогда меня не освободит, но, возможно, закроет несколько дверей, и, надеюсь, этого будет достаточно.

Стряхнув ледяной дождь и тревогу от возвращения, захожу, закрываю дверь и чувствую, как меня со всех сторон обступает его история. Ежусь в куртке и, потирая руки, направляюсь к термостату, чтобы его включить. Заглянув за диван в гостиной для официальных встреч, замечаю, что доска по-прежнему в целости и сохранности лежит у камина. Невероятно, но фигуры стоят на тех же местах нашей с Тобиасом последней игры в шахматы.

— Твой ход, — напоминает он, забрав очередную мою пешку.

Я пью вино и смотрю на Тобиаса, окутанного желтым светом от зажженных мною свечей, которые я зажгла, когда спустилась сюда после душа. Я замечаю, как он откупоривает бутылку вина, и мы улыбаемся друг другу. Втерев в тело крем с можжевеловым запахом, который, судя по всему, был его слабостью, я надела тонкий свитер с открытыми плечами и больше ничего. Кроме пеньюара, что подарил Тобиас, у меня не было неглиже, но его я решила приберечь для нашей последней ночи, которая случится перед моим отъездом в колледж. Об этом не хочется и думать. Тобиас оценивающе окидывает меня взглядом, протягивая бокал вина, в его глазах одобрение моего выбора. Мы занимаем свои места. Доска лежит на камине по диагонали, мы сидим напротив друг друга. Игру в шахматы я считаю ужасно скучной, но красота и загадочность моего напарника делает ее более сносной. И, если говорить откровенно, она несколько напоминает возбуждающую прелюдию.

— А в другие игры ты когда-нибудь играл?

— Non.

— И никогда не смотрел по телевизору ничего, кроме новостей?

— Только если болею.

— И часто ты болеешь?

— Раз в три-пять лет.

Я закатываю глаза.

— Да уж, на почве запойного просмотра телевизора мы явно не сойдемся.

Тобиас оглядывает меня, в его глазах намек на ранимость.

— Так вот чем мы должны заниматься?

Его вопрос звучит серьезно. И наивно для мужчины его возраста. За последнюю проведенную вместе неделю я узнала, что этот человек, как и его братья, не вращается в каких-либо кругах и не придерживается норм жизни стандартного американца. Он учился за границей, большую часть своего детства провел в Штатах, однако это, похоже, не привило ему любви к фастфуду, что безумно забавно для человека, который держит руку на пульсе текущих событий. Для человека, который живет в согласии с миром и все же в каком-то смысле так от него далек. Во-первых, он самый настоящий отшельник и человек привычки. Из-за его легкого обсессивного расстройства трудно увильнуть от заведенного Тобиасом порядка. Во-вторых, он без конца читал мне нотации, когда я сказала, что жуть как хочу фастфуд. По сути, он включил самого настоящего французского сноба. Я с трудом сбежала от него с сэндвичем с арахисовым маслом и желе, а теперь и вовсе приходится прятать вредную пищу.

Этот мужчина потакает своим пристрастиям, выбирая дорогой кофе в зернах, его еда должна соответствовать стандартам высокой кухни, а выбор вина, хоть и изысканный, но слишком затратный. Каждый его костюм пошит на заказ и подогнан у дизайнера, что я и так знала, но все же до сих пор, за эти два месяца, что он держал меня в заложниках, ни разу не видела, чтобы Тобиас дважды надевал один и тот же. Его вкусы, наверное, немного завышены, но я не виню его за то, что он тратит столько денег на хорошие вещи, потому как он рос не в таком доме, в каком мы жили. Он рос, мирился и прозябал в бедности вместе с тетей-алкоголичкой, которая считала тараканов членами семьи, а между делом пытался быть отцом своему младшему брату.

Сказочной жизни у Тобиаса не было, и я счастлива, что он не только познает ее, но и требует на ежедневной основе. Если он в чем-то и эгоист, то в этих небольших поблажках, которые доставляют ему радость. Он сложный и вместе с тем простой. И, похоже, не испытывает необходимости притворяться простым обывателем. Думается, во многом Тобиас видит жизненный опыт: не музыкальное сопровождение, а отдельная песня, не еда, а трапеза, не вино, а дегустация. А уж к сексу он относится особенно серьезно. Для него это вид искусства, которым он превосходно овладел.

— Что? — спрашивает Тобиас, переводя на меня взгляд и размышляя над первым ходом.

— Я больше тебя не ненавижу. — Замечаю, как приподнимаются в еле заметной улыбке его губы. — Ты улыбаешься, но я правда тебя ненавидела, Тобиас.

— Знаю. — Его улыбка становится шире.

— Ты обожаешь мое сопротивление.

— Ты единственная, кто способен по-настоящему меня разозлить.

— Приму это как первый комплимент, и сколько же в нем искренности. Сэр, вы пьяны?

Изгиб губ становится сильнее.

— Немного.

Я прищуриваюсь.

— Я знаю, что ты вылакал полбутылки, пока я была в душе. Такого я от тебя не ожидала.

— Мне жаль, — беспардонно заявляет он.

Звучит настолько неискренне, что я смеюсь.

— О, уж я-то знаю, как тебе жаль, вор.

Он делает первый ход.

— Nous entraînons-nous ce soir[42]? — спрашиваю я, делая ход пешкой.

— Peut-être[43].

— Où vas-tu m’emmener?[44] — спрашиваю я, облизнув губы и смакуя каждую каплю.

— J’étais en train de penser à te pencher sur ce canapé[45]. Но если продолжишь так на меня смотреть, мы до него не доберемся.

Язакатываюглаза.

— Je voulais dire en France, pervers. Où m’emmènerais-tu en premier?[46]

— Легко, — отвечает Тобиас, хмуро смотря на доску. — На Эйфелеву башню.

— En français, s’il te plaît[47]. Это последнее, что я ожидала от тебя услышать.

— Почему? Разве те, кто едет во Францию, не мечтают увидеть башню? Кто я такой, чтобы тебе отказать? — Он замечает мое кислое лицо. — Ты подумала о чем-то более личном?

— О твоих любимых местах. И я бы не возражала предаться с тобой воспоминаниям. Узнать, где ты учился. Встретиться с твоими друзьями по колледжу.

— У меня нет друзей.

— Ни одного?

Тобиас прислоняется к камину.

— У меня нет таких друзей, с которыми можно встретиться и пропустить по стаканчику, когда я там бываю. — В его голосе слышится печаль, и я понимаю, откуда она взялась. Тобиас слишком увлекся игрой во взрослого, чтобы жить своей жизнью. И я понимаю его.

— Значит, ты никогда не оттягивался? Ну, кроме секса с моделями нижнего белья?

— Non.

— Ну, тогда я буду твоим другом, — непринужденно заявляю я. — Я стану твоим лучшим другом, но это потребует куда больше сил. Рано или поздно тебе придется рассказать, где ты живешь, разрешить порыться в твоей спальне, поведать, в каком возрасте у тебя случились первые критические дни.

Он награждает меня суровым взглядом, после чего забирает еще одну шахматную фигуру. Я расстроенно морщу нос.

— Мне никогда не преуспеть в шахматах.

— Потому что ты не хочешь в них преуспеть. Я снова тебя обыграю. Но можешь не волноваться: твой французский язык уже не такой хреновый. Хотя ему бы не помешала работа над ошибками.

— Ах так? Мне кажется, что мой язык тебе по нраву, учитывая, как еще совсем недавно ты его засасывал.

Тобиас с невозмутимым лицом кивает.

— Твой ход.

— Разрешаю тебе выиграть.

Он поднимает на меня горящие глаза.

— Почему?

— Потому что хочу, чтобы ты выиграл и мы могли обсудить твое последнее заявление.

— Ты опять мешаешь бизнес с удовольствием. Никак не научишься.

Я осушаю бокал, а потом становлюсь на четвереньки.

Он качает головой.

— Мы не закончили партию.

— Я же сказала, что разрешаю тебе выиграть.

— Нет, — возражает он. — Да и я все равно выиграю. Сядь на место. Мне нравится эта игра.

— Ты выиграл, — говорю я, наклонившись, тонкий свитер распахивается, открывая Тобиасу вид на мою обнаженную грудь.

Он не удостаивает мои прелести взглядом, упрямо смотря на доску.

— Будешь играть в недотрогу? — хрипло спрашиваю я и кладу ладонь ему на ногу, которую он вытянул, тогда как другую подтянул под себя. Предплечьем он облокотился о камин, а другую руку положил на колено.

— В этой игре ты ужасна. — Слышу в его голосе веселье, когда прижимаюсь губами к его шее и посасываю кожу. — Я всегда знаю, когда ты возбуждена.

— О, а себя ты считаешь мастером? — подначиваю я.

— Знаю.

— Я не куплюсь на твой блеф. — Я обвиваюсь вокруг Тобиаса, не обращая внимания на его неподвижную позу, веду пальцами по его волосам и царапаю ногтями кожу головы, после чего легонько тяну за пряди. Он не дает мне свободы действий, продолжая сидеть, склонившись над доской, пока я пытаюсь соблазнить своего короля. Я не часто беру инициативу в свои руки. Нет надобности, поскольку этот мужчина такой же зависимый, как и я.

— Итак. — шепчу я и провожу языком по ушной раковине. — Если бы я сейчас расстегнула твои брюки, вытащила твой член, начала сосать его, как ты любишь, как ты хочешь, ты бы никак не отреагировал на мои действа?

— Non.

Я с силой прикусываю ему мочку уха, но Тобиас даже бровью не ведет.

Нахмурившись, я отодвигаюсь.

— Ты никогда не позволишь мне победить, да?

— Non. — Тобиас поворачивается ко мне, на секунду опустив взгляд, словно я незнакомка, сидящая в парке на скамейке, а потом снова возвращается к доске. Я обиженно склоняю голову, но сижу тихо, как мышка. И не успеваю провести рукой по его груди, чтобы накрыть ладошкой пах, как замечаю приподнятые в легкой улыбке уголки губ.

Ха!

Он не на шутку возбужден. Непрошибаемый, как же.

— Отлично сыграно, Тобиас, но, к несчастью, тебя кое-что сильно выдает.

— Твое преимущество достойно сожаления, — ворчит он, — и достигнуто нечестным путем.

Не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь под ним и вскрикиваю. Тобиас наклоняется и проводит своим носом по моему, а я смотрю на него, хлопая ресницами.

— Но если говорить откровенно, Сесилия, то знай, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я хочу твоего внимания, твоих губ, языка и тела. Ты заразила меня собой, и теперь я зависим.

— Я знала!

Он тянет свитер вниз и обхватывает ртом сосок, а у меня вырывается стон.

— И хотя я в должной мере признаю красоту твоего лица и этих персиковых сосков, — Тобиас прижимает ладонь к моей груди, — мне нравится, что ты говоришь от сердца. Вот что пленяет меня сильнее всего. Я никогда не встречал женщину, настолько готовую рискнуть собой в обмен на малую толику правды.

Полностью поглощенная им, я глажу его по подбородку, пока он внимательно изучает меня взглядом.

— Но я никогда не позволю тебе победить. Никогда, ни ради милосердия, ни ради перемирия. Никогда. И не хочу, чтобы ты позволяла мне побеждать.

— Почему?

— Если ты когда-нибудь перестанешь бросать мне вызов, я пойму, что проиграл.

Он целует меня и отстраняется, выражение его лица становится серьезным.

— И однажды ты снова меня возненавидишь — возможно, совсем скоро или когда-нибудь в будущем. Обязательно возненавидишь.

Я хмурюсь.

— Ты настолько в этом уверен?

— Да, и только ты сможешь сказать мне почему.

— Тобиас…

— Пойдем со мной, — шепчет он.

Глядя из холла на шахматную доску, ясно вижу нас двоих и то, как закончилась та ночь. Ночь, которую я снова и снова прокручиваю в памяти. Сразу же после того признания Тобиас взял меня за руку, и я молча поднялась за ним по лестнице в свою спальню. Той ночью он брал меня так неистово, что я содрогалась в конвульсиях экстаза, дрожа и выкрикивая его имя. Это был лучший секс в моей жизни.

Но то было объяснением и упреждающим ударом. Во всяком случае, так я считаю теперь. И мысль, что расцениваю одну из самых чудесных ночей в моей жизни как очередное средство манипуляции, только подпитывает мое презрение к Тобиасу. Однако та ночь стала одной из его многих попыток объясниться перед тем, как случилось непоправимое и он уничтожил отношения между всеми нами.

Когда я уехала (или меня вынудили уехать), то, оправившись от первого удара, познала ослепляющую боль от потери Тобиаса и всего, что, по моему мнению, между нами было. И все же убеждала себя, что это я оставила его. Он это заслужил. Его поступок нельзя простить. Но в глубине души надеялась, что он явится за мной. Мое двадцатилетнее сердце, наверное, его бы простило. И, что удивительно… если бы он вернулся за мной, я бы оказывала ему еще более яростное сопротивление, чем раньше.

Забавно, как все проясняется по прошествии времени. Особенно когда влюбляешься в преступно-коварного мужчину.

И где бы сейчас находилось это двадцатилетнее сердце, если бы он вернулся, если бы оно его простило?

Но мое двадцатишестилетнее сердце так и не получило объяснений и извинений, поэтому оно никогда не простит Тобиаса.

Однако, как и в прошлом, все кончилось совсем не так, как я хотела или надеялась. Он так и не явился за мной, потому как снова изгнал.

Я перевожу взгляд на столовую, где проводила неловкие ужины с Романом. Тобиас не единственный мужчина, что разбил мне сердце в этом доме.

Для чего ты вернулась, Сесилия?

Чем больше воспоминаний всплывает, тем сильнее я начинаю осознавать, насколько глупо было отказываться от жизни, которая, по большей части, меня устраивала.

Расставание с Колином было неизбежным. Но к чему заново и намеренно проживать эти воспоминания?

Сердце сжимается от боли, а ведь я здесь всего только час.

И без того измученная после целого дня споров, иду к небольшому бару возле кухни, быстро произношу про себя молитву, и она оказывается услышанной, когда нахожу бар полным.

Открываю бутылку и достаю стакан со льдом. Опрокинув в себя виски, смакую вкус и вспоминаю, как впервые попробовала его вместе с Шоном у Эдди. Кажется, будто это было в другой жизни.

Но нет, это происходило здесь, в этом городе. И часть меня знает, что они тоже здесь. Они наверняка так и не уехали. Очередная ложь, чтобы держать меня на расстоянии.

В какой-то момент мне придется заявить о своем присутствии, если это еще не сделали.

Но не сегодня.

Я оглядываю кухню и смотрю в окна, через которые открывается прекрасный вид на бассейн и шезлонги.

Меня снова охватывают воспоминания, а ликер начинает струиться по венам. В доме, может, и холодно, но я согреваюсь. Впервые за долгие годы мне необходимо предаться своим воспоминаниям вместо того, чтобы сражаться с ними. Я должна позволить разуму продолжать путешествовать по воспоминаниям, если хочу разгадать секрет. Сделав глоток виски, поднимаюсь в свою старую спальню и останавливаюсь ровно на том месте, где лежало тело Доминика, когда я видела его в последний раз.

«Да».

«Что да?»

«Да, я любил».

Вид нового ковра морально опустошает меня так же, как вид могилы Доминика. Он не заслужил тайных похорон. Нуждаясь в свежем воздухе, прохожу через комнату и открываю застекленные двери, ведущие на балкон. Прекрасно помню, что тем утром это был мой путь отступления. Закрыв глаза, могу представить убитое горем лицо Шона, когда он опускал меня в руки Тайлера, а вокруг нас раздавались выстрелы.

Если бы меня в тот день здесь не было, я бы никогда не поверила, что все это произошло.

На кой черт ты вернулась, Сесилия?

Единственный вывод, который я могу сделать, — тот же, к которому пришла вчера вечером. Я не могу пережить заново эти воспоминания. За последние шесть лет мне так и не удалось забыть о случившемся.

И с этим ничего не сделать, не найти такого психотерапевта, который поможет без полной правды. Не найти таблетки, которая поможет мне забыть.

Нет и священника, которому я доверяла бы настолько, что могла признаться в наших общих грехах. Есть лишь Господь, к которому у меня претензии и который вряд ли меня вообще слышит или считает достойной для этого.

Выбор, тонуть или плыть, всегда стоял за мной. И я долгие годы увязала на дне, не имея возможности ухватиться за бетон, пока у меня медленно кончались силы.

Я крупными глотками пью из бутылки. Пасмурное небо приветствует меня, и я осматриваю окрестности. Сотовая вышка подмигивает, словно говоря: «Добро пожаловать домой».

Глава 30

Через несколько часов я просыпаюсь с легким похмельем и гудящей головой и понимаю, что меня разбудила вибрация лежащего на тумбочке сотового. Утешает, что я не запомнила ни одного сна за последние несколько часов. Но когда вижу высветившееся на экране имя, мое ликование пресекается на корню.

— Привет.

— Спала? Ты обещала позвонить сразу же, как доберешься.

— Мне очень жаль.

— И поделом. — Вина не дает мне покоя, когда я слышу в его голосе мольбу. — Сесилия, пожалуйста, возвращайся домой.

— Не могу, Колин. Прости, но не могу. — Я встаю с кровати и решаю, что для такого разговора слишком трезва.

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу. Я больше не хочу обманывать нас обоих. — Взяв бутылку и стакан, спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и склоняюсь к опохмелению. Опустившись на самое дно, я не возражаю против него. Мне здесь комфортно. Возможно, сейчас это самое безопасное место — намного безопаснее, чем разгуливать и безудержно лгать любимым.

Но реальность, в которую я себя загнала, — это ад на земле. Лгать было намного проще.

— Скажи, почему так вышло, — мягко просит он. — Возвращайся домой, чтобы я мог попытаться понять. Ты просто взяла и уехала.

— Я все тебе объяснила. — Вставляю стакан в дверцу холодильника, добавляю немного льда и щедро наливаю виски. — Я не вернусь домой, Колин.

— Я тебе не верю. У тебя… нервный срыв… кризис…

— Ты прав, но дело не в том, что я струсила. Хотела бы я, чтобы так и было.

— Ты не мыслишь сейчас здраво. Между нами все было по-настоящему. Ты не настолько хорошая актриса.

— Я и не притворялась. Просто… скрывала. Я хотела, чтобы у нас все получилось. Верила, что так и было. — Я делаю глоток виски и смотрю на часы, стрелка которых переваливает за полночь, довершая мой первый день в чистилище.

— Ну и что, если ты гуляла в юности! Я и сам не святой. Мне плевать, даже если ты переспала с половиной города.

— Тебя интересует, хранила ли я верность? — Я глотаю виски, по щеке от чувства вины стекает слеза.

— Ты мне так говорила.

— А ты веришь?

— Да.

— Однако надолго тебя не хватит. Вскоре ты начнешь задаваться вопросом, была ли я честной, а потом станешь на меня злиться.

— Нет. Если только вернешься домой…

— Хватит. Это ниже твоего достоинства, Колин. Я тебя люблю. Всегда буду любить. Я очень благодарна, что была любима тобой.

— И что теперь? Ты вдруг решила, что все кончено, а мне нужно с этим смириться? Ты намеренно пытаешься меня уничтожить?

— Я понимаю, каким жестоким кажется мое решение, но хочу, чтобы ты знал правду о том, с чем я боролась много лет. Я постоянно чувствую вину, зная, что поступаю неправильно. Пожалуйста, верь мне, когда я говорю, что ты мой самый близкий человек в этом мире после Кристи. Но ты не знаешь меня настоящую, и если хочешь честности, то и Кристи тоже не знает.

— Господи, Сесилия, я не понимаю. — Голос у него надламывается, и я чувствую, какую боль ему причинила, поэтому снова наполняю стакан. Подлинность его потери требует жертв.

— Колин, я пришла к выводу, что сломлена. Я слишком многое пережила. Слишком многое испытала, когда была совсем юной. Мой опыт был насыщенным, и он вынудил меня… думать иначе, вожделеть иной жизни. Только так я могу это объяснить. Я способна на моногамные отношения. Я хранила тебе верность, просто…

— Думаешь, что я не пойму. Ты не хочешь рассказывать о своих желаниях, потому что считаешь, что я не могу тебе этого дать?

— Я понимаю, что ты не хочешь узнавать эту сторону меня. И я не хочу, чтобы ты ее видел. Ты полюбил совсем другую женщину.

— Перестань говорить то, что я и так про тебя знаю!

Его гнев оправдан, и потому я позволяю ему выпустить пар. Я запустила процесс, и мне же его останавливать. Колин с минуту молчит, после чего продолжает:

— Выходит, ты сейчас с ними?

— Нет. — Мне не нравится его вывод. — Отнюдь. Все совсем не так. Сомневаюсь, что я с ним встречусь.

— С ним? Он один? Ничего не понимаю.

— Вчера я была очень расстроена и, наверное, ужасно объяснилась. — Я морщусь, зная, что для такого признания виски будет мало. — Я рассказывала тебе, что в юности несколько месяцев состояла в открытых отношениях.

— Да.

— Но мои чувства были глубокими, Колин. По-настоящему глубокими к обоим мужчинам, а после того, как все закончилось, я влюбилась в другого. Он — тот, кого я так и не смогла забыть. Но, откровенно говоря, я по-прежнему испытываю чувства ко всем ним.

— Так это… — Я физически чувствую, как между нами все сильнее увеличивается пропасть. — Так вот о чем были твои сны?

— Да.

— Боже мой, Сесилия.

— Это был один год — всего один год моей жизни, — но он изменил меня. И с тех пор я так и не смогла забыть о случившемся из-за того, как меня преобразило время с ними и как все закончилось. И именно по этой причине я никогда не смогу дать тебе то, что нужно, чего ты по праву достоин.

— Я виновен не меньше твоего за то, что до сих испытываю чувства к женщинам из своего прошлого. У меня тоже порой случались такие моменты. Так бывает.

— Дело не только в этом, Колин. Мое безрассудство по-прежнему существует во времени, которое я не могу стереть из памяти и к которому не могу вернуться. Как бы я ни пыталась забыть, прошлое меня не отпускает. — Я в полном ужасе от того, что выдаю столько правды, делаю глоток, еще один. — Я утаивала от тебя слишком многое.

— Например?

Пытаюсь подобрать слова и понимаю, каким ударом станет для Колина мое признание.

— Я заслуживаю правды, — требовательно заявляет он.

— Да. — Я закрываю глаза, поднеся ко рту стакан, делаю глоток и собираюсь с духом. — Иногда, после секса, я фантазировала о них, пока ты был в душе.

Слышу, как у Колина вырывается обиженный вздох, и понимаю, что ранила его гордость.

— После секса со мной ты мастурбируешь, думая о них?!

Молчанием подтверждаю его правоту. Это жестоко, но необходимо, хотя я не собираюсь вдалбливать ему это в голову.

Мне нужно достучаться до Колина. Не хочу все затягивать. Не хочу давать ему ложную надежду.

— Черт возьми, Сесилия, ты думала о них в нашей постели?

О нем. Я не поправляю Колина. Я хочу его гнева. Я это заслужила. Потому что мое признание чистая правда.

Чем больше я ему рассказываю, облекая в слова годы размышлений, тем сильнее понимаю, что поступаю правильно. Я собиралась выйти замуж за собственную ложь.

— Колин, если отбросить в сторону мою сексуальную безнравственность, я не могу любить тебя так, как ты это заслуживаешь.

— Если тебе чего-то, по-твоему, не хватает, то это все в твоей голове. Я счастлив с тобой.

— И я временами с тобой счастлива, ты сам это знаешь, но я не могу стать твоей женой. Я врала тебе с первой нашей встречи. Мне жаль. Очень жаль, Колин. Я уже по тебе скучаю. Уже жалею о случившемся, но такова правда, и я безумно устала с нею бороться.

— Я не чертов ханжа, Сесилия. Я исполню любую твою фантазию.

— Дело не только в сексе, Колин! Мое сердце всегда было привязано к другому, просто…

Закрываю лицо ладонями, губы дрожат, в голосе слышны страдания, пока я разрушаю отношения с мужчиной, который боготворил меня.

— Я до сих пор влюблена в воспоминания о другом мужчине. Я любила его с двадцати лет. Теперь мне ясно, что я никогда не перестану его желать, и я провалила все попытки его ненавидеть. Я очень надеялась, что смогу жить дальше с тобой. Я пыталась, очень пыталась, но не смогла. Я подвела нас обоих.

— И ты не знаешь, увидишься ли с ним? Какое будущее тебе светит с воспоминаниями?

— То, которое не вводит тебя в заблуждение. То, которое не ранит тебя. Мне уже, откровенно говоря, плевать на свое счастье, но я отказываюсь убивать твое. На мой взгляд, я была слишком эгоистична. Найди женщину, которая горы свернет, чтобы поступать с тобой по совести. Найди ее, и однажды, возможно, ты сможешь меня простить. Возможно, однажды ты скажешь, что попробуешь меня простить.

— Ты разрушила мою жизнь.

— Нет, я бы разрушила твою жизнь, встав с тобой у алтаря, будучи эмоционально неверной.

— Ты и шанса не дала, чтобы побороться за тебя!

— Потому что я уверена в своем решении, Колин. Я уверена. Услышь меня, пожалуйста. Все кончено.

Как и ожидалось, он вешает трубку, а я опускаю голову, давая волю слезам. Моя судьба предопределена. Я застряла посреди прошлого и будущего. Годами состояла в моногамных отношениях, но в плане чувств не хранила верность мужчинам, с которыми встречалась. Они все так или иначе провалили молчаливое сравнение. Я до сих пор привязана к своему прошлому, потому что так и не закрыла ту дверь, не позволила себе его оплакать, в результате оказавшись в состоянии неопределенности.

Сейчас я предпочту быть одинокой, чем лгуньей.

Я вернулась, чтобы объявить войну своим воспоминаниям, провести границу, и уже чувствую отвращение от облегчения, что вернула свою темную сторону, снова овладела ей.

Может, мои пороки разглядеть сложнее, чем пороки Романа, но у нас намного больше общего, чем я считала вначале. Я более чем способна быть злодейкой.

Злодейкой.

Полагаю, нужно быть ею, чтобы любить одного и презирать другого. И я оказалась в том очень убедительной.

И в истории Колина я буду злодейкой.

Разозлившись от такого сравнения, листаю список контактов и нажимаю кнопку вызова. Он отвечает после второго гудка.

— Знаешь, ты примерно на четыре года опоздала со звонком — приглашением на секс.

— Привет, Райан. Извини, знаю, что уже поздно.

— Что у вас происходит? Ни ты, ни Колин не отвечаете на мои звонки. И спасибо вам огромное, что решили не приходить сегодня на работу, тут был балаган. Мне пришлось перенести встречи.

— Прости, кое-что случилось. Объясню потом.

Короткое молчание.

— Мне пора волноваться?

— Райан, нужна твоя помощь.

— Говори.

— Ты сможешь сюда приехать?

— Куда именно?

— Я в Трипл-Фоллс.

— Ты все же решилась продать?

— Его бизнес, его дом. Не хочу иметь с ним ничего общего. Давно пора.

— Уверена?

— Абсолютно. Последнее предложение, что поступило несколько месяцев назад, еще в силе?

— Я проверю. Если да, то перенесу несколько встреч. Смогу приехать завтра к полудню.

— Тогда до встречи.

— Ты расскажешь, что происходит?

— Объясню, когда приедешь.

— Увидимся.

— Спасибо, Райан.

Кинув телефон на стол, наливаю виски еще на два пальца.

— За вас, сэр. — Поднимаю стакан и выпиваю свой ужин.

Глава 31

Когда они проносятся мимо меня по узкой дороге, тело вибрирует от гула двигателей.

От набранной ими скорости ветер бьет в лицо, и я машу, дрожа и стуча зубами от холода, а потом смотрю, куда они направились.

Меня охватывает жуткий страх, когда я вижу, что вдалеке дорога резко обрывается. За кромкой деревьев одна только темнота.

— Остановитесь! — кричу я, но они мчатся на дикой скорости.

Я машу руками, предупреждая и показывая на дорогу, но знаю, что они меня не слышат. Продолжая размахивать руками, выхожу на дорогу, и в ту же секунду передо мной появляется «Камаро». Я пытаюсь его окликнуть, но не выходит. Его имя сбивчиво срывается с языка.

— Остановись!

Я выхожу на дорогу, чтобы пуститься за ними в погоню, но они уже далеко. Я опоздала. Слишком поздно.

Резко просыпаюсь, когда одна из застекленных дверей с силой ударяется о стену и меня накрывает порыв ветра. Издаю стон и крепко зажмуриваюсь, медленно считая в уме, чтобы выровнять дыхание и успокоить сердце. По щеке бежит горячая слеза от того, как живо сон ворвался в мое подсознание. Очередной порыв ледяного ветра вынуждает меня выползти из постели и закрыть балконные двери, отгородившись от тусклого, пасмурного рассвета.

Постояв под горячим душем, чтобы согреться, чувствую, что обезболивающее наконец начинает действовать. Присосавшись к бутылке с водой, жадно пью, между делом роясь в старом шкафу, полном одежды, которую носила в двадцать лет. По всей видимости, мои вещи аккуратно разложили после того, как в доме навели порядок. Передвигая одну вешалку за другой, замираю, заметив в углу шкафа скомканное платье. Подцепляю бретельки, и светло-желтое платье, лиф которого покрыт пятнами, повисает на пальцах.

На платье остались пятна после нашей ссоры за поеданием арбуза, когда я призналась Шону в любви.

«Я забираю свои слова назад».

Чувствуя жжение в горле, прижимаю ткань к лицу в надежде, что почую слабый запах Шона, и обманываюсь в своих ожиданиях. После расставания я так и не смогла заставить себя постирать это платье. Боль терзает душу, я аккуратно складываю платье и засовываю его на верхнюю полку, а потом спускаюсь вниз и вытаскиваю из машины чемодан. Неспешно заменяю содержимое шкафа временным гардеробом. Не знаю, как долго тут пробуду, но после принятого ночью решения понимаю, что понадобится время, чтобы все тут уладить. И видимо, мне необходимо некое подобие порядка.

Последние тридцать шесть часов напоминали сущий хаос. Буквально за пару часов после приезда сюда я вернулась в прошлое. Призналась в немыслимом своему бывшему жениху, который такого не заслужил. Я слишком много ему рассказала. Не могу вернуться к прежним привычкам, иначе потеряю контроль. Сюда меня привели эмоции, но пора уже сработать интуиции и помочь мне во всем разобраться.

Распаковав чемодан, спускаюсь на первый этаж со стаканом и полупустой бутылкой виски. Все еще дезориентированная от количества выпитого, спотыкаюсь и роняю стакан, который вдребезги разбивается о кухонный пол. Беру метлу и совок и начинаю подметать, когда вдруг чувствую слабый, но отчетливый запах.

Уронив ведро, смотрю в неверии на треснутое стекло. Поднимаю один из больших осколков и принюхиваюсь.

Джин.

Этот запах я узнаю везде. Порой я до сих пор чувствую его на губах.

Большой Брат следит за тобой.

Рванув в небольшую кладовку, где размещено охранное оборудование, проматываю последние двадцать четыре часа примерно ко времени своего приезда. Но на экране появляется только одна машина на подъездной дорожке, и только я захожу в дом. Прошлой ночью я была здесь одна.

Закрываю лицо руками и вздыхаю.

Этот сон, платье, нахлынувшие воспоминания вместе с алкоголем разожгли мое воображение. Я уже стала пленницей этого места и того, как оно меня преследует.

Решаю сохранить достоинство и выбрасываю стекло в мусорное ведро.

Сознание и без того играет со мной шутки, и я не собираюсь ему потворствовать.

* * *

Я решила встретиться с Райаном в лобби его отеля и заметила его печатающим с бешеной скоростью на ноутбуке. Я позвала его, поскольку он один из лучших юрисконсультов в стране и самый ценный сотрудник в моей компании. А еще Райан чрезвычайно печется обо мне и моих интересах. Оторвав от экрана взгляд, он смотрит на меня в знак приветствия и дарит сногсшибательную улыбку. Райан возмутительно хорош собой в типично американской манере: атлетическое телосложение, густые волнистые волосы песочного оттенка и синие, как океан, глаза.

Помимо того, что он самый доверенный деловой партнер, Райан еще и мой бывший парень. В колледже на третьем курсе я встречалась с ним на протяжении нескольких месяцев, пока ему не надоело, что я намеренно держу между нами дистанцию и отказываюсь подпускать ближе. Райан оглядывает мой наряд, и я замечаю, как задерживается его взгляд на моем теле. Несмотря на тяжелое утро, мне удалось взять себя в руки, и я решила надеть свои любимые черные шипастые сапоги а-ля «у меня все под контролем». Дополнила их элегантной юбкой-карандаш черного цвета и облегающим блейзером с расстегнутым воротником, открывающим вид на зону декольте. Волосы оставила распущенными, сделав завивку, да еще и накрасилась от души, обведя глаза подводкой и накрасив губы темно-красной помадой. Точно такого же цвета плащ перекинут через мою руку.

Райан встает с небольшого двухместного диванчика, в котором вольготно располагался, и, возвышаясь надо мной, притягивает в объятия. Он, как всегда, одет с иголочки. Волосы аккуратно зачесаны назад. Чувствую взгляды двух женщин из-за стойки рецепции. Райан умеет невзначай привлечь к себе внимание, но в эту минуту интерес у него вызываю только я.

— Выглядишь прекрасно.

— Спасибо, но чувствую себя ужасно.

Он хмурит густые светлые брови.

— Не выспалась?

— На самом деле нет, — признаюсь я и оглядываю бутик-отель.

Люди снуют из лобби и обратно, пока я рассматриваю шикарную мебель и художественное оформление. Райан остановился в одной из гостиниц в центре города, которую недавно купили и реновировали.

— Симпатично.

— Сойдет, — отвечает он и с интересом на меня смотрит. — Не хочешь поведать, с чего вдруг изменила свое мнение? Ты отказывалась рассматривать любые предложения и даже говорить об этом месте.

— У меня есть причины.

Райан закрывает ноутбук и засовывает его в портфель из темно-коричневой кожи, с которым ходил еще в колледже.

— Всегда такая загадочная.

Я пожимаю плечами.

— Каждой женщине необходима толика таинственности, согласен?

— Это совсем не раздражает, — невозмутимо отвечает он. — И бросил я тебя вовсе не по этой причине. Интересно, как Колин прошел так далеко. Это потому, что он британец, из-за его акцента, я прав?

Его улыбка меркнет, когда он видит выражение моего лица при упоминании Колина.

— Серьезно, Сесилия? Даже я на него запал.

— Не хочу это обсуждать.

Я поворачиваюсь и выхожу через двойные двери, а Райан останавливает меня на тротуаре, аккуратно потянув за плащ и помогая мне его надеть.

— Извини, — тихо говорит он. — Я мудак, раз так сказал.

— Все нормально. Это должно было случиться. — Он выжидающе сверлит меня взглядом. — Я в порядке, Райан. Поехали, я за рулем.

Он следует за мной к моей «Ауди» и, разместившись на пассажирском сиденье, смотрит в окно на многолюдную площадь.

— Этот городок… очаровательный. Ты тут выросла?

— И да, и нет.

— Господи, — ворчит Райан, — тебя словно учили уходить от ответов.

Если бы он только знал. Я поворачиваюсь к нему.

— В девятнадцать лет я переехала сюда на год. Но на самом деле здесь никогда не жила.

— Исчерпывающий ответ. Я под впечатлением.

— Не такой уж и плохой я была. — Завожу машину и смотрю на лицо Райана, полное скептицизма. — Правда.

— Ты наложила вето на День всех влюбленных и велела мне начать спать с другими женщинами, когда я признался тебе в любви.

Я съезжаю с Мэйн-стрит и делаю несколько поворотов, уводящих нас от площади, направляясь к заводу.

— Я не была к такому готова. И не хотела терять тебя как друга.

— А еще ты сбежала к концу нашего первого свидания.

И хотя Райан шутит, возможно, я нанесла ему куда более глубокую рану, чем думала изначально. Но мне казалось, он тусовщик, с которым девушка может хорошенько повеселиться, а я отчаянно в этом нуждалась.

— Я не ожидала, что у нас будет все серьезно, — честно признаюсь я.

— Тогда тебе стоило снизить запросы и носить старомодные свитера.

Встав на светофоре, мы улыбаемся друг другу.

— Я рада, что мы остались друзьями.

— Да, теперь, когда твой безупречный и до безобразия очаровательный английский джентльмен наконец убрался с моего пути, мы можем договориться о дополнительных выгодах.

— Смешно.

— Я же не дикарь какой-то. Дам тебе время оплакать, — говорит Райан скучающим тоном, листая что-то в телефоне. — Как насчет следующей недели, во вторник?

— Заткнись. Нам нужно сосредоточиться на работе. Расскажи о предложении.

— Условия просты. Предложение убойное, несмотря на недавний обвал биржевого курса. Все очевидно. В два часа встречаемся с их юристом.

— Быстро ты договорился.

— Большинство акционеров уже дали свое согласие.

— Такое хорошее предложение?

— Да, хорошее. Если воспользуешься деньгами по моему разумению, то заработаем еще больше. Но ты уверена, что хочешь пойти на сделку?

— Да. Почему ты продолжаешь спрашивать?

— Почему сейчас?

— Потому что я и так долго от этого увиливала. — Я сворачиваю на знакомую дорогу, и на моем лице появляется улыбка, когда я вижу цель.

Чувствую, как Райан рядом со мной замирает.

— Почему ты улыбаешься?

Окна опущены, ветер проносится по машине вместе с шепотом воспоминаний о его голосе.

Яичница — жидкая, кофе — черный.

— Музыка, — еле слышно произношу я и включаю радио, — громкая.

— О чем ты? — говорит Райан, копаясь в мобильнике.

— Машины, — заканчиваю я и, посмотрев в его сторону, вдавливаю педаль в пол, — быстрые. — Глаза у Райана лезут на лоб и отвисает челюсть, а я возвращаю внимание на дорогу и увеличиваю скорость. Мчась по дороге, получаю удовольствие от приятного возбуждения, когда руки вдруг покрываются мурашками.

— Сесилия? — голос Райана дрожит от тревоги.

— Да? — сквозь смех удается произнести мне.

— Что ты творишь?

В машине орет песня The Pretender группы Foo Fighters. Я с иронией качаю головой и переключаю скорости. Если уж откапывать воспоминания, то делать это с умом. Я повстречала на своем пути демона — черт, да я влюбилась в него и выжила. И пережила намного больше.

Пора облегчить душу.

Я смотрю на Райана и честно ему отвечаю:

— Мы стряхиваем пыль.

Машина летит вперед, и Райан визжит как девчонка.

— Сесилия, сбрось скорость, пока я не начал молиться Господу нашему!

С губ срывается смешок.

— Держись.

— Черт, черт, черт, — от неподдельного страха бормочет Райан, а потом мы скользим на вираже.

Я выравниваю руль, переключаюсь на низкую передачу и давлю на педаль, отчего Райан вжимается в кресло.

Он бьет рукой по приборной панели, а другой со всех сил хватается за ручку.

— Ага, а вот и просится назад омлет, который я съел на завтрак.

Ощущаю на себе его взгляд, пока отбрасываю условности, упиваясь адреналином и чувствуя все что угодно, кроме оцепенения. Делаю очередной поворот, от которого нас немного заносит, а потом нахожу точку опоры на бетоне.

— Си, а теперь-то что? Это что, своего рода крик о помощи?

Я ухмыляюсь и трясу головой как безумная, позволяя музыке меня распалять.

— Мы будим призраков, Райан, и просить о помощи слишком поздно.

— Будим призраков? Ну, буду честен, я не заинтересован им становиться и слишком, мать твою, красив, чтобы умирать молодым. Притормози, черт тебя дери!

В ответ я лишь одержимо хохочу, чувствуя исходящий от него страх.

— Расслабься.

— Это вряд ли. — Райан оборачивается назад. — Мы от кого-то скрываемся?

— Не в этот раз.

Последний поворот — и мы подлетаем ко входу на завод. Въезжаю на парковку и смотрю на Райана, который меняется в лице. Расплывшись в улыбке, смотрю на здание и не чувствую тревоги. Я смогу. Смогу освободиться. Я набралась сил, чтобы попробовать. И если звезды будут ко мне благосклонны, возможно, смогу простить себя, простить их и наконец продолжить жить.

— Думаю, я готова.

Райан тяжело дышит рядом со мной.

— А вот мне понадобится минутка.

Глава 32

Я сижу за одним из столов для совещаний возле лобби, пока Райан постранично посвящает меня в детали сделки. Закончив, он садится рядом и передает ручку.

— Подпиши здесь и здесь.

Переворачивает страницу, пока я изучаю строчки.

— Мы уже детально обсудили каждый пункт договора. Подписав, ты соглашаешься с условиями сделки.

Скоро я получу целое состояние, но никакой радости мне это не доставляет, если не брать в расчет пользу, которую приносят деньги. Я уже довольно обеспечена, но эта сделка превратит меня в ужасающе богатую женщину. Вместе с унаследованными в двадцатый день рождения акциями и после безвременной кончины Романа я стала главным акционером «Хорнер Технолоджис». Отцу довольно быстро диагностировали рак толстой кишки, так же быстро наступила его смерть, приведшая, как я полагаю, к недостойному финалу. Всех денег мира ему не хватило, чтобы вылечиться, и в итоге отец угасал, позабыв о своем королевстве. Подробности мне неизвестны, да я и не утруждалась наладить наши отношения в последние минуты его жизни.

Когда мне позвонила из хосписа его медсестра, я ни слезинки не проронила и не приехала на его похороны. По-прежнему жду, что меня охватит чувство вины, но пока этого не случилось.

Сейчас я просто хочу освободиться от своих обязательств перед ним и его уродливой идеи о наследии вкупе с фамилией, которая символизирует все, что нас разъединило: власть, деньги и алчность.

Порой хочется оставаться несведущей, слепой к его деяниям и к тем, кто поступает, как он. Но я извлекла максимум из своих знаний, чтобы начать кампанию против руководителей предприятий с такими же бредовыми идеями о наследии. Мы с Колином основали некоммерческую организацию с прицелом на обеспечение социальной защиты и программой профсоюза. Прямое противоречие карьерной стезе Романа. Мало того, я еще и воспользовалась его богатством, чтобы организовать собственную кампанию. Под эгидой благотворительного фонда мы заручились поддержкой большого количества адвокатов, включая Райана, который задался целью разоблачать и искать управу на корпорации вроде «Хорнер Технолоджис», ставя их на колени за подлые методы работы.

Мы добились невероятного успеха.

Испытывая угрызения совести, я решила привести новые планы в действие. Приехав на завод, после быстрого обхода мы заняли конференц-зал, и я сообщила Райану ошеломительную новость. После двухчасовых воплей он согласился подготовить бумаги, чтобы я могла отказаться от своих прав на фонд в пользу Колина. После продажи завода я переведу внушительную сумму выручки на то, чтобы еще много лет фонд продолжал свое дело. Я горжусь наследием, которое мы создали за такой короткий период, но, учитывая, сколько боли причинила своему бывшему жениху, это скорее утешительный подарок. Колин с самого начала был рядом со мной. Хотя я больше не смогу быть рядом с ним, но полностью ему доверяю и знаю, что он распорядится фондом как следует.

Одним росчерком я могу начать заново и так, как того захочу. И, возможно, будет лучше, если я соберусь как можно скорее. Возможно, приезд сюда был глупой затеей. Мною повелевали эмоции, но я хотя бы могу воспользоваться этим в качестве предлога, чтобы сделать что-то хорошее. Но сейчас, когда я щелкаю ручкой и прижимаю кончик к бумаге, мной руководит сердце. Я замираю, увидев логотип под строкой для подписи покупателя. Название компании не раскрывалось в ходе сделки, но сейчас на меня смотрит знакомая эмблема.

Ворон.

— Что-то не так? — Райан чувствует мое напряжение, когда я перевожу взгляд с него на юриста, фамилию которого не могу вспомнить.

Он топчется в паре метров, убеждаясь, что все улажено. Райан наклоняется и шепчет:

— Я все изучил, когда мы получили предложение. Компания ведет честный бизнес, а ее руководитель — очередной миллиардер, который увидел отличную возможность для бизнеса.

— Где он?

Райан хмурится:

— Кто?

— Тобиас Кинг, — наконец я озвучиваю имя секрета, о котором мое сердце кричало шесть долгих лет.

Юрист прочищает горло, задержав взгляд на Райане в поисках поддержки, которую не получает, и обращается ко мне:

— Мисс Хорнер, уверяю вас, мой клиент…

— Извините, — перебиваю я, — как вас зовут?

Явно оскорбленный в своих лучших намерениях, он довольно резко отвечает:

— Мэтт Штраус.

— Прощу прощения, мистер Штраус. Как очевидно, он хочет, чтобы я знала. — Обвожу кончиком пальца крылья. — Честный бизнес, — повторяю я, подавляя смех, а юрист продолжает:

— Мисс Хорнер, правление уже дало свое одобрение, сделка в ходу…

— Я в курсе, мистер Штраус. Но сделка не состоится без моей подписи, а я не поставлю ее, пока не поговорю с Тобиасом Кингом. Наедине.

Райану передается мой настрой, на его лице — решимость, он выжидающе смотрит на юриста. За это я его и люблю. Райан — мастер своего дела, и здесь он именно по этой причине.

Я встаю из-за стола и скрещиваю на груди руки.

— Я настаиваю.

Мистер Штраус вздыхает, вытаскивает из кармана телефон и извиняется.

— Сомневаюсь, что он согласится.

— О, он согласится, — заверяю я, в ответ на что оба мужчины внимательно на меня смотрят, а потом за юристом со щелчком закрывается дверь.

Райан поворачивается ко мне.

— Ты что делаешь?

— Доверься мне.

— Я доверяю, но мне нужны объяснения. Мы не хотим непредвиденных ситуаций. Ты знакома с покупателем?

— Да.

— Откуда?

Я не успеваю ответить, поскольку мистер Штраус возвращается в кабинет.

— Мистер Кинг прибудет через двадцать минут.

Прикладываю все усилия, чтобы мой голос не дрогнул.

— Сегодня?

Он здесь.

Тобиас в Трипл-Фоллс.

В голове снова мелькает мысль, что прошлой ночью я была не одна.

О, как же он издевается надо мной одним своим существованием.

Я была готова столкнуться с ним в ближайшем будущем, но сегодня? Сейчас? Занервничав, встаю и подхожу к большим окнам.

— Прошу нас извинить, — говорит Райан, глядя на меня.

Мистер Штраус кивает.

— Я буду снаружи. Приглашу его, как только он приедет.

Райан быстро благодарит юриста и закрывает за ним дверь. На миг мы встречаемся глазами, а потом я отвожу взгляд в сторону.

— Наконец-то тайна, которую ты не можешь скрыть. Она написана у тебя на лице. Кто он?

— Тот, с кем я не ждала встречи.

— Видимо, он хочет с тобой увидеться.

— Неправда. Он хотел, чтобы сделка состоялась быстро. Его имя даже не фигурирует.

— Он знал, что ты сможешь докопаться до истины. И упростил тебе задачу.

— Он знал, что я увижу, но ясно дал понять, что не хочет со мной встречаться.

— А, так это тот, кто от тебя улизнул, — говорит Райан, подкравшись ко мне, когда я снова возвращаю внимание на окна. — Сесилия, что происходит?

— Не уверена. — Но уверена, что он до сих пор хочет компанию Романа. Этому суждено было случиться. Но Тобиас не порывался завладеть компанией с тех пор, как я уехала.

— Ты доверяешь этому человеку компанию?

Я киваю.

— Тогда почему у тебя такой испуганный вид?

— Давай я просто скажу, что когда видела его в последний раз, все кончилось плохо.

— Он предлагает тебе намного больше реальной стоимости компании.

— Со мной это никак не связано. Просто предложение должно быть таким, чтобы я не смогла отказаться.

— Так мы имеем дело с крестным отцом? — острит Райан, но я даже не улыбаюсь.

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Абсолютно. Слушай, не волнуйся. Он не чтил моего отца. Но пытается заполучить эту компанию не с дурными намерениями. Предполагаю, он собирается сделать ее собственностью сотрудников.

— Понятно. — Очередная пауза, а я все равно не могу на него посмотреть. — Твое возвращение в этот город, продажа компании и мистер Кинг имеют отношение к тому, что ты порвала с Колином?

Я не отвечаю.

— Ого, а вот теперь я и в самом деле заинтригован.

— Не стоит. Он всего лишь мужчина, который хочет компанию — в частности, этот завод. У него есть на то причины, и он поступит справедливо.

— Я не хочу оставлять тебя с ним одну, если ты его боишься.

— Я не боюсь.

— Си. — Райан берет мои руки в свои и поворачивает к себе лицом. — Ты дрожишь.

— Здесь холодно.

Райан прищуривается, ни на йоту мне не поверив.

— Просто прошло много времени.

— Уверена, что справишься?

Нет.

— Да. Райан, пожалуйста, окажи любезность и оставь меня на минутку одну.

Он мешкает, но я качаю головой.

— Клянусь, я в порядке.

— Ладно.

— Спасибо.

Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к окну и смотрю на деревья по ту сторону стекла.

Более шести лет молчания — и это все, что я получу? Годы отвержения, и он ждет, что я передам ему компанию без борьбы? Его наглая выходка только разжигает остатки злости. Я понимаю его неприязнь к Роману и ко мне, но этот поступок лишь наносит новые травмы к и без того смертельной ране.

Долгие годы отец присваивал себе благосостояние города, и его жителям сам бог велел дать отпор. Тобиас всегда собирался быть тем, кто вернет жителям счастье. Тогда я была слишком юной, не видела общей картины, но его планы не поменялись. Правосудие в небольшом городке всегда было его подходом к корпоративной войне.

И я даже не могу держать на это обиду. Это блестящий ход. Начиная с союза, который сформировался, когда они были всего лишь подростками, и заканчивая горькой победой сегодняшнего дня. Похоже, Тобиас воплотил в жизнь каждый свой замысел.

Каждый.

Наконец-то настал день его расплаты. И, по иронии судьбы, я буду той, кто вручит ему победу.

Но только после того, как добьюсь справедливости.

Когда спустя несколько минут дверь открывается и закрывается, я продолжаю смотреть в окно, чувствуя, как он нерешительно застывает в метре от меня.

— Ловко, Тобиас, но ты должен был понимать, что я узнаю.

Тишина. Затяжная минута молчания. Я чувствую на себе его взгляд, спину покалывает от осознания, а сердце трепещет в груди.

— Меня это не волновало. — Тембр его голоса в сочетании с отчетливым акцентом вынуждают меня закрыть глаза, а сердце забиться в бешеном ритме. Много лет мне снился его голос, и много лет я вспоминала его тихий шепот во время наших интимных мгновений.

— Так почему ты не пришел?

— В этом не было необходимости.

— Хочешь сказать, что я не достойна рукопожатия? Или хотя бы легкого злорадства с твоей стороны?

— В злорадстве нет надобности. Мне прекрасно знакома твоя позиция отказывать мне в нем. Но компания отца тебя никогда не интересовала.

— Почему сейчас? Почему ты так долго ждал?

— Сомневался, что по-прежнему ее хочу.

— И что изменилось?

— Ничего, кроме решения, что все же хочу.

Несмотря на цель сделать собственную карьеру, я не притрагивалась к активам Романа с тех пор, как их унаследовала, поскольку компания мне никогда не принадлежала, сколько бы зла я на него ни держала.

— Это должно было случиться еще много лет назад. Что произошло? Ты пожалел умирающего старика?

— Планы изменились.

Тихо вздохнув, я поворачиваюсь и впервые за шесть лет смотрю на него. Когда мы встречаемся взглядами, в грудь словно выстреливают, и у меня перехватывает дыхание. За считаные секунды я оказываюсь объята пламенем. Мои губы приоткрываются, и мы смотрим друг на друга, не находя слов.

Тобиас мучительно красив, каким был всегда, только теперь стал еще привлекательнее. В этом несовременном кабинете он сильно выделяется. Его фигуру облегает темный костюм, Тобиас такой же величественный, что и много лет назад, когда я касалась ладонями его обнаженного тела, дыша в унисон.

Ни одно мое воспоминание о нем не воздает ему должное. Он завораживает от бесподобного янтарного цвета глаз и линии подбородка до аристократичной формы носа и алых губ. И стоит мне разглядеть огонь в его взгляде, по которому я тосковала каждым ударом своего вероломного сердца, как он тут же гаснет, а потом он проходится по моему телу взором, острым точно алмаз.

— Как вижу, нас ждет откровенно враждебный прием. А я полагала, что этот день для тебя станет удачным. Праздником. Ты выиграл, Тобиас.

— Ничего я не выиграл. — От его тона по спине бегут мурашки.

— У меня все хорошо. Спасибо, что спросил. — Я делаю к нему шаг, чтобы принять бой, и он застывает. — Ты вернешь им компанию?

Резкий кивок.

— Они ее заслужили. Я не стану тебе в этом препятствовать.

Еще один кивок, он окидывает меня взглядом, словно пытаясь убедиться, что я цела и невредима. А я, черт возьми, не цела.

— Но так легко я ее тебе не отдам.

Он резко смотрит мне в глаза.

— Неужели нельзя просто с этим покончить раз и навсегда?

— Последние шесть лет я не была тебе обузой. Делая то, о чем ты меня попросил.

— Я сказал тебе не возвращаться, Сесилия. И я не шутил.

— Да. Что ж, прости за неудобство — у меня умер отец. Остались нерешенные дела.

— Твой отец умер через два года после твоего отъезда, и тогда ты не приезжала. Но если хочешь использовать его в качестве оправдания, давай покончим с этим, чтобы ты могла уехать.

Я схлестываюсь с ним в поединке.

— Извини, я больше не подчиняюсь твоим приказам.

— Ты никогда им не подчинялась. И это не должно плохо кончиться.

— Вот только так и кончится, потому что ты больше не будешь мной манипулировать. И я хочу получить ответы.

— Забудь. Тогда мы были глупцами, творящими безумства. Твоя роль в происходящем заканчивается в этой комнате.

— Безумства… — медленно повторяю я. — Да, именно такой я и чувствовала себя эти годы.

Он тяжело дышит, когда я подхожу ближе. С каждым шагом напряжение между нами потрескивает, и дышать становится труднее. Он обводит меня изучающим взглядом, а потом засовывает руки в карманы.

— Хочешь извинений?

— А вот это теперь ни к чему. Твой поступок по отношению ко мне был необычайно жестоким, не находишь?

— Это было необходимо.

— Необходимо… нет, такой ответ меня не устраивает. И жестокость — слабо сказано, учитывая случившееся. Правильнее было бы сказать — беспощадность. Но я искренне пыталась не держать на тебя зла, потому что причина состояла в боли. Во всяком случае, так было вначале.

От раздражения на его лице ходят желваки, а у меня чешутся руки залепить ему пощечину и приласкать. Я на физическом уровне ощущаю каждую проносящуюся между нами эмоцию, но ужасно хочу снять напряжение, потому что оно причиняет страдания.

Он едва слышно говорит:

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты поговорил со мной. Удостоил беседы.

— Мне нечего сказать.

— Зато мне есть.

Он с возмущением смотрит на меня.

— Тогда выкладывай.

— Нет, — тихо говорю я. — Не когда за этой дверью столько ушей.

— Это было ошибкой, — неожиданно выпаливает он и проводит рукой по волосам, испортив идеальную укладку. — Эта сделка была…

— Мы до сих пор ведем переговоры, — резко перебиваю я и, вспылив, подлетаю к нему. — Ты строил заговоры и плел интриги, управлял мной, как марионеткой, и еще смеешь злиться? Я не собираюсь умалять твои чувства, но как ты смеешь стоять передо мной и иметь наглость возмущаться по этому поводу?

— Повторю еще раз. Ты вообще не должна была принимать в этом даже маломальское участие. Я с первого дня велел тебе остаться в стороне. Но ты не послушалась.

— А ты сам-то остался в стороне?

Он осаживает меня:

— Для тебя это значило гораздо больше, чем для меня.

Душой я умираю, его слова намеренно бьют как можно сильнее. Я оборачиваюсь к окну, чтобы он не увидел эту жгучую боль. Напряжение нарастает, когда Тобиас произносит за моей спиной:

— Без тебя все шло своим чередом.

— Приятно знать.

— Просто подпиши бумаги и возвращайся домой. Стань богатой женщиной.

Этот комментарий вынуждает меня посмотреть на Тобиаса полным обиды взглядом.

— Деньги меня совершенно не интересуют. Я и без этой сделки добилась больших успехов.

— Я в курсе.

— Правда? — Скрещиваю на груди руки. — Так вот как у тебя все шло своим чередом?

— Это обсуждать мы не будем. — Его голос напоминает стальной меч, клинок которого глубоко входит в мою грудь. Почему я не могу забыть этого мужчину, который так открыто меня презирает? У меня были подозрения, но теперь все мучительно ясно. В каком-то смысле я лишила его брата, как мой отец лишил его родителей. Возможно, у него есть право меня ненавидеть, но почему тогда я не могу возненавидеть его?

С каждой минутой атмосфера в кабинете искрит все сильнее, и я чувствую, как между нами нарастает напряжение, пока Тобиас пытается притворяться равнодушным. Но искры еще есть. А как бы мне хотелось, чтобы их не было. Как бы хотелось, чтобы судьба, или карма, или то, что решило нас связать, исчезло и освободило бы меня, освободило бы нас обоих. Но напряжение существует, и оно такое громкое, что напоминает глухую барабанную дробь.

Так вот почему он не хотел находиться со мной в одном помещении. Наша связь в нашей химии, в наших необъяснимых узах. Они стали нашей погибелью много лет назад и с тех пор снедали заживо. Сейчас эти узы не менее сильны. Так легко вспомнить и причину нашего союза, когда каждая моя клеточка гудит от осознания.

— Хочешь держаться в рамках приличий? Ладно, сделай мне одолжение. Как поживает Шон?

— Женат. Счастливо. Теперь гаражом заправляет он. У него двое детей.

Я сглатываю.

— Это… ч-чудесно. — Скрещиваю на груди руки. — Вы еще близки?

— Нет.

— Почему?

Его глаза загораются, и на сей раз пламя беспощадно.

— Все, с меня довольно, — рявкает Тобиас, берет ручку и протягивает ее мне. — Подписывай. И езжай домой.

— Нет. Я ненадолго задержусь. У меня остались друзья, с которыми хотелось бы повидаться. Как Тайлер?

Тобиас агрессивно делает шаг вперед. Ему словно больно на меня смотреть. Я алчно напитываюсь этим ощущением, потому что рядом с этим мужчиной мои чувства обостряются до предела, а мне казалось, что я уже не способна прочувствовать подобное.

Тобиас с легкостью меня раскусывает.

— Времена изменились. Это последнее, что нас связывает.

Я наклоняю голову.

— Неужели?

— Черт возьми, просто подпиши, — угрожающе приказывает он. — Я хочу покончить с тобой.

Меня передергивает, и впервые с тех пор, как Тобиас вошел в этот кабинет, его взгляд смягчается, но я уже истекаю кровью.

Возненавидь его. Возненавидь его, пожалуйста.

— Подпиши, — произносит он низким голосом. Это почти похоже на мольбу.

Воздух вокруг нас будто замирает, пока мы ведем этот поединок, и я знаю, что его чувства похожи на мои. Мы оба боремся с притяжением, боремся с гранью между любовью и ненавистью. Чем дольше мы находимся в этой комнате, тем сильнее эта грань стирается, тем злее я становлюсь. Но я не заберу обещание, которое себе дала.

— Я хочу знать правду.

— Ты будешь разочарована.

— О чем ты?

— Не дави на меня, Сесилия.

— Не давить на тебя? Ах ты ублюдок, это будет очередная перепалка, — подняв голову, сквозь зубы шиплю я. — А я заслуживаю ответов.

Открывается дверь, и в кабинет заходит Райан. Тобиас переводит взгляд на него, но Райан смотрит на меня.

— У вас все в порядке?

— В полном, — быстро отвечаю я, хотя это совершенно не так. С каждой секундой я теряю самообладание. — Нам просто нужна еще минутка.

Тобиас не удостаивает Райана ответом, проходит молчаливая, напряженная минута, прежде чем мой друг закрывает за собой дверь.

Тобиас скептически на меня смотрит, а потом в отвращении качает головой.

— Что?

— Разумеется, твой чертов юрист в тебя влюблен.

— Он — близкий друг, которому я доверяю, и лучший в своем деле. На самом деле он готов взять тебя за яйца, так что советую вести себя прилично. Это бизнес, и я не вмешиваю сюда свое глупое сердце, как ты и учил. Помнишь? А кто преподаст этот урок лучше бессердечного мужчины?

Тобиас протягивает мне документы.

— Подпиши.

— Нет. Не этот контракт. Составь другой, где у меня останется двадцать пять процентов акций компании. А если не составишь, я приму следующее предложение по самой минимальной ставке, и ты никогда не получишь этот чертов завод.

Его глаза горят от ярости, но я не праздную победу. В каком-то смысле я повержена и не думала, что такое возможно. Приехав сюда, я совершила величайшую ошибку в жизни, потому что, увидев его снова, погубила себя и свою судьбу. Я до сих пор чувствую все эмоции. Правда никогда меня не отпустит. Я люблю не воспоминания. Я до сих пор люблю стоящего напротив мужчину. И эта правда выплескивает гнев, который я копила в душе годами.

— Ты мог бы облегчить себе задачу, снова изгнав меня из города, но уничтожил ту глупую наивную девчонку, которой я была, своим эгоизмом и играми в войну. Я столько лет умирала, гадая, почему так мало для тебя значила. Пытаясь оправиться от случившегося, я потеряла душевный покой, потому что ты оставил одну в полном неведении.

Меня начинает трясти от гнева.

— Я тоже его потеряла. А потом ты убедился, что я потеряла и всех остальных. — Он оглядывает меня, и я вижу на его лице вину, но она не восполнит утрату. Никогда.

Когда я наконец поднимаю голову и смотрю на своего творца, тон мой безразличный.

— Но эта девочка выросла, и она злится из-за карт, которые ей раздала твоя рука. Она хочет расплаты. Ты можешь забрать компанию, но никогда и ни за что не сможешь обрубить мне все связи. Я, молча страдая, отбыла наказание, к которому ты приговорил меня на долгие годы, так что пора тебе начать отбывать свое. — Голос дрожит от ярости, обида и ненависть вынырнули из реки лжи, в которой оставил меня тонуть Тобиас. — Ты думал, что этой сделкой так легко от меня избавишься? Пошел ты! Ты не отделаешься от меня ни сейчас, ни в будущем. — Сейчас мы стоим так близко, что я вижу темный цвет и изгиб длинных ресниц, ямочку под носом, едва заметную веснушку на уголке нижней губы. Чувствую аромат его кожи.

— Я дам тебе желаемое, когда получу ответы. — Хватаю сумочку, пиджак и опускаю ладонь на дверную ручку. Когда оглядываюсь на Тобиаса, его взгляд, как и ожидалось, устремлен на меня. — Вот мое встречное предложение. Торг неуместен. Думаю, теперь вопрос заключается в том, насколько сильно ты еще хочешь этот завод?

Резко рванув на себя дверь, делаю Райану жест, и он, заглянув мне за плечо, встает рядом, когда я разъяренно несусь к лобби.

— Что произошло, Си? — Он помогает мне надеть плащ, его взгляд мечется между вестибюлем и тем местом, где мы стоим.

— Переговоры. — Меня все еще трясет, когда Райан выводит меня на парковку к машине.

Когда я сажусь за руль, тело обмякает, и Райан круглыми глазами смотрит на меня.

— Господи, — произносит он, выглядя таким же ошарашенным, какой чувствую себя я. — Да кто это на хрен такой?

— Всего лишь часть моей истории, с которой мне нужно распрощаться.

— Я физически это чувствовал, Сесилия. Чувствовал, какое было напряжение в кабинете.

— Да, а еще он считает, что ты в меня влюблен. — После долгого молчания я поворачиваюсь к Райану.

Он прикусывает нижнюю губу, а потом поднимает на меня взгляд ярко-голубых глаз.

— Влюблен. И никогда еще не ревновал так к другому мужчине.

В изумлении смотрю на него.

— Райан… ты шутишь…

— Не кори себя. Я давно отказался от мысли бороться за тебя. — Он кивает на здание. — Ни один мужчина на Земле не сможет соперничать с этим.

— Я никогда… — Ищу подходящие слова и чувствую, как гложет чувство вины. Райан всегда заигрывал со мной, даже на глазах у Колина, но после нашего расставания у него в постели побывала целая дюжина девушек, а может, больше. Он видит в моих глазах вину и качает головой.

— Хочешь, подниму тебе настроение? — Я киваю. — Я перетрахал половину Атланты.

— Вот что беспокоит меня больше всего.

— И я же причина, по которой там часто сменяются помощницы.

Я свирепо смотрю на него.

— Марси?

— Ага.

— Проклятье, Райан. Она была моей любимицей.

— И моей, поэтому я и нагнул ее над твоим столом тебе назло.

— Свинья.

— Знаю. Мой пенис не хранил тебе верность. Когда ему причиняют боль, он склонен к саморазрушению. Ну как, полегчало?

— Отчасти.

Мы улыбаемся друг другу.

— Ты же знаешь, что я тоже тебя люблю?

— У нас все хорошо, — заверяет он и достает телефон. — Хочу больше сведений об этом мудаке.

Я накрываю его телефон рукой.

— Не нужно. Пообещай, что не станешь искать. Обещай.

— Почему?

— Потому что я знаю все, что мне нужно о нем знать. И он не враг.

— Ладно. Но я его ненавижу.

— Я тоже.

Райан выгибает бровь.

— Нет, не ненавидишь.

Я поворачиваюсь к нему, глаза щиплет.

— Райан, он мне должен, и я приехала забрать то, что причитается. И единственный способ это сделать — если сделка пройдет на моих условиях. Это очень для меня важно.

Райан сжимает мою руку и, поцеловав тыльную поверхность, отпускает.

— Понимаю.

— Спасибо. — Заведя машину, замираю, увидев, как на тротуаре перед моим автомобилем стоит Тобиас. Его смертоносный взгляд направлен на Райана, а потом он медленно переводит его на меня. В следующее мгновение он исчезает.

— И совсем не пугающе, — говорит рядом сидящий Райан. — Мне ждать утром в постели гостиничного номера окровавленную и отрубленную голову лошади?[48]

Глава 33

Все еще сидя в машине, пережидаю перед домом ледяной дождь и слушаю повисшее на другом конце трубки молчание.

— Кристи? Ты здесь?

Опускаю взгляд на лежащий на коленях телефон и вижу, что звонок не прервался, секунды идут.

— Крис…

— Позволь уточнить. — Слышу плеск воды в ванной. — Три дня назад ты позвонила мне с просьбой помочь составить план рассадки на твоей роскошной великосветской свадьбе в Атланте, а сегодня ты в Трипл-Фоллс, потому что тебе приснился сон. Ты порвала свадебное платье, рассталась с женихом, решила продать дело отца мужчине, который разбил тебе сердце, а вскоре после этого парень, с которым ты встречалась в колледже, признался, что до сих пор тебя любит?

— Да, понимаю, что звучит безумно, но…

— Безумно? Мягко сказано. Это словно последняя серия «Анатомии страсти». Все, что только можно придумать.

Я подвезла Райана до отеля, и, хоть он и говорил, что между нами все как раньше, знала, что причиной его отказа поужинать со мной послужила неловкая поездка обратно в город. Он почти меня игнорировал, отвечая на электронные письма, но я чувствовала, как он отдалился. Неужели я была так слепа к его чувствам?

— Чувствую себя мерзко.

— Все знали, что он в тебя влюблен. Я видела его печальное лицо, когда Колин сделал тебе предложение.

— Теперь чувствую себя еще хуже.

— Ты же не водила его за нос. И, черт побери, как я соскучилась по проблемам с парнями.

— У тебя идеальный муж.

— Вчера вечером он не опустил крышку унитаза и не смыл за собой. Я упала в унитаз и разбудила двух своих детей, и мы все орали друг на друга до рассвета. Я до сих пор с ним не разговариваю.

Не могу сдержать смех. Мир, который я оставила, теперь кажется таким далеким, когда я смотрю на дом Романа.

— В этот раз я правда тронулась умом?

— Нет, ты поступила правильно.

— Думаешь?

— Нет, Колин изумительный, забавный, очаровательный и во всех отношениях достойный.

— Ненавижу тебя.

— Ты меня любишь. Но если не любишь его настолько, чтобы выйти замуж, тогда не стоит выходить за него замуж.

— Я люблю Колина, но не так, как люблю его.

— Это больная любовь.

— Знаю.

— Он причинял тебе боль.

— Знаю.

— Он тебя погубил.

— Знаю. И когда я сегодня его увидела, клянусь богом, у меня все тело вспыхнуло. Мне не показалось, Кристи, честное слово.

— А он почувствовал то же самое?

— Даже Райан сказал, что почувствовал напряжение между нами.

— Он так сказал?

— Да.

— Что-то мне подсказывает, что спустя шесть лет он до сих пор держит обиду за то, что ты переспала с его братом. — Ложь, все это ложь, я сказала ее взамен правды и никогда не смогу исповедаться.

И все же отчасти я думаю, что это одна из причин, по которой Тобиасу так легко было держаться от меня на расстоянии и отпустить.

— Что ты творишь, Сесилия?

— Не знаю, — отвечаю я и вспоминаю тот день. Представляю Колина в нашем доме, как он смотрит на свадебные приглашения, которые я стопкой оставила на столе. При мысли об этом к глазам подступают и проливаются слезы. Представить себе не могу, о чем он думает и что чувствует.

— Что я наделала?

— Перечеркнула свою жизнь ради мужчины, который тебя недостоин. Солнышко, подруга получше отправила бы тебя к психотерапевту.

— Знаю, все выглядит безумно, но я должна довести дело до конца.

— Вернись к Колину. Он примет тебя.

— Я рассказала ему правду.

— Что?!

— Мне пришлось. — И сегодня я получила все необходимые доказательства. Любовь еще жива. Неважно, больная она или нет. Я по-прежнему люблю его и не могу этого отрицать. Особенно теперь.

— Боже, Сесилия. И что Колин сказал?

— Бросил трубку. И я его не виню.

— Какое безумие. Знаю, я пошутила, но ты точно в порядке?

— Нет. Нет, не в порядке. Но что мне делать? Я не могу продолжать жить во лжи, но именно так и поступаю. Это нечестно по отношению к нам обоим, и сегодня… я получила ответы. Не те, что хотела, но получила. Узнала. Мне претит, что я до сих пор его люблю. Претит, что он, стоя в нескольких метрах, снова возымел на меня такой эффект.

— Хочешь его вернуть?

— Не хочу его любить, — хрипло шепчу. — Я думала…

— Думала что?

— Что увижу его, и здравый смысл возобладает, урезонит мое глупое сердце.

— Что взглянешь на него с другой стороны, и это выставит твои чувства в истинном свете?

— Именно.

— Но вышло наоборот.

— Да.

— Знаешь, я люблю тебя. И если тебе кажется, что так нужно поступить, нужно там быть, делай, как хочешь. Я с тобой и всегда поддержу. Только попробуй хоть немного поспать.

— Попробую. Люблю тебя.

— Люблю.

Поднимаясь в спальню, чувствую, как бремя этого дня взяло свое. Я много лет представляла день, как снова увижу Тобиаса и наконец-то смогу выплеснуть гнев, одержу верх. Но все вышло совсем не так, как я себе вообразила. И с ним так никогда не будет. Но Кристи права. Если у меня и был шанс на нормальные отношения, то только с Колином. И несмотря на одержавшие победу эмоции и осознание того, с чем сегодня столкнулась, меня одолевает раскаяние. Я вытаскиваю из сумочки обручальное кольцо, надеваю его на палец и плачу, пока не засыпаю.

Глава 34

Райан пьет кофе и смотрит на меня поверх ноутбука.

— Он лопнет от злости, когда это увидит. Ежедневные утренние планерки? Временный переезд главного офиса в Трипл-Фоллс и… ты серьезно? — Он показывает на список условий, который я ему вручила.

— Угу.

— Уверена, что он согласится?

— Угу. — Он согласится, поскольку решит, что победа будет за ним. Тобиас излишне самоуверен, когда речь заходит обо мне, всегда таким был. Несмотря на вчерашний удар, я твердо намерена сохранять деловой подход.

Райан печатает с бешеной скоростью, а я с ухмылкой на губах откидываюсь на спинку кресла, держа чашку с кофе.

— Ты не успокоишься, пока не выведешь этого парня из себя.

— Как я уже сказала, за ним должок. Мы в любом случаем продаем завод. Давай, займись другой заявкой. Убедись, что он пронюхает.

— Чем, кроме тебя, так заинтересовала этого парня компания?

— Это личное.

— Ты бесишь.

— Вот на это я и рассчитывала.

— Теперь отправляю. — Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня. — Что именно ты хочешь из этого получить?

— Перспективы.

— И тебе они нужны. Зачем?

Я смотрю на кольцо на пальце.

— Мне нужно искупление за содеянное.

— О чем ты?

— Из-за нас пострадали люди. Люди до сих пор страдают.

— Дело в размолвке?

— Не совсем.

— Твою мать! — Он захлопывает ноутбук и запихивает его в сумку, после чего встает.

— Райан, извини, но я не могу…

Он хватает пиджак и надевает его.

— Прогуляюсь.

— Райан…

Я собираюсь пойти за ним, как вдруг в кармане вибрирует телефон, на экране высвечивается местный код и незнакомый номер.

— Сесилия Хорнер.

— Считаешь это охренительно забавным?

Не могу не улыбнуться.

— Доброе утро, Тобиас. С нетерпением жду совместной работы.

— И не надейся. Я пошел навстречу всем другим твоим требованиям.

— Всем, кроме одного. Единственно важного.

— Ты же осознаешь, что связалась не с тем. — Это не вопрос.

— Полагаешь, я не знаю, кто ты и на что способен? — шиплю я, а потом иду в угол лобби, где меня не будет слышно. Смотрю в камеру видеонаблюдения, зная, что он на меня смотрит.

— Иезекиль Тобиас Кинг. Урожденный Иезекиль Тобиас Бэран, тридцати шести лет, дата рождения — тридцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Сын Селин Моро и приемный сын Гийома Бо Кинга. Переехал в США в возрасте шести лет, осиротел в одиннадцать вместе с братом, Жаном Домиником Кингом, который скончался в двадцать семь лет, причина смерти не установлена. — С каждым словом дышать все больнее.

— В шестнадцать лет ты уехал во Францию, готовясь к поступлению в Частный институт подготовки высших исследований, чтобы упрочить место в престижной Высшей коммерческой школе Парижа и получить образование в сфере бизнеса. Ты с толком воспользовался временем, вербуя и проверяя старых членов семьи с целью создания альянса ради своего дела. После окончания университета основал компанию «Исход» и четыре года назад сделал ее открытым акционерным обществом. Чистая стоимость по окончании вчерашнего рабочего дня составляет чуть ниже двух миллиардов долларов. Сразу же после основания компании начал искать последнего оставшегося в живых близкого родственника, биологического отца, Абиджа Бэрана, французского еврея и члена Радикальной партии, пока в возрасте двадцати восьми лет ему не поставили диагноз «шизофрения». Шесть лет назад ты его нашел. Вскоре после этого определил его в психиатрическую больницу, госпиталь Святой Анны, расположенный в четырнадцатом округе Парижа, где ежегодно его навещаешь. Этот факт своей жизни ты скрывал ото всех. Его связь с радикальными экстремистами и психическое заболевание, несомненно, одна из причин, почему ты до сих пор не женился и не завел наследников, и основной довод твоей скрытности. Единственное, что тебя по-настоящему волновало на протяжении всей жизни, — это твои близкие родственники, личная вендетта против Романа Хорнера, твои амбициозные планы и стремление добиваться своего во что бы то ни стало. — Я поднимаю голову к камере. — Знай своего противника, Тобиас. Твой ход, Кинг.

Вешаю трубку и выхожу на улицу, заметив, что Райан уже почти пересек площадь. Решаю сейчас не лезть к нему, поскольку не могу дать ответы. Я знаю, что он чувствует, поскольку сама борюсь не на жизнь, а на смерть, чтобы получить ответы.

— Сесилия, это ты? — Перейдя Мэйн-стрит, поворачиваюсь и замечаю бегущую ко мне Мелинду.

— Привет, Мелинда, как ты?

— Глазам своим не верю, девочка. Дай-ка взгляну на тебя, ты стала только красивее, — произносит она и прижимает меня к себе. Я обнимаю ее в ответ так же крепко, после чего она отстраняется. — Выглядишь просто великолепно. Совсем взрослая стала.

— Спасибо, тоже чудесно выглядишь.

— Потому что только что потратила сотню баксов на прическу. — Она проводит рукой по волосам. — И не ври мне. Уехала, слова никому не сказав. Я так за тебя волновалась. А еще ты не вернулась, когда твой отец… — Она замечает выражение моего лица и осекается.

— Извини, у меня были личные проблемы, поэтому уехала.

— Надолго к нам?

— Задержусь на некоторое время. Ненадолго.

Мелинда оживляется.

— А у нас в семье свадьба грядет. Помнишь мою младшую племянницу Кэсси? Она выходит замуж! Можешь представить ее такой взрослой? Я словно вчера рассказывала тебе про ее крещение. — Как всегда, она охотно ищет в телефоне фотографию и показывает мне.

— Она красавица.

— Да, и он тоже хорош. Ты сейчас занята? Пойдем перекусим. — Оглядываю улицу в поисках Райана, но безрезультатно.

— Конечно.

Ее глаза загораются.

— Прекрасно, я как раз знаю одно местечко. — Мы идем по Мэйн-стрит, праздничное оформление в честь Дня всех влюбленных почти на каждой витрине, а под ногами скрипит оставшийся снег, выпавший рано утром.

Одурманенная своей болтовней, Мелинда ведет меня в ресторан, рассказывая о приближающемся спектакле, в котором играет. Как только мы садимся за стол, перед нами тут же ставят корзинку с хлебом, два стакана воды и подают меню. И в эту минуту я замечаю логотип, от которого замирает сердце.

«У тебя появились ко мне чувства, Щеночек?»

Обвожу буквы пальцем и смотрю Мелинде за плечо, пока она без умолку тарахтит про завод. Стены увешаны многочисленными фотографиями семейства Робертс, и я напрягаю зрение, чтобы внимательно рассмотреть каждую. Мне удается найти снимок Шона, где ему на вид около двадцати: со скрещенными на груди руками он прислоняется к своей «Нове», его карие глаза сияют, когда он улыбается в камеру.

Сердце сбивается с ритма, а глаза начинает щипать. Мелинда замечает изменения в моем лице. Оглядывается назад, а потом на меня.

— Ох, милая, я не подумала. Ничего, что мы пришли сюда? Наверное, надо было спросить, но, судя по размеру камня, украшающего твой палец, похоже, ты забыла о прошлом, и довольно успешно.

Я опускаю взгляд на бриллиант на пальце. Его размеры кажутся несколько пафосными, но, глядя на него, я вижу только любовь в глазах Колина, когда он подарил мне его на рождественском корпоративе. Не успеваю я ответить, как к нам подходит юная официантка, чтобы принять заказ. Я залпом выпиваю чай со льдом и, не в силах противостоять, поднимаюсь из-за стола и говорю Мелинде, что мне нужно отлучиться в уборную.

Добрых десять минут я рассматриваю стены, каждый взгляд на Шона причиняет страдания. Внешностью он пошел в мать, а телосложением и улыбкой — в отца.

На стенах висят годы моей первой любви: от младшей лиги до его выпускного, снимки семейных праздников, которые они многие годы здесь устраивали. Я ищу последние фотографии и не нахожу, зная, что где-то в ресторане они есть, а еще проклинаю тот факт, что легко себя обнаружу, если их найду. Я и бровью не повела, когда Тобиас сообщил, что Шон женился, но почувствовала боль. И теперь от осознания свербит в груди.

У Шона жена и двое детей. Он женился. Живет дальше, как и должно быть.

Я за него счастлива. И немного ревную.

Звучит двулично, но правда ревную. Просто хочу помнить время, когда он был моим. Это мое право — не знать, насколько он сейчас счастлив.

Какими бы незаурядными ни были наши отношения, у нас было что-то хорошее, пока все не пошло прахом. Я любила Шона, пока у меня его не забрали.

Сны, в которых он в главной роли, порой самые невыносимые. Моя любовь к нему была чистой и незапятнанной. Я не знаю, как измерить любовь. Знаю лишь, как любить их каждого по отдельности. Но любовь к Тобиасу слишком сложно отделить от любви к любому другому мужчине. Мое презрение к нему перекрывает все остальное.

Я оглядываю еще одну стену, просто чтобы принять неизбежное, и ничего не нахожу. Возможно, будет лучше их не видеть.

Старые раны саднят, когда я мою руки и возвращаюсь к Мелинде, обедая с ней с комом в горле.

Я — тварь.

Мне нельзя здесь находиться.

Но не могу заставить себя уйти. Поэтому, ковыряясь в еде, слушаю болтовню Мелинды, а когда мы рассчитываемся, ком в горле превращается в валун. За спиной кассира снимок мальчика с карими глазами, доставшимися от его отца. Он красив, и я пялюсь на него столько, сколько кажется приличным. Как только мы расплачиваемся, на улице я вырываюсь из объятий Мелинды, обещая оставаться на связи, и вовремя ловлю первую слезу шарфом.

Подойдя к машине, вижу стоящего возле нее Райана. Его руки скрещены на груди, а глаза цвета океана смягчаются, когда я приближаюсь к нему. Я знаю, что лицо испачкано тушью, и не тружусь скрыть блестящие в моих глазах слезы. Райан подходит ко мне и медленно поднимает шарф, чтобы помочь вытереть пятна с лица.

— Знаешь, что я люблю в тебе больше всего: ты не осознаешь своей красоты.

Я с сожалением смотрю на его привлекательное лицо. Знаю, что если бы в девятнадцать лет не переехала в Трипл-Фоллс, то Райан наверняка бы стал моей первой настоящей любовью. Возможно, второй стал бы Колин, и я не оказалась бы в такой заднице.

— До знакомства с тобой я влюблялась слишком часто.

Он притягивает меня к себе и обнимает.

— Он согласен с условиями, завтра подписываем контракт, — хрипло шепчет Райан. — Я здесь, пока нужен тебе, но как только мы закончим дела… пожалуйста, считай это моим заявлением об уходе.

Глава 35

На следующее утро, подписав с Райаном документы и обустроив себе временный кабинет, я возвращаюсь на кладбище. Я не приезжала на похороны, и меня ежедневно снедает раскаяние. Небо застлано серыми облаками, когда я кладу куртку на землю и становлюсь на колени перед надгробием, включив на телефоне песню Pink Floyd «Wish You Were Here» и положив его рядом.

— Доминик, ты хоть представляешь, как сложно двадцатишестилетней белой женщине в деловом костюме достать в этом городе травку? Дискриминация существует, любовь моя. — Я достаю из кармана один из скрученных косячков и усаживаюсь на куртку. — А ты обвинял меня в суждении по наружности. Да люди практически бросились наутек. — У меня вырывается смешок. — Я вспомнила, что ты упоминал об Уэйне из минимаркета. Славный малый. До сих пор там работает. — Я поджигаю косяк и затягиваюсь, пока музыка убаюкивает меня до умиротворенного состояния.

Бесконечно долгие минуты я вспоминаю дождливые дни, которые мы проводили в его постели за чтением. Вспоминаю ослепительную улыбку, которую он дарил мне, когда знал, что никто не видит. Душу, которую он урывками мне раскрывал, способную на нечто большее. Чем дольше я нахожусь на его могиле, тем сильнее убеждаюсь в том, что Дом знал: отведенное ему на земле время будет недолгим.

«Брат, мы оба знали, что я не дотяну до тридцати. Береги ее».

Он знал.

«Чего ты хочешь в будущем?»

«Ничего».

Он не разрешал себе на что-то надеяться. Будучи истинным воином, Дом хотел, чтобы его оплакивало как можно меньше людей. И он позволил мне его любить. Я была девушкой, удостоенной чести сблизиться с ним так, как довелось немногим.

Я протягиваю руку и кладу ладонь на ледяной камень.

— Боже, я скучаю по тебе. Постоянно по тебе скучаю. Если слышу песню, которую ты мне ставил, или читаю хорошую книгу, ты первый, кому я хочу о них рассказать. — Не в силах больше терпеть жжение в глазах, даю волю слезам.

— Неважно, мудаком ты был или нет, но я тебя понимала. Я тебя понимала. Я тебя знала. Я каждый чертов день по тебе тоскую. Ты проиграл, Доминик, потому что не проходит ни дня, когда я бы тебя не оплакивала. — Всхлипываю, в груди горит, когда я наконец-то озвучиваю свою многолетнюю боль. — Почему? Почему ты просто не дождался помощи?

Щеки щиплет не только от слез, которые становятся горше, но и от нахлынувшего пронизывающего ветра. И тогда я вскидываю голову от понимания. Я довольно часто чувствовала такое в прошлом, и это неоспоримо, совершенно точно он.

— Я знаю, что ты здесь, — говорю я, сделав последнюю затяжку, бросаю косяк на траву и встаю.

Поворачиваюсь, почувствовав неизбежную искру, как только замечаю у ворот наблюдающего за мной Тобиаса. Очевидно, стоит он тут давно — его лицо покраснело от ветра. Он мучает меня одним своим видом. Тобиас такой же элегантный мужчина, каким был, когда я только с ним познакомилась. Переменчивый взгляд янтарных глаз, гладкие черты лица, квадратный подбородок. Густые волосы иссиня-черного цвета зачесаны назад, ни одна прядь не выбивается. Поверх костюма длинный серый плащ, дополненный кожаными перчатками. Знаю ли я Тобиаса до сих пор? Наши переглядывания подсказывают, что да, знаю, вот только он никогда в этом не признается.

Мы бесконечно долго смотрим друг на друга, пока я наконец не заговариваю:

— Хочешь знать, почему я здесь? — Поворачиваюсь обратно к могиле. — Я ведь так и не покинула этот город.

Ворота скрипят, когда он заходит на кладбище и, встав рядом со мной, смотрит на место, где покоится Доминик. И я знаю, что в эти минуты мы оба думаем о нем и мгновениях до того, как он нас оставил.

Грудь разрывает от боли, пока я пытаюсь вообразить, каково было Тобиасу хоронить брата. Пока силюсь представить, как собралась здесь толпа людей, которых я полюбила несколько лет назад, чтобы вместе оплакать его кончину, чего я была лишена.

— Мне приходится верить, что прощение возможно, потому что если нет… если я не… Тобиас, я не смогу так жить. Я ужасно хочу примириться с той наивной девчонкой, которой когда-то была. Не винить себя за случившееся, а…

Он качает головой, словно отметает эту мысль.

— Я безумно хочу двигаться дальше, как, похоже, удалось вам всем, — признаюсь я. — Хочу, но для меня это было невозможно. Мне так и не представилась возможность попрощаться, — давясь словами, говорю я.

На мгновение в его взгляде что-то мелькает, а потом лицо суровеет и на нем появляется безжалостное выражение. Именно этого я и ждала и именно этого не хотела.

— Я здесь по той же причине, что и ты. Чтобы оплакать его. Чтобы страдать по нему. У меня есть право тут находиться. — Меня терзает его пустой взгляд. Часть меня хочет вернуться к прежней жизни, которая была всего несколько дней назад, умолять Колина о прощении и возвратить будущее, что я уничтожила собственными руками, но этому не бывать. И причина стоит напротив, являя собой оболочку мужчины, которого я когда-то знала.

— Тебе нужно вернуться домой, Сесилия.

Я фыркаю, поднимаю с земли куртку и надеваю ее.

— Кому как не тебе знать, что это последнее, что я сделаю.

— Ты всегда любила все усложнять.

— Так теперь я виновата? — Делаю к нему шаг, и Тобиас начинает шумно дышать, словно даже запах мой ему омерзителен. Я принимаю этот удар, зная, что, возможно, большего не получу.

— Той ночью должна была умереть я, — настаиваю я. — Ты ненавидишь меня, потому что я не умерла?

— За решение Доминика мне некого винить, кроме него.

— Сомневаюсь, что ты говоришь всерьез.

— Так и есть. Это не твоя вина. Но в твоем обществе я часто говорю не всерьез. И это прекратится, как только ты уедешь.

Мне горько стоять к нему так близко и не иметь возможности коснуться. За несколько минут желание, которое я чувствовала годами, усиливается в десятикратном размере, пока я держу лицо, держась за ощущения те секунды, которые он разрешает нам находиться в непосредственной близости. Тобиас тоже это чувствует, я знаю. Я потеряла свое сердце в ту минуту, когда мы соединились на молекулярном уровне. Где-то посреди игр, которыми мы развлекались, и подаренной ему любви я потеряла гораздо больше.

Одна ошибка, одна ночь стоила нам всего.

Он явно мне не доверяет. Наверное, думает, что я вернулась с каким-то умыслом.

Отчасти так и есть.

Но теперь очевидно, что это была жалкая попытка освободиться от его власти. И надежда исчезает, ведь чем дольше он на меня смотрит, тем глубже я опускаюсь в этот переменчивый омут. Он научил меня всему, что я знаю. Он и его братья научили меня любви во всех ее проявлениях.

Но в этом человеке таится самое жаркое пламя.

Я до конца жизни буду его любить и презирать за то, что отнял, за то, что отверг, отвернулся, выгнал. И я не противилась этому из-за жертвы, на которую ему пришлось пойти. Но я тоже расплачивалась, и пора Тобиасу об этом узнать. Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Я любила его.

Он опускает глаза.

— Знаю.

— Но не так, как любила тебя.

Он резко смотрит на меня. Я понимаю, что еще не время, но понятия не имею, представится ли мне другая возможность. Я никогда, ни разу не говорила ему, но теперь на повестке дня только правда. Мне больше нечего терять.

— Неважно, имеет это значение или нет, но я достойна по нему тосковать. И достойна получить от тебя ответы.

— Я не хочу, чтобы ты была здесь.

— А хотел ли когда-нибудь вообще?

Тобиас отводит взгляд, но я перехватываю его взор.

— Давай винить чертовы секреты. Потому что, похоже, больший урон нанесли они.

Тобиас разворачивается и вылетает за ворота, а я следую за ним по пятам.

— Ты отказал мне в этом! Во всем! Тобиас, я заслуживаю разговора, черт возьми! И я не соб…

Он закрывает дверь последней модели «Ягуара» и через секунду вылетает с парковки. Я торопливо завожу «Ауди». Когда срываюсь со стоянки, чувствую, как меня обволакивает темное прохладное облако. Тобиас летит по дороге, пытаясь убежать от прошлого, от наших ошибок, от меня, а я вишу у него на хвосте, проезжаю по двойным желтым полосам и победно улыбаюсь.

— Ты бы лучше «Ауди» купил! — оскалившись, выкрикиваю я, пролетая мимо него и набирая существенную скорость. Делая ставку, что он выедет на шоссе, я вырываюсь вперед, удаляясь от него, а потом торможу на обочине, нажимаю на аварийный тормоз, разворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. Через несколько секунд он появляется в поле зрения и жмет на тормоза, едва не убив нас обоих. Тобиас смотрит на меня через лобовое стекло круглыми от изумления глазами.

— Понравилось? Этому трюку меня научил твой младший брат. Твой ход.

Еще секунду Тобиас смотрит на меня, а потом съезжает на обочину и выскакивает из машины. Едва я выхожу из своей, как он в гневе хватает меня за плечи.

— Ты выжила из ума? Ты могла убить нас!

— Тогда, полагаю, избавила бы нас от страданий, — парирую я.

— Что бы ты там себе ни напридумывала, забудь. — Он так близко, что я чувствую ткань его пиджака. Воздух наполняется его ароматом, и меня, как разряд молнии, поражает ностальгия, но я остаюсь непреклонной.

— Я не могу забыть.

— Тебе нужно вернуться к своей жизни.

— Просто поговори со мной — это все, чего я хочу.

— Скажу только раз. То было в прошлом. А «сейчас» не существует.

Он отпускает меня, словно прикосновения приносят ему боль.

— Ты все тот же самодовольный, наглый, заносчивый ублюдок.

— Нет, — ядовитым тоном произносит Тобиас. — Я намного хуже и всегда таким буду. Возможно, многое ты помнишь, но, кажется, об этом забыла.

Он поворачивается на каблуках итальянских ботинок и идет обратно к машине.

— Ты заманил меня тем предложением. Знал, что в конечном счете я захочу избавиться от бремени, когда ты не осуществил задуманное, не забрал у отца компанию. Почему ты не надавил на него?

Тобиас останавливается и поворачивается ко мне.

— Какое это имеет значение? Теперь компания моя.

— Боже, да ты смешон. Должно быть, тебе претит думать, что я стала взрослой женщиной и ты больше не сможешь мной манипулировать.

— Я получил, что хотел. Так что твоя точка зрения спорна.

— Не совсем, — глумлюсь я. — Я не отпущу тебя, пока не дашь ответы, которые я заслуживаю. Я и так долго была в неведении.

Мы смотрим друг на друга, и я знаю, что Тобиас видит на моем лице несогласие.

— Сесилия, уезжай домой. — Он садится в машину, хлопает дверью и срывается с места.

Глава 36

В холодном поту я сдергиваю пуховое одеяло, ноги болят, а с губ срывается мучительный крик. Я всю ночь гонялась за Шоном по лесу, умоляла его остановиться, а он не оборачиваясь продолжал бежать.

— Проклятье! — Швыряю через всю комнату бутылку с водой, она ударяется о стену, а потом падает на ковер прямо перед залитыми лунным светом стеклянными дверями, и из нее вытекает оставшаяся вода.

Я неустанно сражаюсь со своим подсознанием. В активное время суток намного легче, но ночь за ночью я в каком-то смысле скорблю по одному или по всем ним.

И это жалко, поскольку во сне меня почти всегда отвергают.

Я прошу, умоляю их не покидать меня, любить, простить. Хотя бы раз хочу разозлиться, сказать им, что они лжецы, что они не заслужили ни меня, ни моей верности, самоотверженности, моего навеки преданного сердца. И все же я всегда гоняюсь за ними, умоляю о прощении и отпущении грехов, умоляю ответить на мои чувства взаимностью.

Даже демонстрируя в часы бодрствования свои сильные черты характера, ставя на колени зрелых мужчин во время деловых сделок, во снах я всегда слаба. И сознание не сменит гнев на милость, а будет и дальше заставлять вспоминать прошлое. Оно не вернется к истине ни сегодняшнего дня, ни вчерашнего. Не в силах побороть подступающие эмоции, я набираю номер и молюсь, чтобы она взяла трубку.

— Что случилось? — сонным голосом говорит Кристи.

— Мне только хуже. В этом городе становится только хуже.

— Я здесь.

— Извини, — посмотрев на часы, вздыхаю я. — Знаю, уже поздно.

— У меня тут ребенок грудь сосет, а я смотрю всякие видео, так что, поверь, я не злюсь.

— Поцелуй его за меня.

— Обязательно.

Несколько секунд мы сидим молча. Она ждет.

— Какая же я дура. Все живут дальше.

— Я твоя лучшая подруга и говорю тебе, что ты вела себя как робот с той минуты, как вернулась из той дыры. С того года ты изменилась. И я не говорю, что не люблю тебя или твои недостатки, но я вижу твое лицо, когда, по-твоему, никто не видит. Ты встречалась с тремя парнями, которые заморочили тебе голову и растоптали сердце, а один погиб в аварии, и ты так и не оплакала его должным образом.

Меня снедает чувство вины, но эти тайны я обязана сохранить.

— Могу я кое-что спросить, Си?

— Глупый вопрос, конечно.

— Ты беременна?

— Что? Нет! Нет, конечно. — Я слабая. И такая слабая не могу с ней разговаривать. Я слишком долго хранила свои секреты. — Просто очередной дурной сон приснился. Оклемаюсь.

— Слушай. Однажды дети, которые мешают спать и сосут мою грудь, пока она в кошмар не превратится, вырастут, а значит, когда ты разбудишь меня посреди ночи, я тебя прикончу. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если будущее с Колином сюда не входит — ладно. Если тебе нужно вернуться в этот балаган, чтобы примириться с прошлым, — ладно. Но убедись, что это пойдет тебе на пользу, Сесилия. Ты достаточно натерпелась с этими мерзавцами.

— Так и поступлю.

— Хорошо. Помни, почему ты оттуда уехала.

— Уж поверь, этого я забыть не смогу.

— И не забывай, кто ты, мать твою, такая. Генеральный директор и настоящая сорвиголова. Ты каждый день доводишь до слез взрослых мужиков.

— Спасибо. Люблю тебя.

— И я тебя.

* * *

Я почти завершаю свою презентацию и чувствую на себе его тяжелый взгляд. Сегодня наше первое утреннее совещание. Тобиас уже уволил всех членов правления. Перед нами стоит задача переделать завод из корпорации в открытое акционерное сообщество. Я не удосуживаюсь поинтересоваться у него, как он поступит с остальными заводами, потому как уверена: стоит Тобиасу увидеть мои планы на завод в Трипл-Фоллс, и он произведет такие же изменения с остальными. Райан сидит за столом вместе с Шелли, одной из помощников Тобиаса, пока я показываю презентацию, над которой работала полночи. Это мой пошаговый план, нацеленный на исправления ошибок прошлого «Хорнер Тех». Благодаря ему у верных сотрудников появится премиальная система, вместе с улучшенной медицинской страховкой и пенсионным обеспечением.

— Жизнь сотрудников не изменится в одночасье, но год может многое изменить.

Я останавливаюсь, озвучив вслух эту мысль и чувствуя пристальное внимание мужчины, который, как мне казалось, существовал лишь в моих снах.

— Си? — спрашивает Райан, пока я стою, с головы до ног охваченная воспоминаниями о теплой летней ночи, наполненной сентиментальными поцелуями, вином, светляками, волшебством созданного нами места, где мы познавали друг друга и никого, кроме нас, не существовало.

— Си? — снова зовет Райан, и я пытаюсь прийти в себя.

— Извините. — Я откашливаюсь, чувствуя, как горит половина лица и шея. Не смотрю на Тобиаса, но весь обветшалый конференц-зал буквально потрескивает с тех пор, как он сюда вошел.

— В течение следующего года, — продолжаю я, — мы не только дадим сотрудникам стимул остаться, но создадим и заложим в бюджет двенадцать новых руководящих должностей.

— У меня и так заложено это в планы, — впервые заговаривает Тобиас, и я поднимаю на него глаза.

— Просто хотела дать вам несколько дополнительных вариантов. Это моя работа.

Возражения из него так и рвутся.

— Я занимаюсь этим дольше твоего. Это все?

— Хорошо, позволь я перефразирую, — огрызаюсь я. — Мы приводим в исполнение план Б.

Вмешивается Райан, схватив Тобиаса за яйца.

— Это условие контракта.

Тобиас даже не смотрит в сторону Райана, испепеляя меня взглядом.

— Я создаю рабочие места, а не рушу ваши планы.

— Спорно, — возражает он и встает.

— У меня еще осталось пятнадцать минут, — протестую я. Он проходится взглядом по моему облегающему брючному костюму. Сегодня утром я потратила чуточку больше времени на свой внешний вид, чем обычно.

— Ты делаешь все, что хочешь. Зачем тебе мое присутствие?

— Ваше присутствие на этих совещаниях тоже условие контракта, — напоминает Райан, и Тобиас наконец-то смещает фокус внимания. И результат неприятный.

— Когда она закончит, вы будете лизать подошву ее туфель?

— У нее нет фут-фетиша, — с улыбкой отвечает Райан.

Тобиас переводит глаза на меня. Одним взглядом он выносит мне приговор. И теперь знает, что я спала со своим юристом. Я испепеляю Райана взглядом, а он пожимает плечами, окинув меня внимательным и оценивающим взором, который не упускает Тобиас.

— Джентльмены, перестаньте мериться пенисами, — рявкаю я. — Речь не о том, у кого здесь больше полномочий. Речь о тысячах работников, их будущем и правах. Я не обязана быть правой. Давайте просто договоримся, что будет лучше для них.

Шелли вносит свою лепту:

— Согласна. Наши планы очень похожи. Я сверю наши программы и надеюсь, избавившись от мешающих нам фетишей, мы сможем работать сообща.

— Не лезь не в свое дело, — рявкает на нее Тобиас.

— Я не вылизываю никому задницы, мистер Кинг, поэтому вы меня и наняли. — Она и бровью не ведет. — Сесилия, считаю ваш план блестящим, и поскольку именно я собираю всю информацию и распространяю ее, то с радостью бы послушала ваши оставшиеся четырнадцать минут.

Я кусаю губы, чтобы спрятать улыбку, когда Тобиас недовольно смотрит на Шелли, а потом садится в кресло.

— Вам слово.

Почти слышу его мысли: твой ход.

Райан посмеивается, и они с Тобиасом пристально смотрят друг на друга, после чего в ожидании переводят взгляды на меня.

А ведь это только первый день.

Вот черт.

Глава 37

Вскоре после совещания, когда Тобиас входит в кабинет напротив моего, я не могу сдержать улыбку. Стекла от пола до потолка не оставляют преград, давая нам лишь чуточку уединения, поэтому в рабочее время ему не удастся избежать со мной встреч. Я чувствую сомнения Тобиаса, когда Шелли водит его по организованному для него рабочему месту. Чувствую прилив жара от его взгляда, когда он наконец занимает свое место. Перевод компании из корпорации в открытое общество занимает немало времени и требует довольно много подписей. Понадобится несколько недель, чтобы тщательно распланировать все нюансы, и я собираюсь воспользоваться этим временем с умом.

Он не сможет избегать меня вечность. Но, черт возьми, точно попытается. Спустя несколько часов мы ведем состязание, яростно печатая на клавиатуре, и время от времени я чувствую, как он поднимает голову и смотрит на меня тяжелым взглядом. Тобиас весь день просидел с открытой дверью и слушал мои разговоры по телефону. Мне нужно закончить со всеми делами перед тем, как полностью передать бразды правления Колину, который по-прежнему со мной не разговаривает. Он попросил свою помощницу писать мне по неотложным вопросам. И я понимаю. Правда, понимаю. Но все равно больно.

Большую часть дня Райан просиживает в кабинете рядом со мной, и с каждым часом ощущаемые искры только усиливаются. Но я продолжаю работу, намереваясь воспользоваться всеми имеющимися у меня ресурсами, чтобы перемены прошли гладко и с пользой для сотрудников. Потому что в прямом смысле этого слова была на их месте. Райан идет в комнату отдыха за очередной чашечкой кофе, а я поворачиваю голову и вижу, как Тобиас неутомимо печатает на ноутбуке. Его плечи напрягаются, стоит ему почувствовать на себе мой взгляд, но работу он не прерывает. Сегодня на нем костюм в тонкую полоску, который добавляет ему величавости и делает похожим на гангстера Старого Света. Как нельзя в точку. У Тобиаса такой ухоженный вид, что он выглядит несколько неуместно среди бардака, в котором мы расположились. На нижнем этаже сильно пахнет плесенью, а потолочная плитка разбухла от влажности и покрылась коричневыми пятнами. Я решаю написать Шелли письмо с просьбой найти в бюджете небольшую лазейку для недорогого ремонта. Отправляю, и в ту же минуту в кабинет возвращается Райан, забыв про наш кофе.

— Си, мы связались с ним. С Джерри Сигалом.

Райан протягивает мне телефон, и я морщусь, когда Тобиас резко поворачивает голову в нашу сторону. Уже собираюсь заговорить с Джерри, но Райан кивает, настаивая, чтобы я включила громкую связь.

— Черта с два я пропущу этот разговор.

И отказать ему я не смею. Мы работали над этим целый год. Чувствуя разъяренный взгляд мужчины напротив, стряхиваю возникшее от этого неприятное ощущение, не позволяя ему довлеть надо мной, и нажимаю кнопку громкой связи.

— Как дела, Джерри?

— Ах ты сука, — шипит он на том конце провода.

Тобиас встает из-за стола и замирает в проходе моего кабинета. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю медленно расхаживать в тот момент, когда Шелли входит в кабинет с кучей папок в руках.

— Не будь таким брюзгой, Джерри. Ты же не будешь отбывать срок в тюрьме. Лучше возьми с собой в отпуск жену, которой давно пренебрегаешь. Похоже, после такого отдых ей понадобится. Это же ее вторая попытка покончить с собой за этот год? Тебе и правда стоит проводить больше времени дома.

— Я тебя прикончу, Хорнер.

Я смотрю на Тобиаса, глаза которого полыхают огнем, и ухмыляюсь.

— Боюсь, тебе придется встать в очередь, а она довольно длинная. И растет с каждой минутой.

Райан с торжествующей улыбкой садится в кресло рядом со мной, а Джерри продолжает свою тираду:

— Мало того, что твой подлый отец…

Я машу рукой, хотя он меня не видит.

— Роман увидел в тебе паразита и атаковал, поскольку ты был легкой добычей. Поэтому вместо того, чтобы зализать раны, вернуться с продуманным планом и стать более достойным соперником, ты решил его обыграть и оказался еще большим пустозвоном. Полагаю, в эту минуту у тебя разрывается телефон от звонков инвесторов, готовых расторгнуть сделки. Может, лучше провести время с пользой вместо того, чтобы сыпать пустыми угрозами?

— Да я…

— Повторю: тебе придется встать в очередь. — Я кладу руки на стол и смотрю на Тобиаса. — И давай-ка кое-что проясним, твою мать. Я не мой отец и совершенно на него не похожа. Еще одна угроза с твоей стороны — и я закончу дело, в котором он провалился.

Прерываю разговор, и Райан, качая головой, встает. Мы радостно переглядываемся, а потом взрываемся хохотом.

— Мы сделали это, — расплываясь в улыбке, говорит он.

— Без тебя бы ничего не вышло, — отвечаю я. — Ладно, ты знаешь, что делать. Только убедись, что у нас все чисто.

— Принято, — говорит он и надевает пиджак. — И схожу-ка я за бутылкой. Чего-нибудь дорогого. Того французского вина, что ты любишь. Как оно называется?

Я глотаю ком, не желая смотреть на Тобиаса.

— Louis Latour, но здесь ты его не найдешь.

— Что-нибудь да отыщу, — заверяет он.

Я замечаю, как самодовольно салютуют друг другу Тобиас и Райан, когда последний проходит мимо него. Наконец смотрю на Тобиаса, который стоит на пороге и выглядит так, словно вот-вот вспыхнет пламенем. Я почти забыла про Шелли, которая затаилась за Тобиасом.

— Понятия не имею, зачем я сюда пришла, так что у меня есть уважительная причина уйти.

Стоит ей ретироваться, как Тобиас проходит в кабинет и с такой силой хлопает дверью, что дребезжат стекла.

— Какого хрена ты делаешь?

— Делаю свою работу.

— Сесилия, не связывайся с Джерри…

— О, ну ты-то связался. Ты принял решение. Вот только я опередила. Останься и отпразднуй с нами.

— Не стоит с ним связываться…

— Как раз с ним и стоит, — возражаю я. — Целься в голову, а в не ноги. Твои слова. Я прекрасно осознаю свои действия. У меня есть все основания, чтобы ему на стол сейчас положили дело федеральной юрисдикции, а я дожила до следующего дня. Если со мной или с кем-то в компании что-то случится, если кто-нибудь к нам просто приблизится, он отправится в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

— Это чертовски опасно, — огрызается Тобиас, в два шага подходя к моему столу и положив на него ладони.

— Я в курсе, что завожу одного врага за другим. И делаю все необходимое, чтобы обеспечить безопасность себе и тем, кто на меня работает. Но это моя временная подработка, так что не лезь не в свое дело. Да и кто ты такой, чтобы читать мне нравоучения о том, чем я исподтишка занимаюсь?

— Я выдал тебе эту информацию под строжайшим секретом, — с яростью говорит Тобиас.

— Старого папочкиного компаньона давно пора убрать, Тобиас. Так что информацией я воспользовалась во благо. Вот только не говори, что не знал, чем я все это время занимаюсь.

— Другие были мелкими рыбешками.

— Тебе было известно только о мелюзге, — парирую я. — Те, кого я намеренно тебе скормила. Нынче тебе известно не все. Отныне нет.

— Джерри не просто чертов глава, Сесилия. Он еще и шея. Нельзя сломать шею и рассчитывать…

Нахмурившись, я качаю головой.

— Я жду противодействия. Жду, что кто-то меня проведет. И однажды такой человек найдется, — повторяю я его слова, сказанные много лет назад. — А еще я знаю: то, о чем я не знаю, меня ранит. Но я играю в эту игру, сидя за шахматной доской, Тобиас, уже несколько лет. Я не хочу и не нуждаюсь в твоем разрешении. И уж точно не желаю слышать твоих советов. На кого вести охоту, решаю теперь я.

— Ты ищешь войны.

— Я давно ее объявила и уже веду бой. Я вышла с пушкой наперевес, потому что другого способа нет. Я играю свою партию.

Мы смотрим друг на друга, и, клянусь, я вижу в его глазах гордость, но она быстро исчезает.

— Так вот что ты увидела в конференц-зале отца много лет назад.

Я киваю.

— Мне снились тысячи снов, но этот был первым.

— Ты не говорила мне. — У него хватает наглости говорить обиженным тоном.

Я обхожу стол и, прислонившись к его краю, рядом с Тобиасом, скрещиваю на груди руки.

— Извини, если это не та роль, которую ты уготовил мне, отправив жить в другую вымышленную реальность. — Я презрительно фыркаю. — После моего отъезда что ты рассчитывал увидеть в моем будущем? Гараж на две машины, ограду из штакетника, качели из шин перед домом? Все это у меня будет, когда я буду готова, но пока я заняла свою позицию. И голова Джерри будет моей. От надежного источника я знаю, что именно он прислал тогда Майами.

— Господи боже мой. — Тобиас прижимает ко лбу кулаки.

— Обсуждай это с кем хочешь, но не смей читать мне проповеди о том, что опасно. — Я отхожу от стола. — Я подружилась с опасностью. Теперь мы с ней друзья с привилегиями и спим в одной постели. В сумочке у меня лежит «беретта», заряженная настоящими пулями. Я заплатила за нее реальными деньгами. В моем клубе мы знаем ценность женского интеллекта. И я не собираюсь прятаться — хочу, чтобы они видели, кто их уничтожил.

Тобиас хватает меня за шею, всматриваясь в мое лицо.

— Хочешь похвалы? Хочешь моего одобрения за совершение таких глупых ходов?

— Это не глупые ходы. Просто не твои. — Мы так близко, что любой, кто зашел бы сейчас в кабинет, ощутил эти искры. Подавшись назад, убираю с шеи один его палец за другим и отхожу. — Смею вас заверить, мистер Кинг, на какое-то время это мой последний ход. Я часто размышляла о других своих снах.

Он смотрит на мое обручальное кольцо, а потом, отвернувшись, распахивает дверь и идет в свой кабинет. Я недоуменно смотрю, как он резко открывает бар и выключает свет. Секундой позже возвращается в мой кабинет и со стуком ставит на стол бутылку Louis Latour.

— Видимо, необходимы поздравления.

Я не утруждаю себя тем, чтобы поправить его.

— Полагаю, штопора у тебя нет?

Тобиас наклоняется и произносит зловещим тоном:

— Если продолжишь лезть в мои дела, Сесилия, тебе же будет хуже.

Я пожимаю плечами.

— Не сомневаюсь.

Тобиас поворачивается и выходит из моего кабинета. Сев за стол и крутя кольцо на пальце, я смотрю на его темный пустой кабинет. Весь следующий день он пустует.

Глава 38

—Хорнер, — зовет надзиратель, когда подходит к концу четвертый час моего пребывания под стражей.

Райан наблюдает через небольшое окошечко, как я принимаю под расписку свои вещи и складываю их в пластиковый пакет, а потом меня выводят через другую дверь. Стоит нам очутиться на улице, и он тут же начинает меня отчитывать.

— Каким местом ты думала?

— Ты о чем? — спрашиваю я, запахивая пальто.

— Не прикидывайся дурой. Тебя арестовали за двойное превышение скорости и поймали почти с тридцатью граммами травки. Как это ты назовешь?

— Обалденным четвергом?

— Это не смешно!

— Зависит от того, у кого ты спросишь. — Я хмурюсь. — И травка была чертовски хороша. Думаю, придется вернуться в тот магазинчик.

Райан смотрит на меня так, словно я только что его подстрелила.

— Да я просто ностальгировала.

— Да что с тобой не так, черт возьми? — глядя на меня, спрашивает он.

— Расслабься, ты можешь добиться снятия обвинений. Они даже отпечатки пальцев не взяли. Это демонстрация силы. Он хотел отправить послание.

— Ты про…

— Цыц, — смеюсь я и рыскаю глазами. — Не смей произносить его имя.

— Сесилия, ничего смешного тут нет. Я поискал на него информацию. Ему принадлежит полгорода, включая отель, в котором я остановился.

— А еще полиция. Я в курсе. И я просила тебя не искать информацию.

— Выходит, ты знаешь, что «Исход Инк…»

— Да.

— Он более крупный игрок, чем был Джерри.

— Ключевое слово для Джерри — «был», — подмечаю я.

— Я ему не доверяю. — Райан берет меня под локоть и ведет на парковку.

Я тут же становлюсь серьезной.

— Я тоже.

— Тогда зачем тычешь палкой в медведя?

— Я же говорила: он мне должен.

— Он упек тебя в тюрьму. Вряд ли тебе стоит планировать сбор долгов.

— А я все же спланирую. Ты разве не видишь, как все удачно складывается?

— Ага, вижу, с чего ты так решила, — язвительно огрызается он.

— Тобиас совсем другое дело. Но мне нужно твое доверие.

— Этот город начинает сводить меня с ума.

— Чувствуешь, будто за тобой следят, да?

— Не смешно.

— О, как раз наоборот. Я довела его до того, до чего хотела.

— Если только до раздражения.

— Именно.

— Очень надеюсь, что ты осознаешь свои действия.

— Осознаю. Вроде как.

Он вздыхает.

— Я могу снять обвинение в хранении и свести штраф до чего-то менее криминального, но машину обратно ты не получишь.

Я резко останавливаюсь.

— Что?

— На дороге был фургон, и водители обвинили тебя в уличных гонках. На твою «Ауди» наложили арест минимум на тридцать суток. Возможно, мне удастся снять обвинения, но в таких провинциальных городках из тебя ради выполнения плана высосут штрафами все деньги.

— Ну и ладно.

— Не ладно, это ужасно опрометчиво. Что ты творишь? — спрашивает Райан, ведя меня к своей машине. Я тянусь за ключами, но он качает головой. — Черта с два. Тебе и так повезло не лишиться прав.

— Ладно, — вздыхаю я и залезаю в машину, когда он открывает дверь.

— На тебя это не похоже. Что происходит?

— Прости, папочка. Давай просто заплатим штраф, и я найду себе машину.

— Я уже взял машину напрокат. Но, Си…

— На меня что-то нашло, — смущенно признаюсь я. — Это было глупо. Теперь все.

Сев за руль, Райан внимательно смотрит на меня.

— С тобой что-то происходит с тех пор, как мы сюда приехали.

— Я знаю. Знаю. Просто в последнее время чувствую легкую тревогу.

— Что здесь произошло?

— Слишком многое, чтобы я могла объяснить, и слишком невероятное, чтобы ты поверил.

Присмирев, я поворачиваюсь к нему. Я доверяю Райану жизнь. Он единственный человек, который помогал мне в самых серьезных разборках. Он снова и снова доказывал свою преданность.

— Я теряю тебя?

— Да. Ответь на вопрос.

— Я ответила еще до того, как ты уволился.

— Вот из-за всей этой херни сейчас я и не передумаю.

Он заводит машину и везет меня в дом отца.

— Я не хочу туда возвращаться.

— А мне пофиг. Тебе действительно пора подумать над тем, что ты творишь. Ты просто взяла и объявила войну мужчине, который только и делает, что испепеляет тебя взглядом.

— Не заметила. — Я смотрю в окно, перед глазами проносятся вечнозеленые ели. — Извини за то, что доставила проблем.

— Все нормально, Си, я просто волновался. — Он смотрит на меня. — Скажи, как мне помочь исправить реальную проблему.

— Ты не можешь. Никто не может. Он знает, чего я хочу, и пока не даст, я застряла здесь, в этом чистилище. — Кладу ладонь на руку Райана, лежащую на консоли. — Ты можешь ехать домой. Я справлюсь. И доведу дело до конца.

— А теперь вспомни, что только что произошло. Думаешь, я оставлю тебя разбираться с этим в одиночку?

— Есть лишь один способ с этим разобраться, — смиренно произношу я. — Пришло время, Райан. Я должна сделать это сама. — Я отворачиваюсь к проплывающему за окном пейзажу и вижу, что мы уже на дороге, ведущей к дому. — Наша сделка завершена, теперь это личное дело.

Я чувствую на себе взгляд голубых глаз, но решаю не обращать на это внимания, а когда Райан подъезжает к воротам, говорю ему код. Мы приближаемся к дому, и он с восхищением присвистывает.

— Симпатично.

— Это чертовски огромная ложь.

Он хмурится.

— Ты о чем?

— В этом доме нет жизни. Одни призраки. Хочешь экскурсию?

— Хочу, но откажусь.

— Почему?

— Потому что попробую тебя поцеловать. А ты не уступишь.

— Райан…

Он со злостью сжимает руль.

— Как же я это все ненавижу. Ненавижу, что мне придется ехать домой и искать другую работу. — Райан поворачивается ко мне. — Но я уеду. И найду другую женщину, которую полюблю. Женщину красивее, умнее, ту, которая не будет любить другого. Словно это так легко, — с сарказмом цедит он.

Я наклоняюсь и целую его в подбородок.

— И ты найдешь ее, Райан. Знаю, что найдешь. Не довольствуйся малым. И когда ты станешь немного меньше обижаться на меня и любить ее намного сильнее, пожалуйста, поговори со мной. Я уже по тебе скучаю.

— Уверена?

— Да. Я справлюсь. А ты свою работу исполнил.

Он качает головой.

— Мне от этого не по себе. Я могу подождать.

— Здесь я под его защитой. Ему будет трудно в этом признаться, но ты не должен волноваться о моей безопасности. Уж поверь. Мне ничто не угрожает. Езжай домой. Найди работу, но не отказывайся от зарплаты, пока ее не найдешь. И я знаю того, кому ты действительно понадобишься.

— Все будет иначе.

— Колину ты нужен гораздо сильнее, чем мне.

Райан кивает.

— Давишь на чувство вины, Си. — Он поглаживает подбородок. — Черт, такое чувство, будто распадается моя любимая группа.

— Это просто жизнь. Люди приходят и уходят. Но тебя я совсем не хочу терять. Не тебя, Райан. Обещай, что когда-нибудь ты со мной свяжешься.

— Обещаю. Я буду молча стоять и смотреть, как ты выходишь за другого мужчину. Обещаю, что у нас все хорошо. — Он проводит руками по рулю, а потом переводит на меня печальный взгляд. — Я должен был попытаться, да? Разве не поэтому ты здесь?

Я киваю. Часть моего сердца разбивается. Этот излом случился только оттого, что я приехала в Трипл-Фоллс. Освободила Колина. Еще одна потеря в придачу к моему безрассудному сердцу.

— Я люблю тебя, — со всей серьезностью говорит Райан. — Несмотря ни на что.

— И я тебя люблю.

Он поверженно откидывает голову на подголовник и поворачивается ко мне.

— А теперь живо вылезай из моей машины. От тебя разит травкой и подростковым максимализмом.

Улыбаясь сквозь слезы, я выхожу и смотрю на дом. Словно почувствовав мои сомнения, Райан заговаривает за моей спиной.

— Знаешь, он любит тебя. — Я оборачиваюсь. — Я не одобряю эту чертовщину, потому что, позволь внести ясность, я его ненавижу. Этот французский ублюдок слишком много о себе мнит. Но ни один мужчина не может так сильно злиться из-за женщины, которая ничего для него не значит. Он борется со своими чувствами.

— Спасибо тебе за это.

— Я бы пожелал удачи, но этот придурок попал.

Если бы только это было правдой. Тогда, возможно, все мои жертвы окупились бы сполна.

— Позвонишь, когда приземлишься?

— Я тебе напишу. — Он опускает взгляд, когда я выхожу из машины.

Райан был в моей жизни много лет. Не могу представить, что не буду видеться с ним на регулярной основе. Я разрушила свою жизнь и свою компанию. Всех, кого люблю и с кем работаю, из-за кошмарного сна, потому что не смогла забыть прошлое. И мое негодование только растет.

Закрыв дверь машины, я ощущаю всю серьезность происходящего. Райан уезжает, даруя мне, по моей же просьбе, привилегию противостоять этому в одиночку.

Ваш ход, мистер Кинг.

Глава 39

Первые четыре дня следующей недели Тобиас избегает меня всеми возможными способами, запершись в своем кабинете, а потом решает заявиться после пропущенной утром ежедневной встречи. Я не утруждаю себя тем, чтобы отчитать его за это, потому что не вижу смысла. Невзирая на его намерения отгородиться от меня, мы с Шелли долго и упорно разбираемся с финансовыми отчетами и намеченными проектами. И по большей части достигаем желаемого результата. Если бы я сейчас уехала, то она, бесспорно, довела бы дела до конца. Тобиас большую часть своей карьеры работал над похожими рискованными затеями, но я еще не закончила, и удерживает меня здесь верность рабочим. Но Тобиас так искусно меня избегает, что задача у меня существенно усложняется. Однако даже в те дни, когда Тобиас сидит, закрывшись, в своем кабинете, я чувствую его любопытные взгляды и то, что они в себе таят. Понятия не имею, каким образом мне удастся получить ответы, но чем больше проходит времени, тем сильнее я начинаю верить, что никогда их не получу. И оттого мой гнев только растет.

В отчаянных поисках знакомого лица оставляю арендованную машину на парковке и выхожу, заперев ее, а потом открываю дверь магазинчика. О моем прибытии оповещает звон колокольчика.

— Иду! — кричит Тесса из примерочной.

Магазин изменился: его явно недавно отремонтировали, покрасили стены, повесили новый, улучшенный логотип. Я улыбаюсь и рассматриваю на вешалках платья, полная решимости помочь ей выполнить месячную норму. Приятно знать, что кое-что не изменилось.

Тесса выходит из-за угла, ее внимание устремлено на женщину в примерочной.

— Давайте попробуем на размер больше. — Она поворачивается в мою сторону. — Не стесняйтесь… — Заметив меня посреди магазина, Тесса останавливается на полпути, не закончив предложение.

— Привет, Тесса. Давно не виделись. — Я улыбаюсь и машу ей рукой, а через секунду она опускает глаза. Прикусывая губу, проходит мимо меня к вешалкам. Найдя платье нужного размера, снова смотрит мне в глаза.

— Как поживаешь, Сесилия?

Я снова улыбаюсь, озадаченная ее реакцией. Она злится, что я уехала, не попрощавшись? Так мы вроде и не были подружками. Даже ни разу никуда не выбирались.

— Хорошо. Приехала в город на несколько недель и захотела к тебе заглянуть, узнать, как дела.

Тесса опускает голову.

— Дай мне пару секунд.

Может, у меня были завышенные ожидания, но не такую реакцию на свое появление я надеялась получить. Дрожа от неуверенности, перебираю вешалки и беру несколько платьев своего размера, прежде чем Тесса возвращается. Ее волосы стали длиннее, но внешне она нисколько не изменилась. Немного раздалась в бедрах, но все та же сногсшибательная блондинка с голубыми глазами, чуть ниже меня ростом. Она раскраснелась, хотя в помещении прохладно. До того, как увидела меня, Тесса выглядела… счастливой. Она подходит и обращается безразличным тоном:

— Итак, для кого мы сегодня тебя одеваем?

Я хмурюсь.

— Только для меня. Я несколько лет сюда не заглядывала и просто хотела с тобой повидаться, выбрать пару платьев. Обожаю твой ассортимент. Как идут дела?

— Дела уже очень давно идут хорошо, — ее слова сочатся легким презрением. И я чувствую укол, когда она на меня смотрит. — Выглядишь… бесподобно.

— Спасибо. — Мне почти хочется ответить вопросительным тоном из-за того, как она произнесла эти слова.

— Ты всегда была великолепной. — Это не комплимент.

Мне уже не обидно, я чувствую себя оскорбленной. И не собираюсь ходить вокруг да около, как раньше.

— Тесса, я что-то сделала…

— Я готова, Тесса, — выглядывая из примерочной, зовет дама. — Мне нужно твое мнение.

Тесса проходится по мне взглядом, после чего резко его отводит.

— Некоторые люди не понимают, когда пора сдаться, — бурчит она. — Сейчас вернусь.

Я на секунду задумываюсь, не спрятаться ли в укрытие до ее возвращения. Меньше всего мне нужен очередной конфликт с тем, кого я когда-то считала другом. Но Тесса обращается со мной так, будто я испортила ей настроение.

Я беру еще несколько платьев, пока Тесса рассчитывает женщину. С полными руками подхожу к прилавку, и она пробивает мне чек. Когда она укладывает платья в пакеты, мое внимание привлекает бриллиант на ее пальце, и вот тогда меня осеняет.

Ох, карма, ну ты и вероломная стерва.

Когда несколько лет назад я пыталась свести ее с Тайлером, то направила не к тому мужчине.

— Тесса…

— После твоего отъезда в магазин вошел не Тайлер. Теперь я Робертс, — говорит она и смотрит на меня своими пронзительными голубыми глазами. — Мы назвали нашего сына Домиником. На следующей неделе ему исполнится четыре. Бэйли два года. Ее мы назвали в честь его бабушки. Но ты с ней так и не познакомилась, да?

Стараясь подавить ком в горле, я качаю головой, а жена Шона протягивает руку.

— С тебя сто семьдесят три доллара.

Порывшись в сумке, я протягиваю Тессе карту, и она проводит ею по терминалу.

— Тесса, я не знала…

— Я частенько задавалась вопросом, что скажу тебе, если ты вдруг вернешься. — В ее тоне больше нет обвинения, лишь любопытство. Тесса обходит прилавок, держа в руке пакет. — Думаю, не имеет значения, что ты встретила его первой — главное, что теперь он мой. — Не слышу в ее голосе ни намека на страх или ехидство. Она уверена в своем браке.

— Я рада за вас.

Кусаю губу, когда она протягивает мне пакет.

— Когда будешь уезжать, заскочи за еще одним платьем. За мой счет. Это меньшее, что я могу сделать. В конце концов, благодаря тебе у меня есть семья.

С противоречивыми эмоциями я отвожу взгляд. Что тут скажешь? Да ничего. Теперь я чувствую себя изгоем еще больше, чем раньше.

Жена Шона.

Наверное, она посвящена в такое количество тайн, что я не могу и вообразить. Держа пакет, я молча поворачиваюсь к выходу, но Тесса останавливает меня фразой:

— Извини, Сесилия. Ты этого не заслужила. Но я не могу смотреть на тебя и не вспоминать начало наших отношений. — Тесса судорожно вздыхает. — Чтобы сблизиться с ним, мне понадобилось много времени. В какой-то момент я чуть не сдалась. А когда узнала, что это ты… — Мы встречаемся взглядами. — Думаю, я начала немного злиться на тебя и на то, какое место ты занимала в его жизни. Все эти дни, что я одевала тебя… — Тесса качает головой, словно прогоняя воспоминания, и пожимает плечами, но я чувствую, как тяжело ей это дается. — Провинциальные городки та еще дрянь, верно? Но это было давным-давно. Не могу винить тебя за то, что ты с ним встречалась.

На глаза наворачиваются слезы, когда я оглядываюсь на нее и представляю, каких усилий ей стоило создать отношения с мужчиной, который отгородился ото всех из-за потери лучшего друга и женщины, которая, как ему казалось, его предала.

— Не знаю, что и сказать. — Меня мучает вина, и Тесса задумчиво кивает. Я хватаюсь за дверную ручку. — Ты должна знать, что я тебе не угроза. Я бы никогда…

— Он бы никогда, — убежденно поправляет она меня. — Но ты вернулась не из-за него.

Она знает.

Тессе известна моя история. Я могла бы назвать ей множество причин моего внезапного появления в городе, которые никак не связаны с ее мужем, но она не дура и не жаждет мести.

— Будь осторожна, Сесилия. Тебе прекрасно известно, что не все таково, каким кажется.

Это не предупреждение. Это предостережение от старой подруги. Она дает совет, и я его принимаю. Тесса мне не угрожает, но точно возмущена моим прибытием в город.

И не только она.

Остановившись у приоткрытой двери, из-за которой на меня дует зимний ветер, я произношу единственное, на что еще способна:

— Береги себя, Тесса.

Глава 40

Захмелевшая, вхожу в темный сырой бар, и меня накрывают воспоминания. Все осталось почти без изменений. Помещение уставлено теми же небольшими круглыми столиками и дешевыми деревянными стульями. Стены светятся множеством неоновых вывесок. Единственное, что появилось, — сцена с тонким ковровым покрытием и караоке-центр возле музыкального автомата.

— Сесилия?

Стоящий за барной стойкой Эдди внимательно смотрит на меня. Я приветствую его улыбкой, а в голове мелькают обрывки прошлого. Из музыкального автомата играет песня «Boys of Summer» Дона Хенли[49], возвращая в прошлое. Слова неотступно преследуют и обволакивают, и я погружаюсь в жизнь, которую здесь прожила.

— Привет, Эдди.

— Тебе нельзя быть здесь, — предупреждает он, как только я подхожу к бару. — Ему это не понравится.

И тени сомнений нет, кто этот он.

— Ага, ну а у меня разногласия с дирекцией, и, думаю, пора их разрешить. Я буду виски с колой.

Он медленно качает головой, вытирая поллитровый стакан.

— Ты серьезно не станешь меня обслуживать? — Я расстроенно вздыхаю. — Эй, Эдди. Я думала, мы друзья.

Пора уже понять. Я начинаю слепнуть от блеска алой буквы на своей груди. Из магазина Тессы я вышла, чувствуя себя вавилонской блудницей. Судя по отношению людей, в компании которых раньше чувствовала себя в безопасности, я скатилась до уровня банальной фанатки Братства.

— Тебе нельзя быть здесь, Сесилия, — повторяет он.

— Не волнуйся, я принесла с собой. — Я достаю из сумки наполовину початую коричневую бутылку и показываю ему.

— В мой бар запрещено приносить алкоголь.

Вытаскиваю бумажник и кладу сотку.

— Тогда продай его мне.

Эдди с неохотой достает из-за бара бутылку виски и стакан, и я протягиваю ему деньги. Он качает головой, отказываясь.

— Спасибо, Эдди.

— Он мне за это яйца оторвет.

— Но ты прекрасно хранишь секреты, не так ли?

Он что-то ворчит, и я снова пихаю ему деньги.

— Сдачу можно?

Эдди меняет купюры в кассовом аппарате. Я беру несколько однодолларовых купюр, а остальное запихиваю в коробку для чаевых.

— Я тоже рада тебя видеть.

Поднимаю бутылку и стакан, а Эдди уходит, чтобы разобраться с мужчиной, который залез за барную стойку и с намеком на меня посматривает.

С намеком, которым я пренебрегаю.

Я кладу свои вещи на ближайший к музыкальному автомату стул, со стаканом в руке ищу в бесконечном списке песен и замираю, увидев ее.

«Keep on Smilin’» группы Wet Willie. Песня, под которую мы с Шоном танцевали на улице. На следующий день после фестиваля я искала ее и на протяжении нескольких недель слушала на повторе, вновь проживая быстротечные минуты, которые мы провели вместе, прежде чем он покинул меня.

И я только что поцапалась с его женой.

Его красивой женой, от которой у него двое детей.

Я выпиваю залпом большую часть виски, пытаясь загасить одну жгучую боль другой. Какого черта именно мне приходится так дорого расплачиваться за наше общее прошлое?

Потому что так и должно быть.

Потому что я злодейка.

Потому что я вторгаюсь в нынешнюю реальность своей одержимостью прошлым.

Я нажимаю на цифры, оглядываю почти пустой бар, снимаю блейзер и сажусь на стул.

Когда начинает играть музыка, глаза мгновенно наполняются слезами.

Я не могу сейчас его искать и ужасно боюсь с ним столкнуться. Ужасно боюсь его реакции. Если он будет вести себя так же язвительно, как его красавица жена, не знаю, смогу ли я пережить эту встречу. Паводковые воды, которые разлучили нас несколько лет назад, стали стоялыми, мутными и неузнаваемыми. Их никак не преодолеть и не обойти.

Я не могу вернуться. Не могу продолжить жить без ответов. Глажу большим пальцем обручальное кольцо и решаю утром убрать его в коробку. Это станет самым болезненным шагом на пути к полному отказу от будущего — от Колина, — прежде чем я примирюсь с прошлым. Но так нужно и уже давно пора это сделать. Я вернулась не для того, чтобы тонуть. Я вернулась, стремясь найти способ сражаться. Я сижу, погрузившись в мысли, когда вдруг чувствую знакомый парфюм и слышу шепот голоса.

— Можно пригласить тебя на танец?

Поворачиваю голову и от удивления распахиваю рот, узнав мужчину.

— Тайлер?

— Привет, Си, — тихо говорит он, положив руки на стол и возвышаясь надо мной.

В его глазах столько тепла. Отшатнувшись, вскакиваю со стула и накидываюсь на Тайлера, который с легкостью ловит меня и заключает в медвежьи объятия.

Я стискиваю его так сильно, что у него вырывается удивленный смех.

— Я почти не узнала тебя в костюме.

— Привет, малышка, привет, — приглушенно шепчет он мне на ухо, сжимая еще крепче.

Я отстраняюсь и чувствую, как щиплет от слез глаза, когда Тайлер окидывает меня взглядом.

— Ты даже не знаешь, как я рада тебя видеть.

Он улыбается.

— Ты в десять раз сногсшибательнее, чем в нашу прошлую встречу. Боже, да ты чертовски красива.

— Спасибо, — наслаждаясь его присутствием, отвечаю я. Замечаю на его подбородке шрам. Зарубцевавшийся от времени. Провожу по нему пальцем. — Что случилось?

— Боевые шрамы, — тихо говорит он.

Мне интересно, не связан ли он с нашей последней встречей, но спросить не смею. Тайлер снимает пальто и садится.

— Я ненадолго.

— Выпьешь? — Наливаю в свой стакан немного виски и протягиваю ему. Я не прочь выторговать несколько минут со старым другом.

Он берет протянутый стакан и опрокидывает его в себя, не отрывая от меня глаз.

— Ты ведь понимаешь, что он придет?

— Не уверена. Наверное, он не станет так утруждаться. Он постоянно отказывал мне. Я лишь хочу поговорить, но он и в этом не готов уступить.

— Си, тебе опасно тут находиться.

— Мой отец мертв, — тихо шепчу я. — Все кончено. Я продала компанию и приехала утрясти некоторые моменты. Выпей еще. — Наливаю и снова протягиваю ему стакан.

Тайлер ухмыляется и принимает виски.

— Вопреки увеличивающейся популяции этот город все же маленький. Твое возвращение — важная новость. Ты заставляешь людей нервничать.

— Я держала рот на замке, и тебе это прекрасно известно. Я приехала не для того, чтобы разбалтывать тайны Братства. Я здесь, чтобы получить ответы.

— Я это знаю, ты это знаешь, но это неизвестно любопытным взглядам.

Он кивает, и я вижу, что несколько мужчин в баре за нами наблюдают. Не дрогнув, смотрю в заинтересованные глаза каждого, а потом возвращаю внимание на Тайлера.

— О, я в курсе. Сегодня сцепилась с миссис Робертс.

Тайлер морщится.

— Да, — произношу я, отпивая прямо из горла. — Именно так все и прошло.

— А здесь ты зачем?

— Чтобы выпить?

Тайлер изгибает бровь.

— Ладно, — говорю я и заливаю в себя еще больше виски. — Возможно, я здесь, чтобы устроить ссору.

— Сесилия, он изменился.

— Мы все изменились.

Тайлер медленно вращает стакан на столе.

— Я бы соврал, если бы сказал, что не рад нашей встрече. Но это плохо кончится.

— Проклятье, — говорю я и со стуком ставлю бутылку. — Да пошел он. Понял? Он не единственный, кто перенес потерю. Разве ты не считаешь, что я заслуживаю получить ответы?

— Лучше бы ты их не искала.

— Почему? Почему все вечно решает он?

— Ты знаешь причину.

— Я остаюсь на месте.

Тайлер с беспокойством смотрит на меня.

— Я могу тебе помочь?

Качаю головой.

— Я заслуживаю получить ответы от него. Это он приговорил меня к страданию. — Слышу в своем голосе гнев. — Он мне должен, и без ответов я не уеду. — Глотаю ком в горле и трясу головой. — Я скучаю по ним, — говорю я и подношу ко рту стакан. — Приехав сюда, я расчувствовалась. Я прекрасно понимаю, что нежеланный гость, но в тот день, когда ты усадил меня в мой джип… — В наших глазах боль от воспоминаний. — Тебе прекрасно все известно, и ты вообразить не можешь, как тяжело пребывать в неведении столько лет.

Его глаза блестят от вины.

— Все полетело к херам. Мы не хотели, чтобы все это на тебя свалилось.

— Не смей думать, что я не испытываю благодарности. Ты спас мне жизнь. Доминик… — я задыхаюсь, произнося его имя. — Но это не меняет того факта, что я достойна получить ответы.

— Наверное, не мне с тобой спорить, — вздыхает Тайлер. — Но кое-что лучше оставить в прошлом.

На миг он опускает глаза, продолжая вращать стакан.

— Прими мои соболезнования по поводу Дельфины.

Он тут же трезвеет, берет у меня бутылку и снова наполняет свой стакан.

— Ты сделала мне подарок, когда в тот день привела к ней домой.

«Просто хотел сказать тебе спасибо».

Так он сказал мне несколько лет назад, когда мы с Тобиасом были на кухне. Тайлер благодарил меня тогда за Дельфину.

— Вы снова сошлись?

Он кивает.

— Мы были вместе почти два года, а потом она умерла у меня на руках. Словами не передать, как дороги мне эти несколько лет с ней. Она перестала пить и стойко сражалась с болезнью. Это были самые безмятежные годы моей жизни. — Тайлер сглатывает и продолжает сиплым голосом: — Но я никогда о них не пожалею. И это время с Дельфиной я получил благодаря тебе. Она сказала, что я исцелил ее, перед тем как умерла. — Вижу, как от горя дергается его адамово яблоко. — Ей не было страшно.

По моей щеке течет слеза, а Тайлер смотрит сквозь меня, в свое прошлое с Дельфиной.

— Я так счастлива, что ты получил этот шанс. — Забираю у него стакан и подношу к губам. — Знаешь, я хочу того же. Душевного равновесия после стольких потерь.

— Я тебя поддержу, — отвечает Тайлер. — Но только действуй осторожно.

— Я и так слишком долго осторожничала, — с вызовом заявляю я.

Он встает и целует меня в щеку.

— Мне надо идти.

— Нет, останься, пожалуйста, — взмаливаюсь я. — Я куплю тебе отдельную бутылку. Ты слышал, что теперь я богатая женщина?

Он кивает, его взгляд пронизан состраданием.

— Не смотри на меня так. Я в порядке.

— Как скажешь. Только прошу, будь осторожной.

— Я его не боюсь.

Тайлер с озорством улыбается.

— Ты все та же невероятно красивая, дерзкая, упертая девушка, какой была несколько лет назад.

— Говоришь так, словно это недостаток.

— Мне правда пора.

Я встаю и притягиваю его к себе. Тайлер обнимает меня, а я встаю на цыпочки и шепчу ему на ухо:

— Я по тебе скучала. Когда уехала, казалось, что я и тебя потеряла.

— Взаимно, — шепчет он в ответ.

— Останься, пожалуйста. Давай пропустим еще по стаканчику?

— Не могу. Через час улетаю из Ашвилла.

— Ты живешь не здесь?

Тайлер качает головой.

— Уже несколько лет.

Несколько лет.

— Расскажешь, чем занимался эти годы?

— Всяким-разным.

Я закатываю глаза.

— И зачем я спросила?

— Будет лучше, если ты не станешь задавать вопросов.

— Я бы сказала «не пропадай», но прекрасно все понимаю. — Тайлер напоследок меня обнимает. — Желаю тебе всего наилучшего, Тайлер. Будь счастлив, хорошо?

— Я прикрою тебя, Си. Всегда.

— Знаю.

Он подмигивает и, как большинство мужчин в моей жизни, исчезает.

Я прогоняю эмоции, зная, что за мной наблюдают. Налив себе еще стакан, обхватываю его, подняв средний палец, показывая свое отношение к назойливым взглядам, а потом отчетливо слышу смешки. После очередного глотка становится легче не замечать пристальное внимание со стороны выстроившихся у бара мужчин.

Минуты идут, и я откидываюсь на спинку стула, покачиваясь под музыку, под музыку Шона. Ноги стали ватными от алкоголя. В течение следующих нескольких минут роюсь в сумочке и вытаскиваю зажигалку Шона. Открываю ее и закрываю, поглядывая на парня за ближайшим столиком.

— Привет, — улыбаясь, здороваюсь я.

Он улыбается в ответ.

— Привет.

— Слушай, мой вопрос может показаться неожиданным, но ты случайно не знаешь, где можно достать немного травки?

Парень улыбается и встает с пивом в руке, а через несколько шагов оказывается рядом.

— Наверное, я смогу тебе помочь, — говорит он, его глаза загораются, когда я изучаю его руку. Татуировок нет, и, совершенно не подозревая, он попадает в ловушку.

— О, правда? И за сколько?

— Бесплатно, если покуришь со мной.

Я качаю головой, уже жалея о своем решении начать общение. Райан прав. Я веду себя глупо и безрассудно. Но после сегодняшнего дня мне все больше плевать. Тревожит лишь выражение глаз незнакомца.

— Я ищу не этого.

— Все путем. Я не кусаюсь.

— А вот я кусаюсь. И мой ответ: нет, спасибо. Забудь, что я спрашивала. Дурацкая была идея.

— А мне она вполне нравится.

— Поверь, лучше не стоит.

Он придвигается ближе, блуждая взглядом по моему телу, и я понимаю, что парень не слышал ни слова из того, что я сказала.

— Я сказала «нет». — Когда он оказывается еще ближе, мое шестое чувство просыпается, и начинает звенеть тревожный звоночек. — Держись от меня подальше.

— Не надо так себя вести, — говорит он, ставит пиво на мой столик и наклоняется с очевидными намерениями. — Мы просто узнаем друг друга поближе.

— Джек, — окликает парня стоящий за баром Эдди. — С этой лучше не связываться.

— Да, Джек, — подтверждаю я, чувствуя, как по спине ползут слабые, если не воображаемые мурашки. — Тебе стоит уйти.

Джек переводит взгляд с Эдди на меня, а потом отодвигается, размышляя над предупреждением за глотком пива, но он опоздал. На пороге захудалого бара стоит самый опасный и красивый из демонов, и явился он прямиком из ада, а глаза его полыхают пламенем.

Глава 41

Приготовившись к драке, я медленно встаю, мой стул скрипит.

— Джек, за уборной есть выход, — хрипло шепчу я. — Советую им воспользоваться.

Джек замирает, когда источник угрозы приближается. Склонив голову, дьявол в пошитом на заказ костюме от Армани идет к нам облаком, которое словно создает воздушную воронку. Он вытягивает мощные руки и едва заметными движениями начинает сносить и крушить низкие столики.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

Столы делают сальто и разлетаются в щепки, словно по велению какой-то невидимой силы. В его глазах обещание кары, когда он расчищает ко мне путь, оставляя за собой разрушения.

О, черт!

Никогда не видела его таким злым. В ужасе поворачиваюсь к Джеку.

— Господи, уходи!

Джек, белый как полотно, поворачивается и тащится к темному коридору, который ведет к выходу. Я судорожно сглатываю, когда он оказывается рядом с дверью, и радуюсь разливающемуся по венам виски, останавливающему мою дрожь. Тобиас подходит и выбивает из моей руки стакан, который я подношу к губам. Он ударяется о край стола и разбивается, разлетаясь на осколки у моих ног, янтарная жидкость выплескивается на юбку. И тогда я понимаю, что бар опустел, а музыка выключена.

— Я так понимаю, ты не в настроении потанцевать?

— Я велел тебе уезжать.

— Да брось. Давай лучше отпразднуем. Мы деловые партнеры.

— Мужик, какого хрена! — восклицает Эдди, осматривая свой раскуроченный бар, и поднимает столик.

Тобиас меряет меня взглядом, в котором нет ни капли сострадания к Эдди и его пугающе обновленному бару.

— Тебе нужно уехать. Больше я просить не стану.

— Или что?

— Перестань вести себя как ребенок, Сесилия.

— Вообще-то это ты ведешь себя как ребенок. Я же пришла сюда выпить.

— Что тебе надо?

— Правду! Я хочу знать правду! Хочу знать, что случилось!

У него дергается подбородок, а едкий взгляд расщепляет меня до молекул.

Я поднимаю бутылку, предлагая:

— Уверен, что не хочешь выпить?

Он выбивает ее из моей руки, и бутылка присоединяется к груде мусора на полу.

— Да, я помню, что ты больше любишь джин, но это было неуместно. — Его лицо остается каменным. — Боже, Тобиас, я просто хочу поговорить.

Смертоносный взгляд проходится по мне, и мое тело отвечает каждой клеточкой, на которую пал его взор. Тобиас чертовски красив, а его гнев возвращает меня мыслями к долгим ночам, которые мы проводили, изгоняя нашу ненависть друг к другу гораздо более действенным способом. Возраст придал ему шарма, и я ловлю себя на мысли, что меня тянет прижать его, даже такого возмущенного, к себе.

Я кладу ладони на его тяжело поднимающуюся и опускающуюся грудь. Он возмущен, но не отстраняется.

— Ты когда-нибудь думал обо мне?

— Нет.

— Лжец, — растягивая слова, говорю я, улыбаясь.

Тобиас до боли сжимает мою руку и отстраняется.

— Это не игра.

— Знаю, — тихо произношу я. — Число жертв. Сколько их теперь? А меня ты включил? Добавил в этот список нас?

Похоже, мои слова его задевают, и он отводит взгляд.

— Я медленно умирала каждый день с момента отъезда.

Он сжимает челюсти, а мне так хочется коснуться его подбородка, усмирить его гнев. Тобиас читает мои мысли и презрительно усмехается.

— Ты пьяна.

— Я просто хочу поговорить. Пожалуйста, пожалуйста, поговори со мной.

Он берет со стола мою сумочку и отыскивает в ней ключи, после чего берет меня за руку как ребенка и ведет к запасному выходу.

— Тобиас, подожди, пожалуйста, подожди.

Я выхватываю у него сумку и беру конверт с наличкой, снятой сегодня утром. Кладу его на стол, а потом обращаюсь к Эдди, который растерянно оглядывает бар:

— Эдди, извини. Это должно покрыть расходы.

Взгляд Эдди говорит, что отныне мне здесь не будут рады.

Тобиас не тратит ни секунды, тащит меня мимо уборной, а потом мы вылетаем через запасный выход. Он отпускает меня, и я спотыкаюсь на каблуках. Стоит выйти на ночной воздух, как я поворачиваюсь обратно к зданию, и меня тошнит.

— Putain[50].

Тобиас убирает подальше мою сумку и, подойдя, берет меня за волосы.

— Нервы шалят, — говорю я сквозь бесплодные рвотные позывы.

Еще одно ругательство, когда я снова сжимаюсь, и он отпускает мои волосы, скрывшись за дверью рядом со мной. Опустошив желудок, тяжело дышу, чувствуя отвращение к себе за то, что не смогла сдержать позыв. Быть в этом городе, видеть его, его реакцию на меня, испытывать эти эмоции — все это слишком. Все равно что постоянно получать удары шаровым тараном.

Тобиас возвращается через минуту с бутылкой воды, откручивает крышечку и пихает ее мне.

Сострадание.

Его чувства сохранились. Но все еще скрыты.

Глядя на него, беру бутылку и делаю глоток.

— Не смотри на меня так, — рявкает он и вытаскивает из кармана телефон.

— Как «так»? — Я киваю на его мобильник. — Что ты делаешь?

— Везу тебя домой.

— К чему такая забота? Уверена, ты был бы рад, если бы я вдруг съехала с обрыва.

— Ты всегда любила драматизировать.

Прислоняюсь головой к кирпичной стене и смеюсь.

— Ты только что раскурочил бар, а драматизирую я?

Тобиас отворачивается, вытаскивает из кармана пачку сигарет и поджигает одну.

— Я и не собиралась садиться за руль.

Он даже взглядом меня не удостаивает, когда на его звонок отвечают.

— Привет, срочно пришли к бару машину.

Пауза.

— Подвезти надо. — Пауза. — Сесилию.

Слышу на том конце слабый голос:

— Они не такси. Отвези ее сам.

Шон.

— Отправь кого-нибудь сюда. Сейчас же.

— Все заняты, босс. Разбирайся сам.

Протрезвев, я подхожу к Тобиасу.

— Это Шон?

На том конце трубки молчание.

— Я разберусь, — коротко отвечает Тобиас, заканчивает разговор и затягивается.

— С каких это пор ты куришь?

— Ты об этом? — уточняет он, а потом выдыхает облако дыма. — Только сигарета мешает мне сейчас тебя придушить.

— Ха-ха, — отвечаю я. — Когда мы были вместе, ты не курил.

— Ты про те целые пять минут, что мы были вместе?

— Не веди себя так, будто я не знаю тебя. Это обидно.

Он затягивается сигаретой и смотрит на меня.

— Итак, теперь копы у тебя в кармане? Ну, спасибо, что отправил мою машину на штрафстоянку, козел. И если это не игра и ты не играешь, тогда для чего был нужен этот подлый поступок?

— А нехрен гонять по городу, куря травку.

— Когда я в последний раз проверяла, урна с прахом отца по-прежнему стояла в его особняке.

— Твою мать, да когда же ты повзрослеешь? Тебе нужно взглянуть правде в глаза.

— О, можешь не сомневаться: это путешествие в прошлое поистине приводит в чувство. Но если из-за этого придется страдать, то предпочту напиться до беспамятства, поскольку, похоже, никто здесь не хочет мне помогать, спасибо тебе за это большое!

— Это тебе намек на то, чтобы уезжала из города. Но ты его, похоже, не заметила.

— А кем ты себя возомнил, раз указываешь, где мне можно или нельзя находиться? Может, тебе и принадлежит половина бизнеса в этом городе, но я не твоя собственность. Считаешь, что я веду себя по-детски? А не по-детски ли говорить мне, что я не могу прогуляться по твоей детской площадке? Особенно по цене входного билета, вытатуированного у меня на спине!

Мы бесконечные секунды испепеляем друг друга взглядами, а потом Тобиас делает затяжку и, бросив сигарету на землю, топчет ее каблуком начищенного до блеска ботинка.

Наш спор прерывает звук открывающейся и захлопывающейся двери машины, привлекая внимание к источнику шума. Я лишаюсь дара речи при виде великолепной темноволосой женщины, которая идет к нам, устремив взгляд на Тобиаса. Она элегантна от макушки до пят, ее темные волосы шелком струятся по плечам. Эта женщина умопомрачительна.

Умопомрачительна. И знакома.

— Алисия?

Ее взгляд перемещается на меня.

— Здравствуй, Сесилия.

— Я с трудом тебя узнала. — И хотя в ее улыбке есть толика искренней теплоты, в карих глазах таится недовольство, когда она оценивает ситуацию.

— Прошло немало времени, — неохотно соглашается она. — Хорошо выглядишь.

Мои волосы слиплись от пота, а еще я знаю, что белая как простыня. Туфли испачканы рвотой. Алисия добрая и приветливая. С тем же приятным нравом, какой я увидела несколько лет назад, но… это уже не та юная девушка. Я до сих пор не могу оправиться от таких изменений в ней. Подходя к Тобиасу, Алисия держится величаво и совершенно не похожа на того упрямого подростка, с которым я была знакома.

— Привет, — здоровается она с ним, словно прекрасно его знает.

Когда он отвечает, его взгляд смягчается.

— Я почти закончил.

Сердце сжимается, когда Алисия приближается к Тобиасу, обхватывает рукой его подбородок, и приникает… чтобы поцеловать. Поцелуй мимолетный, но его вполне хватает. От этой картины у меня перехватывает дыхание, как от удара молотом. Алисия отстраняется, и Тобиас смотрит на нее, его глаза светятся любовью.

— Возьми мою машину, — тихим голосом говорит он, и она кивает.

— Увидимся дома?

Тобиас кивает в ответ.

— Прости за ужин.

— Ты еще загладишь передо мной вину, — шепчет она, — как и всегда.

Внутри все сжимается при виде их. Порознь они поразительны. Вместе — сокрушительны. Алисия повзрослела и, похоже, заполучила то, чего никогда не будет у меня. Она идеально ему подходит. Она из тех, кто хранит спокойствие вопреки обстоятельствам, сдерживает свои эмоции, является молчаливой, но сильной опорой. Истинная королева.

И, готова поспорить, она никогда не спала с его лучшим другом или братом.

Я успела умереть тысячу раз, прежде чем она поворачивается ко мне, ни капли не напуганная моим появлением, и это выводит из себя. Я чувствую резкий удар. Словно опять его теряю.

— Рада была повидаться, Сесилия.

Я могу только кивнуть, поскольку меня заживо снедает раскаленная добела ревность. Алисия уходит. Она заводит его «Ягуар» и выезжает с парковки, а я смотрю ей вслед, судорожно дыша, и снова перевожу взгляд на Тобиаса. Голос подводит меня, но наконец удается произнести:

— Она красавица.

Тобиас кивает, пристально за мной наблюдая.

— Рада за тебя, — охрипшим голосом говорю я. — А я должна была выйти замуж через два месяца, но перед приездом сюда отменила свадьбу.

Он засовывает руки в карманы с непостижимым выражением лица.

— Я поеду домой. А тебе стоит вернуться к ней. Сама доберусь.

— Перестань, — говорит Тобиас и делает движение ко мне, но я, отказывая ему, качаю головой.

Он достает из кармана мои ключи и берет за локоть. Я вырываю руку, и Тобиас с досадой стонет.

— Просто лезь уже в чертову машину, Сесилия.

Грудь раздирает от желания облегчить душу, но я понимаю, что слезами эту невыносимую боль не заглушить.

— Ты собирался рассказать мне о ней?

— Не вижу смысла.

— Почему? Потому что знал, что это причинит мне боль? Это то, что у тебя получается лучше всего.

— Нет нужды делать ситуацию еще омерзительнее.

— Но ты обожаешь видеть меня разбитой. И обожаешь быть тем, кто это делает. Так почему ты скрывал ее? Уж кому, как не тебе, знать, сколько боли мне это принесет.

Тобиас опускает глаза.

— Смотри на меня, ублюдок!

Он снова переводит на меня пылающий взгляд.

— Сесилия, прошло шесть лет. Чего ты ожидала?

Не ее. Кого угодно, кроме нее. Только не женщину, способную сделать его счастливым, способную быть ему подходящей. Только не женщину, которая его заслуживает, не эту достойную женщину. Тобиас осматривает парковку и щелкает брелоком, чтобы определить местонахождение моей машины. В этом разговоре участвовать он не намерен.

— Она не влюблялась в твоих братьев и не трахалась с ними, — говорю я, и он резко поворачивает голову ко мне. — Ей тогда нравился Шон, — продолжаю я, — но, думаю, это незначительное преступление в сравнении с моим.

Агония. Истинная агония. Ничего подобного я прежде не чувствовала, и это удивляет, потому как я считала, что вплоть до этой минуты испытала на своем веку все. Понимаю, что мои чувства ничто в сравнении с тем, что испытывал Тобиас, когда услышал мои признания двум самым близким ему людям.

Я была глупа, думая, что мои сексуальные подвиги останутся без последствий. Они тоже были глупцами, раз так считали, но, похоже, я единственная расплачиваюсь за всех.

Так или иначе, но с этой карой я справиться не могу.

Не в нынешнем состоянии, когда по венам растекается такое количество алкоголя.

— Понятия не имею, чего я ожидала.

Тобиас подходит ко мне, когда слезы наконец проливаются.

— Нет, — я качаю головой. — Я оставила жениха. Оставила целую жизнь… какой же я была идиоткой, — произношу я, когда на землю падает первая слеза.

— Сесилия, не…

— Что ты теперь обо мне думаешь? — Дыхание сбивается, сердце падает к ногам. — Ты скучал по мне хоть немного? Задумывался, что бы произошло между нами, если бы все разрешилось иначе?

— Нет. — Он сокращает расстояние, снова берет меня за локоть, открывает арендованную машину, а потом усаживает меня в нее и, кинув мне на колени сумку, наклоняется, чтобы пристегнуть.

— Я сама, — грубо отвечаю и защелкиваю ремень. Тобиас обходит машину и садится за руль. Заводит движок, и я откидываюсь на спинку кожаного кресла, в полной растерянности смотря на Тобиаса. Я чувствую чертовски много, и так было всегда. Плевать, что теперь он видит мои эмоции. Пускай. Сюда меня привело мое глупое сердце, а оно уже лишилось всяческой надежды. Да будет так.

Потому что, если он действительно забыл обо мне, если любит ее, если счастлив… я задыхаюсь, когда смотрю на него. Тобиас не хотел, чтобы я ее увидела, или, наоборот, этому рад. Возможно, он никогда не относился ко мне всерьез из-за моего прошлого с его братьями. Но для меня пережитое с Тобиасом было сокровенным.

Беззащитная и сломленная, я смотрю на него в тусклом голубом свете, когда он выезжает со стоянки на Мэйн-стрит.

— Тобиас…

— Попробуй заснуть.

— Я спала достаточно, — шмыгаю носом, не в силах сдержать капающие одна за другой слезы. — Я спала всю свою жизнь до приезда сюда.

— Сесилия, — вздыхает Тобиас. — Прошло столько лет. Жизнь продолжается.

Я протягиваю руку и робко глажу его подбородок дрожащими пальцами, не веря, что он сидит рядом. Едва я его касаюсь, как Тобиас на миг закрывает глаза.

— Не так уж много лет и прошло. Ты ее любишь?

— Любовь. — Он наклоняет голову, увернувшись от моего прикосновения. — У тебя все и всегда вертится вокруг любви.

— Но ведь с нее все и началось. С любви твоей матери, твоих родителей, твоих братьев, клятвы защищать друг друга и тех, кто не может за себя постоять. — Я сглатываю, поскольку от этих слов пересыхает в горле. — Но ты продолжаешь бросать меня в огонь, когда я единственная, кто любит тебя сильнее всех остальных.

Тобиас переводит взгляд на меня и долго смотрит, а потом снова сосредотачивает внимание на дороге.

— Хотела бы и я жить дальше. — Я вздыхаю и снова смотрю на темную дорогу, пока мы проезжаем мимо городских фонарей. — Колин — он был моим женихом — не заслужил того, что я ему устроила. Никогда не прощу себя за ту боль, что ему причинила.

Я провожу пальцами по щекам, но это никому не нужно. Рядом с Тобиасом я не потрачу зря ни секунды. Настала пора признаний.

— Первый год был самым сложным. — Я поворачиваюсь к нему лицом, прижавшись щекой к ткани кресла. — Я не меньше сотни раз выезжала в путь, сюда, чтобы вернуться к тебе. И все это время молилась, чтобы и ты направлялся ко мне. Что ты говорил не всерьез, когда отсылал меня из Трипл-Фоллс и велел не возвращаться. — Молчание.

— Учеба в каком-то смысле меня спасла. Летом я летала во Францию. Обследовала каждый уголок этой страны. Истинная мечта. Я влюбилась. На большее я и не надеялась. — Глотаю ком в горле. — Пока была там, видела несколько знакомых татуировок. Но ты бы ничего об этом не узнал, не так ли? — Молчание. Ни словечка.

— Я даже съездила в Сен-Жан-де-Люз. Тобиас, твоя мечта прекрасна. Земное воплощение рая. — На его лице все то же каменное выражение. — Я страстно надеялась, что ты следил за мной. Надеялась, что ты мной гордишься. — Всхлипываю, вспоминая годы печали и тоски. Прошло всего несколько недель, а я разваливаюсь на части. Такого я не предвидела.

— Видишь ли, в моей новой жизни я не могла и шагу ступить, не думая о тебе и надеясь, что ты видел: случившееся имеет для меня ценность, оно меня изменило.

Я внимательно смотрю на Тобиаса, но на его лице ни тени эмоций.

— Я с головой ушла в учебу, в свои планы. К окончанию магистратуры у меня уже была своя компания. По большей части я основала ее для себя, но все это время думала о тебе. Надеялась, что ты увидишь, как я чту память Доминика. — Я заглушаю всхлип и собираюсь с силами, чтобы продолжить. — Я хотела внести свою лепту, хотя ты постоянно отказывался меня подпускать. — Чувствуя жжение в горле, я мысленно теряюсь в тех годах, что потратила впустую. — Потом я встретила Колина, и он был таким… нежным, понимающим, сексуальным, таким… он не представлял угрозы, что я влюблюсь в него, и я позволила ему любить меня, зная…

Тобиас продолжает вести машину с непроницаемым лицом, но я знаю, что он внимает каждому слову.

— Я больше не была той одинокой девочкой. У меня была жизнь, бизнес, друзья и жених, который меня обожал. Я сделала все, что должна была. Предприняла все шаги, чтобы обеспечить себе полноценную жизнь, жизнь, к которой себя принудила, поскольку выбора у меня не было.

Тобиас выезжает на дорогу, ведущую к дому, и я разрешаю себе закончить.

— Поэтому я день за днем жила той жизнью в надежде, что ее будет хватать, молясь, что смогу забыть это место, забыть тебя, но по ночам… когда мне снились сны. — Я со злостью издаю всхлип, когда на меня обрушивается бремя моей горькой судьбы. — Забыть мне не позволяли сны. Я испробовала все и не смогла забыть о прошлом. Не смогла. Поэтому вернулась домой, и ты… боже, я думала, что если смогу встретиться с прошлым лицом к лицу, это сделает меня сильнее, храбрее, а в итоге выставила себя еще большей дурой. — Я качаю головой. — Я не должна признаваться тебе в этом, поскольку эти признания делают меня жалкой, но после отъезда меня снедали горе и вина. Я устала себе врать. — Вытираю нос рукавом и, посмотрев на Тобиаса, вижу, что он смотрит на меня, не отрывая взгляда. — Потому что жизнь, которую я хочу на самом деле, не имеет ничего общего с совершенством. Она отнюдь не безопасна, а мужчина, которого я желаю, отнюдь не нежен.

И с этими словами я отключаюсь.

* * *

Я просыпаюсь от прикосновения его рук. Он медленно расстегивает на мне рубашку, ненароком дотрагиваясь до груди.

— Tu penses que tu peux juste revenir après tout ce temps et dire de telles choses[51]…

Я сдерживаю стон, когда с меня снимают шелк, оставляя в кружевном лифчике. От его дыхания соски напрягаются, его руки блуждают по моему телу, легкими прикосновениями посылая волну мурашек по спине. Я борюсь с алкогольным туманом, в который погружаюсь и выныриваю, возвращаясь к Тобиасу.

— Je baise mon poing tous les jours en pensant à toi[52]. — Он расстегивает мои брюки и медленно их снимает. — Et je te déteste pendant tout[53].

На короткое время он прижимается лицом к моей шее, его теплое, приправленное никотином дыхание разжигает воспоминание о каждом нашем интимном моменте. Ноги у меня дрожат, пока я пробуждаюсь от комы, вызванной виски, и борюсь с собой, чтобы не прижать Тобиаса к себе. Но решаю притвориться, будто лежу без чувств. Мои полностью разрушенные надежды вспыхивают с каждым его словом.

— Tu dis mon nom quand tu jouis?[54]

Да.

— Tu ne peux pas être ici. Je ne te laisserai pas voler mon âme une nouvelle fois[55].

Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Он проводит большим пальцем под моей нижней губой.

— Tellement belle[56].

Твоя.

— Belle et destructrice[57].

Уж кто бы говорил.

Я цепляюсь за каждое слово, как за спасательный круг, но сила виски подминает меня, угрожая утянуть обратно в омут беспамятства.

— J’allais bien[58].

Лжец.

Он приподнимает меня, расстегивает лифчик и снимает его.

— Putain. Putain. Tu es en train de partir. Ça n’arrivera plus[59].

Сильные пальцы скользят вверх по моей груди, и у меня вырывается тихий стон. Его пальцы замирают, когда я открываю глаза. Его взгляд переполнен гневом, похотью и негодованием. Я смотрю на свое отражение в его огненных глазах.

— T’aimer m’a rendue malade et je ne veux plus jamais guérir[60].

И позволяю сну овладеть мной.

Глава 42

Я просыпаюсь от завывающего за окном ветра. Прихожу в себя после беспокойного сна и вижу на тумбочке две таблетки обезболивающего и бутылку воды. Голова раскалывается, а это уже веская причина провести весь день в постели. Выпив таблетки и накинув халат, решаю выйти на свежий воздух и прохожу через застекленные двери на балкон. Стоит раннее утро, и я вижу, как на горизонте стягиваются и плывут к дому облака. Я дрожу на морозном воздухе, когда вдруг испытываю знакомое ощущение. Смотрю вниз и замечаю Тобиаса в одном из шезлонгов у накрытого бассейна. Он в костюме, в котором был вчера вечером, и в пальто из черной шерсти. Откинувшись на спинку, с закрытыми глазами держит зажженную сигарету между пальцами.

Он так и не уехал.

Стараясь не обращать внимания на пульсацию в голове, быстро натягиваю теплую одежду и иду к бассейну. Тихонько подхожу к Тобиасу и, сев на соседний шезлонг, жадно его рассматриваю. Теперь ему тридцать шесть, а когда мы были вместе, я считала нас неподвластными годам. Тогда времени не существовало, а оно оказало любезность чертам его лица, телосложению, бесподобной красоте. Но потом я вспоминаю сказанные им прошлой ночью слова, его прикосновения, еле заметные, но одержимые ласки, тщательно скрываемое влечение, когда он снимал с меня испачканную одежду.

Я смотрю на него, понимая, что он почувствовал мое присутствие. Тобиас затягивается сигаретой и приподнимается, чтобы сесть. Его глаза открыты, но устремлены на шероховатый бетон под ногами.

— Мое первое отчетливое воспоминание — о красном пальто, — тихо говорит он. — С черными продолговатыми пуговицами. Оно висело возле двери, когда моя мать сняла его с вешалки и надела на меня, застегнув по порядку все пуговицы. Я понимал, что она в ужасе. «N’aie pas peur, petit. Nous partons. Dis au revoir et ne regarde pas en arrière. Nous partons à l’aventure»[61]. Но она была напугана. А когда в дверь позвонили и она открыла, мне улыбнулся мужчина, которого я прежде не видел.

— Бо? Отец Доминика?

Тобиас кивает и стряхивает с сигареты пепел.

— Он сказал, что отвезет нас в Америку и там мы будем счастливы. Забрал нас и пожитки, которые мать положила в его машину, и мы уехали. Вот и все, что я помню об отъезде из Франции. Красное пальто, страх матери, рыжеволосого незнакомца и первый полет на самолете. — Он проводит рукой по скрытому тенью подбородку. — В основном, мы были здесь счастливы. Но моя мать жутко скучала по Франции. Она ни с кем не связывалась. Такой ценой дался побег от моего отца. В те времена у него было много связей, и это было слишком рискованно. На протяжении нескольких лет я замечал, как она плачет, перебирая старые фотографии, тоскуя по своей семье. Особенно по матери. Но она любила Бо Кинга, и это было заметно. А он хорошо ко мне относился. Был строгим, но добрым. Он нас спас. Мать постоянно говорила мне, что он спас нас. И я ей верил. Единственное воспоминание о настоящем отце — тот день, о котором я тебе рассказывал.

— Сен-Жан-де-Люз.

Еще один кивок, пока он затягивается сигаретой.

С неба начинает медленно падать снег, и я не шевелюсь, боясь разрушить чары.

— Вскоре у нее начал расти живот, и в один прекрасный день они принесли домой Доминика. — Его улыбка еле заметная, но все же я ее вижу. — Вначале я его терпеть не мог. Мне не хотелось делить с ним внимание матери. — Тобиас застенчиво улыбается. — Поэтому я положил его в ящик из-под мандаринов и отнес на помойку. Положил рядом с ним его молочную смесь и бутылочку, чтобы он не страдал от голода.

— Господи, — я не могу сдержать смех, и Тобиас смеется вместе со мной.

— Когда мать поняла, что я натворил… такой злой я ее не видел. Она крепко меня отшлепала, но папе так и не рассказала.

Тобиас качает головой, улыбаясь.

— На следующий день мать убедила меня подержать его. Она посадила меня в свое кресло-качалку и положила Доминика на руки.

Он смотрит на меня, но мыслями далеко отсюда.

— Он стал моим. С той самой минуты. Он стал моим.

Я киваю, горячая слеза скатывается по моей щеке.

— Первые несколько лет английский нам не давался. Мы приложили немалые усилия и оказались совсем не готовы к соприкосновению с чужой культурой. Думаю, мама считала Америку Диким Западом. Она была подозрительной и нечасто разрешала мне играть на улице. Они с папой ссорились из-за этого, и она всегда выигрывала. Какой же упрямой она была.

— Кого-то мне это напоминает.

Тобиас закатывает глаза, а я не могу сдержать смех.

— Я ненавидел школу — детвора и все такое, они высмеивали мой акцент, мою одежду. По возвращении домой я уводил Доминика в свою комнату. Ставил ему музыку, старые мамины кассеты. — От этого признания у меня щемит сердце. Музыка. Музыка его матери.

Тобиас выбрасывает сигарету и засовывает руки в карманы пальто. От порыва ветра густые волосы падают ему на лоб.

— Он был самым счастливым малышом. Постоянно улыбался, смеялся и редко плакал. Какое-то время благодаря ему жизнь была сносной. Он помогал нам пережить первые годы. Был нашей отрадой. И в итоге все стало лучше. Мама разрешила мне играть на улице. Мы приспособились.

Тобиас вздыхает, смотря на лежащую возле него пачку французских сигарет.

— С завода мама всегда возвращалась измученная, но редко жаловалась, однако папа рассказывал о начальнике, который обворовывает своих работников, и они ругались. Мама говорила ему оставить все как есть. «Je ne lui fais pas confiance. Il y a quelque chose dans ses yeux. Il est mort à l’intérieur»[62]. Она умоляла папу забыть об этом, говорила, что они приехали сюда по рабочей визе, которую им помог получить Роман, и им нужно быть благодарными. Но папа не хотел оставлять это дело в покое. Он начал часто уходить из дома по ночам. Я не обращал пристального внимания на происходящее, но порой между родителями вспыхивали жуткие ссоры. Один вечер помню особенно хорошо, потому что это была одна из тех редких ночей, когда Доминика не получалось уложить спать.

Я тянусь к его руке, и Тобиас, отвергая меня, ведет ладонью по своему бедру. Я стараюсь не обращать внимание на боль от отказа.

— Родители были не из тех, кто ссорится за закрытыми дверями, поэтому я заперся вместе с Домиником в шкафу возле родительской спальни, чтобы присмотреть за матерью. Папа никогда не поднимал руку, но порой пугал меня своей агрессией.

У меня вырывается ироничный смешок, и Тобиас выразительно смотрит на меня.

— Заткнись.

— Да ты такой же, гены.

— Он не был мне родным отцом.

— Но ты во многом сын Бо.

— Это правда. — Тобиас зажигает очередную сигарету и глубоко затягивается.

— После этого папа начал разговаривать со мной. Думаю, он стал обижаться на маму за ее непонимание. Он пытался сделать что-то хорошее не только для нас, но и для остальных работников завода. Он брал меня с собой на прогулки и произносил длинные речи о том, что значит быть мужчиной. Заботиться о других людях. Я не особо задумывался над его словами. Просто считал, что он пытается воспитать хорошего сына.

— Думаешь, он знал, что ему угрожает опасность?

— Сейчас, оглядываясь в прошлое, думаю, он разуверился в своих надеждах построить здесь будущее. Его планы не сбывались. Родители были измотаны и не добились успеха. — Тобиас еще несколько раз затягивается сигаретой. — А потом начались встречи. Они происходили в нашем таунхаусе каждую вторую неделю месяца.

— Там и сформировалось Братство?

Тобиас кивает.

— Frères du Corbeau. Братья Ворона. Я не особо ими интересовался, ведь мне было всего одиннадцать. Но однажды ночью стало скучно, и я спрятался на лестничном пролете, решив подслушать. Некоторые ратовали за радикальные меры. Одной из них была Дельфина. Как ты знаешь, это она устроила родителей на работу.

Я киваю.

— Она была согласна с папой. Той ночью вспыхнуло несколько ссор, и моя мать удивила всех, встав и заговорив. Думаю, это случилось впервые.

— C’est la peur qui va nous garder en colère, nous garder confus, nous garder pauvres. Nous devons cesser d’avoir peur des hommes comme eux, des gens qui profitent de nous. Si la peur vous arrête, la porte est grande ouverte. Nous ne pouvons pas compter sur vous[63].

— Теперь я понимаю, что когда-то моя мать была борцом за справедливость в точности как мой биологический отец, а когда родила меня, то отошла от дел. Думаю, разочарование папы в ней и причина их ссор заключалась в том, что она отказывалась сражаться вместе с ним. Той ночью после ее речи ушел только один человек. На следующей неделе мои родители погибли, и никто на том заводе не заговорил. Никто не знал даже маломальской подробности случившегося. Но Дельфина выяснила, что начальник смены, которого даже не было на этаже в день их смерти, вскоре после этого получил повышение и прибавку к зарплате.

— Тем самым подтвердив вину Романа. — У меня внутри все сжимается.

— Это было всего лишь предположением. После этого Дельфина забрала нас к себе. И тогда Доминик стал часто плакать.

Снег начинает тихо оседать, устилая землю вокруг нас.

— Мы выросли в нищете. В довольно дерьмовых условиях.

— Я видела.

Тобиас замирает и смотрит на меня.

— За несколько месяцев до смерти моих родителей Дельфину бросил ее муж, настоящее ничтожество. Она много пила и временами применяла силу, особенно когда Дом начинал капризничать. Все было не так ужасно, но… — Он вздыхает. — Ну, ты видела.

Я киваю и вытираю слезу.

— Через несколько недель после переезда к Дельфине к нам заявился любознательный гость.

— Шон?

— Да, — тихо подтверждает он. — Шон был младше, но постоянно крутился рядом. Они с Домиником быстро сдружились, и мне частенько поручали присматривать за ними, провожать и встречать из школы. — Тобиас качает головой с мягкой улыбкой на губах. — Он был тем еще остолопом. Его волосы постоянно были растрепаны. Он был маленьким грязным засранцем, всегда висел на деревьях и не возвращался домой до наступления темноты. По ночам прокрадывался в мою комнату, и втроем мы уходили в лес. Даже в семилетнем возрасте он был бесстрашен. Почти каждое утро срывал одежду, в которую его одевала мать, и надевал одну и ту же потрепанную футболку. Даже тогда он отказывался подчиняться правилам.

Мы обмениваемся улыбками.

— Сразу после к нам примкнул Тайлер. Мы жили у Дельфины бедно, но справлялись. Да и люди из Братства не забывали моих родителей и были нашей спасительной благодатью. Часто заглядывали и чем-нибудь угощали. Иногда присылали почтой одежду и деньги — мелочи, которые нам помогали. Моя тетя это разрешала и вскоре после смерти родителей начала устраивать у себя дома встречи. Время шло, и я стал засиживаться на них. Дельфина ударилась в крайности. Ее идеи, как нанести ответный удар, оспаривались, но чаще всего лидером была она. К тому времени осталось лишь несколько последователей. Большинство умерли или вышли из дела после того, что случилось с моими родителями. Но чем чаще я их слушал, тем больше загорался, и на пятнадцатый день рождения встал и впервые заговорил.

— А они слушали.

Он кивает.

— Незадолго до своего отъезда на учебу я организовывал встречи, налаживая связи, чтобы привлечь больше людей. Да и Шон с Домиником начали проявлять внимание. Мои планы на Братство росли в геометрической прогрессии. Летом я приезжал домой, чтобы провести время с Домом и Шоном, которые постепенно увлеклись этим делом. Дом взял встречи под свой контроль и руководил местным филиалом, когда я вернулся после второго курса. И тогда я впервые тебя увидел.

Тобиас поднимает взгляд и смотрит на меня, впервые по-настоящему на меня смотрит, и я чувствую его взгляд до самых кончиков пальцев.

Он вытаскивает из-под пиджака мой библиотечный экземпляр «Поющих в терновнике». Тот с легкостью умещается у него на ладони. Я округляю от удивления глаза.

— Ты был там, когда я ее украла?

— Доминик жил в библиотеке. Она была его самым любимым местом в мире. Он презирал Дельфину, за то, что она была мерзкой алкоголичкой, и убегал в библиотеку, если не удавалось пошататься с Шоном. Я заехал за ним, а в итоге начал просматривать книги, чтобы скоротать время. Когда я заметил тебя, ты стояла в соседнем ряду, и не особо обращал внимание, пока не подошел Роман и не сказал, что купит тебе книги и тебе вовсе необязательно их брать напрокат. Ты закатила глаза, еле слышно обозвала его придурком, а потом засунула книгу себе в штаны.

Потрясенная его признанием, я перевожу взгляд на книгу у него в руке.

— Когда я тебя увидел, то понял, что ты была всего лишь ребенком. Не виновной в случившемся и не ведающей, кем был твой отец на самом деле, какие сомнительные деловые сделки он проворачивал. Я понял, что вы не близки. Он увел тебя, а я пошел за вами на парковку. Ты казалась ужасно несчастной, но на твоих губах играла слабая улыбка. Словно ты была счастлива выразить свой тихий протест, своровав книгу.

Я, без сомнений, была тогда счастлива. То было последнее лето, которое я провела с Романом, а потом мы отдалились друг от друга. Тобиас гладит пальцами потрепанный переплет книги.

— Ты была всего лишь ребенком, и в тот день я поклялся не вмешивать тебя в это дело. После я пристально следил за тобой, а когда на следующее лето ты не вернулась, предположил, что ты больше не приедешь.

Я растираю руки.

— Я тоже так думала.

— Доминик еще учился в школе, и я захотел дать нам время, чтобы набрать численное преимущество, а уже потом предпринимать серьезные действия. Шон к тому времени заправлял гаражом, который мы купили на денежную компенсацию Дома, и организовывал там собрания. Дом перед отъездом в колледж обеспечил себе место и убедился, что все об этом в курсе. А Шон держал все в секрете, пока нас обоих не было.

Между нами продолжает идти снег, и я ежусь в пиджаке. Тобиас встает и приминает ботинком сигарету.

— Мне было двадцать четыре, когда я заработал свой первый миллион. Я начал налаживать связи в корпоративном сегменте, когда Доминик закончил учебу. Тайлер отправился служить. Шон все здесь контролировал. Поэтому я разрывался между Трипл-Фоллс и Францией, укрепляя связи и находя старых родственников, которые могли бы нам помочь. К моему двадцать пятому дню рождения мы были скорее международным движением, чем провинциальной группировкой. И на какое-то время я позабыл о нашей первоначальной цели. Как и все остальные, с годами мы становились только сильнее.

— А потом появилась я.

Он кивает.

— Когда ты вернулась, у нас были сотни членов во всех филиалах в совокупности, и мы росли с каждым днем. Дом закончил Массачусетский технологический институт и задался целью искоренить будущие денежные трудности, обкрадывая воров — «белых воротничков», которых я ему подгонял, между делом пополняя наш арсенал и вербуя новых братьев. Месть Роману был вопросом времени, но когда ты сюда приехала, а Шон и Доминик узнали о тебе, они вдруг решили, что взяли тебя под контроль.

Я киваю, прекрасно зная эту историю.

— Ты знаешь, что я искал своего биологического отца, вот почему мои мысли больше занимала Франция.

Я киваю.

— Когда я до него добрался, его уже было не спасти. Я так и не узнал, кем он был на самом деле.

— Мне очень жаль.

— Все нормально. — Тобиас опускает взгляд, и я понимаю, что нормального в этом нет. — Я просто не мог оставить его в том состоянии, в котором нашел.

— Ты сделал доброе дело.

— Думаешь? — Он сглатывает. — Не знаю. То, как моя мать о нем отзывалась… — Тобиас качает головой. — Не знаю.

— За ним осуществляли уход, а это уже хорошо.

Он кусает губы, глядя на меня, и я понимаю, что разговор об этом закончен.

— Когда я узнал, что происходит, о том, что они тебя скрывали, я прилетел домой, чтобы со всем этим разобраться. И черт… — Тобиас проводит руками по волосам, и я сопротивляюсь желанию коснуться его. Он смотрит на меня виноватым взглядом, а потом отворачивается.

— Я наказал их не только из-за тебя. Мне пришлось напомнить им, почему мы вообще это начали. Я отправил их жить к одному из доверенных партнеров во Франции. Он направил их интерес во благо нашему делу, посвятил во все мои намерения, пока я изменял ход нашего первоначального плана. Я был в шаге от победы, когда мы с тобой заключили сделку.

Я до сих пор не могу понять, как мне относиться к всеобщему предательству и к чувству вины за то, что была наследницей Романа.

Тобиас вздыхает, кладет книгу на шезлонг и зажимает руки бедрами.

— Я понимал твою потребность заботиться о ней, Сесилия. Ты и без того многое пережила. И, вернувшись, я, поддавшись гневу, обвинил тебя во всех грехах. Ты не должна была становиться частью всего этого.

— Ты постоянно об этом твердишь, но все вышло совсем иначе.

— Да, потому что я позволил себе раствориться в тебе так же, как и они.

Я кусаю губу, в глазах щиплет.

— Я понял, что чересчур сильно хочу защитить тебя от всего, потому что ты была такой невинной. Когда я впервые тебя увидел, ты была девочкой, которая не подозревала, что ее отец нечист на руку. И такой я всегда тебя считал, вплоть до того дня, когда встретил возле бассейна.

Все изменилось, когда наши жизни переплелись.

Он опускает глаза и моргает, стряхивая снег с ресниц.

— Ты вселяла в меня ужас, как ничто в жизни. Из нескладной своевольной девчонки ты превратилась в самое прекрасное, самое сильное искушение, с которым я когда-либо сталкивался. Я был так зол, что они узнали о тебе и скрыли от меня. А потом я оказался сбит с толку, когда предстал перед приводящей в сильнейшую ярость девушкой и получил отпор. — Тобиас качает головой. — Но ощущение было, будто мне дали под дых, от новости…

— От новости, что я была с ними.

Тобиас мрачно кивает, в его голосе с каждым словом звучит все больше горечи.

— Я держался поодаль и присматривал за тобой. У меня и в мыслях не было, что у нас что-то будет. Но когда ты вышла на ту поляну с кулоном на шее и стала звать их по имени, я разозлился. В основном потому, что все эти годы оберегал тебя и держал от нас подальше, а ты взяла и угодила прямиком в ловушку, которая вообще не должна была быть установленной. Шон думал, что поступает правильно, вводя тебя в дело. Доминик был таким безбашенным, что вначале ему было плевать, если ты пострадаешь.

— Они меня предупреждали. Они пытались, но я не слушала, — честно признаю я.

— Я знал, что ты не создана для этого, — горячо шепчет Тобиас. — Хоть ты и сказала мне, что знаешь, во что ввязываешься, ты не была к этому готова. Я увидел, как реальность обрушилась на тебя в ту ночь, когда на твоих руках умер Доминик. Не знаю, — вздыхает он. — Может, тогда я тебя недооценил, — говорит он, — но не хотел, чтобы ты усвоила подобный урок, а теперь ты… — Его голос надламывается от негодования. — Ты не должна была стать солдатом в войне, объявленной мной.

— Солдатом меня сделали они. И разве могла я не выступить против тебя в качестве соперника? Ты тоже виноват.

Мы обмениваемся печальными улыбками.

— Пожалуйста, расскажи, что случилось той ночью.

Его лицо мрачнеет, и он снова опускает взгляд.

— В тот день я получил сообщение о том, что Андре и Маттео приняли заказ и пришли за Романом. — Тобиас поднимает на меня глаза. — Сообщение от твоего отца.

Глава 43

Я смотрю на него с изумлением.

— Он знал о тебе?

Тобиас медленно кивает.

— Вскоре после звонка твоего отца мы встретились в его офисе в Шарлотт. Я отлично знал Маттео и Андре. Андре был одним из моих рекрутов. И когда они брались за заказ, то делали это лично. Я знал, что они нападут на Романа либо здесь, либо в Шарлотт. Как только мне стало об этом известно, пришлось быстро принимать решение и вмешаться, чтобы устранить их. Во Флориде уже царил раскол, шла борьба за лояльность, она достигла апогея и проявилась в самое подходящее время. Поэтому мы с Романом заключили сделку. В обмен на сотрудничество твоего отца с местной полицией и средствами массовой информации я сказал ему, что устраню угрозу для него и его дочери и наведу порядок, если он сохранит это в тайне.

— Он знал о тебе все это время?!

— Не могу сказать, когда он догадался, но я его недооценил. Мне понадобилось время, чтобы понять, что он знал о нас уже какое-то время. Проведя в его доме несколько недель, я осознал, что он почти полностью отказался от мер безопасности. Почему человек с таким состоянием оставил свою единственную наследницу в столь уязвимом положении? Столько лет он зорко следил за тобой, а потом вдруг оставил одну в своем особняке? Бессмыслица какая-то.

— Он знал о моей связи с тобой?

Тобиас кивает.

— И не только — он был осведомлен о наших планах относительно него. Но ты стояла между нами, и он уже планировал передать тебе бразды правления.

— Зачем же он согласился на это, доверился тебе, зная, кто ты такой и каковы твои намерения?

Он впивается в меня взглядом.

— Потому что в тот день я сказал ему, что люблю его дочь.

Я едва успеваю уловить сказанное им, когда он вновь заговаривает:

— Когда он узнал, что нашей слабостью была его единственная дочь, то подпустил нас и знал, что это застопорит мои планы, если не сведет их на нет.

— Он воспользовался мной в качестве приманки, чтобы спасти компанию?

— Ему и не пришлось. — Смысл сказанного задевает за живое. — Это произошло само по себе. Шон тут же ухватился за эту возможность, как только узнал про тебя. Роману оставалось только молча наблюдать. Со стороны Романа это было несколько рискованно, но он знал, какая ты ценная добыча и что мы тебя защищаем. На самом деле ход был гениальным.

Снег покрывает меня, и я стряхиваю его, не замечая пробирающий до костей холод. Тобиас встает и снимает пальто.

— Все нормально, — раздраженно говорю я, но он все равно накидывает его мне на плечи.

— Ты ошибаешься, считая, что он хотел спасти только свою компанию.

— Можешь не утруждаться, — отвечаю я, закутавшись в его пальто.

— В тот день он был чертовски напуган, Сесилия. Напуган настолько, что вызвал меня. Ему не хватало охраны, чтобы защитить оба дома. Он попросил помощи. — Я поднимаю глаза на Тобиаса и вижу жалость.

— Мне плевать на Романа. — Не внимаю беспокойству в его глазах. — Просто скажи, что случилось.

Тобиас проводит рукой по влажным волосам и кивает.

— Мы знали, что Флорида приближается, но я понятия не имел, что они явятся в таком количестве. У меня, как и у Романа, не хватало информации. Поэтому я предупредил всех в Братстве и, чертовски испуганный, вылетел из Шарлотт, потому что ты съехала с катушек, узнав, что тебе нанесли метку.

Гараж. Той ночью я создала им все условия. Порезав шины и прервав с ними всякую связь, я рискнула собственной безопасностью. Я и раньше размышляла над этим, но не осознавала серьезности своего проступка, когда объявила войну людям, защищающим меня.

— Все тебя искали, все. Мы с Домиником встретились в твоем доме. Из-за твоих поисков с нами была всего небольшая группа, и мы отправили их охранять поместье. Дом отвлекал тебя в спальне, пока я наблюдал, как подъезжает десять машин Майами. Я позвонил Шону, чтобы все возвращались сюда, но мы опоздали.

— Андре и Маттео уже были в доме, — говорю я.

Тобиас сглатывает, в его глазах печаль.

— Я снова и снова обдумывал и пришел к единственному выводу: они прятались в гараже. Это единственное место, которое я не проверил, вернув домой машину Романа.

— Вот почему она там стояла.

— Я пытался их заманить. — Полные печали глаза смотрят в мои. — Я заверил Романа, что его дочь в безопасности. На счетах у нас были миллионы, неограниченная живая сила, и все же мы не смогли противостоять кучке отморозков из Флориды.

Это моя вина. Разразившись тирадой, я спустила им все шины, а после отправила по ложному следу. Это моя вина, что той ночью они искали меня в попытке спасти. Я стала причиной потери столь драгоценных секунд, нужных для спасения Доминика.

— Мне так жаль, — срываясь на хрип, вскрикиваю я, а Тобиас качает головой, взяв меня за руку, и успокаивающе гладит большим пальцем.

— Жаль? О чем именно ты жалеешь? — спрашивает он и отпускает меня. — О том, что мужчины, которых ты любила и которым доверяла, использовали тебя как разменную монету? О том, что ты не подозревала, кому даришь свое доверие, что ты не могла предвидеть, какие вокруг тебя вершатся шахматные ходы? О том, что Доминик расстался с жизнью, потому что был чертовски упертым и не хотел мыслить здраво, а потом решил разыграть из себя героя?

Боль в груди становится нестерпимой, но Тобиас гневно качает головой.

— Услышь меня. Услышь меня, пожалуйста. Я не виню тебя в смерти Доминика. Я виню его. И виню себя за то, что мои действия привели к такому исходу. Ты права. Я хотел все сделать по-своему. Хотел, чтобы твой отец страдал, а в результате лишился брата, последнего члена моей семьи. Единственный, кого я никогда не смогу простить, — это я сам.

— Тобиас, ты не можешь так жить.

— Эти подонки предали нас из-за денег. Понимаешь, из-за денег, Сесилия. А я тот, кто впустил их в наши ряды, потому что они были необходимым злом.

— Ты не несешь за это ответственность.

Он качает головой.

— Мы стали излишне самоуверенными. Доминик тоже слишком злоупотреблял властью. Я с головой увяз в деловых вопросах, поисках своего отца и… — Он многозначительно смотрит на меня.

— Во мне.

Тобиас опускается передо мной на колени.

— Знаешь, в каком-то смысле ты была права. Мы кучка детишек, которые вместе построили крепость, но не научились ею пользоваться. Мы были не готовы.

Вот она, правда. Правда, о которой я умоляла, правда, которую вслепую проживала вместе с ним. Правда, которая делает его свободным и избавляет от меня.

И это осознание парализует. Тобиас внимательно на меня смотрит, пока я все перевариваю.

— Спасибо. — Я тянусь к нему, но он отдергивается, встает и выжидающе на меня смотрит. Он выполнил свою часть сделки. Тобиас не произносит вслух, но я знаю: он хочет, чтобы я выполнила свою.

— Ты действительно этого хочешь? Хочешь, чтобы я уехала? Хочешь выкинуть меня из своей жизни?

— Ты слушала, что я говорил?

— Каждое слово.

— Тогда ты должна бросить попытки остаться. Ты должна бежать.

— Так бы и сделала, если бы ты не опустил основную часть своей истории.

Тобиас хмурится и качает головой.

— Не надо.

— Мы. Это лучшая часть. Наша часть. — Я иду к нему, и он отходит. — Покажи мне, что сказать, как поступить.

Он отвечает охрипшим голосом:

— Верни мне брата.

Я шмыгаю носом, мой боевой дух укрепляется, хотя Тобиас продолжает наносить меткие удары.

— Это единственное, что мне не подвластно.

— Тогда сдержи слово и уезжай.

— Ты винишь меня.

— Нет, Сесилия, не виню. Но я не допущу ту же ошибку.

— Это была не ошибка.

— Ошибка, и тебе об этом известно.

— Тобиас, я была с тобой все это время. С тех пор, как я уехала, все в моей жизни до этого мгновения было ненастоящим. Вот то главное, что я вынесла с той ночи. Я говорю, что все еще люблю тебя, а ты говоришь мне, что я — ошибка. Но я тебе не верю. — Я поднимаю голову. — Я не убегу, поскольку знаю, что и ты в это не веришь. Я предпочту любую жизнь с тобой той, что есть у меня сейчас. Не отказывайся от меня. Не отворачивайся от меня. Не поступай так снова.

Тобиас начинает мерить двор шагами, пока я бросаю ему вызов.

— Я слышала каждое сказанное тобой вчера ночью слово. Ты до сих пор меня любишь.

— Tu me rends tellement fou[64]!

Он запускает руки в волосы, а потом поворачивает голову и смотрит на меня.

— И как же, по-твоему, все закончится? Думаешь, я… женюсь на тебе? — Он качает головой, словно эта мысль возмутительна. Его жестокость безгранична. — Думаешь, мы просто уйдем в закат, что мы сможем забыть? Слишком многое произошло, ты не должна меня прощать. Ты не забудешь того, что я с тобой сделал. Я не смогу забыть всего, что сделал тебе и своим братьям. Все полетело к чертям и все изменилось. — Он угрожающе шагает ко мне и обреченно смотрит. — Сесилия, у нас не будет счастливого финала. У нас будет просто финал.

— И почему должно быть именно так? Мы можем…

— У тебя все то же глупое сердце, раз ты считаешь, что любой чертов ответ заключается в любви и сексе. И в этом твоя проблема. Ты сама сказала, что никогда не была достаточно объективной, чтобы отделить реальность от вымысла. Любовь и секс ничем не помогают. Мой брат любил тебя. Любил, когда умер, защищая тебя, и Шон тоже любил. Чем это помогло? Ничем. Это ничего не решает. Ничего не исправляет. Любовь порождает проблемы и сложности. Ты слепа, раз считаешь иначе.

— Нет, это ты слеп. Потому что они знали, что я тоже их люблю. И я могу любить их за то, кем они для меня были, за то, что между нами случилось, как и любая другая женщина, у которой в прошлом был любовник и друг. Но время не наделило меня умением обособиться. Я получила одновременно и опыт, и развитие. И это меня погубило. Но я не жалею. Ни о чем не жалею. Я не стану за это просить прощения. Потому что прошлое не пустяк. И тебе придется с этим смириться. Но все это померкло в ту же минуту, как ты коснулся того, что тебе не принадлежало, и ты прекрасно знал это тогда и знаешь сейчас. И это не пустяк! — Снег начинает идти сильнее, а я борюсь за его взгляд и побеждаю.

— Это все, Тобиас. Все, что имеет значение. Если я и цепляюсь за что-то, то именно за это. Ты научил меня отличать правду от вымысла и убедился, что я знаю, где твое место. — Я бью себя кулаком в грудь. — Неважно, как между нами все зарождалось, этого не изменишь. Ты украл мое сердце и позволил ему любить тебя, а еще показал мне, где его дом. Сейчас ты хочешь прикинуться невинным и выставить меня шлюхой, которая встала у тебя на пути. Что ж, тогда, выходит, ты струсил, и это чертовски удобное оправдание. Лживый ублюдок, ты прекрасно осознавал свои действия.

— Я не знал! Я не знал! Не знал! Увидев тебя рядом с ними сразу по их возвращении, не знал, что это, мать твою, меня уничтожит. Я ненавидел, зная… — Он ударяет руками по приставному столику и с ревом переворачивает его. От ревности и страха у него безумный взгляд. От страха признаться в том, на что ему потребовались годы. — Я не подозревал, каким был собственником, пока не увидел, как они тебя любят.

Я замираю, когда Тобиас смотрит на меня злыми глазами.

И чувствую нежданное спокойствие.

— Я по-прежнему твоя, Тобиас.

Он качает головой, его раздирают противоречивые чувства.

— Я всегда была предначертана тебе. До того, как все полетело к чертям, ты сам это сказал. И они знали, когда увидели нас вместе, как и я знала, как и ты знаешь. Вот почему сознание не давало мне забыть, вот почему мое сердце продолжает меня наказывать. Неважно, как все произошло, но не заблуждайся: ты позволил этому случиться.

Он шумно дышит, но его взгляд смягчается.

— Тебе нужно избавиться от романтизации того, что было между нами. Мы всегда были ошибкой. Ошибкой, за которую сполна расплатились. Отпусти. Отпусти меня.

— Ты любишь ее?

— Я доверяю ей! Я ее уважаю!

Его слова причиняют невиданную боль. Но его правда, та часть, о которой он не упомянул, слишком очевидна, и это единственное утешение, в котором я черпаю силы.

— Но ты ее не любишь.

— Я с ней. И точка.

— Нет. Ты можешь убеждать в этом себя, но твоя власть все так же крепка. Я ее чувствую. Каждый чертов день чувствую ее. Ты отпустил меня не больше, чем я тебя. Я не хочу твоего прощения, потому что ты никогда не получишь моего. Но я твоя. На какие бы части моего сердца они ни претендовали, они получили свое, но тебе принадлежит остальное. Все, без остатка, включая мое сознание, мое тело и осколки моей души. Ты — победитель, и это твоя добыча, но ты презренный трус и не признаешь это, не принимаешь меня, нас. Ты прячешься за своей целью и смертью твоего брата. Ты не завоевал меня, Тобиас. Я уже была твоей, ты сделал меня своей до того, как умер твой брат.

Он отшатывается от меня так, словно я залепила ему пощечину, и в каком-то смысле так оно и есть. Мы сражаемся с чувством вины и воображаемой линией, начертанной им, которая говорит, что нам не позволено быть вместе после того, что мы потеряли.

— Один из нас должен это сказать. Мы знали. Мы знали, что нашли, и не знали, как с этим справиться, потому что все началось неправильно — с предательства двух мужчин, которых мы оба любили. И ты думаешь, что не можешь или не заслуживаешь быть со мной из-за чувства вины, но сейчас это наша реальность, и проиграл не только ты. Он умер, Тобиас, и не вернется, и мы не можем это изменить, как не можем изменить правду о том, что до сих пор друг друга любим.

— Проклятье, Сесилия. Отпусти меня!

— Тобиас, Доминик знал. За несколько минут до смерти он сказал, что никогда не видел тебя таким счастливым.

Тобиас качает головой, его глаза стекленеют, когда я подхожу ближе.

— Я вернулась, чтобы примириться с прошлым, оплакать потерю Дома, получить ответы, но теперь понимаю, что вернулась затем, чтобы предъявить права на жизнь, которую хочу иметь с тобой, потому что, несмотря на чувство вины, знаю, что мы заслуживаем отбывать остаток нашего наказания вместе. Мы единственные, кто может исцелить друг друга. Я не утверждаю, что это будет легко, и не говорю, что получится, но мы заслуживаем шанса попробовать. Потому что вопреки жестокой правде все было по-настоящему, и такого в жизни я прежде не испытывала. Прошлое реальнее твоей жажды мести или обещаний, данных другим людям. Правильно это или нет, но мое место рядом с тобой, и ты в такой же степени принадлежишь мне. Просто признай.

Он с силой дергает меня к себе, вцепившись в пальто. В его глазах столько эмоций, а плечи напряжены. Я чувствую в нем надлом, как он истекает кровью.

— Я люблю тебя, — признаюсь я. — Еще не слишком поздно.

— Сесилия?

Я застываю, Тобиас смотрит мне за плечо и отпускает, отходя назад. Я поворачиваюсь на голос. Колин.

Глава 44

—Колин, что ты здесь делаешь?

— Черт подери, я вообще-то твой жених. — Он с грохотом открывает ворота, и с неприкрытой яростью на лице переводит взгляд на стоящего рядом со мной мужчину.

— Ты был моим женихом.

Тобиас окидывает его взглядом, а я встаю, чтобы преградить дорогу Колину, который, прищурившись с обвинительным выражением лица, идет к нам.

— Так значит, это ты? — говорит он, в его позе ревность и угроза, я не видела его таким прежде.

Тобиас смеряет Колина взглядом, в котором я замечаю веселье.

— Колин, остановись, — встаю перед ним и кладу руку ему на грудь. — Что ты здесь делаешь?

Он кивает на Тобиаса.

— Это он что здесь делает?

— Мы просто разговаривали.

Колин проносится мимо меня и встает нос к носу с Тобиасом, а меня охватывает дурное предчувствие. Я пытаюсь встать между ними, когда на лице Тобиаса появляется жутковатая улыбка.

— Я много о тебе слышал.

— Как странно, до недавнего времени я не слышал про тебя ни слова, — парирует Колин снисходительным тоном.

Тобиас улыбается еще шире и подмигивает Колину.

— Я — самая сокровенная тайна.

— Колин, — встреваю я, — пожалуйста, иди в дом. Поговорим там.

Колин поворачивается ко мне.

— Думаешь, я боюсь этого… — он фыркает, — мудака в костюме?

Тобиас смеется как одержимый.

— Теперь понимаю, почему он тебе нравится. Забавный.

— Прекратите сейчас же! — Делаю шаг, чтобы вклиниться между ними, и понимаю, что это бесполезно.

— Я как раз уходил, — говорит Тобиас и отступает. Он переводит взгляд на меня, а потом останавливает его на моем обручальном кольце. — Твоя очередь, Сесилия.

Моя очередь… моя очередь исполнить свою часть сделки. Он хочет, чтобы я просто взяла и уехала?

Черта с два.

— Разговор не окончен, — огрызаюсь я и поворачиваюсь к Колину. — Подожди, пожалуйста, в доме.

— Ни к чему, она твоя, — говорит Тобиас, вонзая нож еще глубже.

Колин отводит от меня взгляд и грубо отвечает Тобиасу, который стоит буквально в шаге от него.

— По пути домой повторяй себе эти слова. А еще лучше — напиши, — резко парирует Колин. — Если умеешь писать.

— Тобиас, нет, — в отчаянии стону я.

Колин вскрикивает, когда Тобиас прижимает его к заснеженному шезлонгу. Он вскидывает кулак, а потом резко наносит удар Колину в нос. Из ноздрей у того начинает сочиться ярко-красная кровь. Я хватаюсь за плечи Тобиаса. Одним свирепым движением Тобиас полностью лишил Колина мужества.

Тобиас с легкостью сбрасывает меня и наклоняется так низко, что до кровоточащего носа Колина остается пара сантиметров.

— Каково это — знать, что, когда ты трахал свою будущую супругу, она думала обо мне?

Глаза у Колина лезут на лоб и наполняются слезами, он смотрит на меня из-за плеча Тобиаса, и на его лице отражается опустошение.

В ярости я бью Тобиаса по спине.

— Черт побери, да отпусти же его!

— Это по моему мудацкому члену она тоскует, — глумится он и, наклонившись, прижимается пахом к животу Колина, пока я хватаюсь за его плечи. — Смог бы ты доставить ей удовольствием одним только пальцем и шепотом? А я бог в этом. — Тобиас оглядывается на меня, его глаза горят. Снова отвернувшись к Колину, он стаскивает его с шезлонга, заставляя встать, а после поправляет пиджак. — Если тебе были нужны полезные советы, мог просто попросить.

Взгляд Тобиаса тускнеет, исчезает всяческий намек на веселое расположение духа. Он стряхивает снег с плеч Колина, а тот с окровавленным носом испепеляет его взглядом.

— Больше не смей меня оскорблять, красавчик, иначе игры кончатся. — Тобиас его отпускает и поворачивается ко мне. — Отведи его домой и, пока ты здесь, оставайся дома.

— Какое же ты чудовище.

— Никогда и не утверждал, что я хороший человек, — говорит он и размашистым шагом идет к воротам. — Ни разу. Эту часть истории ты себе выдумала. — Он вылетает за ворота, а я кричу ему вслед:

— Я не уеду!

— О, еще как уедешь.

Внезапно подъезжает машина, и Тобиас садится рядом с водителем. Они срываются с подъездной дорожки и исчезают в снегопаде.

Я поворачиваюсь к Колину, который внимательно смотрит на меня, зажимая рукой окровавленный нос.

Вот черт.

* * *

Прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку, вставляя в нос Колина еще один тампон. Он — полная противоположность Тобиасу со светлыми, мягкими как пух волосами, ярко-голубыми глазами, атлетическим телосложением. Колин высокий и мускулистый, но совершенно точно не ровня той грубой силе, с которой столкнулся.

И за это я люблю его еще сильнее. Он очаровал меня своими британскими остротами и преданной дружбой, прежде чем проникнуть в сердце. Я люблю Колина за его спокойствие, заботу, понимание, мужественность и то, каким он был мне другом.

А взамен я вела себя как эгоистка.

Вконец озадаченный, он смотрит на меня, его британский акцент приглушен из-за тампонов в носу.

— Ничего смешного.

— Знаю. Прости, но я просила тебя с ним не связываться.

— Да кто он, черт возьми, такой?

— Скорее мудак в костюме, чем мужчина. — Не могу скрыть улыбку. — И я рада, что ты так сказал.

— Это тот мужчина, которого ты до сих пор любишь?

Я медленно киваю, зная, как ему больно от правды.

— Почему?

— Хотела бы я знать. Если бы могла, в мгновение ока покончила бы со своей любовью и встала бы с тобой у алтаря. Но я тебя недостойна. И никогда не была достойна.

— Он же совсем за тебя не боролся. Он велел тебе уезжать.

Он убивал и заключал сделки с врагом ради меня. Защитил ценой жизни брата и отказывал себе в счастье.

— Он пожертвовал ради меня больше, чем любой другой мужчина.

— То есть?

— Долгая история, и не мне ее рассказывать. — Я собираю забрызганные кровью бумажные полотенца и убираю со стола, чувствуя на себе взгляд Колина.

— Почему не тебе ее рассказывать?

— Потому что я появилась в ней после того, как она началась.

— До того, как начали встречаться, мы были лучшими друзьями, — не веря своим ушам, напоминает Колин. — И ты ничего мне об этом не рассказывала. Только о том, что ты не была близка с отцом и он умер. Как ты прожила здесь целую жизнь, а я об этом не знал? Откуда у тебя такое прошлого, о котором ты даже не упоминала? Я думал, что знаю тебя, Сесилия.

Вина, чудовищная вина обрушивается на меня, и я смотрю на Колина. На еще одну жертву моей постыдной истории.

— Это длилось год. Всего один год, но он изменил для меня все. Иногда, очень часто, я желаю, чтобы всего этого не существовало, но, тем не менее, эта история сделала меня такой.

Я встаю перед Колином на колени.

— Мне очень жаль. Я не хотела, чтобы ты о нем знал. Но вот такая я на самом деле. И девушка, которую ты встретил, тоже я. Я состою из большего, чем показываю, и устала прятать другие свои стороны.

— Потому что была неразборчива в связях?

— Дело не только в этом, это не… — Я вздыхаю. — Зря я тебе в этом призналась.

— Теперь мне будет трудно об этом забыть.

— И мне очень жаль. Очень. Но я поступила так, чтобы тебе никогда не пришлось с ним увидеться, чтобы избежать этой ситуации, потому что я злодейка. Можешь рассказать обо мне нашим друзьям. Я это заслужила. Уж поверь. Пытаясь с этим примириться, я приговорила себя к тяжкому бремени. Но даже так я отказывала себе в возможности брать то, хочу.

— И это он?

— Да. Но, Колин, у нас с тобой были особенные отношения. Они основывались на правильных поступках, дружбе, доверии, взаимном уважении. Это были здоровые отношения, и я безмерно благодарна за каждый день, который мы провели вместе, — за тебя. Я приняла твое предложение не легкомысленно, и мне стоило работать над нашими отношениями, но я не смогла. Я за ними пряталась.

— А сюда ты приехала, чтобы его вернуть?

— Не хочу сделать тебе еще больнее, — говорю я и сжимаю его руку. — Не хочу и дальше говорить тебе то, за что ты меня возненавидишь.

— А если он тебя отвергнет?

— Так и будет, и он продолжит это делать, а мне придется жить с его отказом, но я больше никого и никогда не поставлю в такое положение. Причинив тебе боль, я пала ниже некуда, и отрицать это больше не смею.

— А он хороший человек?

— Он очень сложный человек. Но еще он мужчина, которого я не перестану желать, каким бы сложным он ни был.

— Выходит, ты заканчиваешь наши отношения ради мужчины, с которым, возможно, не будешь?

Я встаю, провожу рукой по его волосам, а потом обхватываю за подбородок.

— Надеюсь, ты поверишь, что наше расставание случилось не только ради меня. Я разорвала помолвку, потому что ты достоин женщины, которая сможет забыть свое прошлое и быть исключительно твоей. И я искренне хочу для тебя счастья.

— А как же твое счастье?

— Не знаю, Колин. Думаю… — Я повторяю слова Тобиаса: — Возможно, я не получу счастливого финала. У меня будет просто финал.

* * *

После нескольких часов выяснения отношений, слез, споров и последней попытки забрать меня домой разбитый Колин надевает пиджак. Провожая его до машины, я признаю, что моя жизнь с ним действительно закончена. После болезненных переговоров Колин выселяет меня из нашего дома и сдает мои вещи на хранение. Покинув Трипл-Фоллс, я буду жить будущим, не оглядываясь в прошлое. Пути назад не будет. Ложь, с которой я жила долгие годы, закончилась. Колин уезжает с моим кольцом в кармане, а я, погрязнув в правде, еще долго стою, смотря ему вслед, и оплакиваю его потерю.

Глава 45

Прошла неделя, очередная тоскливая неделя разъездов по горам и долинам, разговоров с Домиником на его могиле, разборов воспоминаний. Каждый день я проезжаю мимо гаража, но ни разу возле него не останавливаюсь. Переход почти завершен благодаря поразительному содействию Тобиаса, и я знаю, что мое время почти истекло. Возможно, я искала успокоения, но после всего случившегося, зная правду о том, на что он пошел, правду о его чувствах ко мне тогда и сейчас, мне сложно уехать, забыв обо всем. Но он принял решение и продолжает каждый день держать меня на расстоянии.

Вот только мое глупое сердце отказывается забывать, каким он был расстроенным в ту ночь, когда вез меня домой. Слова, сказанные им, прикосновения. Он хотел коснуться меня. Он говорил мне то, о чем я только могла мечтать.

Он по-прежнему меня любит, но не разрешает себе этого.

Вина. Нас разделяет вина, но именно наши ошибки нас же и создали.

Он по-прежнему хочет меня вопреки нашим ошибкам, вопреки нашей истории.

Даже с великолепной женщиной, которая ждет его в постели.

Но он с ней.

И сейчас он с ней заходит в ресторан. Застигнутая врасплох их внезапным появлением, я съезжаю со стула, поднимаю книгу повыше и смотрю поверх нее. Ко мне подходит официантка с еще одним бокалом вина.

Я произношу про себя молитву, надеясь, что администратор посадит их как можно дальше. Но не могу отвести взгляда от Алисии, которая, оглянувшись, улыбается ему, когда он снимает с ее плеч куртку.

Воистину, это чудовищные муки — наблюдать за ними как за парой. Я поднимаю бокал, выпивая залпом половину его содержимого, чтобы унять бушующую во мне ревность.

Хотя мы играли в отношения почти месяц, у нас никогда не было роскоши в виде появления на публике. Как только мы забыли о нашей вражде и приняли друг друга, те несколько недель стали самыми насыщенными в моей жизни. Но сегодня, когда он пьет с ней вино и ужинает, его выбор очевиден, а мой аппетит исчезает.

Я благодарю официантку, которая ставит передо мной пасту, и проклинаю чертову удачу, когда они садятся за соседний столик.

Тобиас смотрит в сторону, а вот Алисии прекрасно видно, как я сижу одна на двухместном диване возле окна, из которого открывается обзор на улицу. Я переворачиваю страницу книги, которую больше не читаю, и беру вилку. Еда совершенно безвкусная, но я заставляю себя жевать и глотать. Алисия лучезарно улыбается Тобиасу, а у меня в горле образуется ком.

К черту.

Подняв руку, зову официантку за расчетом и случайно опрокидываю вино. Оно проливается на ковер, и я радуюсь, что это произошло бесшумно, вот только уже слишком поздно. Алисия замечает меня, когда я в суматохе встаю, взяв с колен салфетку, чтобы промокнуть ковер. Однако я по ошибке беру не салфетку, а скатерть, и теперь мой ужин присоединяется к вину. С пола замечаю вспышку пламени, когда свеча на моем столе опрокидывается, поджигая скатерть.

Слева от себя слышу испуганный крик женщины и беру стакан с водой, чтобы погасить пламя. К счастью, оно тухнет, но перед этим перекидывается на мою книгу. Не успеваю поднять салфетку, чтобы потушить том, поскольку меня отталкивают в сторону и делают все за меня. Воздух наполняется пряным цитрусовым ароматом, и я проклинаю судьбу. Проклинаю свою неспособность ретироваться тихо и незаметно.

Я не могу на него смотреть. Не хочу.

— Спасибо.

В ответ раздается хриплый мрачный смешок, заполняя пространство между нами мелодичным звуком.

— Ты стала менее ловкой, чем в свои одиннадцать лет.

— Это очевидно.

Он поднимает наполовину обуглившуюся, наполовину промокшую книгу.

Я смотрю на нее, совершенно подавленная. В груди ноет от того, что теперь это очередная разрушенная часть моей истории, нашей истории. Чувствуя подступающие слезы, шмыгаю носом, чтобы их подавить, и беру сумку.

— Это просто книга, Сесилия.

Но это не так. Эта книга — последняя часть меня, которая цепляется за надежду. Эта книга больше обычной одержимости, и ему это известно. Я наконец поднимаю на него глаза, огонь и вода смешиваются, и в них я вижу те дни, которые мы проводили в доме его врага. Дни и часы, когда мы беседовали, смеялись, ссорились, трахались и занимались любовью, а он шептал мне слова, от которых я даже дышала иначе.

— Да, это ничто, верно?

— Господи, вы в порядке? — вмешивается официантка и приседает, чтобы собрать с пола посуду.

— Мне очень жаль, — тихо говорю я, не сводя глаз с Тобиаса. Мои слова предназначены для него. Он их впитывает. — J’espère que je pourrais…[65]

— Кем? — тихо спрашивает Тобиас, его слова обнимают мое сердце, от нежности его взгляда перехватывает дыхание.

Я знаю, что Алисия следит за нашей беседой, но не собираюсь отводить глаза.

Собрав несколько осколков с пола, официантка встает.

— Я принесу вам новую скатерть, вино, ужин, — тихонько смеется она, — извините, но с книгой ничем помочь не смогу.

— В этом нет необходимости. И, честно сказать, сериал был лучше, — шучу я. Дурацкая попытка скрыть свою боль, но меня выдает дрожь в голосе. — Я ухожу.

Официантка переводит взгляд на Тобиаса и округляет глаза.

Он красив, не так ли? Он — мой шип, и с ним я пою самую сладкую песнь.

— И теряю его, — произношу я вслух, заканчивая мысль. Я всецело охвачена этим мгновением, и Тобиас позволяет мне, действительно позволяет увидеть его чувства. Его взгляд полон тоски, нашей совместной истории. Он помнит.

Он помнит нас. Он все помнит.

— Pourquoi la vie est-elle si cruelle[66]? — спрашиваю я его, мой взгляд тускнеет.

— Это французский? — интересуется находящаяся в неведении официантка, тщетно пытающаяся исправить все в моем потерявшем равновесие мире. — Такой красивый язык.

— Сколько я должна? Потому что сомневаюсь, что смогу платить и дальше, — угрюмо спрашиваю я, обращаясь к стоящему напротив мужчине.

— Ничего, дорогая. Я разберусь. Вы даже не поели.

Тобиас сглатывает, в его глазах видна борьба чувств. А я, не сводя с него взора, открываю сумочку и кладу немного налички на заново накрытый стол.

— Я принесу вам сдачу, — говорит официантка и, взяв оставленные деньги, смотрит на нас, на ее лице появляется серьезное выражение, пока мы оба глядим в наше прошлое.

Я качаю головой.

— Оставьте себе.

Она благодарит и оставляет нас смотреть друг на друга. Секунды тянутся, а мы впервые, когда укрывающий нас туман боли наконец рассеивается, видим друг друга без него.

— Наверное, мне не стоило приезжать, но я просто хотела увидеть… — По щеке течет слеза, но я не могу собраться с мыслями и качаю головой. Смотрю на книгу и пальцы, которыми он держит обгоревшие страницы. У меня вырывается самоуничижительный смешок, от слез снова все расплывается, и я признаю правду.

— Je suppose que je serai toujours la fille qui pleure à la lune[67].

Когда я выхожу из ресторана на пронизывающий ветер, Тобиас все так же стоит у моего столика с книгой в руке.

Глава 46

Я резко просыпаюсь, последний сон лишил меня сил, и конечности, налившиеся свинцом от дремоты, протестуют. Пытаясь прийти в себя, вижу яркую двойную вспышку молнии за застекленными дверями. Должно быть, меня разбудил гром.

Выровняв дыхание, пытаюсь вспомнить сон и с радостью отмечаю, что не могу. Но атмосфера вокруг меня, жар, приливший к щекам, учащенное дыхание ясно дают понять, что сон не был безобидным.

Мои сны нечасто бывают такими. Пытаясь от них освободиться, я каждый раз терплю неудачу.

Тук-тук-тук.

Это не гром.

Вскочив с кровати, осматриваюсь в комнате, но ничего не нахожу.

Сесилия, это не прошлое, ты в настоящем. Открой дверь.

Встревоженная, накидываю халат и достаю из сумки пистолет, пытаясь побороть страх.

Сесилия, это не прошлое.

Чем больше я медлю, тем четче проходит граница между прошлым и настоящим — я в относительной безопасности. Я больше никогда не буду девушкой, которая неспособна дать отпор или попытаться себя спасти. После отъезда из Трипл-Фоллс я никогда не расставалась с пистолетом. Мы с Колином тысячу раз спорили из-за моей коллекции огнестрельного оружия. Я всегда побеждала в этих спорах.

Тук-тук-тук.

Дождь стучит по крыше, смывая выпавший снег, и я, опустив пистолет, спускаюсь по лестнице.

Динь-дон. Динь-дон.

«Доминик, нет!»

Подойдя к входной двери, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и выглядываю, увидев за завесой дождя горящие фары. Разобрать марку машины не получается.

Вскрикиваю, когда снова раздается стук, и он меня слышит.

— Сесилия, открывай, черт подери.

Я включаю свет на крыльце, чувствуя, как по шее бегут мурашки. Он стучит снова, и, открыв дверь, я вижу промокшего под дождем Тобиаса со стеклянными глазами и каменным выражением лица. Он одет в костюм, в котором я видела его за ужином, на шее висит развязанный галстук, а блестящие темные волосы промокли насквозь.

Он пожирает меня взглядом, остановившись на пеньюаре, который подарил мне много лет назад, а после решительно делает шаг вперед, затем еще, пока я не оказываюсь прижатой к столику в холле. Чтобы не упасть, мне приходится о него опереться.

Тобиас смотрит на пистолет у меня в руке и одним быстрым движением его выбивает. Тот скользит по полу и останавливается направленным в стену дулом.

— Придурок! Предохранитель был снят!

— Ты теперь не вооружена и беспокоишься о предохранителе? — Пошатываясь, он идет ко мне, устрашая поведением. Тобиас пьян и зол.

— Ты ничего мне не сделаешь.

— Неужели?

— Да что случилось?

— Ты случилась. Почему ты не уехала?

— Какая разница? Я тебе ничего не сделаю. Я тебе не мешаю.

— Мне мешает твое присутствие!

Он промок до нитки, вода стекает с его лица. Я вздергиваю подбородок кверху.

— Да пошел ты.

Он испепеляет меня взглядом, а небо за ним освещает молния, где-то вдалеке гремит гром.

— Ты не причинишь мне вреда.

— Не торопись с выводами. — Он с такой силой сжимает мое лицо, что точно останутся небольшие синяки. — Я велел тебе оставить все как есть. Но ты не смогла удержаться. Когда ты поймешь, что между нами была лишь минутная слабость?

— Настолько минутная, что ты столько времени просидел в баре, репетируя эту речь?

Он распахивает на мне халат, и я бью его по рукам.

— Вымещай злость на своей девушке. Я в этом участвовать не собираюсь.

— Не собираешься в этом участвовать? — шипит он, подцепляет пальцем бретельку пеньюара, отрывает ее и обнажает мою грудь.

— Подумай об Алисии, Тобиас. Это неправильно. — Я толкаю его в грудь, но безрезультатно. — Ты не такой.

— Такой. Ты для этого постаралась.

— Что ты такое несешь?

— Она была хорошей женщиной, достойной всего, что я мог ей дать.

— Вы расстались?

— Похоже, она считает, что у нас осталась нерешенная проблема. Я согласен. И говорю, что мы с этим покончим. — Он срывает пеньюар и, полностью оголив мою грудь, обхватывает ее рукой.

— Прекрати, Тобиас, мы уже играли в эту игру.

Он сбивает стоящую за мной пустую вазу, и она разбивается о пол. Я вырываюсь из его хватки.

— Перестань, подонок! Прекрати. Мы выше этого.

— Нет, ошибаешься. Мы именно такие. — Он прижимает меня к столу, пригвождая своим весом и силой. — Мы такие и есть. А это… — Он больно щиплет мой сосок, отчего по телу пробегает дрожь. — Ты здесь поэтому, да? Ждешь меня? — Он прижимается стояком к моему животу, и я сдерживаю стон.

— Что ж, я здесь, — язвительно добавляет Тобиас.

— Так вот как ты хочешь сыграть? Ладно. — Я толкаю его в грудь, и он отшатывается. Поднимаю подол пеньюара, и, оставшись в одних трусиках, бросаю его на пол. Тобиас без стеснения шарит по мне взглядом, гнев отчасти затмевается похотью. Он шумно дышит, а с его мокрых густых волос мне на грудь падают дождевые капли и стекают на живот.

— Тобиас, ты меня не пугаешь. Я никогда тебя не боялась. И это злит тебя сильнее всего.

— Нет. — Он наклоняется, и я вдыхаю запах кожи, цитруса и дождя. — Сильнее всего меня злит, что я отпускаю тебя, потому что ты больше мне не нужна, но ты настолько слепа, что этого не видишь.

— Нет, сильнее всего тебя злит, что любая женщина рядом с тобой никогда не будет мной.

Он отпускает мой подбородок и наклоняет голову, прикусив мою грудь, и я вскрикиваю, вцепившись ему в волосы, когда он впивается в кожу, а потом обхватывает грудь ртом.

Я и глазом моргнуть не успеваю, как меня толкают на стол, и он стягивает с меня белье. Я охаю, когда Тобиас, сжав пальцы вокруг моего горла, прижимается членом к моему бедру.

— Сколько ночей ты прикасалась к себе, думая обо мне, закрывала глаза и вспоминала меня, пока тебя трахал твой жених?

— Каждую ночь, — шиплю я, цепляясь за него и прижимая к себе еще ближе. — Каждую ночь.

Он замирает и смотрит на меня.

— Ты права. Ты больна. Мы, твою мать, больные. И все это не закончится так, как ты хочешь. — Он закипает от ярости.

— Знаю, — выдыхаю я, когда он вводит в меня палец, усилив хватку на шее, и я хрипло выкрикиваю его имя. Я так возбуждена, так сильно его хочу, что чувствую, как подрагивает его член сквозь брюки, когда он находит свидетельства моего желания.

За открытой входной дверью вспыхивает молния, гремит гром, а Тобиас безжалостно трахает меня пальцем. Я стягиваю с него пиджак, пока он присасывается к моей шее. Тобиас медленно поднимает голову, и я вижу в его огненных омутах скопившуюся жажду. Он толкает меня, продолжая смотреть в глаза, расстегивает ремень, вытаскивает из брюк член, а я срываю с него галстук. Он обхватывает меня, шаря руками по моему телу, его прикосновения порицают, клеймят, а я рву на нем рубашку.

Он останавливает меня, прижав ладонью к столу, и проводит головкой члена между складок, а потом входит одним сильным толчком. Опускает голову и чертыхается, а я, крича, тянусь к нему.

Тобиас начинает двигаться, дразня меня поцелуем, который не собирается дарить. Он трахает меня жестко и небрежно, поддавшись гневу. Его движения неумолимы, а лицо искажено от боли и ярости. Меня поглощает похоть, и я, застряв между адом и раем, снова и снова взываю к Тобиасу. Раздаются шлепки кожи, наша связь поглощает меня целиком, пробуждая желание, и я начинаю дрожать от возбуждения. Тобиас отстраняется с горящими глазами и входит в меня до самого основания. Руками накрывает мою грудь, его желание берет верх. Тобиас наклоняет бедра, входя в меня сильнее и удерживая одной ладонью.

— Тобиас, — кричу я, когда он врывается в меня, одержимый гневом, переставая отрицать нас.

Он стонет и наконец отпускает меня, раздвинув мои бедра шире, а потом снова входит. Тобиас наклоняется, хватая меня за шею и приподнимая, и я чувствую губами его стоны и выдохи. Наши рты сталкиваются, он глубоко погружает язык мне в рот, целуя. Я дрожу, мышцы сжимаются вокруг него, и от нашего поцелуя у меня вырывается стон удовольствия. Похоже, мой оргазм что-то в нем пробуждает, пока он трахает меня со всей силой, прижимая мои руки к голове, медленно отодвигая стол с каждым толчком. Я принимаю его жестокие ласки, потому что ему это нужно и этого хочу я. Его гнев, его страсть, доказательство жизни, которая еще бьется у него в груди. Его сожаление и негодование из-за любви, которую я все еще питаю к нему как к мужчине и к монстру, который живет внутри него.

Это одержимость и укрощение. Слишком много всего, что Тобиас не в силах преодолеть или не может простить нас обоих. Его лицо искажено мукой, у него вырываются болезненные стоны.

— Мы — ничто, — его голос надламывается на этой лжи.

— Ты меня любишь, — возражаю я. — Ты до сих пор меня любишь.

Приблизившись к оргазму, он рычит, прижимается своим лбом к моему и выплескивает семя на стол между нами. Тяжело дыша, пятится назад и одновременно с этим натягивает брюки. Фонарь на крыльце окутывает нас светом, Тобиас отступает, его лицо становится пепельно-серым, когда он поднимает свой пиджак. А я, растерзанная, искусанная, разгоряченная от оргазма, остаюсь на месте. Его лицо искажается от боли, а потом он опускает голову, прижимаясь к дверному косяку.

Я встаю со стола. Мои ноги дрожат, но голос звучит уверенно.

— Чтобы любить и понимать короля, нужна королева. Неужели ты думал, что меня это сломит? Меня создал ты!

Его молчания достаточно.

— Ты правда решил, что это все изменит? Изменит мои чувства к тебе и заставит тебя забыть обо мне? Ты просчитался, чертов глупец! — Я заворачиваюсь в порванный шелк.

Застыв на пороге, он прижимает ладонь ко рту. В его полных паники глазах стоят непролитые слезы, а с губ срывается мольба:

— Сесилия, пожалуйста, уезжай. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь.

Тени нашей развязки проникают в дом, бросив тьму на его лицо. Его взгляд дикий и затравленный, а из горла вырывается полный агонии стон. И тогда я понимаю иронию судьбы: я могу быть сильной, а вот он — нет. Тобиас разворачивается и выходит, оставив дверь открытой.

Глава 47

Наутро я хожу по дому, продумывая свой следующий ход, чувствуя, как болит и ноет между ног. Я понимаю, что должна уехать. Знаю, что нужно сделать. Я пытаюсь пробиться через дверь, которая уже давно закрыта и опечатана.

Я уеду ради нас обоих. Оставаясь в Трипл-Фоллс, я лишь причиняю нам боль. Себе я могу признаться, что надеялась оставить прошлое в прошлом — но не Доминика, а разбитое сердце и обман. Нас с Тобиасом разлучили задолго до того, как нам представилась возможность быть вместе. Я не могу до конца понять его необоснованную злость на меня. Той ночью нас погубило ужасное стечение обстоятельств, и теперь я знаю, что ему легче всего обвинить во всем наши отношения и отречься от меня, дабы искупить свои грехи. А я разделю с ним эту кару, сколь бы сильно мне ни хотелось получить хотя бы шанс на отпущение грехов.

Как в тумане, я ловлю себя на мысли, что стою в отцовской комнате. Когда я жила здесь, то никогда, ни одного раза не проявляла любопытство к его жилой площади. Кроме той ночи, когда Тобиас заявился сюда раненым, я ни разу не осмелилась зайти в эту часть дома. Входя в его комнату, я вижу комнату незнакомого человека. Окна от пола до потолка, и из них открывается поразительный вид на горы. Мебель из красного дерева простая, но дорогая и напрочь лишена признаков жизни. Помимо слабого запаха лимонного полироля, все осталось нетронутым. В том же виде, как в день его смерти. Я открываю комод и беру носки, а потом вытаскиваю его футболку. Я так и не узнала запах своего отца. Он никогда не обнимал меня, не держал на руках. Никогда. Ему это было чуждо. От этой мысли становится печально, и я вдыхаю постиранную футболку. А потом меня осеняет.

Роман умер, и ни одна живая душа, даже единственная дочь, его не оплакала.

Его сокрытие смерти Доминика определило мой жребий. После того дня я больше никогда с ним не разговаривала, да и он почти перестал звонить.

И если я не буду соблюдать осторожность, то, возможно, когда придет мое время, по мне тоже никто не будет плакать.

Но из всего, что мне довелось узнать, я выяснила, что мы были разными людьми, которые жили совершенно разной жизнью. Я до сих пор не оправилась от открытия, что Тобиас проглотил свою гордость и, встретившись с моим отцом, признался ему, что любит меня, поклялся защищать и защищал его, человека, который замял смерть (возможно, неслучайную) его родителей, и дал Тобиасу денег.

Тобиас получил такое же утешение, что и я.

Деньги.

Самое необходимое из зол, которое может изменить человека либо к лучшему, либо к худшему.

Сейчас моя мать живет безбедно, но она долго привыкала к этому, и богатство не принесло ей огромного счастья. Как и моему отцу.

А для меня богатство — оскорбление. Я его ненавижу. Ненавижу, какую власть оно дает тем, кто его недостоин, и крадет жизни тех, кто даже за малую толику становится его рабом. Я ненавижу алчность и жадные поступки, совершенные ради достижения богатства. Ненавижу страх и злобу, которые пробуждаются в тех, у кого его нет.

Я ненавижу все, что символизирует богатство.

Чаще всего в людской жестокости виновен не Бог, а его соперник, занявший второе место.

Я лежу на кровати Романа, на белоснежном одеяле, и смотрю в потолок. Несмотря на мою потребность в развязке или в обычной необходимости должным образом оплакать то, в чем мне отказали, себе я нанесла гораздо больше урона.

Но я сама напросилась.

И теперь пожинаю плоды.

По правде говоря, я получила то, за чем приехала, — ответы. И убеждаю себя довольствоваться этим.

Секс с Тобиасом прошлой ночью только вскрыл старую рану и помог нам быстрее истечь кровью, но правда заключается в том, что мы до сих пор ею истекаем. Он порвал со своей девушкой, но это совершенно ничего не значит, если он не готов нас принять. А его слова и поступки вчера ночью говорили о том, что он никогда не будет готов.

Это любовь, но любовь потерянная. Неважно, кто виноват, и мне пора посмотреть правде в лицо.

Ссора с ним в каком-то смысле вернула меня к жизни, а когда он взял меня, пусть даже поддавшись злости, я получила доказательство, что никто и никогда не сможет занять его место. Прикосновения Тобиаса навеки останутся единственными ласками, которых я пожелаю.

Я поворачиваюсь на постели и смотрю в окно, задаваясь вопросом, почему мужчины в моей жизни так и не прониклись и не поверили в любовь, которую я к ним питала.

Неужели я сама все усложнила?

На миг, один короткий миг я представляю, какой была бы моя жизнь, будь у меня отец. Тот, который любил бы меня, как положено любить отцу. Который бы поддерживал меня не только материально.

Мне в жизни не особо тяжело приходилось.

Но если говорить об отцовской любви, у меня просто… никогда ее не было.

Я не хочу себя жалеть.

Но всего на несколько секунд жалею. Я оплакиваю девочку, которая росла, зная, что она — обязательство.

В мое подсознание начинает просачиваться затаенный, годами копящийся гнев. Я привстаю и сажусь на край кровати, и вот тогда злость охватывает меня полностью.

К черту их всех.

Всех их.

Я растратила свое сердце целиком, вконец. Я растратила его, и оно больше никогда не станет моим. Я никогда не стану цельной.

Я хочу вернуть годы, которые провела в надеждах и молитвах о взаимной привязанности. Я много дней и ночей, лет, месяцев, часов и минут сомневалась в себе, своем существовании и растрачивала себя на них.

Я обижена на своего отца и мою любовь к нему.

Я обижена на мужчин, которые меня создали.

Лучше бы я никогда их не встречала.

— ИДИТЕ К ЧЕРТУ!

В порыве гнева я сметаю все с комода Романа, раскидав почту и флаконы с одеколоном.

Злость угасает так же быстро, как и пришла, но она есть, она всегда была, как мои гордость и самоуважение — все, от чего я отказалась, чтобы дать своему чертову сердцу шанс.

И ради чего?

Я любовница, которая ничего не получила взамен, кроме разбитого сердца и истерзанного самоуважения. Я предала себя ради шанса быть любимой. «Хватит! Хватит!». Оно того не стоило.

Ну а я стою. Я этого стою.

Я ничего у него не просила, но почему же он так мучительно ясно дал понять, что не любил меня?

Я ничья дочь.

Как моя мать могла полюбить такого жестокого человека?

Как я могла пойти по ее стопам и влюбиться в единомышленника своего отца, чьи цель и роль в жизни были превыше моей любви?

Деньги. Власть. Я откажусь от них, чтобы снова стать цельной.

Комната наполняется запахом одеколона, и я открываю окно, а потом опускаюсь на колени, чтобы собрать осколки разбитой бутылки. Открываю ящик прикроватной тумбочки, чтобы положить туда осколки, и вижу лежащее под коробкой для часов письмо. Внимательно рассматриваю толстый конверт и вытаскиваю его из-под коробки. Записка, прилепленная к нему, адресована мне.

Сесилия,

Я — все, в чем ты меня обвиняла.

Тебе будет лучше без меня. Прости,

Роман.

Я достаю письмо и открываю его. Спустя мгновение узнаю почерк. Письмо от моей матери.

Роман,

Прости, что я так на тебя накинулась. Я унизила себя и никогда не смогу об этом забыть. Прости меня, пожалуйста.

Я вернулась спустя столько лет, чтобы извиниться. Чтобы поблагодарить тебя за все, чем ты пожертвовал ради меня, лелея надежды на девушку, которую выгнал из своей жизни.

Ты до сих пор не женился. И это дало мне надежду. Втайне я всегда задавалась вопросом, были ли взаимными мои еще теплящиеся чувства. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я связалась с тобой, чтобы это выяснить.

Но теперь я все поняла. Мне нужно сдаться.

Я до сих пор храню яркие воспоминания о наших совместных годах. Кажется, словно вчера я начала работать на заводе, туда зашел ты, и мы встретились взглядами.

Ты во многом спас мне жизнь тем, как принял меня, как обо мне заботился.

До тебя я никогда не знала такой любви и не познаю теперь. И каждый божий день я размышляю, значила ли она для тебя столько же. Я не могу примириться с нашим финалом. Я до сих пор не оправилась от того, что потеряла тебя, и никогда не оправлюсь.

Но у меня ощущение, что тем ужасным секретом я лишила тебя жизни. Секретом, который я всеми силами бы попыталась повернуть вспять. Каждый день меня мучает совесть, что я заперла ту дверь. Пожар начался по моей вине, а мое глупое суждение стало причиной столь ужасной утраты. Если бы ты только позволил мне взять на себя ответственность, если бы позволил сейчас, я бы тысячу раз так и поступила — лишь бы только освободить тебя от бремени, которое ты вынужден нести.

Однако ты ни разу не позволил мне предложить помощь и не позволишь впредь. А я никогда этого не пойму. Могу прийти лишь к одному выводу: в какой-то период жизни ты так сильно любил меня, что решил спасти, удостоверился, что наша малышка в безопасности, и таким я запомню тебя до конца жизни.

Наша дочь просто красавица. Она быстро растет, и я знаю, что тебе, возможно, сложно смотреть на нее и видеть ошибку, которую ты совершил, влюбившись в меня, но, пожалуйста, Роман, попробуй открыться и покажи ей мужчину, которого я полюбила.

Надеюсь, когда ты на нее смотришь, то миришься с причиной принесенной тобой жертвы, потому что я осыпаю частичку тебя той любовью, которую всегда буду испытывать к тебе.

Д.

Я снова и снова перечитываю письмо, подсчитывая и пересчитывая временную шкалу, и вместе с тем молюсь, чтобы открывшиеся мне факты изменились.

Родителей Тобиаса убила моя мать.

Моя мать.

Не мой отец.

Двадцать лет назад «Хорнер Технолоджис» был химическим заводом. Моя мать совершила ошибку по невнимательности и убила двоих людей. Это мог быть несчастный случай, но мой отец все равно его скрыл.

Единственная вина Романа Хорнера заключалась в том, что он был подлым, ушлым и продажным бизнесменом.

Я пулей несусь в ванную и выворачиваю содержимое желудка, а потом оседаю на прохладную плитку.

Глава 48

Я подъезжаю к дому матери с тремя огромными спальнями, стоящему на берегу озера. Ничего претенциозного в нем нет, но этот сад во многом напоминает мне отцовский. Я обхожу дом, идя на звуки музыки, раздающиеся из наружного динамика. Нахожу маму среди ветвей с облетевшей листвой, рядом стоит бокал вина. Над ней склонился Тимоти, они переговариваются. Он прикладывается поцелуем к ее виску, а потом замечает меня у нее за спиной. Приветствие у него такое же теплое, что и улыбка.

— Привет, Сесилия. А мы тебя сегодня не ждали.

Моя мать вскакивает с кресла и с улыбкой поворачивается ко мне.

— Привет, ребенок. Я как раз думала тебе позвонить.

— Рада, что ты настроена на разговор.

Улыбка матери гаснет, как только она замечает выражение моего лица и конверт, который я вытащила из сумки.

— Что-то случилось?

Тимоти стоит, переводя взгляд с матери на меня, пока я иду к ней. Мама снова переводит внимание на письмо, ее лицо бледнеет, и она обращается к Тимоти:

— Милый, оставишь нас ненадолго?

Тимоти кивает и смотрит на меня, явно прочувствовав обстановку.

— Останешься на ужин? Я хочу приготовить стейки.

— Нет, мне нужно вернуться, но спасибо.

В воздухе повисает напряженность, хотя ее и так переизбыток, Тимоти уходит, а мать тянется за сигаретой, зажигает ее и пристально на меня смотрит.

— Мое письмо?

— Почему мне было безопаснее?

Мать выпускает струйку дыма и кутается в свитер. Поднимает бутылку вина, предлагая мне, но я качаю головой.

— Я здесь не для праздной болтовни.

— Я поняла. — Она судорожно сглатывает. — Дай мне секунду.

— Чтобы придумать еще больше лжи?

Мать опускает взгляд и, поднеся к губам бокал, делает большой глоток.

— Почему так мне было безопаснее?

— Твой отец был самым красивым мужчиной, которого я встречала когда-либо в жизни. Правда. Все женщины на заводе мечтали о нем, я в этом уверена. И я была одной из них.

— Ответь на мой вопрос.

Она бросает на меня косой взгляд и говорит резким тоном:

— Хочешь узнать всю правду или получить быстрый ответ?

— Как ты могла? Как ты могла убедить меня в том, что он не хотел меня?! Как он мог?!

— Потому что так было безопаснее.

— Думаешь, он тебя любил?

— Я знаю, что любил, и тебя тоже.

— Он не участвовал в нашей жизни столько лет! Относился к тебе как к ничтожеству, ужасно с тобой обращался. Ты называешь это любовью?

— Я называю это карой. Сядь, Сесилия.

Я подхожу к ней и вижу в ее глазах отблеск прошлого, взглядом она умоляет меня ее выслушать.

Я сажусь на один из стульев, между которыми стоит небольшой столик, и беру ее бокал.

— Ладно. Говори. И клянусь Богом, мама, если что-нибудь упустишь, этот разговор будет последним.

Я замечаю ее слабую страдальческую улыбку.

— Ты во многом на него похожа. Такие же выразительные и вместе с тем пронизывающие глаза. Но ты не умеешь скрывать свои чувства. У тебя слишком большое сердце, поэтому ты красивая и любящая девушка, сколько бы боли это тебе ни приносило. Мне нравится думать, что в тебе я вижу себя.

— Я не считаю это благословением. Я совсем на тебя не похожа.

— О, детка, ты очень на меня похожа. Любишь слепо и безрассудно, и нет никакой возможности помешать тебе испытать это на собственном опыте. Когда ты была маленькой, я поняла, что ты переняла мое сердце и помешать тебе любить невозможно, ведь ты создана для любви. Невозможно предостеречь тебя от разбитого сердца. Думаешь, я не замечала в тебе изменений? Думаешь, когда я смотрю на тебя, то не вижу, как безвозвратно изменила тебя любовь? Я поведала тебе об этом сердце задолго до того, как ты его отдала.

— Не приписывай себе родительские заслуги за последние семь лет.

— Я заслужила эти слова. И даже хуже. Но от той судьбы меня спас твой отец.

— Расскажи.

Она тушит сигарету и поворачивается ко мне.

— Он был ублюдком со сложным характером, прямолинейным, властолюбивым, жадным до денег и почти недосягаемым. Сначала я думала, что просто его развлекаю. И на какое-то время он заставил меня в это поверить. Все его внимание было сфокусировано на создании империи. Что уж там до девятнадцатилетней девчонки, которой в будущем светил лишь этот чертов завод? Я понимала, что поступаю глупо. Понимала, что так любить его — безрассудно. Господи, он не раз вынуждал меня сомневаться в своем благоразумии. Однажды все изменилось. Он словно разрешил себе меня любить. Нам прекрасно удавалось скрывать наши отношения. Твоя бабушка находилась в неведении. Это было сложно. На самом деле, пока мы были вместе, я доверилась только одному человеку. Красивой француженке по имени Дельфина.

Я едва не роняю бокал, но каким-то чудом мне удается поднести его к губам и сделать большой глоток.

— Мы сблизились, потому что она чувствовала себя здесь чужой. Дельфина переехала из Франции несколько лет назад, последовала за мужчиной в Америку и вышла за него замуж. Но когда она впервые пришла на работу с синяками… Могу сказать, что ей просто нужно было кому-то довериться. И, откровенно говоря, встречаясь с твоим отцом, я тоже так делала. Он был таким скрытным, что любить его было сложно. Словно мы обе нуждались в дозволении любить наших мужчин и нашли его друг в друге. Как бы неправильно это ни было, но мы обе стали жертвами наших глупых сердец. И крепко подружились. — Мать сглатывает и достает из пачки очередную сигарету.

— Она единственная, кто знала?

Мама кивает и берет у меня бокал.

— Той ночью… в ночь пожара, мы с Романом сильно поссорились из-за… тебя. Он не хотел ребенка, а я противилась его намерению насильно потащить меня на аборт.

— О, так он меня не хотел. Какой сюрприз.

— Не в том смысле, в каком ты думаешь. Это мало связано с его нежеланием становиться отцом.

— Глупость какая-то!

— Сесилия, ты приехала за информацией. Той, которую заслуживаешь. Позволь мне рассказать.

— Ладно.

— Мы влюбились по уши. Когда ты была зачата, мы были безумно влюблены. Так сильно, что я решила… решила, что, возможно, он действительно сделает мне предложение. Но все произошло слишком быстро. Слишком. В одну минуту я была для него развлечением, а в следующую он вынудил меня чувствовать себя его одержимостью. И ничего прекраснее я в жизни своей не чувствовала, кроме того дня, когда врач положил тебя мне на руки.

Она стряхивает пепел, а я смотрю на безмятежную озерную гладь.

— Тогда на заводе было несколько лабораторий с очень четкими и строгими правилами техники безопасности, а я, новичок, просто не подумала. Ссора, которая между нами произошла, была ужасной. Той ночью я думала, что твой отец — чудовище, и поставила под сомнение все доводы моей любви к нему. Я поверить не могла, что он был таким многоликим. — Мамины глаза наполняются слезами, и она сглатывает ком в горле. — В общем, я отвлеклась. Была так расстроена, что не замечала никого и ничего вокруг. Меня мучила мысль, что он бросит меня, если я тебя оставлю. Я так его любила, что даже задумалась над этим — всего на долю секунды, Сесилия, но я размышляла над тем, как поступить. И ненавидела его за это.

Я продолжаю молчать, хотя ее слова ранят.

— Любовь превращает тебя в круглую идиотку, и вины за мной не меньше, чем за любой другой женщиной, ставшей ее рабой. — Она делает еще один глоток вина. — Так вот, той ночью я работала с другими лаборантами, которые ушли на перерыв. Я просто… просто была не совсем в себе. Поэтому, когда напортачила, попыталась уладить все сама. В случае пожара нужно было эвакуироваться и запереть дверь. Это запускает цепочку событий, которые изолируют угрозу. Я следовала протоколу, не понимая, что нахожусь в лаборатории не одна. Поэтому, когда… — Мама поворачивается ко мне. — Я не видела их. Я решила, что была одна. Когда они появились в дверях, раздался взрыв. Я не знала… когда я поняла, что они в лаборатории, было слишком поздно. Я до сих пор слышу, как они кричат и стучат в дверь за секунду до взрыва. До сих пор слышу панику в их голосах. Все произошло на моих глазах.

Я закрываю глаза, представляя, как родители Тобиаса и Доминика умоляют спасти их, а моя мать в панике стоит за дверью.

— Первым делом я позвонила твоему отцу, Роман был в офисе. Он пришел первым и тут же меня отослал, не разрешив взять на себя вину. Я была почти на третьем месяце.

— Но это же несчастный случай. Почему ты не могла признаться?

— Вначале я решила, что он защищает меня инстинктивно, но была и другая причина. Он все уладил, абсолютно все. И отказался делиться со мной своими доводами. Он был решительно настроен. А еще Роман не тот человек, действия которого ты подвергаешь сомнениям. Я несколько месяцев задавалась вопросом, о чем он, черт возьми, думал… а потом родилась ты.

Мама крепко затягивается сигаретой.

— После похорон по настоянию Романа я уволилась с завода. Но увидев в тот день Дельфину рядом с двумя гробами, поняла, что она знает. Она посмотрела на меня так, что я поняла: она знает. Дельфина была в ярости, ее не посвятили в подробности расследования, и она перестала разговаривать со мной, когда я отказалась отвечать на ее вопросы. Я делала вид, что ничего не знаю. Мы с Романом пытались жить дальше, но случившееся стало началом конца. Он поселил меня в квартире, подальше от моей матери. Я решила, что теперь нам ничто не мешает быть вместе, но вскоре после этого он постепенно начал от меня отдаляться. После той ночи отношения между нами безвозвратно изменились. Но благодаря тебе мы оставались вместе. Порой он смотрел на меня — на мой живот, — и я видела, что он хотел большего, большего для нас. Порой я снова видела прежних нас, но кроме редких визитов он полностью прекратил наши отношения.

— Он чувствовал себя виноватым?

— Я в этом не сомневаюсь. Он принял на себя основной удар. Эта тайна могла погубить все, ради чего он трудился.

— Но если бы ты призналась…

— Он не хотел рисковать.

— Я не понимаю почему.

— Потому что не хотел, чтобы о нас узнали.

— Так ты была его маленьким грязным секретом?

— Нет, дорогая, мы с тобой были его величайшим страхом. Я знала, что он бесчувственный человек. Знала, что он честолюбив в отношении своих деловых партнеров, но не знала, что за ним пристально наблюдали остальные. Он нажил врагов среди старых деловых партнеров и не хотел, чтобы кто-то узнал о случившемся.

— Значит, вы поругались, потому что ты забеременела?

— Я хотела тебя. Он — нет. Я не до конца понимала почему, пока не прошло три месяца после твоего рождения.

Она вздыхает.

— Той ночью отец впервые пришел тебя навестить. Передать не могу, как было трудно одной недавно родившей женщине, думавшей, что он не хочет иметь с нами ничего общего и ему все равно, что ты появилась на свет. Он не отвечал на мои звонки, просьбы приехать, и я искренне ненавидела его за это, но ты была моим утешением. Ты являла собой все прекрасное, что произошло между мной и твоим отцом до того, как все полетело к чертям. В день, когда тебе исполнилось три месяца, я уснула в кресле-качалке в твоей комнате. — Мама смотрит в прошлое, словно может видеть его наяву. — Я проснулась среди ночи и увидела, как Роман стоит и смотрит на твою кроватку, и отрицать увиденное было бессмысленно. В его глазах было столько любви. Эту любовь я прочувствовала в тот день, когда мы впервые друг на друга взглянули. В ту минуту, как он увидел тебя, это была любовь с первого взгляда. Я встала и подошла к нему, и впервые после пожара он позволил мне увидеть его чувства. Тот момент был прекрасен, и я никогда его не забуду. Сесилия, он смотрел на тебя с таким благоговением, с такой отцовской любовью. А потом потянулся руками и резко побледнел. — Мама смотрит на меня и делает судорожный глоток. — Когда он стащил одеяльце, чтобы взять тебя на руки в первый раз, в детской кроватке, рядом с тобой, лежал заряженный револьвер, оставленный там с очевидным намеком.

— В качестве угрозы?

— Предостережение о возмездии. — Она смотрит на озеро, потом снова на меня. — Когда я увидела тот пистолет, то потеряла над собой контроль и кинулась осматривать тебя с ног до головы. Ни разу в жизни я не была в таком ужасе. И вот тогда я поняла, что Роман отдалился, чтобы защитить нас обеих. Он не хотел тебя, потому как знал, что ты станешь мишенью. Тогда же я осознала, сколько всего он от меня скрывал. Каким бы осторожным Роман ни был, я сразу поняла, кто ответственен за эту угрозу.

— Дельфина.

Мама кивает.

— Я убила ее семью своей глупой ошибкой. Но мне и в голову не приходило, что она способна на такое. Я решила, что она затаила обиду из-за моей связи с Романом. И поэтому рассказала ему. Он был в ярости.

Она еще раз вздыхает, чтобы успокоиться.

— Той ночью он впервые на протяжении нескольких часов держал тебя на руках, а потом посмотрел на меня и заявил, что между нами все кончено и он не хочет видеть нас рядом с ним. Я поссорилась с ним из-за этого, но, памятуя о лежащем в твоей кроватке пистолете, быстро передумала. В тот вечер мы договорились, что я сделаю тест на установление отцовства по суду и подам заявление на алименты. Роман сказал, что будет выглядеть убедительнее, если по бумагам ты будешь внебрачным ребенком. Поскольку о тебе уже прознали, он был уверен, что самый лучший вариант — преподнести все как можно убедительнее. Он нанял лучшего адвоката, чтобы ему пришлось выделять как можно меньше денег.

— И ты на это согласилась?

— К голове моего ребенка приставили заряженный пистолет. Разумеется, я согласилась. Я позволила ему разбить мне сердце. Позволила ему относиться к нам, как к маленькому грязному секрету. Я отпустила его, потому что любить его было опасно. А ему было опасно держать нас рядом. Так мы условились.

— Поэтому ты перевезла нас сюда и никогда больше с ним не разговаривала?

— Три года я ничего о нем не слышала. Ни слова. А каждый разговор после был о тебе и согласованных визитах. Роман поставил целью быть в наших беседах очень жестоким. Он был чрезмерно подозрительным. Отказался даже взглянуть на меня тем летом, когда я впервые тебя привезла.

— Поэтому в мое первое лето с ним он отправил меня в лагерь?

Она кивает.

— Он нанял людей, которые следили за нами круглые сутки. Мы были под постоянным надзором. Помнишь Джейсона?

Я киваю. С ним у матери были самые долгие отношения, которые закончились, когда я училась в средней школе.

— Он был одним из них?

Мама кивает.

— Все произошло само по себе.

— Как удобно.

— Да. С ним я чувствовала себя в безопасности. Но мои доводы начать отношения были сугубо эгоистичными.

— Ты хотела отклика.

Мама кивает.

— Его я так и не получила. — Она хмурится. — В последнее лето, которое ты провела с ним, что-то случилось. Предполагаю, очередная угроза. Он что-то пронюхал и отказался снова принимать тебя, пока не заберет к себе. И даже тогда он изобразил это деловой сделкой.

— Поэтому он связался со мной через электронную почту?

Мама кивает.

— Документальное свидетельство для наблюдающего.

— Почему? Почему ты мне не рассказывала?

— Потому что я защищала тебя.

— Почему вернулась к нему спустя столько лет?

— Потому что любила его девятнадцать лет. Тосковала по нему девятнадцать лет. Девятнадцать лет расплачивалась за свою ошибку, и мне просто нужно было узнать. Я должна была знать, жалеет ли он. Испытывал ли он ко мне те же чувства. Когда я приехала, он жестоко отверг меня, но через несколько месяцев, на твоем выпускном, я заметила, какие он бросает взгляды в мою сторону. Рядом со мной сидел Тимоти, держа меня за руку, но Роман смотрел так, что я поняла: я не единственная скрывала свои чувства. Они еще были между нами, как и мужчина, в которого я влюбилась. И я знала. Просто знала. Женщина чует такие моменты. И когда он посмотрел на меня так… это было хуже, чем не знать о них вовсе. Они уничтожили меня. Но большего дать он не мог. Только те несколько секунд на переполненном стадионе.

— Господи, мам.

— Я думала о том его взгляде каждый день. До сих пор думаю о Романе каждый божий день. Был ли он хорошим человеком? Нет. Но он — мужчина, которого я буду любить до самой смерти.

— И ты думаешь, это справедливо по отношению к Тимоти?

— Это нечестно по отношению к любому мужчине, и порой вина сжирает меня заживо, но как бы ты поступила на моем месте? Тимоти потерял свою первую жену, и я знаю, что иногда он чувствует ту же вину, что и я. Не все получают то, на что надеялись. Он не в обиде на меня, как и я на него. Мы с этим смирились. И мы счастливы. — Мама поворачивается ко мне. — Мы счастливы. Мы довольствуемся тем, что имеем.

— Довольство — это не любовь.

— Так мы ее себе представляем. Сомневаюсь, что Роман сделал бы меня счастливой. На самом деле я знаю, что у него бы это не вышло. Но это не делает мои к нему чувства менее сильными.

— Это так…

— Сесилия, Роман любил тебя. Правда, любил. Но любить его было трудно, как и ему быть любимым. Невозможно. И уничтожила нас не только моя ошибка. Он тоже ошибся. Ему было необходимо владеть частью мира. Его подстегивала неутолимая сила, из-за своих амбиций он нажил себе врагов, лишился семьи. И целого богатства не хватило ему для защиты от тех прегрешений, что он уже совершил.

«Не повторяй ее ошибок».

Я ставлю бокал и поднимаюсь.

— Ты права, мама. Мне досталось твое сердце. И не льсти себе, потому что это чертово проклятие.

— Я знаю. — Она замечает мою позу и взмаливается: — Не уходи, Сесилия, пожалуйста. Не уезжай вот так.

Я смотрю на нее и качаю головой.

— Ты врала мне всю жизнь.

— Если бы я рассказала тебе раньше, ты бы испытала отвержение на собственном опыте. Он любил тебя единственно возможным способом — издалека.

— Это ничего не исправит! Я ужасно с ним обращалась! Ты не могла признаться, даже когда он умирал?!

— Он не хотел, чтобы ты приезжала.

Потрясенная, я смотрю на нее.

— А ты приехала, да?

— Я сидела подле него и поцеловала в губы, когда он скончался.

— Господи, мам!

— Он не хотел, чтобы ты приезжала и чувствовала вину — ты этого не заслуживала. Он не хотел прощения. Отца в твоей жизни не было. Он предпочел нам свое королевство. Он не умел выражать чувства и показывать эмоции. Желаемого примирения ты бы не получила.

— Могла бы предоставить этот выбор мне!

— У тебя был выбор. Ты познакомилась с мужчиной, которым он был. Таков Роман. Позволь внести ясность. Признаний на смертном одре не было. Это не в его духе.

Я вспоминаю, как он остановил меня возле лестницы, взглядом умоляя увидеть его настоящего сквозь совершенные им ошибки. Но в том конференц-зале я тоже умоляла его и получила лишь взгляд.

— Дом, который он построил, — хриплым голосом продолжает она, — стал нашей общей мечтой, когда мы были на седьмом небе от счастья: каждая деталь, вплоть до сада, который предназначался для меня. Он наказал себя, построив жалкий памятник тому, что могло у нас быть.

Я разъяренно вытираю слезы.

— Сесилия, мне понадобилось двадцать шесть лет, чтобы простить себя. И я проведу всю оставшуюся жизнь, любя только одного мужчину. Не пойми меня превратно, я люблю Тимоти, очень. Он добр ко мне, а я отдала ему все, что у меня осталось, но твой отец был любовью всей моей жизни. И неважно, заслуживал он того или нет. Выбора у нас действительно нет.

— Скрывая свои тайны, ты хоть представляешь, как дорого мне это обошлось? Тебя это вообще волнует? Конечно, нет. Ты упивалась собственным горем, когда я нуждалась в тебе сильнее всего. Ты была эгоисткой. Он был эгоистом.

Мама тянется и берет меня за руку, пока я прожигаю ее взглядом.

— Волнует. Сесилия, я люблю тебя сердцем и душой. Я поступила так, считая, что тебе будет лучше. Мы оба так считали. Ты тоже любовь всей моей жизни, и прости, что была эгоисткой, прости, что заболела. Надеюсь, однажды ты меня простишь, простишь нас обоих.

— Я должна ехать. — Я убираю руку, и мама кивает. Ее глаза блестят от слез.

— Пожалуйста, не поступай, как он. Пожалуйста, Сесилия, не отдаляйся. Я не могу потерять и тебя.

— Не только ты расплачиваешься. Как ты не понимаешь?

Она удивленно смотрит, а я качаю головой в ответ на ее полнейшее невежество.

— Я дорого заплатила за твою ложь, за его ошибки и до сих пор расплачиваюсь.

— О чем ты?

Решение дается легко.

— У всех нас есть секреты, мама. — Развернувшись, иду к своей машине. Хлопнув дверью, замечаю, как она смотрит на меня, стоя возле дома, и выезжаю на дорогу.

Глава 49

Держа в руках урну, я стою на границе сада и пытаюсь представить, каково было бы расти в этом доме. Перед глазами стоит образ, как я бегаю вокруг сидящих и наблюдающих за моей игрой родителей. Как под тенью глицинии позирую для фото со своей парой на выпускной вечер, моя мать делает снимок, а Роман предостерегающе смотрит на парня и настоятельно просит вернуться домой к обозначенному времени. Как спускаюсь в рождественское утро по лестнице, чтобы открыть подарки у потрескивающего камина. За проведенный тут год я не раз представляла здесь семью, счастливую семью, и думала, что этот дом пропал впустую, но именно это он собой и представлял — жизнь, которая могла бы у нас быть.

— Ты был первым мужчиной, что разбил мне сердце, и, думаю, это логично. Но ты не обязан был это делать. Ты не должен был наказывать нас обоих. Я приехала сюда за твоими деньгами, но отдала бы все до цента ради нескольких минут с тобой. Просто хочу сказать, что, возможно, никогда не пойму тебя, но, узнав о твоем поступке, впервые в жизни почувствовала себя твоей дочерью.

У меня перехватывает дыхание, когда вспоминаю свой сон прошлой ночью: маленькая девочка снова и снова тянется к отцовской руке, но тщетно.

— Но я отказываюсь быть трусихой в отличие от тебя. Вот чему ты меня научил. Я не повторю твоих ошибок. Лучше я буду безответственной и влюбленной, чем умру в безопасности, не оставив истинного наследия. И оно никоим образом не связано с деньгами или положением в обществе. Думаю, ты сам это понял. Мне просто интересно, когда это произошло. — Я морально рассыпаюсь. — В любом случае я знаю, на что ты был способен, а это уже что-то. Но ты не зря построил этот дом. Здесь я испытала самое великое счастье в своей жизни, поэтому делюсь им с тобой.

Я открываю урну и развеиваю прах на пронизывающем ветру. Он подхватывает пепел и разносит его на несколько метров, а потом разбрасывает среди засохших ветвей виноградной лозы. На мгновение я представляю, как Роман горюет в цветущем саду по любимой женщине и брошенной дочери, и, увидев этот образ, заключаю мир с домом, где обитает призрак семьи, которой никогда не существовало.

* * *

Когда я иду к могиле, земля сотрясается от очередной приближающейся бури. Внимательно смотрю на два надгробных камня рядом с Домиником и скорблю по людям, которых, как мне кажется, теперь знаю. По двум жизням, которые отняли мои родители, оставив двух осиротевших мальчишек расти в гневе, непонимании, жажде мести. Моих будущих любовников, моих учителей, двух мужчин, которые любили меня всем сердцем и пожертвовали собой ради моего спасения. Это совершенно несправедливо — все это.

Встав на колени перед могилой Доминика и упершись руками в мерзлую землю, я даю себе волю оплакать.

Меня поглощает вина, когда я, давясь слезами, прошу прощения.

Перед глазами мелькает красивое лицо Доминика.

Когда ветер усиливается, я словно чувствую его, накрывающее меня прохладное облако, и наконец произношу вопрос, который никогда бы не осмелилась задать:

— Ты простишь меня? Пожалуйста, прости нас.

«Сделай его счастливым».

«Береги ее».

Разозлился бы он, узнав, что мы с Тобиасом не исполнили его просьбу, его пожелание? Мы не почтили его жертву. Наоборот, позволили его смерти стать причиной нашего краха.

— Il ne me laisse pas l’aimer. Il ne me laisse pas essayer. Je ne sais pas quoi faire[68].

— Я отдала бы все, чтобы вернуться в прошлое и стать храбрее. Я была так напугана. Вела себя как настоящая трусиха, и ты умер. Ты умер… а мне так и не довелось сказать, как сильно я тебя любила. Как много ты для меня значил, как сильно ты меня изменил. Как безмерно я тебя уважала. Ты был таким храбрым, Доминик, и очень сильным. Мне выпала невероятная честь тебя знать. Любить. Как бы ты ни старался, но забыть тебя невозможно. Я буду скучать по тебе каждый день своей жизни. — Я прижимаю ладонь к груди.

— Attends-moi mon amour. Jusqu’à ce que nous nous revoyions. Jusqu’à ce que nous puissions sentir la pluie sur nos deux visages. Il doit y avoir une place pour nous dans la prochaine vie. Je ne veux pas d’un paradis où je ne te vois pas[69].

У ворот я оглядываюсь на его могилу.

— A bientôt. Merci[70].

Глава 50

Я закрываю дверь его кабинета в ту же минуту, как он заканчивает разговор и окидывает меня напряженным взглядом, после чего отводит глаза в сторону. Вина.

Тобиас встает и, сглатывая ком в горле, отворачивается к окну. Через него открывается вид на завод и большую часть Трипл-Фоллс. И тут я понимаю: мне совершенно безразлично, что он занял место моего отца. В каком-то смысле это кажется справедливым.

— Я приезжал вчера, но тебя не было.

Он решил, что я уехала? Судя по его виду, да. Но я не даю этому меня обескуражить.

— Нам надо поговорить.

Тобиас поворачивается ко мне, засунув руки в пошитые на заказ брюки.

— Я сделал тебе больно?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

Он снова смотрит в окно.

— Я ничего не знаю.

— По-моему, мы оба понимаем, что это ложь.

Он хмыкает. В кабинете повисают тишина и напряжение, как вдруг он тихо произносит:

— Прости, Сесилия. Я не имел права…

— Если планируешь просить прощения, то хотя бы смотри мне в лицо.

Тобиас явно не спал. На нем нет пиджака и галстука, рубашка расстегнута и помята. Он выглядит таким же поверженным, какой чувствую себя я. Тобиас открывает рот, чтобы заговорить, но я его перебиваю:

— Я дала тебе добро, потому что всегда это позволяла. Это было моим решением. Я этого хотела. Возможно, даже ждала, господи, я не знаю. Но это не важно. Я уезжаю.

Он сглатывает и еле заметно кивает.

Много лет назад я была одинокой девушкой, которая встретила одинокого короля, и мы оба страдали из-за чрезмерной гордости и безрассудно пали. Мы обманулись между моими романтическими убеждениями и его стремлениями, и теперь я чувствую только печаль.

Печаль по трем сиротам, брошенным на произвол судьбы из-за ошибок их родителей.

И я здесь для этого — чтобы обратиться к мальчику в этом мужчине и дать ему объяснения, которых он по праву заслуживает. Но как, черт возьми, мне ему об этом сообщить? Как сказать, что он построил империю на лжи? Что наши жизни схлестнулись из-за двух полюбивших друг друга людей, и один из них совершил ошибку, которая развязала войну — войну, имеющую прямое отношение ко мне.

— Я должна тебе кое-что рассказать.

Тобиас внимательно на меня смотрит, и я понимаю, что мое лицо побледнело. Сколь бы сильно я на него ни обижалась, меня терзает чувство вины.

— Я… — Яростно качаю головой и вытаскиваю из сумочки конверт.

— Сесилия. — Это приказ.

Слова так и рвутся из меня.

— Пожар, убивший твоих родителей, устроила моя мать. Это был несчастный случай. Ужасный несчастный случай.

Я настороженно смотрю на Тобиаса в ожидании реакции, а он даже не ведет бровью. Наоборот, в его глазах появляется интерес.

— Откуда ты узнала?

— Я нашла письмо матери, которое она написала Роману. — Я протягиваю конверт Тобиасу. — Вчера ездила в Джорджию и разговаривала с ней. Здесь ее признание. Оно написано за несколько месяцев до моего переезда в Трипл-Фоллс. Это письмо — главная причина нашей встречи. Это правда, и ты заслуживаешь ее знать.

Тобиас берет письмо и мгновение смотрит на него, после чего кладет на стол.

— Ты даже не прочтешь?

— Нет.

— Тогда ты должен знать, что Роман пошел на это, потому что она была…

— Я знаю.

Меня трясет так сильно, что я не сразу понимаю его ответ.

— Подожди, что?

— Я в курсе. Роман рассказал мне в день нашей встречи.

— День вашей встречи… ты знал? — Меня захлестывает гнев, и я, не веря своим ушам, откашливаюсь, твердо решив больше не проронить ни одной слезинки. — Ты не думал поделиться этим со мной?

— Это было одним из условий нашей сделки.

— Вашей сделки?

Сумка повисает у меня на плече, когда я резко его опускаю от выброса адреналина в кровь.

— Сукин ты сын. — Отвожу глаза и иду к окну, несколько секунд смотрю в него, пытаясь уложить услышанное в голове. — Черт бы тебя побрал, а я с ума сходила, пытаясь понять, как тебе в этом признаться. — Я поворачиваюсь и вижу, что он стоит рядом.

— Тебе полегчало? — Он слабо улыбается.

— Боже, Тобиас, я не знала, что могу тебя ненавидеть, но… — Я борюсь с каждой подступающей эмоцией.

— Но ты должна. Должна была ненавидеть с самого начала.

— Но ненависти у меня не было.

Я чувствую, как оцепенела. Я почти лишилась чувств, но ему не победить, полностью осквернив мое сердце. Это единственное, что я сохранила вопреки потерям, боли и предательству. И единственное, от чего мой отец не стал отказываться. Тобиас воинственно не впускает в сердце всех, кто его любит, — особенно меня. Но не потому, что он меня не любит, а потому что не может потерять. Я не могу стать еще одной жертвой в его войне с жизнью.

Вот что нас сломило.

История повторяется.

И я увидела это в тот момент, когда он сорвался. Я помню выражение его лица, когда держала в объятиях его мертвого брата. Это равносильно тому, как Роман увидел наставленный на его малютку-дочь заряженный пистолет.

Брошенный на меня взгляд перед тем, как уйти, был полон решимости.

Любовь никогда не побеждает у мужчин вроде Романа и Тобиаса.

Он предпочтет потерять меня при жизни, чем рисковать моей смертью, моей кровью на его руках.

Трусливый выход из положения. Его самоустранение, дабы не приплетать свое сердце. Забыть обо мне.

Но своему сердцу я не позволю охладеть, сколько бы ни наносили ему в прошлом боли и ни губили. И ради одной этой победы я рада, что в моих венах еще бежит алая кровь, а в груди верно бьется сердце. Я внимательно наблюдаю за Тобиасом и не могу найти ни намека на возмущение.

— Не понимаю, почему ты так спокоен.

— У меня были годы, чтобы с этим примириться. Чтобы продумать все наперед. И сожалений у меня немного. Я продолжаю делать то, что должно, независимо от причин, с чего все началось, и… — Тобиас протяжно вздыхает.

— И?

— И в ночь, когда я встретился с твоим отцом, моя война с ним закончилась.

— Но ты все равно купил его компанию.

— Потому что в правлении сидят продажные мошенники, которые безостановочно грабят своих работников. Он был одним из них, и сделка оказалась выгодной.

— То есть рассказывать мне ты не собирался?

— Я знал, что это может свести на нет твои отношения с матерью.

— Я запуталась, — хриплым голосом говорю я, и у меня вырывается недоверчивый смех. — И с тобой так будет всегда.

— Поэтому ты и должна уехать, Сесилия. Этот город никогда не шел тебе на пользу.

— Хватит винить во всем город. Это просто чертово место. Дело в людях, которые меня обманывали и подорвали мое душевное здоровье. Поверить не могу, что ты знал.

Сцепив руки в замок, Тобиас прислоняется к столу.

— Твой отец проявил себя как отъявленный жулик и замел следы, но он не был хладнокровным убийцей. И я не съехал из-за этого с катушек, а обрадовался. Обрадовался, что мне больше не придется его ненавидеть, а значит, я могу сдержать свое обещание и не вымещать на тебе злость из-за этого. А потом…

— Умер Доминик, — говорю я едва слышно.

Не знаю, удастся ли мне относиться к матери как раньше. Возможно, что нет. Возможно, я отдалюсь от нее, как она отдалилась от меня. Ее тайны обернулись для меня чудовищными страданиями. Возможно, я покараю ее за годы, проведенные в чистилище во имя того, чтобы она жила в достатке. Я несколько лет пыталась собрать себя по частям, пока она жила в роскоши своего чертова молчания. Возможно, я затаю на нее злобу из-за жизни, которую мой отец потерял по ее вине, и из-за полученного объяснения отсутствия его в моей жизни.

— Правда в том, что мои родители погибли во время случайного пожара, устроенного напуганной беременной юной девушкой.

— Ты простил ее?

— Мне пришлось. Возможно, однажды простишь и ты.

— Не знаю, надолго ли меня хватит всех прощать.

Тобиас молча кивает. И хотя выглядит он поверженным, в нем заметно спокойствие, которого я не видела все эти годы.

— Выглядишь… иначе.

— Видя, как ты… вернулась сюда, и твой приезд разворошил слишком много дерьма… которого я очень долго избегал.

— Что ж, надеюсь, ты все уладишь. Жизнь так коротка, этому нас научил Доминик. Но мой противник никогда не был скрытным. — Тобиас не сводит с меня взгляда. — Ты всегда будешь тем, кто взял надо мной верх. Об этом знал ты, знала я и продолжала с этим бороться. Но я даю тебе фору и дарю свою королеву, так что шах и мат за тобой.

Молчание. Не знаю, почему я ждала чего-то еще.

— Одно можно сказать наверняка, — продолжаю я. — Как бы я ни пыталась этому противостоять, но я все же дочь своей матери. — На его лице мелькает недоумение, и я киваю на письмо. — Прочти его. Это все то же плаксивое дерьмо. Несколько лет назад я приехала сюда жить из-за того, что у моей матери хватило наглости попытаться вернуться и завоевать сердце мужчины, который любил ее не настолько сильно, чтобы посвятить в свои секреты. Который не смог ее простить за то, что она была юной и беспечной. Он наказывал ее за ужасные ошибки, от которых сам же и помог освободиться, а сам любил ее издалека, потому что боялся довериться и позволить ей самой принимать решения. Мой отец захлопнул дверь перед ее лицом. И это ее уничтожило. И в самом деле, справедливое возмездие.

— Сесилия, я никогда не испытывал к тебе ненависти.

— Нет, испытывал, а я не могу допустить, чтобы меня это волновало. Любовь к тебе далась мне слишком дорогой ценой, и я больше ни минуты не хочу за нее расплачиваться. Ты и так многого меня лишил, а остальное я позволю тебе забрать. Оставь, черт возьми, себе.

Впервые в жизни я не против, если любовь проиграет.

Я навеки останусь сумасбродным романтиком, стремящимся к любви, хотя ни одна любовь не сравнится с тем, что я испытывала к Тобиасу. Тут-то все и заканчивается.

Я не знаю, как быть сильной и влюбленной одновременно, и в этом мое поражение.

Мы исполнили нашу песнь, и пора поставить нас на паузу — пусть наша история доигрывается сама. Так, как это всегда и было.

Мэгги влюбилась в священника. Я влюбилась в проповедника. Мы объявили войну их призванию и правому делу, но ни одна из нас не выиграла.

Но я сохраню историю своей любви. Не потому, что она состоит из мученицы и жертвы, а потому что я хотела прожить эту историю, потому что никогда ее не перепишу. И я бы прожила ее заново только ради возможности снова с ним спеть.

— Наконец-то я нашла причину тебя ненавидеть, Тобиас. — Его глаза встречаются с моими. — Не из-за нашего прошлого, не потому что ты меня отталкивал, а потому что наказывал нас обоих. Роман поступил точно так же. Любовь не неудобство, не ошибка, а опасность делает ее стоящей всего. Ради тебя я прошла сквозь чертов огонь. Пережила ад ради тебя. Ты меня недостоин. Ты вообще никогда не был меня достоин. А вот я достойна тебя. Я. Тебя. Достойна. Но я достойна короля. И желаю короля. — Я стискиваю руки в кулак. — Я любила мерзавца, которого встретила в своем доме, вора, который меня украл, и короля, который меня заклеймил, но отказываюсь любить труса. Труса я ненавижу.

Оторвав от него взгляд, я вытаскиваю из сумки еще один конверт и швыряю в Тобиаса. Он ударяется о его грудь и падает к ботинкам.

— Дополнение к первоначальному контракту, который аннулирует мои акции в твоей компании. Все кончено. Узы разорваны. Я разрешаю тебе победить. Прощай, Тобиас.

Сердце не дает мне покоя с каждым шагом, который я делаю, удаляясь от него. Оно умоляет меня снова сделать его цельным, но я закрываю за собой дверь.

Глава 51

—Покупатель должен найтись быстро. Особенно по запрашиваемой цене. Уверены, что не хотите ее поднять?

Я качаю головой, и она втыкает в землю табличку о продаже, а после закрепляет на месте резиновым молоточком.

— Я свяжусь с вами по номеру, который вы мне дали.

— Спасибо.

Она оглядывается.

— Здесь так красиво.

— Да. — Не могу с ней поспорить. Это место построено для семьи. Чертеж, рожденный из несбыточных грез двух людей, которые прожили мгновение в любви. Проект, предназначенный для семьи, не получившей шанса на существование.

В этом доме погибли две мечты, но основа этих любовных историй поразительно похожа. И теперь это напоминание обо всем, что было утеряно.

Чертова греческая трагедия с поворотом в стиле Шекспира.

И вопреки всем усилиям я никогда не смогу отказаться от своей фамилии. Я навеки останусь Капулетти без Ромео.

Тут нет цыганки, которая сняла бы с нас проклятие, нет аптекаря с быстрым выходом из положения. Все, что здесь обитает, — мучительная история.

И она продолжается.

Все наказаны.

Когда она вешает навесной замок с контейнером для ключей, киваю, замечая вставленный в щель конверт.

— Я уеду, но буду на связи. Веду Мелинду на ланч за то, что она меня порекомендовала.

— Пожалуйста, попрощайтесь с ней за меня, и спасибо вам за помощь, — рассеянно произношу я, держа в руке конверт и водя по нему большим пальцем.

От его веса сжимается сердце.

Спустя несколько минут подъезжает моя машина, и я беру сумку. Пройдясь напоследок по дому, запираю его и оставляю ключ в контейнере на замке.

На повестке дня еще один вопрос, и я снова верну себе свою жизнь.

* * *

Выйдя из такси с сумкой в руке, слышу легко узнаваемые гитарные аккорды южного рока и оживляюсь от звуков знакомой музыки. Стоит мне подойти к заливу, как сквозь облака пробивается солнце, и я воспринимаю это как знак поощрения. Нервничая, заглядываю в гараж и вижу, как он сгорбился под капотом «БМВ».

Уголки губ приподнимаются в улыбке от бренчания инструментов и произнесенного на выдохе ругательства. С минуту рассматриваю его — во всяком случае, то, что могу разглядеть: темные джинсы и испачканные маслом коричневые рабочие ботинки.

— Прошу прощения, сэр.

— Скоро вами займусь, — резко отвечает он. Его тон никоим образом не связан со мной — только с его досадой.

Я улыбаюсь еще шире.

— Я только приехала в город и хочу спросить, не знаете ли вы, где можно найти какую-нибудь проблему, чтобы в нее вляпаться?

Его тело напрягается от звука знакомого ему голоса, а потом он медленно приподнимается, и в поле зрения оказывается его торс. Он высовывает голову из-под капота, и я встречаюсь с мучительно притягательными карими глазами.

Он по-прежнему такой же загорелый, его кожа бесконечно пропитана солнцем, которое словно озарило его лучами. И хотя волосы подстрижены короче, я вижу пробивающийся в густых прядях платиновый оттенок. Он выглядит в точности как раньше, и у меня перехватывает дыхание.

— Проблему? — медленно произносит он. — О, думаю, об этом я должен спросить вас, ведь она только что вошла в мой гараж. — Мгновение он изучает меня. А потом я вижу, как он решается.

Идет ко мне самодовольной походкой, а потом подхватывает на руки и кружит, словно с нашей последней встречи не прошло ни дня. Кедр, солнечный свет и Шон. Определенно, это его запах. С противоречивыми чувствами делаю глубокий вдох, после чего он ставит меня на землю. Вокруг глаз у него появляются морщинки, когда он ярко улыбается, наполняя меня светом так, что на глаза наворачиваются слезы.

Пару секунд мы смотрим друг на друга, и я хватаюсь за его взгляд изо всех сил, чувствуя, что он отдаляется сразу же, как его заполняют воспоминания, и свет в его глазах меркнет. В груди становится больно, когда Шон отходит и вытаскивает из кармана тряпку, чтобы вытереть руки.

— Слышал, что ты приехала в город, Щеночек.

— И все же не пришел со мной повидаться.

— Сомневался, что стоит или что хочу.

Я вижу ее, затаенную обиду на меня, на то, что произошло. Но на несколько секунд, буквально за несколько мгновений до этого, он вспомнил меня, вспомнил прошлое, нас до того, как все пошло прахом. Я должна быть благодарна за то, что он выразил к этому почтение, но чувствую лишь… потерю.

— Ага, но первым меня отыскал волк, так что на этот раз ты не сможешь меня защитить.

— Мне все равно это ни разу не удалось, — тихо отвечает Шон.

— Ты был слишком занят, обучая меня стойкости.

Подмечаю вспыхнувшую в его глазах гордость.

— Я проделал чертовски классную работу.

Делаю шаг назад, не в силах смириться с тем, что он стоит так близко и вместе с тем несравненно далеко. На годы, на целую жизнь. Жизнь, которую я никогда не верну.

— Слышал обо всех взбучках, которые ты устроила.

— Один необыкновенный человек так круто раскрыл мне глаза, поэтому не могу всецело взять это себе в заслугу.

— Еще как можешь.

— Я не стану этого делать, поэтому давай оставим все как есть. — Я оглядываюсь. — Так вот чем ты занимаешься?

— Да, старые привычки сложно искоренить. Как бы Тобиас ни старался, но жизнь в костюме не для меня.

— Да, это я знаю. По-прежнему ходишь в походы?

— Уже не так часто. Но когда выдается свободное время, хожу.

— Жена и двое детей.

Он улыбается глазами, а потом отводит их в сторону, и я, возмущенная, стою в полной растерянности, не зная, как ему это простить. Шон принял решение не встречаться со мной, и мне нужно уважать его выбор.

— Я уезжаю, но… полагаю, это пришло от тебя? — Вытаскиваю из кармана конверт и раскрываю его, зная, что находится внутри. Шон внимательно за мной наблюдает, когда на мою ладонь падает ключ.

— Она как новенькая. Я проверил. Тормозная система в порядке. — Шон оглядывается на машину. — Он бы хотел, чтобы она осталась у тебя.

— Я жутко ее хочу. Это неправильно?

— Отнюдь. Она твоя.

Я оглядываюсь на «Камаро» Доминика, а потом снова смотрю на Шона.

— Ты в самом деле так думаешь?

Он вытаскивает из пачки сигарету.

— Ты единственная, кто любил эту тачку так же сильно, как он. Документы в бардачке.

Я киваю на сигарету.

— Тебе нужно бросать.

— Да, мне говорили тысячу раз, — выдохнув, говорит он, в его тоне нежность.

— Шон, она и правда красавица.

— Да, — в его голосе слышна гордость. — Это правда.

— Я рада, что ты нашел… — Покраснев от смущения, качаю головой, и Шон выдыхает облако дыма за мое плечо. Пальцы так и тянутся провести по небольшому шраму на губе, где у него раньше был пирсинг. — Ну, наверное, я должна, — показываю большим пальцем за плечо, — должна ехать.

Мы оба понимаем, что это ложь, и ловят меня на этом его выразительные карие глаза.

— Еще раз спасибо тебе за ключ, это для меня много значит, но… по большей части я просто хотела тебя увидеть… прошло много времени.

Шон кивает и, приминая ботинком сигарету, опускает взгляд на пол.

— Да.

— Я так часто хотела связаться… — Голос начинает дрожать, когда я чувствую замешательство Шона. — Просто… не могла… не могла уехать домой без… я просто очень рада узнать, что у тебя, похоже, все хорошо. Это прекрасно.

Не плачь. Не плачь.

Напоследок я решаюсь еще разок взглянуть на него и судорожно вздыхаю.

— Было очень приятно с тобой увидеться, Шон. Береги себя. И спасибо, — говорю я и показываю на ключ.

— Ты тоже, — вот и все, что он говорит, когда я отхожу, в последний раз выжигая воспоминание о нем в своем сознании.

На подкашивающихся ногах дохожу до «Камаро», солнце снова скрывается за облаками, будто в насмешку. Заглянув в машину, выравниваю дыхание и берусь за ручку, чтобы открыть дверь. От одного только запаха у меня начинают слезиться глаза.

— Возможно, ты проблема. Но все же ты гораздо больше. Намного больше. — От рокота его голоса приходится отвернуться к дороге, чтобы Шон не увидел, как меня сокрушают его слова.

Застыв у машины, я не поднимаю взгляда, когда он подходит ко мне. Внутри все горит от сдерживаемых всхлипов, и я отворачиваюсь, отвожу глаза, зная, что не смогу смотреть на Шона так, чтобы он не увидел мои истинные чувства.

Он смахивает волосы с моего плеча, и я борюсь с подступающими эмоциями, которые вызывает его нежное прикосновение. Как часто в прошлом он так до меня дотрагивался? Безудержно дрожа, сжимаю дверь побелевшими костяшками пальцев, чтобы устоять.

— Я правда… просто хотела с тобой увидеться.

— Но это невозможно, если ты не будешь на меня смотреть. — Он ласково обхватывает мой подбородок и поворачивает к себе лицом.

Слезы безостановочно бегут по моим щекам. В глазах Шона я вижу того мужчину, который не так давно смотрел на меня с благоговением, любовью, вожделением и желанием. В эти секунды я вижу: любовь, которая у нас была, которую мы извратили, нашу дружбу, наше совместное лето — мое золотое солнце. Столько всего хочется сказать, но меня одолевает страх, что я никогда не смогу произнести этих слов вслух, что он не захочет их слышать.

— Я по-прежнему думаю о тебе, Сесилия. Иначе невозможно.

Теряя рассудок, я прикусываю губу, чтобы перестал дрожать подбородок. Я до сих пор испытываю к этому мужчине сильные чувства. Но я поклялась, что позволю себе чувствовать, позволю признаться. Я в долгу перед нами обоими.

— Я не могу тебе сказать…

Теряю разум от его взгляда и ранимости, которую он позволяет разглядеть. Его глаза полны нашими воспоминаниями — более того, любовью. Он дарит мне еще несколько драгоценных секунд, а я бы ни за что в жизни не посмела отвести взгляд или отвергнуть его дар.

— Я… я… я… — Я глотаю. — Я тоже.

Шлюз открывается, и меня переполняют эмоции. Шон — первый мужчина, которого я любила по-настоящему, и один из самых красивых мужчин, что я встречала.

— Ты счастлив?

Он не задумываясь кивает, хотя его взгляд полнится чувствами.

— Чертовски счастлив, Щеночек. Правда.

— Х-х-хорошо. Просто я… просто мне так и не довелось попрощаться, — задыхаясь, произношу я. — Мне так и не довелось попрощаться и… — Закрыв лицо ладонями, я всхлипываю и чувствую, как Шон обхватывает меня руками. — Ты был моим лучшим другом и намного больше. Все пошло наперекосяк, и я просто… господи, как же долго я по тебе скучала. Ты был моей первой любовью, и я любила тебя, Шон, правда любила. И мне жаль. Ужасно жаль.

— Да к черту все это, — шепчет он и притягивает мою голову к своему плечу. — Прости. Я чертовски жалею, что после случившегося ни разу с тобой не связался, что позволил ему влезть между нами, что не нашел в себе мужества… Я винил тебя, но так было проще. Я тоже облажался. Но я был таким… потерянным, таким, твою мать, потерянным.

— Знаю, — шепчу я. — Я тоже.

— Я никогда не хотел тебя ранить. Надеюсь, ты мне веришь, — шепчет Шон, прижимаясь к моему виску.

Киваю, собирая оставшиеся от меня осколки и пепел, пытаясь взять себя в руки.

— Верю. И если ты счастлив… это все, чего я хотела.

— У меня есть жена, которой я недостоин, и двое чудесных детишек, которых я люблю так сильно, как мне даже не представлялось возможным. Я назвал своего парнишку в честь Доминика, и этот маленький засранец ведет себя в точности как он. Это проклятие, но у меня всегда останется его частичка, — медленно произносит он голосом, полным сожаления и тоски. — В точности как у меня останется частичка тебя. — Он гладит меня по спине успокаивающими движениями, по которым я так долго скучала. — И у тебя навсегда останется частичка меня. — Шон отстраняется и обхватывает мое лицо руками.

— Но я вижу правду. Ты до сих пор держишься за прошлое. Ты должна его отпустить, чтобы тоже обрести счастье. Ты ни в чем не виновата. И никогда не была виновата. И я знаю, что если бы Доминик мог, то сказал бы тебе ровно то же. Это было его решением. И он тебя любил.

Я киваю, а Шон вытирает мои нескончаемые слезы.

— Я жалею о многом из прошлого, но не жалею о тебе. Я любил тебя тогда и сейчас и всегда буду любить.

Мы встречаемся взглядами, пока меня разрывает, но в большей степени я чувствую, как исцеляюсь. Ощущаю первый стежок и наступившее с ним сладостное успокоение. Шон наклоняется и прижимается ко мне лбом. Мы судорожно дышим в унисон.

— Несмотря на то что у меня есть все, что я мог желать, больше, чем я мог мечтать, в глубине души я всегда буду желать, чтобы это был я.

— Прости, — шепчу я, чувствуя на губах слезы, и смотрю ему в глаза. — Порой я желала никогда с ним не встречаться, никогда не видеть его.

— Не нужно. Все произошло так, как должно было случиться. Ты и должна была быть тайной, которую предназначалось хранить ему.

Впервые я ненавижу честность Шона, ненавижу правду.

— Ты знаешь, что я тоже всегда буду тебя любить.

Он поднимает голову, в его глазах наши ошибки.

— Да, знаю. Поезжай.

Шон отпускает меня. Его ласковый взгляд пронизывает, умоляет сделать то же самое. Киваю и отхожу, а он шире распахивает дверь, и я сажусь в машину.

В следующее мгновение я завожу двигатель, а Шон стоит за окном. Не смотрю на него, но знаю, что он заглядывает в машину, застряв со мной в прошлом, куда я его привела. Он вспоминает меня, вспоминает нас. Печаль столь же тяжела, как и его рука, лежащая на стекле. Когда я отпускаю педаль сцепления и смотрю в зеркало заднего обзора, то вижу, как бликует что-то знакомое — то, что раньше принадлежало мне. Подняв руку, хватаю этот символ, испытывая искушение задать вопрос, но решив все же оставить его без ответа. Отпускаю кулон, свисающий с зеркала, и Шон отходит. Я не смотрю на него из опасения, что снова увижу намек на обиду. Отъезжая, я забираю с собой его любовь, все, чем он сумел со мной поделиться, и надеюсь, что он поймет: частичка меня всегда будет принадлежать ему.

Я приняла решение приехать, встретиться с призраками своего прошлого и облегчить душу. Мне это удалось. Я расправилась с ними, и все же ноша успокоения еще слишком тяжела. Обхватив руль крепче, я стою на дороге и раздумываю над тем, куда мне отправиться.

Поднимаю взгляд на серый туман, клубящийся вдалеке над горами, и в голову приходит одна мысль. Жму на гудок и вдавливаю педаль в пол. С каждой милей мне становится чуточку легче, в каждом дуновении ветра, что треплет мне волосы, ощущается горестно-сладостное успокоение. Беру телефон и включаю песню. Вступительные строки «Keep on Smilin’» в исполнении группы Wet Willie возвращают мне покой, которого я не испытывала долгие годы. Да, возможно, я уезжаю, но забираю всех их с собой. Дав по газам, я лечу по шоссе, радуясь и испытывая благодарность за то, что почувствовала и испытала любовь во всех ее проявлениях, за право познать ее, за каждое воспоминание, что забираю с собой. За любовь, которую обрела и потеряла. Эпизоды прошлого кружат вокруг и обжигают, говорят, что я никогда не стану той женщиной, что может отпустить прошлое, но я могу забрать его с собой.

С наполняющей воздух музыкой Шона, рокотом машины Доминика, ощущаемым кончиками пальцев, набираю скорость и мчу к границе округа, и в эту же минуту сквозь облака проглядывает солнце. Я лечу. С крыльями на спине, которые будут принадлежать мне. И с их помощью я освобождаю себя.

Глава 52

Спустя восемь месяцев…

— О чем он там вещает? — спрашивает Марисса и задвигает кассу бедром. Я оглядываюсь назад и вижу, что она смотрит на экран телевизора, а потом отворачиваюсь, чтобы приготовить кофе сидящему за стойкой мужчине.

— Еще что-то будете заказывать?

— Нет, спасибо, — отвечает он, безуспешно пытаясь перехватить мой взгляд, когда я кладу перед ним счет.

Мужчина приходит сюда уже третий раз за неделю. Он привлекателен, но я еще не готова. Возможно, однажды.

Однажды.

Возможно.

Покинув Трипл-Фоллс второй раз, я обрела то, на что больше не рассчитывала, — веру.

Ее отличие от любви заключается в том, что она не уничтожает. Веры может быть в избытке или ее может не хватать, но ей не удастся связать по рукам и ногам. Вера — целебное средство и порождает надежду. Надежда — мой следующий шаг, но меня утешает и вера.

— Си, две глазуньи, — зовет Трэвис, повар в нашем кафе, и, взяв тарелку, я подаю ее пожилому мужчине, сидящему на высоком стуле. Разворачивая столовые приборы, мужчина кивает на телевизор.

— Не могли бы вы сделать погромче?

Смотрю на экран и вижу очередное послание президента. Второе за последнюю неделю от избранного нами прошлой осенью кандидата. Он принес присягу, будучи самым молодым в истории президентом.

— Господи, как будто снова наступил две тысячи восьмой год. Нашим деньгам вечно что-то угрожает, — качая головой, говорит мужчина.

Я хватаю пульт и делаю громче, а потом рассчитываю мистера Красавчика, положив на стойку его сдачу и чек. На мгновение вспоминаю про Сельму и расплываюсь в улыбке. У владельца этой кафешки я и не подумаю воровать, ведь на платежных чеках моя фамилия.

О, какая ирония судьбы.

— Очередное вранье. Очередные обещания, которые он не сдержит.

Билли, наш сварливый завсегдатай, выливающий кетчуп на яичницу-болтунью, согласно ворчит.

— Не нравится мне его видок. Сразу видно, что жулик.

У меня вырывается смех.

— Вы это поняли по его костюму или стрижке?

Билли смотрит так, словно у меня выросла лишняя голова, я перестаю смеяться и доливаю ему кофе, пока он постукивает по пакетику с сахаром один раз, второй, третий. Сглатываю, пытаясь подавить появившееся в горле жжение, и говорю:

— Знаете, у нас молодая страна, ей всего-то плюс-минус двести сорок лет, в то время как остальным тысяча и больше. Возможно, однажды мы возьмемся за ум.

Мистер Красавчик кивает, задумчиво глядя на меня.

— Никогда не думал об этом в таком ключе.

— Да, но я всего лишь уведомитель, — шепчу я скорее себе.

— Он мошенник, — говорит Марисса, и на этот раз я разражаюсь громким смехом. Она подозрительно на меня косится. — Что смешного я сказала?

— Ничего.

Я снова смотрю на экран, где новый президент обсуждает последнюю заваруху на территории США. За последние полгода разорилось несколько надежных банков, уволили федеральных судей, а президент Монро распустил министерство и заменил девяносто процентов сотрудников Белого дома. Фактически он искоренил коррупцию, но перемены мало кому нравятся. Я хочу относиться к происходящему непредвзято. Я бегло читаю по субтитрам его заверения. Слова, повторяющиеся годами: наша страна успешно выдержит испытания, сплотится, преодолеет все трудности и станет сильнее.

Эти слова нужно услышать каждому, но такие обещания в некоторой степени обманчивы. Приглядевшись к окружению президента, вижу стоящего справа мужчину и замираю, меня словно прошибает удар током.

Беру пульт и перематываю назад.

— Эй, я же смотрел, — возмущается Билли.

— Извини, — еле слышно шепчу я. — Извини, только на секунду. Скоро вернемся к тому моменту.

Когда я отматываю на несколько секунд и вижу четкую картинку, нажимаю на паузу и закрываю рот ладонью.

— Боже мой. — Я везде узнаю это лицо, эти волосы, эти глаза и ямочку на щеках, когда он улыбается.

Тайлер.

Из-за угла выходит Марисса и смотрит на меня.

— Сесилия? Что? Что такое?

Я жадно смотрю на Тайлера, стоящего среди охранников за нашим президентом: поза у него напряженная, взгляд жесткий, бдительный, лицо каменное. Стоящий на страже мужчина совсем не похож на шутника, которого я знаю и люблю. Но это он. Тайлер.

Тайлер защищает президента.

Я не могу произнести ни слова, все за стойкой странно на меня смотрят. Даю себе пару секунд.

Прочищаю горло и пожимаю плечами.

— Просто показалось, что увидела привидение. Извините. — Нажимаю кнопку воспроизведения и едва слышу Мариссу.

— Выглядит хорошо, но, думаю, ему нужно подзагореть.

Дрожа от неожиданного открытия, трясущейся рукой с трудом ставлю кофейник.

Они везде. Банки, фондовый рынок. Всюду. Это были они.

Они проникли в чертов Белый дом!

Не знаю, почему меня это удивляет, но при виде Тайлера на такой уважаемой должности я испытала изумление. Ладони вспотели, я пытаюсь собраться с мыслями, но безуспешно.

Им удалось.

Они продолжают свое дело.

И меня это безмерно утешает. Я чувствую себя в безопасности, зная, какую они преследуют цель. Так и должно быть. От гордости к глазам подступают слезы, поэтому я иду к служебным дверям на кухню и забиваюсь в угол возле пекарского шкафа.

— Сукины дети, — шепчу я, закрыв рукой рот. Улыбаясь еще шире, качаю головой, чувствуя, как по щекам безудержно текут слезы. Чувствую, как надрывается душа.

Спустя несколько минут и несколько глубоких вдохов принимаю невозмутимый вид и, выйдя в зал, обращаюсь к Мариссе:

— Аванс у меня на столе, сможешь его сегодня забрать?

— Конечно, дорогая. Ты в порядке? — с беспокойством спрашивает она.

— Да. Я… просто хочется пораньше домой и выгулять собаку. Надвигается шторм, а он его боится.

— Без проблем. Увидимся утром, милая.

Милая.

Так странно, что одно слово можно использовать в качестве оружия и ласкового прозвища. Доминик пару раз им пользовался. Но я больше не стану с обидой вспоминать прошлое. Теперь я чувствую гордость, вспоминая проведенное время в чистилище жизненного выбора своих родителей. Я думаю не о трудных временах, а о том, как ходила с Шоном в походы, как наблюдала за читающим Домиником, пила вино, наблюдая за светлячками под ночным небом вместе с Тобиасом.

У меня была любовь, и любовь я с собой и забрала.

И это моя величайшая сила. Мое истинное могущество.

Ощущая раскаты грома, выхожу из кофейни и почти дохожу до машины, как вдруг чувствую, как неподвижен стал воздух. Оглядываю стоянку, но ничего не нахожу, после чего даю себе разумное объяснение, что эти изменения связаны с приближающейся бурей. Пытаюсь подавить в себе порыв загрустить от разочарования. С меня хватит. Слезы давно высохли.

Я живу жизнью, которую выбрала сама. Без ожиданий, с малой толикой ответственности. Без амбициозных поисков приключений, без спора со своей совестью. Простая незамысловатая жизнь, которую я не собираюсь тратить впустую, глядя в зеркало прошлого. Я выбрала обыденность не для того, чтобы искупить грехи, а ради душевного покоя и способности думать о том, как хочу двигаться вперед. Я желаю пребывать в согласии с непритязательностью, которая заключается в честной работе и ноющих от усталости ногах. Это скорее смирение и впервые имеет для меня смысл. Я хочу улыбаться, занимаясь этим.

И иногда, даже часто, я улыбаюсь.

Я больше не жалею о прошлом ради будущего, которое у меня есть. Оно неопределенное, но пока я не придумаю другой план, оставлю его незамысловатым. Перекинув ремешок сумки через плечо, иду размашистыми шагами к машине и сажусь в нее. Пристегнувшись, хмурюсь, когда замечаю, что стекло со стороны пассажирского сиденья опущено. Не помню, чтобы оставляла его в таком виде. Радуясь, что успела до бури, завожу двигатель. И подпрыгиваю на месте, когда из динамиков вдруг начинает орать песня «К» группы Cigarettes After Sex.

Я не слушала ее несколько лет после того дня, когда включила на полную мощь в лесу…

Выскакиваю из «Камаро» и внимательно осматриваю стоянку.

«Только у одного человека есть ключ от этой машины, и он им никогда не воспользуется».

Нет, нет, нет.

Из окна вхолостую работающей машины доносится запавшая в память мелодия, возвращая меня в тот день, когда моя жизнь безвозвратно изменилась.

Я снова лихорадочно осматриваю парковку, но ничего не нахожу. Я не могла включить и не включила бы эту песню. Заглядываю в машину и вижу, она подключена к Bluetooth. Судорожно вытаскиваю телефон и закрываю приложения, но песня продолжает играть. К машине подсоединен не мой телефон. Я опираюсь руками о капот. Теплый.

Это очередная игра?

Я больше не выдержу.

Я покончила с прошлым. Уехала. Выполнила его просьбу. В чем, черт возьми, смысл? Снова осматриваю небольшой торговый центр и замечаю Тобиаса, выходящего из магазина с продуктовым пакетом. Его вид в темных джинсах и футболке непривычен, но возбуждает. Его поза расслабленная, но брови сосредоточенно нахмурены. Заметив меня, он напрягается и останавливается на полпути, а спустя мгновение поднимает на меня взгляд янтарных глаз.

Тобиас осматривает меня с головы до пят, а я скрещиваю на груди руки и присвистываю.

— Ого. Ты не только угнал машину ради увеселительной поездочки, но и решил пройтись по продуктовым магазинам? Наглости тебе не занимать, да и самонадеянность не ведает границ.

Когда он подходит, я замечаю улыбку, но она тут же меркнет. Отвожу взгляд, моя гордость иссякла. Он чертовски красив, и его внешность лишает рассудка. А я больше не могу себе позволить его лишиться.

— Я знал, что ты примешь ее.

— Это прощальный подарок от Шона. И по праву принадлежит тебе, если хочешь, но пожалуйста… — хрипло шепчу я. — Не забирай ее.

— Я добиваюсь цели любой ценой. Тебе это известно, и ты должна была освободиться не раньше четырех.

— Ну я ушла пораньше и, полагаю, не должна удивляться, что ты украл единственное, что мне дорого. — Я заскакиваю в «Камаро», выключаю движок, забираю ключ и сумку, после чего с силой хлопаю дверью. — Машина полностью в твоем распоряжении. Теперь я и правда тебя ненавижу. Счастлив?

— Нет. Нисколько. Ты — официантка, отказавшаяся от миллионов долларов, живущая в богом забытом месте штата Вирджиния. Думаешь, это делает меня счастливым?

— Мне плевать, что ты чувствуешь. Я счастлива. Я люблю этот город. И не нуждаюсь в деньгах. Эта кофейня и дом, в котором я живу, принадлежат мне. Думаешь, я настолько тупая, что раздала все до цента? Я росла в бедности. И никогда не стану настолько, черт тебя побери, щедрой.

На его лице мелькает замешательство.

— Кофейня принадлежит тебе?

— Формально моей матери.

— Почему «У Мэгги»?

Я почти готова засмеяться над тем, что он не сопоставил все факты.

Мужчины.

— Долгая история.

Тобиас хмурится.

— Я ее знаю?

— До мелочей и как сторонний наблюдатель.

— А прямо мне не ответишь?

— Этот секрет я оставлю себе. — Я смотрю на него. — Меня немного потрясло послание президента. Поэтому я ушла раньше.

Я замечаю гордый блеск в его глазах.

— Заметила, да?

— Я все это время считала, что играла за твоей доской, а ты уже переключился на другую. Увидев там Тайлера… боже, не могу передать, что я почувствовала в эту минуту. Поразительно то, что ты сделал, чем продолжаешь заниматься. В самых своих смелых снах… я считаю себя везунчиком, что мне довелось увидеть процесс. — Я вздыхаю. — Жаль только, что ты не доверился мне… — Я качаю головой. — Неважно.

— Ты получишь все до последнего цента, Сесилия.

— Я в порядке.

— Взгляни. На. Меня.

— Нет. Знаешь, мне это не нужно. Через минуту пройдет.

— Сесилия…

— Ты не должен был узнать про деньги. Деньги не имеют значения. Они там, где им самое место, — вернулись людям, которые их заслужили своим трудом. А ты проследишь за тем, чтобы все остальное шло как должно. Я знаю, что ты это сделаешь.

— Думаешь, я бы не заметил такое количество денег? Посмотри на меня, Сесилия.

Мы встречаемся глазами, и я проклинаю жар, который охватывает все мое тело. Тобиас — мужчина, которого я знала, и все же изменилось очень многое. Но одно останется незыблемым. Наша связь, именно она удерживает меня пленницей, сколь бы сильно я ни стремилась стать свободной женщиной.

Когда я наконец уделяю ему внимание, которого он ждет, то замечаю в его глазах то, что видела крайне редко. Когда Тобиас смотрит на меня, его глаза наполнены чувствами.

— Я пришел заявить права на то, что принадлежит мне. И тебе прекрасно известно, что это не чертова машина.

Он ставит сумку на землю и идет ко мне, но я делаю шаг назад.

— В таком случае тебе больше повезет с машиной.

Замечаю, как дергаются его губы.

— Ты намерена все усложнить?

Я округляю глаза.

— Нет, я намерена сделать это невозможным.

Он делает еще шаг ко мне.

— Хорошо. Я жду противодействия. Жду возмездия. Жду, что меня удивит человеческая натура. Наглядный тому пример — помеха в виде тебя. Но не питай иллюзий: я знаю своего противника.

— Я с тобой покончила.

— Не верю.

— Самодовольный, заносчивый, неотесанный и совершенно невежественный. Думаешь, я приму тебя теперь?

— Нет, думаю, в ближайшие месяцы я переживу сущий ад, но желаю попробовать заслужить допуск.

— Напрасно тратишь время.

— Спорно.

— Меня это не умиляет. Не вижу ничего забавного. Тебе это не по плечу. Избавь меня от этой чуши.

Тобиас сглатывает, в его глазах редкий страх, веселье покидает его.

— Тогда как насчет честности?

— Шутишь?

— Нет.

— Я никогда тебе не поверю.

— Все было по-настоящему, — говорит он. — Все. Все было настоящим.

— Хватит, — опустив глаза, произношу я. — Ты не можешь этого сделать.

— Пожалуйста, — хрипло взмаливается он. — Взгляни на меня, пожалуйста.

Сжав челюсти, я поднимаю на него взгляд.

— Бо научил меня, что «настоящий мужчина» заявляет свои права и не позволяет никому и ничему встать между ним и тем, без чего он не может жить. И я был готов к такому. Я был подготовлен. Я был готов не жалея сил сражаться со своими братьями, бороться за тебя каждый день, пока ты меня не простишь. У меня были тысячи грез, и в каждой из них была ты.

Тобиас подтягивает меня к себе, заключив в объятия. Медленно приподняв футболку, которую я заправила в джинсы, он проводит теплыми ладонями по моей спине и ласкает подушечками пальцев крылья.

— Это, — он гладит меня по спине, — самое, на хрен, худшее, что я делал другому человеку, но… — Тобиас глотает. — Ты единственное, что я украл для себя. Я позволил ревности испортить все в самом начале, а смерть Доминика уничтожила остальное, — умоляюще на меня глядя, признается он. — Когда я увидел брата у тебя на руках, когда увидел, в каком ты ужасе от случившегося, я не мог смириться с неизвестностью, не зная, потеряю ли следующей тебя. Я не мог с этим справиться. Никогда в жизни не испытывал такого ужаса. У меня осталась только ты. Но я хотел тебя в прошлом и хочу тебя сейчас. Но еще сильнее хочу стать достойным тебя человеком. Я ничего не могу повернуть вспять. И чувствую себя самым ужасным человеком на свете. Я совершал по отношению к тебе такие поступки, за которые ты не обязана меня прощать. И в голове не укладывалось, что ты любила меня, когда вернулась в Трипл-Фоллс после всего ужаса, что я заставил тебя пережить. Я поверить не мог, что ты смотришь на меня как раньше, тем же взглядом. — Тобиас в неверии качает головой, проводя большими пальцами по моей спине. — Может, это и не счастливый финал, но финал хороший, если мы со всем разберемся, согласна? Прости, что мне понадобилось так чертовски много времени, но я ни разу, ни минуты не надеялся, что ты простишь меня и снова захочешь быть со мной. — В его глазах появляются слезы. — Мы не можем вернуть его к жизни, ты не сможешь простить меня за все, но, черт возьми, мы можем попробовать стать… теми, кем мы прокляты быть. Мне плевать, насколько ненормальная пара из нас выйдет, если ты будешь со мной.

— П-п-почему, — я прочищаю горло, — почему сейчас?

— Потому что я болен любовью к тебе и еле выжил, потеряв тебя дважды. Я не хочу проживать ни одного финала, если в нем не будет тебя.

Я упираюсь рукой в его грудь и пытаюсь оттолкнуть.

— Тобиас…

— Я только начал доказывать, что достоин тебя. Позволь мне. Позволь, пожалуйста. Если ты больше никогда не скажешь мне о своей любви, то, значит, я это заслужил и просить не стану. Ни единого раза. Но твое сердце я хочу сильнее всего, Сесилия. Не твое прекрасное лицо или тело — меня влечет твое сердце. Твое сердце — самое прекрасное, что в тебе есть, твое сердце делает тебя самым моим достойным противником. — Тобиас прижимается к моей шее. — Пожалуйста. Боже, пожалуйста, Сесилия, позволь мне наконец любить тебя так, как ты того заслуживаешь. — Он отстраняется, его слова пробивают мою броню, проникают под ткань и кожу, вбиваются прямо в сердце.

Я качаю головой, удивляясь собственной глупости.

— Ты вынудил отпустить тебя. Ты просишь слишком многого.

— Думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, я не пытался отговорить себя, чтобы избавить тебя от моей алчности? — Тобиас поднимает голову и смотрит мне в глаза. — На следующий день после твоей помолвки я отправил письмо с предложением выкупить «Хорнер Тех». Это был мой единственный ход. И когда не получил ответа, решил, что ты проигнорировала мое письмо, потому что действительно забыла о прошлом. Зная, что другой мужчина заявил на тебя права и ты приняла его предложение, я понял: это один из худших, мать его, дней в моей жизни. И хотя тогда я был с Алисией, принимал очень дурные решения из-за ревности, и тот выбор был очень эгоистичным, минутной слабостью, поступком труса, но я так и не смог решиться на по-настоящему серьезные отношения с ней. — Тобиас кладет мою руку себе на грудь. — В день своего отъезда ты предоставила мне выбор: вести себя как трус или стать королем. — Он отпускает меня, вытаскивает из кармана шахматную фигуру и кладет ее мне в ладонь. — И ты была права, у тебя всегда было сердце королевы, но ты должна знать: мой единственный путь стать королем — это заслужить твою любовь.

Я внимательно смотрю на фигуру — ту, что стояла на доске отца. Фигуру, которая пропала, а я этого не заметила. В ночь моего приезда. Джин. Тобиас был там.

Я расстроенно вздыхаю.

— Ты невообразимый ублюдок.

— Твой ублюдок, — добавляет он, на его пухлых губах появляется слабая улыбка, хотя в глазах отражается волнение. Я чувствую захлестывающую его потребность. И на одно неосторожное мгновение позволяю себе восторжествовать. Он гладит пальцами мою кожу, держа в объятиях, и смотрит с нежностью, от которой щемит сердце.

Его сердце стучит напротив моего, желая, чтобы я повиновалась, и сколько бы лжи я ему ни говорила, оно все равно поверит. Этот мужчина — единственный, кто способен мне это дать. Тобиас заглядывает мне в лицо и смотрит сияющими глазами. Но я не стану облегчать ему задачу, пока он этого не заслужит.

— Мы будем постоянно спорить.

Он улыбается.

— Знаю.

— Ты безумец, раз решил пометить меня.

— Это я тоже знаю.

— Выходит, ты отошел от дел? — со страхом спрашиваю я. Потому что если это правда, то вместе с тем и величайшая ложь, которую он произнесет вслух. Братство — вся его сущность. Любая иная жизнь — жизнь во лжи. — Потому что я не хочу, чтобы ты бросал все из-за меня. Это не для тебя.

— Пока в длительном отпуске, а я охренеть как его заслужил.

— Я не позволю тебе бросить свое дело.

— А я не позволю тебе позволять мне. — Тобиас проводит руками по моему телу и говорит голосом, полным решимости. — Если ты уйдешь, я последую за тобой. Если передумаешь, заставлю тебя снова передумать. Каждый божий день я буду изо всех чертовых сил за тебя сражаться, чтобы ты больше не сомневалась, что сделала правильный выбор.

— Тобиас, больше никаких секретов между нами. Никаких недомолвок во благо, никаких игр, попыток защитить меня, потому что так для меня якобы лучше. Важные решения мы принимаем сообща.

Он кивает.

— Клянусь.

— Лжец.

В ответ вижу слабую улыбку.

— А ты единственная женщина, которая умела разоблачать мой блеф.

— Выходит, как только я проведу тебя по кругам ада, мы будем во всем этом вместе?

— Oui. — Тобиас неспешно кивает. — Мы всегда были вместе. Хотели мы того или нет.

Я киваю в ответ, и он взволнованно вздыхает и с силой прижимает меня к себе. Его поцелуй длится блаженную вечность. Тобиас впивается в мой рот, водя руками по спине. Когда он отстраняется, чувствую, как его тело покинуло напряжение.

— Черт, — опускает он голову, — спасибо. Поехали домой.

Я хмурюсь.

— И куда же?

Он поднимает свою сумку и пожимает плечами.

— Это ты мне скажи.

— Выходит, ты все-таки спал в лесу?

Вижу, как он улыбается.

— Возможно.

— Знаешь, дома меня кое-кто ждет. Тебе придется побороться с ним за место в моей постели.

— Неужели?

— Да. И он такой же вредный господин, что и ты. И тоже француз. Тебе предстоит трудное сражение.

— Я его одолею.

— Сомневаюсь.

Делаю шаг к пассажирскому месту, но Тобиас качает головой и обходит машину.

Недоуменно смотрю на него.

— Ты разрешишь мне сесть за руль?

Мы смотрим друг на друга поверх машины.

— Я тебе доверяю.

Три слова.

Три слова, которых я никогда не ждала услышать от Тобиаса Кинга. Они действеннее любых иных слов, которые он мне говорил в прошлом. Я чувствую их значимость, усаживаясь за руль, а Тобиас располагается рядом и прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку, когда я завожу машину. В машине играет песня «Фигура отца». Я внимательно за ним наблюдаю, выражение его лица… довольное, а взгляд полон любви, когда он поворачивается ко мне.

— Я тебе доверяю и уважаю больше всех на свете, а еще услышал тебя, Сесилия. Я всегда тебя слушал. Та метка должна была стать обещанием, что я всегда буду тебя слушать.

В моем будущем больше нет места слезам. Я пролила их столько, что хватит на обе наши жизни. Но не могу подавить те, что льются по щекам с незнакомым привкусом восторга. И это пугает. Тобиас тянется ко мне и обхватывает мое лицо руками.

— Тебе нужно знать еще кое-что.

Он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я смотрел. В ту ночь, когда ты сказала, что надеялась, что я смотрел. Я смотрел. Смотрел все эти годы, — тихо шепчет он. — И не мог отвести взгляда.

С моих губ срывается всхлип, и он притягивает меня к себе, прикасаясь лбом.

— Я буду заглаживать вину перед тобой за каждый день, что отказывался от тебя, отказывался от себя. Я наверстаю упущенное из-за нашего наказания. Je t’aime, Сесилия. Я безумно тебя люблю. Mon trésor. — В его поцелуе нет нежности. Он требовательный, обрекающий нас на совместное существование навеки. Кара, которую я с удовольствием проживу до конца нашей жизни и следующей. Когда Тобиас отодвигается, я оглядываюсь на заднее сиденье.

— Что в пакете?

— Завтрак. Ингредиенты для французского тоста.

Я приподнимаю бровь.

— Корица?

Тобиас кивает.

— Две бутылочки.

Не могу сдержать улыбку. Пристегиваюсь, завожу машину и смотрю на него.

— Честно предупреждаю, мой дом — не дворец.

Не дворец, а сон наяву.

Образ, который предстал передо мной в ту ночь, когда Доминик сказал, что ничего не ждет от будущего. Яркий сон о длинной подъездной аллее, вдоль которой растут грушевые деревья, весной распускающиеся белыми бутонами. Дорога, ведущая к дому на вершине холма, парящего среди гор. Небольшой домик с множеством встроенных книжных шкафов, уютным уголком для чтения, украшенным мягкими плюшевыми одеялами и диванными подушками. А за ним сад, до краев наполненный всевозможными ароматами и красками. Я искала около месяца, а потом нашла что-то похожее на то, что увидела во сне. В день, когда дом стал моим, я покрасила входную дверь в ярко-красный цвет. А потом забила холодильник редким вином. Последний штрих — мой французский бульдог по имени Бо.

Отработав день в кафе, я с ноющими ногами сижу в своем саду, где мы отдыхаем с Бо и любуемся распустившимися бутонами, а из каждой комнаты моего дома разносится музыка. Возможно, это и не дворец Романа, но зато настоящий дом, в котором можно жить. Уютный. Не запятнанный тайнами и ложью. Старый, но нетронутый окружающим его беспощадным миром. Святилище.

Тобиас наклоняется и проводит пальцем по моим губам, спускается на шею, его глаза горят обещанием.

— Там есть плита, чтобы я приготовил тебе завтрак?

— Да.

Спускается ниже, касаясь грудины, и мой пульс учащается.

Он шепчет мне в губы, взирая глазами, обрамленными густыми ресницами.

— Кровать, где я буду часто доставлять тебе удовольствие?

— Да.

Прижимается ко мне губами и отстраняется.

— Тогда что еще нам нужно?

— Ничего.

На его губах появляется улыбка одновременно с раскатом грома, дождь барабанит по лобовому стеклу, когда я выезжаю на главную дорогу и включаю фары.

Поворачиваюсь к Тобиасу, который смотрит на воду, льющуюся на капот, а потом переводит взгляд на меня. Мы усмехаемся друг другу.

Совершенно определенно мы едем не навстречу закату.

Тобиас пожимает плечами.

— Первый из многих. Merde, c’est nous[71].

— Нет, Тобиас, это не шторм, — произношу я, глядя на небо. — Это благословение.

Эпилог

Спустя десять лет

Шон

На тумбочке снова жужжит мой телефон, и я выключаю звук, а потом сажусь, разминая шею.

— Господи, — стонет Тесса и зарывается лицом в подушку. — Этот французский сукин сын в курсе, что существует разница во времени?

— Ему плевать.

— Позвоню его жене и выскажу свои претензии.

— Возможно, не стоит, если летом хочешь снова провести там отпуск.

Провожу руками по поблекшим крыльям на ее спине и переворачиваю Тессу, она стонет, когда я убираю с ее лица светлые волосы цвета шампанского. Она недовольно щурится.

— Они скоро вернутся. И все устаканится.

— Как будто это изменит твой рабочий график.

Наклоняюсь и целую ее, Тесса привлекает меня к себе, когда я провожу рукой по ее телу, положительно подмечая разницу между настоящим и временем, когда мы познакомились. Она подарила мне троих детей и пятнадцать лучших лет моей жизни. Она до сих пор терпит мои выходки и встречает дома с распростертыми объятиями, не прося никаких объяснений. Тесса углубляет поцелуй, и член в боксерах оживляется.

— Женщина, не начинай то, что я не смогу закончить.

— Так закончи, — подначивает она и прижимает меня к себе. На минуту растворяюсь в ней, но все же с неохотой разрываю поцелуй.

— Вернемся к этому позже, — шепчу я и напоследок оставляю поцелуй на ее губах. Отстранившись, вижу привычное волнение, которое доставлял ей столько раз, что и не сосчитать.

— Ночь хорошая или плохая?

— Не уверен.

— Вернись ко мне.

— Вернусь, — пытаюсь заверить ее, но не даю никаких обещаний. Ей прекрасно известно о нашей деятельности, поэтому она их и не просит.

— Однажды ты постареешь, и что тогда?

Достаю из пачки сигарету и щелкаю зажигалкой «Зиппо».

— Будем заниматься всякой старческой фигней.

— Я сказала «ты», а не «я». И если зажжешь ее в доме, я первая всажу в тебя пулю.

Закрыв зажигалку, выкидываю сигарету и, встав, натягиваю джинсы. Тесса отбрасывает одеяло и, абсолютно нагая, потягивается, прекрасно зная, как на меня это влияет.

— Детка, ты жестока.

С сонной улыбкой она пожимает плечами.

— Люблю тебя.

— Знаю.

Я надеваю футболку и обуваюсь, после чего открываю стоящий в нашем шкафу сейф. Беру «глок» и крадучись иду на кухню, проверяя магазин под светом с крыльца. Когда зажигается свет на кухне, поворачиваюсь и вижу, как за мной настороженно наблюдает сын.

Опускаю голову.

— Вот черт.

— Пап, мне четырнадцать. Я давно знаю, что ты не просто механик. — Он подходит ко мне и кивает на пистолет.

— А Иисус был обычным плотником и вестником, который омывал ноги. Взгляни, что они с ним сделали. Всем нужна защита. Возвращайся в постель, Доминик.

Он вздергивает подбородок, и жест этот такой знакомый, что я замираю. Клянусь, мне даже слышится, как потешается надо мной его предшественник, где бы он ни находился. Но эта версия Доминика чертовски похожа на меня со светлыми волосами, моими глазами и — в неудачные дни — моим поведением.

— Ты прекрасно знаешь, что не стоит задавать вопросы.

— Брось, пап, я уже взрослый.

— Иди в кровать.

Отдав приказ, я выхожу на крыльцо и поджигаю сигарету. Услышав за спиной скрип сетчатой двери, вздыхаю.

— Я охереть как боюсь, понял? Не знаю, чем ты занимаешься, когда уходишь по ночам, и не знаю, вернешься ли.

— Не выражайся.

— Мамы тут нет. И ты сам постоянно материшься.

— Не надо за мной повторять.

Я глубоко затягиваюсь сигаретой, давая клятву, что эта пачка последняя.

— Ты же знаешь, что она встает сразу после твоего ухода и не ложится, пока не увидит, как ты возвращаешься. А потом притворяется спящей.

Знаю, и вина заживо пожирает меня. Я выдыхаю дым.

Доминик садится рядом со мной на ступеньки, почти превосходя меня по росту, и мне приходится изогнуть шею. Я знал, что этот день настанет. Просто не думал, что это случится так скоро.

Смотрю на сына, пока мои же глаза умоляют меня, а я не верю, что смотрю в свое отражение.

Провожу костяшками пальцев по его голове, и он стряхивает мою руку.

— Ты слишком умен для своего же блага. Я хочу для тебя другого.

— Что хорошо для тебя, хорошо и для меня. Пап, пожалуйста, просто скажи, куда ты.

Я вытаскиваю из кармана телефон и начинаю печатать сообщение.

— Да пофиг, — бурчит сын и, встав, поворачивается к двери.

— Ботинки возьми, — приказываю я и читаю ответ.

— Сэр?

— И следующий раз, если так мне ответишь, будет твоим последним.

Он улыбается.

— Куда мы?

— Покатаемся.

Доминик возвращается меньше чем через минуту, вылетая из дома с расшнурованными ботинками. Как только мы садимся в машину, Тесса выходит на крыльцо со скрещенными на груди руками. Сидя за рулем, я смотрю на нее целую минуту вопросительным взглядом, и она мешкает, после чего медленно кивает в ответ.

Доверие и разрешение.

Моя любовь к ней только растет, и клянусь: я сделаю все возможное, чтобы показать ей, как сильно нуждаюсь в ней, чтобы она не расплачивалась за то, что выбрала меня и жизнь, которая у нас есть. Но все сводится к решениям.

Но пока мне еще предстоит исполнить свою роль.

Дом недовольно сидит рядом, когда я выезжаю на заброшенную дорогу и включаю радио. Проезжаю несколько бесконечно тянущихся миль, когда сын начинает испепелять меня глазами.

— Пап, покататься мы можем и в любое другое время, — напоминает он, и я пытаюсь сдержать улыбку.

— Это выбор.

— Какой?

— Кататься здесь и сейчас. Разве ты не согласен?

Краем глаза замечаю, как он хмурится сильнее.

— Наверное.

— Вот так-то.

— В этом нет никакого смысла.

— Есть.

— Черт, — вздыхает он, развалившись на сиденье. — Ты катаешься по ночам с заряженным пистолетом? Вот в чем заключается твой огромный секрет? Как-то разочаровывает.

— Когда все началось, я был в твоем возрасте.

— Какой потрясный рассказ, пап.

— Ну у тебя и болтливый рот. — Я смотрю на сына взглядом, коим удостаиваю немногих. — Можешь держать его на замке?

Когда он смолкает на несколько минут, я съезжаю на обочину и останавливаюсь. Мы стоим на холостом ходу и смотрим на темные очертания гор на фоне ночного неба. Я поворачиваюсь к сыну.

— На самом деле мой вопрос заключается в следующем: ты сумеешь сохранить тайну?

Благодарности

Прежде всего я хотела бы поблагодарить каждого читателя, если вы читаете мою первую книгу или уже знакомы с моим творчеством, за то, что рискнули прочитать эту серию. Эта трилогия — плод моего непредсказуемого воображения, и мне очень понравилось над ней работать, так что от всего сердца благодарю вас за потраченное на чтение время.

Спасибо моей невероятной группе The Asskickers за то, что пережили этот год со мной. Это было то еще приключение, и без вас оно было бы невыносимым. Я повторяю это при каждом удобном случае, но никогда не упущу возможность изложить эти слова на бумаге. Я люблю вас. Я. Люблю. Вас. Спасибо.

Спасибо моим прекрасным друзьям и друзьям-авторам, которые все это время поддерживали меня. Вы знаете, кто вы для меня, и я очень вас люблю.

Моим редакторам:

Грей.

Даже самыми подходящими словами, выстроенными в лучшем виде, невозможно будет передать мою благодарность за последние пять месяцев поддержки. Ты вдохновила меня, воодушевила, помогала мыслить творчески. Наша дружба стала только крепче, и я люблю наши отношения. Безусловно, ты одна из самых самоотверженных и трудолюбивых девушек, и я хочу внести ясность. МНЕ БЫ НЕ УДАЛОСЬ СДЕЛАТЬ ЭТО БЕЗ ТЕБЯ. Спасибо за то, что была столь нужным и вдохновляющим другом и мастером в совершенствовании мыслей, которые мне не поддавались. Я люблю тебя.

Донна.

Ты появилась в моей жизни как самый позитивный человек, которого я когда-либо встречала. Ты продолжаешь удивлять меня своим постоянством в умении быть самым чудесным слушателем, идеальным наставником и умением понять, какие слова мне нужно услышать, а каких мне не хватает. Безусловно, ты самый одухотворенный и прекрасный человек, и без тебя я была бы совершенно потеряна. Нас разделяет шесть тысяч пятьсот километров, и все же мы всегда вместе. Я живу ради наших бесед. Твоя дружба для меня все. Спасибо, чтобы всегда рядом, каждый день. Твоя красота безгранична, и мне невообразимо повезло быть знакомой с тобой. Этой серии просто не было бы, если бы ты не подталкивала меня, как делаешь это всегда, потому что знаешь, что я умею лучше. Спасибо, спасибо, люблю тебя. Неустанно молюсь, чтобы быть тем другом, которого ты заслуживаешь, хотя знаю, что до тебя мне ой как далеко.

Моей команде:

Спасибо моей прекрасной французской подруге Майвенн за то, что помогла со всеми переводами. За то, что приложила усилия во время своего отпуска, чтобы эта книга родилась на свет. Твоя дружба бесценна, и ты, безусловно, один из самых ярких огоньков в моей жизни. Большое спасибо! Я люблю тебя, mon bébé!

Отем.

Твоя самоотверженность, твоя преданность, твоя ВЕРА в меня, твоя дружба — я дорожу ими сильнее, чем можно выразить словами. Ты была не скалой, а валуном. Ты моя защитница, наперсница и мой герой. Всем сердцем люблю тебя. Большое спасибо за все, что ты делаешь, и за все, что продолжаешь делать, придавая мне сил. Ты, любовь моя, прекрасна во всех отношениях. Спасибо.

Кристи.

Столько книг, столько воспоминаний. Я и представить не могла, что мы столько всего вместе переживем. Я очень благодарна тебе за помощь и никогда не смогу отблагодарить должным образом, но больше всего благодарна за твою незыблемую дружбу. Я считаю дни, когда мы снова сможем куда-нибудь отправиться. Бостон навсегда останется с нами (ЛУЧШАЯ ПОЕЗДКА), но я с нетерпением жду остальных.

Бекс.

То, что ты продолжаешь со мной общаться, — чудо, и я никогда не стану воспринимать его как должное. Спасибо за то, что каждый раз присылаешь его мне. Спасибо за то, что держишь меня в узде, за то, что отвечаешь на мои безумные сообщения, за то, что держишь в курсе и организуешь, но больше всего за то, что остаешься со мной. Я люблю тебя, детка. Друзья на первом месте. Всегда.

Спасибо моей замечательной команде бет: Кэти, Ронде, Марии, Мариссе, Майвенн, Мэлин, Кристи, Стейси. Без вас, дамы, я была бы круглой невеждой. Все благодаря вашей поддержке. Люблю вас всех.

Моим потрясающим корректорам — Бетани, Джой, Мариссе: спасибо за то, что перепроверили и увидели то, что не удалось мне. Без вашего зоркого ока и смеха я бы пропала. Люблю вас всех.

Спасибо моей ОБАЛДЕННОЙ и всегда преданной команде первых читателей. Вы, дамы, никогда не узнаете, как я вам благодарна за вашу неизменную веру и поддержку. Я люблю вас всех.

Спасибо Стейси Райан Блейк за то, что была рядом, играла с моим воображением и подсказывала, что надо сделать. За твое бесконечное терпение, но больше всего за то, что ты была настоящим другом. Двадцать три книги вместе, детка! И ты никогда, ни разу меня не подвела. Твоя гениальность видна невооруженным глазом, и я счастлива, что могу называть тебя другом.

Спасибо Саре из Okay Creations за то, что воплотила в жизнь мое видение обложек.

Спасибо моей чудесной семье за то, что всегда меня поддерживали. Я очень рада, что мы есть друг у друга, несмотря на разделяющие нас километры. Я очень горжусь быть членом семьи Скотт и горжусь каждым из вас.

Спасибо моей сестре Энджи за то, что она забила на фильмы, и за «Фейстайм», который помог улучшить ВСЕ. Ты была моей силой, когда я слишком уставала, и поддерживала меня. Я тебя люблю.

Спасибо моей младшей сестре Кристан за то, что всегда умеет меня насмешить, за то, что помогала собраться с силами и всегда была рядом. Люблю тебя, медвежонок.

Спасибо моим прекрасным родителям, Бобу и Альте, которые стали самыми лучшими моими друзьями. Вы — мои герои и продолжаете меня вдохновлять, направлять, утешать. Я безмерно благодарна и люблю вас сильнее, чем можно выразить словами. Без вас не было бы меня.

Спасибо моему мужу Нику, который, так уж случилось, стал моим Вороном в реальной жизни, моим героем и может доказать это татуировкой. Без твоей поддержки я бы и дня не справилась с этой работой. Ты поддерживаешь во мне жизнь, держишь меня сосредоточенной, приземленной и — главное — делаешь меня счастливой. Пятнадцати лет мало и еще пятнадцати не хватит. Я люблю тебя. Спасибо, что выбрал меня, mon trésor.

Примечания

1

Ты ничего не знаешь о верности (фр.).

2

Тебе не убежать от правды. Ты хочешь меня (фр.).

3

Черт возьми! (фр.)

4

Обязательство одной из сторон в споре предоставить достаточное обоснование своей позиции.

5

Ублюдок (фр.).

6

Дерьмо (фр.).

7

Найди его (фр.).

8

Никаких отговорок. У тебя час (фр.).

9

Черт! (фр.)

10

Ты борешься (фр.).

11

Победа будет за мной (фр.).

12

Черт возьми. Так узко (фр.).

13

Гори в аду (фр.).

14

Красивая и одержимая иллюзиями (фр.).

15

Ты боишься меня так же сильно, как и ненавидишь (фр.).

16

Господи, по-прежнему одержимая иллюзиями (фр.).

17

Ты на самом деле за меня переживаешь? (фр.)

18

Я не имею права (фр.).

19

Любовь втроем (фр.).

20

Да (фр).

21

Ты ревнуешь? (фр.)

22

Нет (фр).

23

Я не хочу быть для тебя просто этапом (фр).

24

Столик на двоих (фр.).

25

Ты просишь слишком многого (фр.).

26

Недостаточно (фр.).

27

Я люблю корицу (фр.).

28

Нет (фр.)

29

Мое сокровище (фр.).

30

Что ранит тебя, ранит и меня (фр.).

31

Наша мать сгорела бы из-за тебя со стыда (фр.).

32

Всю свою жизнь я заботился о тебе (фр.).

33

Теперь я освобождаю тебя от этой обязанности, навсегда (фр.).

34

Ты сердишься. Я понимаю. Но это не отменяет того факта, что мы братья (фр.).

35

Когда трахаешь ее, брат, помни, что смакуешь меня. Можешь оставить ее себе (фр.).

36

Она знает французский (фр.)

37

Пожалуйста, не делай глупостей. Я тебя люблю (фр.).

38

Знаю (фр.).

39

Брат, мы оба знали, что я не дотяну до тридцати. Береги ее (фр.).

40

Братья навек (фр.).

41

Покойся с миром, моя любовь. Я скоро вернусь (фр.).

42

Мы сегодня тренируемся? (фр.).

43

Возможно (фр.).

44

Куда бы ты меня взял? (фр.)

45

Я подумывал взять тебя на этом диване (фр.).

46

Я о Франции, извращенец. Куда бы ты отвел меня в первую очередь? (фр.)

47

По-французски, пожалуйста (фр.).

48

Подложенной в постель головой лошади итальянские мафиози запугивали и предупреждали особо несговорчивых соперников.

49

Дон Хенли — американский кантри-рок-музыкант.

50

Черт (фр.).

51

Полагаешь, что можешь вот так запросто вернуться спустя столько лет и говорить подобное… (фр.)

52

Думая о тебе, я каждый день трахаю свой кулак (фр.).

53

И все это время тебя ненавижу (фр.).

54

Ты выкрикиваешь мое имя, когда кончаешь? (фр.)

55

Тебе нельзя тут находиться. Я не позволю тебе снова украсть мою душу (фр.).

56

Черт возьми, ты прекрасна (фр.).

57

Прекрасная и опасная (фр.

58

У меня все было прекрасно (фр.).

59

Черт. Черт. Ты уедешь. Это больше не повторится (фр.).

60

Я больна любовью к тебе и не хочу выздоравливать (фр.).

61

Не бойся, малыш. Мы уезжаем. Попрощайся и не оглядывайся назад. Нас ждет приключение (фр.).

62

Я ему не доверяю. Что-то есть в его глазах. Он мертв душой (фр.).

63

Страх вынуждает нас злиться, сбивает с толку, оставляет без гроша в кармане. Мы должны перестать бояться подобных людей — людей, которые нас эксплуатируют. Если вы позволите страху вас остановить, то покиньте наш дом. Мы не можем на вас положиться (фр.).

64

Ты сводишь меня с ума! (фр.)

65

Хотела бы я быть… (фр.)

66

Почему жизнь так жестока? (фр.)

67

Полагаю, я навсегда останусь девушкой, желающей несбыточного (фр.).

68

Он не разрешит мне его любить. Не разрешит мне попробовать. Я не знаю, как поступить (фр.).

69

Пока мы не встретимся вновь. Пока не почувствуем на лицах дождь. У нас будет время в следующей жизни. Я не хочу рая, если не увижу там тебя (фр.).

70

До скорого свидания. Спасибо (фр.)

71

К черту, это мы (фр.).

Content

Кейт Стюарт
Исход

Часть вторая. Прошлое

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть третья. Настоящее

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Эпилог

Благодарности

Примечания