Сергей Лебеденко

(не)свобода

© Лебеденко С. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Роман, который мы давно ждали, который сбывается с пугающей быстротой.

Марина Степнова

Судебный роман Сергея Лебеденко – текст для наших широт редкий. В эпоху акцента на личной травме он говорит – о травме общественной.

«Театральное дело» здесь свое, но оттого отнюдь не менее театральное. На сцене – черный ящик с надписью «суд», и в него предложено сыграть всем желающим.

Банальность зла не отменяет необходимости очерчивать границы и называть по имени. Имя это розы – несвобода.

Дмитрий Захаров

* * *

Памяти Людмилы Тихоновны Гриневой

* * *

Это художественный вымысел. Он вдохновлен реальными событиями, но не является их воспроизведением. События и места изменены для целей повествования. За исключением прямо упомянутых публичных фигур, любые совпадения с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайны. Излагаемые персонажами мнения являются исключительно точкой зрения персонажей, а не автора.

* * *

В основе нашей политики должен лежать принцип, который считаю (несмотря на всю его очевидность) важнейшим в деятельности любого современного государства, стремящегося к достижению высоких стандартов жизни. Это принцип «свобода лучше, чем несвобода». Эти слова – квинтэссенция человеческого опыта.

Дмитрий Медведев, 15.02.2008

(из стенограммы выступления

на V Красноярском

экономическом форуме)

Знаю твои дела, ты носишь имя,

будто жив, но ты мертв.

Откр. 3:1

Лето будет холодным, и всякая справедливость в мире исчезнет.

Допрос 1

Давайте набережную Тараса Шевченко переименуем?

Вопрос.

Нет, много чего можно переименовать. Площадь Европы. Площадь Свободной России. Метро «Киевская». Какой-то сильно либеральный центр города получился, не находите? Вот вы бы что переименовали, товарищ лейтенант?

Вопрос.

А театр имени Шевченко вам чем помешал?

Вопрос.

В первую раз слышу такую чушь. У нас был грант Министерства культуры, мы…

Вопрос.

Да, я понимаю. Но это ведь не моя вина. Паспорт должен был остаться где-то у вас, не у меня. Когда в пять утра к вам в квартиру ломятся шестеро вооруженных мужчин в масках и бронежилетах, трудно вспомнить, где находятся твои вещи. И еще труднее их найти, когда эти молодчики твой дом вверх дном переворачивают. И совсем уж трудно вспоминать, когда тебе предъявляют обвинения, которые заставляют Кафку краснеть.

Вопрос.

Конечно, осознаюˊ. Но мы ведь с вами понимаем, товарищ лейтенант, что всё это нужно только для одной цели.

Вопрос.

Да ну бросьте. Вас звание обязывает знать.

Вопрос.

Нет. Я работаю с актерами, видел, как играют сотни людей, и должен признаться – в труппу бы я вас не взял.

Вопрос.

Можете держать меня здесь хоть год – на что вы, конечно, не имеете права ни по законодательству, ни по Конституции, – но даже если вы решитесь на нарушение нескольких статей Уголовного кодекса, я ничего вам нового не скажу про театр имени Шевченко.

Вопрос.

Разумеется. Потом это будет приобщено к материалам дела – но, возможно, уже не моего.

Вопрос.

Вы врете, товарищ лейтенант. И вы думаете, что отвечать будет ваше руководство. Всегда думают, что отвечать будет руководство. А руководство думает, что отвечать будет его руководство. А потом главное руководство решает, что отвечать будет руководство поменьше. И так далее – в обратном порядке. Как в рассказе про китайского императора и его посыльного.

Вопрос.

Нет, почему же, всё как раз по делу. А про бухгалтера мне вам сказать нечего. Наталья Николаевна – дама малообщительная, с коллективом не дружила. Мы с ней вот буквально парой слов обменялись. А залезать ей в голову я не мог, простите, не умею.

Вопрос.

Нет, вам только так кажется. Я абсолютно искренен с вами. Позвольте заметить, камера в СИЗО – не та жилплощадь, ради сохранения которой я хотел бы увиливать от детального расследования этого дела.

Вопрос.

Не знаю. Например, о том, почему во время прогулки во дворике нам на всю громкость включают Алену Апину. Не подумайте, я совершенно не против музыки, и не против даже громкой и очень громкой музыки, хотя она мешает мне говорить с моими прекрасными сокамерниками. И я даже не против позднесоветского и постсоветского попа, есть в нем такая, что ли, декадентская прелесть. Но позвольте, почему Алена Апина? Кто-нибудь вообще помнит, кто такая Алена Апина? Вы наверняка еще в детсад ходили, когда по радио стали крутить «Бухгалтера».

Вопрос.

Нет, не заговариваю. Просто то, что вы хотите от меня услышать, я вам не скажу, а на мои вопросы вы не отвечаете.

Вопрос.

Да вот навскидку: где моя жена и что с ней, товарищ лейтенант? Она в безопасности? Нам не дают встретиться с тех пор, как я сюда попал.

Вопрос.

Вы прекрасно знаете, что́ я имею в виду под словом «безопасность». Нет, я не раздражен. Но за пережитое моей любимой женщиной кто-нибудь точно ответит. И где мой адвокат? Почему его ко мне не пускают? Где газеты, которые я просил принести в камеру?

Вопрос.

Да сколько угодно. Еще раз: мне некуда, в общем, торопиться. Знаете выражение: «Тот, кто перестает учиться, стареет»? А я побаиваюсь старости, как любой здоровый человек. Поэтому взял с собой книги. Их, конечно, рассы́пали во время последнего обыска в камере – ума не приложу, что надеялись отыскать, первое фолио сонетов Шекспира, что ли? – но я потерплю и это.

Вопрос.

Я прикован к этой одиночной камере и требую своего адвоката и свидание с женой. Больше ничего.

Вопрос.

Если вы обещаете, хорошо. Надеюсь, свое слово вы сдержите. Давайте про суд.

Марина

Увидев свое отражение в зеркале, Марина поняла, что у воротника ее мантии оторвалась пуговица.

Марина оглядела письменный стол: нет пуговицы. Смахнула пыль со стопки кодексов, приподняла – тоже нет.

Не было пуговицы и на полу под стулом, и на подоконнике, и за расшнурованными, но не прочитанными томами дел, и под икеевским шкафом светлого шпона, куда обычно закатывались булавки, ручки, скрепки и прочие мелочи, которые по закону подлости терялись всякий раз, когда были так нужны.

«Да что же это за хрень такая», – прошептала Марина. Она вытянула айфон из кармана треников «Bosco», благовоспитанно прикрытых полами мантии, которая доставала до голых щиколоток и оставляла открытыми кеды с налипшей во время пробежки грязью, опустилась на корточки и включила фонарик. Он выхватил на паркете две горизонтальные дорожки пыли, оставшиеся после того, как стол переставляли. Опять забыла попросить секретаршу Аню приглядеть за тем, чтобы в кабинете помыли полы. И, конечно, никакой пуговицы под столом тоже нет.

– Марина Дмитриевна, вы тут?

Судья едва не ударилась макушкой о столешницу, торопливо попятилась и выползла из-под стола как раз в тот момент, когда Аня вошла в кабинет и, выдохнув, бухнула на стол две пухлые папки.

– Что это? – Марина посмотрела на папки со смесью недоумения и ужаса.

– Штрафы, меры пресечения, ходатайства следователей, несколько постановлений о выдворении таджиков… – Аня вежливо улыбнулась. – Ну, вы сами просили.

Марина действительно просила собрать весь текущий бумажный конвейер. Но от этого ее разочарование никуда не делось, потому что, спихнув бумажки на Аню, Марина про них и забыла. А вот они про нее – нет.

– Когда видишь такое говно, сразу хочется в отпуск, – проворчала Марина, поправив спадающую мантию.

– Марина Дмитриевна, а где ваша пуговица?

– Кто же знал, что меня на Шпака этого поставят. Прихожу с пробежки – и сразу давай, приезжай. Пуговица где-то и про… потерялась.

Аня кивала, поджав губы. В отличие от предыдущего секретаря, гиперактивного Славы, она знала, когда стоит говорить, а когда – молчать.

– Может, где-то в кабинете или в коридоре обронили? – предположила Аня.

– Везде смотрела, нет ничего.

Поди пойми с такой жизнью, где ты ее потеряла. Продления, ордера, судебные штрафы, ходатайства… Опять вызывать такси подороже, чтобы ночью не ехать на «экономе», мало ли кто там за рулем ездит; опять красться по коридору, чтобы Сашу не разбудить, и опять она его не увидит. А утром – бутерброды, каши, записки на бегу, успеть пробежать полчаса, чтобы кеды не пылились, потом за руль или в такси – и опять суд. Хоть на вахту сюда уезжай.

Марина захлопнула папку и посмотрела на помощницу.

– Пуговица, Ань. Давай искать пуговицу. А то пиздец же какой-то.

– Ну вы как скажете, Марина Дмитриевна!

Впервые Марина увидела Аню, когда она, тогда еще практикантка, с большими, как у Бэмби, глазами, выклянчивала у председателя интересную работу. Председатель, который вообще с неохотой принимал в суд новичков, мгновенно отрекомендовал назойливой практикантке вошедшую в кабинет за справкой Марину:

– Вот, Анна Артемовна, ваша интересная работа, – и, щелкнув ручкой, раскрыл лежавшую перед ним на столе папку с документами, давая понять, что разговор окончен.

Теперь Аня с сомнением разглядывала решетку радиатора.

– Я не думаю, честно говоря, что… – начала Марина, но Аня запричитала:

– Нет, Марина Дмитриевна, вы даже не представляете, какие штуки могут в таких местах теряться. У меня однажды туда ключи упали, всё почему? Потому что опаздывала в суд, на бегу одевалась, они из кармана и выпали – вот прям туда. – Помощница обернулась. – У вас отвертка есть?

Спустя две минуты Марина наблюдала, как разноцветный Анин маникюр мелькает у верхнего угла радиатора, и думала, что видит этот маникюр чаще, чем мягкие, как у маленького, чуть розоватые Сашины пальцы. Как будто у Марины появилась еще и приемная дочь, за которую она в ответе.

Вот только подписывалась ли она на воспитание приемной дочери?

С другой стороны, когда в старости ей потребуется стакан воды или там пуговица…

Пуговица, конечно, опять нигде не нашлась.

– Может, в химчистке потерялась?

Марина тоже думала об этом, но мысль эта была неприятной: как направлять в департамент запрос прислать новую пуговицу для мантии, она не имела ни малейшего понятия. Зато прекрасно представляла себе, сколько времени у бюрократов займет замена пуговицы. Проще новую мантию купить.

– Погодите, есть идейка.

Аня отцепила заколку, распустила волосы, потом продела пластину заколки в петлю на мантии.

– А она вообще будет держаться? – засомневалась Марина.

– О, знали бы вы, сколько эта заколка у меня лет. – Аня тянула пластинку к язычку, всё больше сминая пальцами воротник. – Она всё выдержит.

Наконец заколка щелкнула, Аня дернула на Марине воротник и отступила на шаг.

– Ну? Как вам?

В отражении заколка выглядела странно: будто маленький ребенок игрался с мантией и нарочно ее прицепил. Смотрелось некрасиво, но вроде бы держалось. Марина дежурно осмотрела себя в отражении, осталась недовольна слишком заметными морщинками в уголках глаз и рта; еще и мешки под глазами. «Студенты юрфака бывшими не бывают, у них всегда недосып», – вспомнилась шутка одного приятеля, оставшегося стертой фотографией где-то в фотоальбоме юности. А вслед за ней вдруг пришло, долетело откуда-то из чердака подсознания, там, где прячут когда-то приятные вещи, которых теперь пришлось бы стыдиться, – всплыло:

«Сколько темной и грозной тоски в голове моей светловолосой».

Марина машинально поправила челку, надвинула очки глубже на нос. На секунду перед ней оказалась не Марина-судья, а Марина-студентка кутафинской академии, только постаревшая (но повзрослевшая ли?) на двадцать лет, – зато с такими же толстыми линзами очков и таким же аккуратным светлым хвостом, прихваченным черной заколкой. А за одним стихотворением ниточкой потянулись другие – те, что как прикосновения рук на тонкой шее, те, которые взрослому, устроенному человеку с семьей и домом пристало вспоминать только перед сном в тишине, или перед рассветом, когда розовые от стеснения улицы за окном словно зовут в мечты прошлого, туда, где ее больше не будет.

«В голове моей светловолосой…»

– На клоуна похожа, – пробурчала Марина. – Но вроде бы держится. Только ты-то как – без заколки?

– Зато волосы не секутся, – сказала Аня, изобразив улыбку. Марина сделала вид, что улыбке поверила.

В дверь постучали, и Марина поспешно отошла от зеркала, сделав вид, что не досмотрела присланные из оперотдела бумаги.

В дверной проем просунулась квадратная, с лысинкой, голова Пети Метлицкого – районного прокурора, большого мальчика лет тридцати пяти, метившего в прокуроры округа, но еще не знавшего, что это невозможно, – таких вот Петь оставляют в районе. И все всё понимают, кроме самих Петь.

– Марин, там начинать уже пора.

– Мы сильно задержались?

– Ну… – Петя неопределенно пожал плечами. Форменный синий мундир был ему явно маловат.

Марина схватила первый попавшийся кодекс, тетрадь с записями и ручку, и направилась к двери – но перед самым порогом вдруг вспомнила:

– А ты флешку принес?

– Флешку? – картинно удивился Метлицкий, после чего неловким движением, будто плохой актер, опустил руку в карман кителя и извлек оттуда пластинку чуть толще ногтя. Марина и не знала, что такие производят. – Фирма веников не вяжет.

– Ань, возьми.

– Мне полностью всё скопировать?

– Да, всё обвинительное скопируй, а там посмотрим, – Марина снова с тоской подумала о новых папках у нее на столе, и вздохнула.

– Наши шутку про этого мужика из Мытищ придумали, – сказал Петя.

– М-м-м?

– Украл бы три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три куртки замшевых, – всё равно легче отделался бы, чем за митинг.

– Не поняла?

– Ну он же Шпак! Шпак, типа! Сечешь?

Марина усмехнулась.

У входа в зал двое приставов разглядывали дочку подсудимого – свидетельницу защиты. Блондинка в черной куртке, джинсах и бело-черных «конверсах», с треугольной формой лица, чем-то даже на Марину похожая, невидяще смотрела в стену и вертела в пальцах телефон. Спасибо, что не ревет, а то потом читай, как судьи губят судьбы простых студенток. Почувствуй себя героиней Достоевского, светловолосая Марина.

А вот мама подсудимого в безразмерном черном платье с оборками (да чего они все в черном-то? никого же не убивают) и подкрашенными кудрями кирпичного цвета отирала слёзы платочком.

Рядом с родственниками сидел очень известный адвокат в синем костюме, на лацкане – значок адвокатской палаты. Мясистыми пальцами он перебирал по клавиатуре ноутбука, точно по кнопкам гобоя: вероятно, сочинялась кантата адвокатского пиара в социальных сетях. Марина забыла его имя, да и он всё равно не поднял голову, чтобы поздороваться.

– Слушай, а что это у тебя? – Метлицкий с любопытством посмотрел на заколку. – Последний писк моды?

Марина мысленно выругалась. Надежда оставалась только на то, что это Метлицкий такой внимательный, пусть и недотепа, каких поискать.

– Ага. Концепт такой.

– Дела-а-а, – хмыкнул Метлицкий, а потом улыбнулся: – Может, и мне, ну? Моду поменять. Надеть куртку какую-нибудь гусарскую, с воротником соболиным, тут шнуры всякие золотые… Как в «Гусарской балладе»!

– Тебе бы не подошло.

– Прошу всех встать.

Марину успокаивало, что оппозиционер ей попался смирный, не из политических селебрити. Не Яшин или Навальный, которые бы сразу стали постить в инстаграм, какой плохой суд их засудил и как жулики и воры рано или поздно сами окажутся за решеткой. Нет, у нее в «аквариуме» сидел.

– Шпак Анатолий Александрович.

– Дата рождения?

– Четвертое мая семьдесят пятого.

– Место работы, должность?

– Электрик.

– Место?

– Ну в ЖЭКе, где еще.

– Где проживаете, Анатолий Александрович?

– Город Мытищи, улица…

У Аниной клавиатуры западала клавиша «Enter», и если остальные клавиши нажимались мягким «тик», то «Enter» отдавал скользящим, чуть металлическим «кряком». Клавиатуру собирали-разбирали, чистили-починяли, но звук исправить не удалось. Марина подозревала, что это не дефект, и клавиатура была такой всё время, еще с момента производства, и механический клавиатурный дух с самого начала знал, где он окажется и зачем. Теперь этот «кряк» воспринимался такой же частью работы, как запах пота судебных приставов и мыльные разводы, которые медленно высыхают на линолеуме. Порой было сложно отделаться от ощущения, что правосудие исполняет не Марина, а этот стальной «кряк», из-под рук Ани посылающий сигнал куда-то в переплетение компьютерных проводов, словно нож гильотины, ударяющий в перекладину.

«Кряк».

Рядом со Шпаком лежала газета и стояла пластиковая бутылка воды, уже на две трети пустая. Их долго держат в предбаннике – иногда час до суда, иногда два.

Метлицкий, позевывая, перебирал бумаги; рядом с ним сидели двое коллег. Ветеран суда, старший советник юстиции Грызлова, женщина советского покроя и закалки, привела на суд молодую практикантку, которая лишь изредка вставляла кое-какие замечания и занималась тем, чем занимается любой уважающий себя молодой специалист на скучном рабочем месте: ухаживала за ногтями. Известный адвокат стучал по клавиатуре макбука.

Расправившись с основными формальностями, Марина уточнила:

– Отводы у сторон есть?

– Отводов нет, ваша честь.

– Нет, у нас никаких отводов.

Сама она с удовольствием отвела бы инквизиторшу Грызлову, и оставила бы на стороне обвинения только сонного и благовоспитанного Петю Метлицкого, – да что уж теперь поделать.

Шпак просмотрел передовицу газеты, отложил в сторону. Кажется, он листал ее уже не в первый раз.

Марина делила их условно на три типа; постепенно начинаешь их различать.

Оппозиционеры обычно – «борцы»: они всегда будут кричать из-за решетки, какой ты плохой. Что, ничего еще не решил и просто изучаешь документы? Охранитель режима! Возвращаешь дело прокурору (что почти всегда означает освобождение) – проклятый каратель! Для них ты всегда остаешься плохим – ведь ты же не оправдал их с трубами, фанфарами и вспышками фотокамер, как в кино, а значит, априори «судья продажная, козел ты». У «борца» обычно есть деньги на дорогого адвоката, потому что «борец» знает, что только дорогой адвокат будет поддерживать его психологические атаки из-за решетки «аквариума», и только дорогой адвокат в замшевом костюме, пошитом на заказ, будет вставать с места и, светя макбуком за двести тыщ, языком формальной логики объяснять, почему судья обосрался, не особо осознавая, что в глобальном смысле обосрались они все, еще когда выбрали профессию юриста.

Второй тип «аквариумных рыбок»: «ехидные». Рецидивисты, как правило, именно такие. Они знают, что на скамье подсудимых рассчитывать уже особо не на что – если дело попало в суд, то судьба их в общем-то решена, вопрос лишь в обмене пары-тройки лет лишения свободы на хорошее настроение судьи. Его можно обеспечить разными способами, самым действенным из которых было заткнуться и только подтрунивать над толстым прокурором, который с высоты своей должности и квартиры внутри Третьего транспортного кольца просит лишить «ехидного» работы и семьи еще лет на семь. При этом «ехидные» знают, как вести себя с операми и следаками так, чтобы без относительных увечий и отягчающих обстоятельств добраться до окончания производства.

Наконец, третий тип: «покорные». Когда Марина читала в школе «Процесс» Кафки, больше всего ее возмущало, как спокойно Йозеф К. погибает в конце: ведь он почти не оказывает сопротивления палачам. Это потом она поняла, много позже, будучи помощницей следователя: всегда наступает момент, когда человек ломается. Необязательно это происходит в результате «профилактических мер»: иногда сама мысль о дальнейшем сопротивлении вызывает у реципиента мучительную боль и ощущение невероятной усталости. Фактор предельно индивидуальный: кто-то и после нескольких допросов с применением «мер профилактики» не ломается, а кого-то сама мысль о визите следователя пугает, и он сам приходит с повинной в ОВД, лишь бы всё это поскорее закончилось.

А «покорный» признается в чем угодно. Потому что это проще, чем сидеть многие часы в кабинете следователя или дознавателя, выбрасывать в мусоропровод очередные порванные конверты с повестками, вести долгие разговоры на кухне с выключенным светом. Да к тому же кажется, что, если признаешь свое поражение, суд тебя пожалеет: вроде как, ты не особенно сопротивлялся и достоин снисхождения.

И в этом – главная ошибка «покорных».

Шпак был как раз из таких. Он взял особый порядок в суде, совершенно не возражал против ходатайств обвинения и стоически выслушивал, как он, дескать, полгода назад в пьяном виде пришел на несанкционированный митинг на Тверской, размахивал российским флагом, а после задержания известного деятеля незарегистрированной в ЦИК оппозиционной партии прорвался сквозь строй оцепления к автозаку и попытался выхватить политика из рук полицейских. Его, разумеется, тут же задержали, но электрик в образовавшейся свалке как-то умудрился двинуть не то берцем (в рапорте полицейских), не то сапогом (в обвинительном заключении), не то кроссовком (в неподписанном объяснении) сотруднику полиции – то ли «в область предплечья», то ли «в пах», то ли «в область живота». Двое сотрудников 2-го оперативного полка МВД в ходе инцидента пострадали, а подсудимый чувствовал себя вроде бы нормально, но уже в ОВД потерял сознание и ударился о край стола, в результате чего у него образовались шрамы и кровоподтеки в области скул.

Марина оторвалась от бумаг и посмотрела в сторону «аквариума». Шпак выслушивал прокурора внимательно, но как-то отрешенно: как если бы на месте прокурора был телевизор с не сходящей с экрана говорящей головой.

Безмятежность «покорных» нарушить ничто не может.

– Подсудимый, встаньте. Вину свою признаёте?

– Да, ваша честь… В полном объеме, – потом поймал взгляд адвоката и добавил: – Но… – но его прервал еще один «кряк».

Пока защита о чем-то совещалась, Марина разглядывала зал. Всё шло гладко, но слишком уж гладко, словно… Бывший начальник-следователь бы тут ввернул какое-нибудь скабрезное сравнение, но Марина лишь попыталась нащупать источник тревоги, который, несомненно, присутствовал именно в зале. Вибрация в области висков, такой едва слышный зуд, предупреждающий, что жопа где-то близко и лучше в нее не влезать. «Следачья чуйка», – говорил начальник, демонстрируя ровный ряд пожелтевших зубов с зажатой между ними зубочисткой. Так он почти всегда объяснял свою удивительную способность вычислять проблемы с документацией у бизнесменов, которых подозревали в мошенничестве. В какой-то момент эта самая «чуйка» появилась и у Марины, и не исчезла даже после того, как она ушла из комитета и надела мантию.

Итак, «чуйка» сработала. В чем дело? На первый взгляд – всё спокойно. У «аквариума» сидел пристав и скроллил что-то в телефоне. Аня бацала по клавишам. На передних рядах – пара журналистов из информагентств: девушка в черно-красном свитере и мужчина с седой бородой в джинсовой куртке. Марина знала их в лицо по предыдущим заседаниям.

А, ну да. Естественно. Марина взялась за стопку документов и начала раскладывать их по столу. Всё что угодно, лишь бы не смотреть в сторону журналиста на заднем ряду.

– Ваша честь?

– Да, – Марина повернулась в сторону адвоката. Багришин, его зовут Багришин, вспомнила она.

– Ходатайство, Ваша честь.

– Ну я слушаю, говорите.

– Ваша честь, я хотел бы приобщить к материалам дела видеозапись, – адвокат неловко привстал, демонстрируя маленькую черную флешку. – На ней видно, как несколько сотрудников полиции без жетонов валят моего подзащитного на землю и потом уводят в автозак.

Журналист на заднем ряду, молодой человек в сером плаще, который до этого момента сидел, опершись локтями на спинку скамейки, резко выпрямился и подался вперед. В руке у него блеснул серебристый диктофон с зажженной красной лампочкой.

Главное – не переживать, Марина, главное – не переживать из-за фигни… Сколько раз уже такое повторялось, в конце концов? Дыши ровно, сделай несколько хватательных движений руками, и отъебись от себя, пожалуйста, отъебись от себя.

– У нас особый порядок, мы не рассматриваем в этом судебном заседании вещественные доказательства по делу.

– То есть читать показания оперов мы можем, а запись задержания смотреть – нет?

– Мне казалось, что ваш подзащитный признал свою вину.

– Я вступил в процесс уже после того, как был взят особый порядок, – заметил Багришин.

– Ваш подзащитный только что признал вину, – сухо парировала Марина.

Адвокат обернулся к клетке, после чего снова вернулся к судье:

– Нет, не признаёт.

Начинается. Ну кто бы сомневался: сначала адвокат по назначению делает свою работу, отправляя мужика на конвейер, и линяет, а потом за дело берутся нанятые правозащитниками профи. Типа вот этого вот. И сейчас он будет разваливать дело. Конечно, у нее же столько свободного времени!

– Я вам повторяю, защитник: мы уже в особом порядке, – отрезала Марина. – Если вы желаете предъявить доказательства, для начала вашему подзащитному нужно отказаться от особого порядка.

Шпак услышал, поднял на нее мутные глаза. Если это надежда, то напрасная: с такой статьей, с такой конъюнк-турой…

– Возмутительно… – буркнула цепкая Грызлова.

– Что? – Марина повернулась к обвинению. Не хватало ей еще и на этой стороне смуты.

– Я говорю – возмутительно, ваша честь! – сказала Грызлова громче и поднялась. – Мы только что услышали от подсудимого, что свою вину он признаёт, – а теперь нам уважаемая защита хочет предъявлять какие-то видеозаписи…

– Всё уже отсмотрено, – поддакнула брюнетка, на секунду отвлекшись от айфона.

– И оценено, – уныло прибавил Метлицкий.

Один из корреспондентов гос-СМИ активно затарахтел по клавишам ноутбука.

– Ваша честь, – в свою очередь поднялся Багришин, – я уже обратил ваше внимание, что на указанной видеозаписи видны обстоятельства совершения моим подзащитным деяния, которые… скажем так, позволяют несколько по-иному взглянуть на вещи.

– Может быть, уважаемый адвокат не знает, зачем нужен особый порядок производства? – продолжала напирать Грызлова. – Так вот, напоминаю: в особом порядке доказательства не исследуются и не подлежат оценке. Я вас учить, что ли, должна?

– Нет, учить меня не надо, благодарю. На юрфаке мне повезло с преподавателями: они учили на первое место ставить права человека и презумпцию невиновности, – Багришин повернулся к Шпаку. – А мой подзащитный невиновен, кстати. Ведь так, Анатолий Александрович?

Все посмотрели на Шпака.

– Ну да, – сказал он так же обреченно, как и в первый раз «признаю».

Практикантка-брюнетка перестала набирать кому-то сообщение и замерла.

– То есть вы хотите сказать, что подсудимый отказывается от особого порядка? – протянула Марина.

– Да.

Теперь ей придется слушать защиту – проигнорировать дочь и мать Шпака было бы неправильно для ее репутации. А значит, потребуется вызывать и двух ментов, которые якобы задерживали электрика.

– Это ходатайство?

Багришин не выдержал:

– Ваша честь, давайте уже перейдем от казуистики к видеозаписи, потому что…

– Подождите! – воскликнула Марина. Она пожалела, что им не выдают молоточков, как американским судьям, – захотелось что-то ударить, желательно адвокатскую макушку, конечно, но и деревяшка тоже подошла бы. – Подсудимый, вы отказываетесь от рассмотрения дела в особом порядке? Я не слышу!

– Отказываюсь, ваша честь, – повторил Шпак.

– Вы отдаете себе отчет в том, что ваш отказ приведет к тому, что мы отменим снижение верхнего порога по вашему приговору?

– Смотрите, сейчас еще раз передумает, – съехидничала прокурор Грызлова.

Шпак испуганно глянул на адвоката, тот ответил ему успокаивающим кивком. Что ж вы делаете оба, а.

– Да, ваша честь, – повторил Шпак.

В окно было видно кирпичную стену дома напротив. Раньше она была светлой, но теперь постепенно рыжела. Близился теплый вечер. Обсыпанная листьями ветка легко покачивалась туда-сюда.

– Хорошо, принято. Суд постановил отменить рассмотрение дела в особом порядке. У вас там ходатайство было? – Марина взглянула на Багришина.

– Да, ваша честь.

– У обвинения есть возражения?

– Да, мы возражаем, ваша честь, – послушно подал голос Метлицкий. – В материалах дела исчерпывающим образом описаны обстоятельства задержания подсудимого и факты оказания сопротивления сотрудникам полиции. Кроме того, старший сержант Захорудько в тех же показаниях исчерпывающим образом описывает, что происходило на несанкционированном мероприятии. В связи с этим я полагаю, что…

– Так ведь там не было его даже, Захорудько вашего! – воскликнул с места адвокат Багришин. – Для этого я и прошу приобщить запись!

– Знаем мы, как ваши записи делаются, – холодно заметила прокурор Грызлова.

– К порядку, стороны! – сказала Марина, стараясь сохранить как можно более спокойный голос. Краем глаза заметила: рыжина за окном как будто стала темнее. Надо быстрее с этим заканчивать.

– Суд рассмотрел данное ходатайство и отклоняет его, поскольку суд не находит оснований не доверять показаниям сотрудников полиции, – сказала Марина, стараясь не глядеть на Шпака и на человека в черной шляпе в глубине зала.

Багришин скрыл разочарование под маской деловой заинтересованности, но его выдал бешеный стук по клавишам.

– Обвинение, как быстро сможете вызвать свидетелей?

Посовещавшись, троица прокуроров распалась, из нее вынырнул Метлицкий:

– Полчаса хватит, ваша честь.

– Суд объявляет перерыв на тридцать минут, – сказала Марина, после чего поднялась – проверила, держится ли мантия, – и скрылась в совещательной комнате. Пристав, покрикивая, стал очищать зал от людей. Осталась только клетка со Шпаком.

Совещательная комната была небольшим кабинетом. Слева стол со старенькой радиомагнитолой, рядом – еще один стол, повнушительней, дубового шпона; на нем несколько телефонов, блокноты, ручки, потрепанные кодексы – облеплены стикерами, все устарели на несколько лет. Ветер через открытую форточку шевелит тканевые жалюзи. У стола – кожаное кресло, как бы приглашающее на нем вздремнуть. Со стены улыбается Путин, под ним – папки, папки, еще папки, башни из папок, которых оставили тут, словно брошенок в детдоме.

В тишине совещательной комнаты дверь громыхнула почти истерично.

Марина сняла очки и выдохнула.

Облокотилась о стену, достала телефон и открыла «WhatsApp». Нашла переписку с Виталием Константинычем, стала набирать сообщение.

«Ты можешь писать или звонить мне всегда, – говорил Константиныч, зампред Мосгорсуда. – Если журналюги охуели и пристают – пиши. Если вырубаешься в три часа ночи и не понимаешь, нахуя тебе эта работа, – пиши. Если почувствуешь, что тебя прижимают, что херня какая-то по служебной линии происходит, – пиши. Для судьи нет нерешаемых проблем».

Она написала.

Константиныч ответил через две минуты:

Мало их драли, совсем оборзели уже. Сколько журналистов в зале?

Марина ответила.

А этот, он откуда? Не знаешь? Узнавала у секретаря?

Не знаю, но он какой-то стремный… И у него диктофон((

Мариш, ты же без пяти минут председ районного суда. Не сцать и не боятся!!)) Не Навальный же! Всем пох

И бля, какого Багришин со своими ходатайствами попер? На особый порядок? Я этого Багришина помню, защищал у меня в одиннадцатом году грязь эту. Адвокатуру эту разгонять пора, это враги.

Марина погасила экран и закрыла глаза. Напряжение ослабло, но вместо него пришло какое-то чувство усталости. Как же ей всё это надоело.

Для таких случаев – когда нужно была снять усталость, – годился секс, и ее уже какое-то время занимал вопрос, можно ли тайком заняться сексом в совещательной комнате (фантазия об этом рождала приятные ощущения где-то в районе живота), и единственное, что по большому счету смущало Марину, – что занятия сексом под взглядом Путина со стены было не то чтобы, ну, кощунственным… Но каким-то нарушением негласных рамок, которые она переступать была не готова.

Хор, я поняла! Спс, Константиныч! Целую

Держись, Марин! Ты космическая)) еще сделаем из тебя вторую Хозяйку!))

Марина усмехнулась. Ну, с этим Константиныч перегнул. Любой московский судья знает: Хозяйка Мосгорсуда у них как Ленин в Мавзолее: была, есть и будет только одна.

Марина прижалась спиной к стене, стараясь сделать так, чтобы позвоночник сквозь ткань мантии и спортивного костюма почти соприкасался с обоями. В детстве мама заставляла ее так делать почти каждый день: у Марины долгое время была неправильная осанка, и мама опасалась, что у дочери разовьется сколиоз. Но как-то обошлось: возможно, благодаря таким вот получасовым стояниям у стены, а возможно, никакого сколиоза у нее и так не случилось бы.

Марина задержала дыхание.

Стояла полная тишина. Только на стене тикали часы с дешевым серебристым циферблатом.

На какое-то мгновение Марине показалось, что теперь-то всё закончилось. Она прощупала свои рёбра, позвонки, провела ладонью по ключице – и всё это вроде как было ее, а вроде уже и не совсем, как будто бы всё существовало отдельно от нее, каждая косточка была уже частью тела, ей самой не принадлежавшего, и сама она уже не то чтобы жила, но и не то чтобы умерла, а что-то между – лимб, повисшее в невесомости тело бессмертного космонавта, буддистский монах в бардо. Где-то там, снаружи, остались горе-оппозиционер, его адвокат и прокурор, Константиныч и Маринины амбиции, несомненно привлекательные, конечно, вот только ли смогут они конкурировать с этим – с чернотой, с пустотой, с ничто.

Телефон завибрировал опять. Марина нехотя открыла глаза и взглянула на экран.

Мам, а ты заберешь меня сегодня из школы?

Марина нахмурилась. Вообще-то сегодня была очередь мужа забирать Сашу. Договаривались они всегда за неделю вперед и на два-через-два, иначе распланировать было трудно: Егор мог задержаться в офисе точно так же, как и Марина. Саша просился возвращаться домой самому – восемь лет все-таки, уже большой, – но тут против была уже Марина: мало ли, вдруг кто захочет насолить судье и что-нибудь сделает с ребенком?..

«Ты просто параноишь», – говорил Егор, когда эта тема опять всплывала в их – не очень частых – разговорах, но послушно забирал Сашу согласно расписанию.

Папа говорил что задержится а теперь не берет трубку;(

Что за черт?

У Егора на телефоне стояла еще услуга «музыка вместо гудков», которую операторы освоили где-то в конце нулевых. Музыку можно было выбирать самостоятельно, но все, разумеется, на это забивали, поэтому рингтон настраивался рандомно из строго очерченного набора. Сейчас вместо гудков стоял Михаил Круг, и Марина, разглядывая ямочки на щеках Путина, напряженно слушала, какой тяжкий груз лежит на сердце тверичанина, который едет во Владимирский централ.

Егор не отвечал.

Егор, я заебалась слушать твой Владимирский централ, смени уже тему.

И ты где вообще? Ты заберешь Сашу?

Ну вот – так всегда. Стоило на минуту почувствовать себя где-то там, между землей и космосом, подвешенной на тонких ниточках над пропастью между действительностью и тем, что за ее пределами, – тут же ее из этого состояния вырвали. Марина иногда задумывалась о том, не лучше бы ей было уехать на годик эдак на Шри-Ланку, как делали ее знакомые: запереться в хижине, слушать шум моря и молчать, молчать так долго, что темные грубые стены хижины и персональная темнота, которую видишь, закрывая глаза, показались бы родными.

Ответа не было. Марина набрала последний раз, косо взглянув на часы, – задерживать заседание было неразумно хотя бы потому, что в кабинете ее ожидала еще куча бумажной работы. Которую придется забрать домой, если блудный муж не заберет Сашу.

…Если что-то не случилось с самим мужем.

Теперь гудки не проходили вообще, а абонент был «временно недоступен».

Марина вошла в зал, левой рукой придерживая пузатое дело, а в правой зажав телефон – так, чтобы никто не видел, что он спрятан в рукаве.

Нет, не рассчитала. Не рассчитала, а потом всё произошло быстро. Телефон вылетел из руки, совершил кувырок в воздухе и с грохотом рухнул на пол. Марина замахала рукой бросившейся к ней Ане и склонилась над аппаратом, но тут же почувствовала, как шее стало слишком легко: Анина заколка предательски расстегнулась и закатилась под стол, а мантия скатилась по спине Марины к ногам, обнажив спортивный костюм «Bosco» и белые кроссы. Марина стояла под гербом России, как посетительница модного фитнес-клуба на тренировке: от судейского одеяния на ней остались только черные рукава, а мантия превратилась в уродливый шлейф.

В зале тут же зашушукались, повскидывали камеры – особенно тот, в шляпе, конечно. Захотелось превратиться в крота, ну или там в другую подземную тварь, и срочно вырыть себе где-нибудь нору и там переждать стыд, от которого стало очень зябко. Ей-богу, словно голая стоит. Хотя нет, даже голой было бы лучше.

– Прошу прощения, – пробормотала Марина. Пальцы не слушались, она уже думала, что и застегнуть мантию не получится, но на помощь пришла Аня и ее несколько английских булавок. Так что пару минут спустя ажиотаж уже улегся, а Марина снова заняла председательское кресло в мантии, пытаясь держать лицо.

И тут же увидела – ее. Она стояла на входе в зал и смотрела с некоторым недоумением, как Марина устраивается обратно в кресло и кладет телефон на стопочку кодексов.

…Она была отличницей у них на курсе. Но не зубрилкой. Из тех, кто всё успевает – загадочным образом. Маленькая брюнетка с живыми глазами и не всегда идеальной укладкой, но естественными кудрями. Мужики так и вились, как мошкара. Но ее интересовало только право. Задачки решала на раз. Пара статей в Уголовном кодексе появились благодаря наблюдательному глазу Муравицкой – в этом Марина была уверена.

Наверно, из-за нее сама Марина потом пошла в следователи. Муравицкая в праве была как альбатрос в воздухе: прекрасна и далеко летает. А Марина была что-то вроде чайки: кружишь пониже и ищешь, что плохо лежит.

Сколько лет не виделись, пятнадцать? Как вокруг всех бывших отличников, которые умудрились сделать карьеру, вокруг Муравицкой сам воздух словно зудел слухами, которые долетали и до Марины. Увольнение из суда, бессонные адвокатские ночи, проблемы с алкоголем, травка… Да, Марина запомнила ее совсем другой.

– Здравствуйте, Анна Олеговна, – оправилась от замешательства Марина. Муравицкая молчала, пристально глядя на нее. Изучала. – Вы тоже защищаете Шпака?

Муравицкая поднялась.

– Да, ваша честь.

– Доверенность есть у вас?

Муравицкая медленно кивнула. У нее были насмешливые глаза – всегда. Теперь казалось, что она смеется над Мариной. Возможно, всегда смеялась.

Теперь маленькой себе казалась Марина.

Ее это взбесило.

– Ну давайте тогда быстрее, – сказала Марина. Доверенность приземлилась на стол минуту спустя – и, увы, там всё было прекрасно.

Марина вздохнула и обратилась к троице обвинителей, из которых самым заинтересованным выглядел Метлицкий.

– Свидетели явились?

– Да, ваша честь, – отозвался Метлицкий.

Прокурор Грызлова пожирала глазами Муравицкую, безошибочно распознав источник опасности.

– Тогда давайте начинать.

Пристав хлопнул себя по бронежилету смешными толстыми руками и скрылся за дверями зала. Снявший пиджак Багришин что-то резко сказал Муравицкой, потом забрал у нее макбук и стал скроллить.

В зал зашел первый из ментов, Захорудько. Коренастый, крепко сбитый, с коротким ежиком рыжих волос. Опер пересказывал своими словами рапорт, сбивчиво и путано, будто студент, который просмотрел билет прямо перед экзаменом. В каком-то смысле так и было. Муравицкая это знала – и глядела на опера с ироническим выражением. Ничего-ничего, Анна Олеговна, приговор тут только один человек выносит.

Мам, ты меня заберешь? Папа не отвечает. На улице ветер(

Я пока занята, малыш. Попробуй дозвониться до папы.

Следом в зал попросили Самедова, который – мало удивительного – почти слово в слово повторил показания Захорудько, даже на вопросы адвоката отвечал почти теми же словами. Марина к этому, в общем, привыкла – разве что в ее время таких делали не по единой мерке. Тогда ценили смекалку, изворотливость, хитрость… Зато к деревянным солдатам не подкопаешься.

Но на одной детали Самедова все-таки поймали. Шпак у него был на момент задержания почему-то не в кроссовках, а в берцах. Муравицкая обратила на это внимание, на что свидетель, с минуту подумав, спросил:

– А я как сказал?

– А вы сказали – в берцах.

– Это вы, наверно, неправильно расслышали, – пробубнил Самедов.

– Тогда, может, мы и читать не умеем? – ехидно уточнила Анна Олеговна.

Метлицкий повернулся к трибуне и проворчал:

– Ваша честь, что уважаемый защитник себе позволяет?

– Ваша честь, – с улыбкой Чеширского Кота подхватила Муравицкая, – давайте опустим препирательства и продолжим процесс.

– У нас ходатайство, – встрял Багришин. Интересно, он знал, что они с Муравицкой сокурсницы? Почему-то Марине казалось, что знал.

– Одну минуту. – Марина переключила внимание на журналиста в шляпе, который опять решил снять их троицу на телефон. – Молодой человек, встаньте пожалуйста. Да-да, вы.

Тот растерялся, но встал.

– Вы откуда? Вы журналист?

– Да. Я…

– Имя? Фамилия?

– Олег. Руцкой. Олег Руцкой. У меня…

– У вас есть разрешение на съемку?

– Да, ваша честь, – вступил пристав, стоявший у клетки Шпака. – Я уже выяснил. Всё у него есть. Только снимает невовремя.

– А вы и не можете мне указывать, когда снимать, а когда нет, – возразил журналист Руцкой, хотя и неуверенно.

– К порядку, – призвала Марина и бросила взгляд на экран: от Егора ничего, и Саша замолчал. Марина начала набирать сообщение и подкинула воображаемый мяч в их судебной игре защите: – У вас было ходатайство.

– Да, ваша честь. Вот смотрите, у меня на руках протоколы задержаний на акции 26 марта – тогда тоже был несанкционированный митинг, только на Пушкинской, и тогда, если верить протоколам, свидетель задержал аж шесть человек.

– И что, вы сомневаетесь, что я мог задержать шестерых? – со смесью усталости и вызова в голосе сказал Самедов. – У нас и больше бывает за вызов.

– Вы прекрасно знаете, в чем мы сомневаемся, – с напускной лаской отозвалась Муравицкая. – Ваша честь, у меня есть копии рапортов Самедова по задержаниям на другом митинге, 26 марта.

– Это не имеет отношения к де… – начала было Марина, но ее прервал взмах указательного пальца. Судью в адвокате убить можно, отличницу – никогда.

– Нет, ваша честь, имеет. Дело в том, что 26 марта Самедов отрапортовал об одновременном задержании двух человек в двух разных местах.

– Чушь несете, – отрецензировал Самедов.

– Ваша честь, разрешите показать свидетелю его же рапорты?

– Защита, давайте покороче.

– Хорошо. Свидетель, как вы объясните, что 26 марта задержали в 15:30 протестующего на Пушкинской площади – и в это же время другого участника митинга, но на выходе со станции метро «Белорусская»?

Повисла тишина. Самедов замер с открытым ртом. Журналисты, проглотив паузу, бодро застрекотали клавиатурами.

Марина снова попыталась вернуть процесс в свои руки.

– Мы не рассматриваем дело о митинге 26 марта, – с напором сказала она. – Давайте вопрос по существу, или…

– Вы совершенно правы, ваша честь, – оборвала ее Муравицкая. – Но как мы можем доверять свидетелю, если он совершил подлог в служебных документах? Если не владеет навыками билокации, конечно, но, кажется, этому курсантов в МВД не учат…

В зале кто-то засмеялся.

– Может, его 21 января даже и на митинге не было? О чем и речь, ваша честь: я вообще сомневаюсь в том, что свидетель знает, кто такой мой подзащитный, и есть основания полагать, что он видит его сегодня – впервые. Если позволите приобщить копии рапортов от 26 марта к материалам дела…

– Ваша честь, я возражаю, – поднялась Грызлова, слегка усмехнувшись. – Этот спектакль, который мы сейчас с вами наблюдали, – с обвинениями, с разоблачениями…

– Не позволю, – ледяным тоном ответила Марина, пожалев, что какая-нибудь таинственная болезнь не пригвоздила ее к кровати в этот проклятый день. – Еще ходатайства есть?

Муравицкая насмешливо смотрела на нее.

В конце допроса Самедов неожиданно для всех – даже для самого себя, наверное, – попросил отнестись к Шпаку снисходительно.

– Да он выпивший был, наверно. С кем не бывает.

Марина ничего не ответила, только кивнула.

Потом Багришин с молчаливого согласия Муравицкой и самого Шпака ходатайствовал о приобщении к материалам дела справок и характеристик подсудимого: с места работы, с места жительства (управдом расписался галочками, словно неграмотный), справку о хроническом заболевании – рак прямой кишки, как указал врач убористым почерком.

Марина посмотрела на прижавшегося к стенке «аквариума» Шпака, и сейчас ей вдруг показалось, что он как-то скукожился, сдулся в тонко нарисованную запятую, и ей вдруг стало очень понятно, почему Шпак всегда сидел, сцепив руки в районе живота.

Полгода в СИЗО, рак второй стадии. Он вообще не должен был быть в СИЗО с таким диагнозом. Ходатайствовали наверняка о переводе в больницу – да, вот ходатайство, – но никто их не услышал.

Телефон завибрировал так резко, что Марина едва его не выронила опять. Положила перед собой так, чтобы казалось, будто она пролистывает документы.

Мам, тут гроза, я боюсь. Вы с папой не договорились?

Это на западе. Тут пока просто ветрено и облачно. Вроде большой мальчик, а всё еще боится грозы. Егор говорил, что они его избаловали. А вот Марине казалось, что наоборот.

Телефон легонько стукнулся о крышку стола. Осторожно подняла глаза – но никто, кажется, не заметил: зная, что ходатайство с документами – самая неинтересная часть заседания, журналисты дружно сидели в соцсетях. Кроме, конечно, одного: Руцкого, всё так же задумчиво глядевшего куда-то в пустоту и сжимавшего в руке диктофон с зажженной красной лампочкой.

«Может, он и не журналист вовсе? – подумала Марина, лихорадочно набирая сообщение сыну – придется ему поехать сегодня на метро. – С другой стороны, как он разрешение на съемку тогда получил?»

Марина дописала сообщение и отложила телефон, пообещав себе в ближайшие десять минут в руки его не брать.

– Суд постановил удовлетворить ходатайство стороны защиты и приобщить справки к материалам дела.

Она сложила справки аккуратной стопочкой и отложила в сторону, чтобы стол принял хоть какое-то подобие порядка.

Багришин воспользовался паузой и ходатайствовал о вызове свидетелей – матери и дочери Шпака. В ответ на вопрос Марины, есть ли у обвинения что возразить, Метлицкий, который пребывал в мундире и полудреме, неожиданно вскочил и воскликнул:

– Ваша честь, я возражаю!

«Вот его нисколько не смущает скукожившийся в “аквариуме” человек», – подумала Марина. И тут же одернула себя: а что, собственно, ее он смущает?

– Ваша честь, нет никакой необходимости вызывать дополнительно свидетелей, чтобы тратить и без того драгоценное время уважаемого суда на характеристики, которые и так уже содержатся в материалах дела.

Марине показалось, что скороговорку Метлицкого разобрала только она – и то благодаря давнему знакомству. Впрочем, по лицу адвоката Муравицкой было понятно, что́ она думала и про прокурора, и про его возражения, и про весь этот суд. Ее суд.

Шпак тем временем ёрзал на скамье и косился на дверь. За полгода в СИЗО ему едва ли разрешали видеться с родными часто – и, скорее всего, не разрешили свидания даже после того, как он дал признательные показания.

В конце концов, разве велика разница между ее желанием отыскать запутавшегося где-то в Сети Егора и желанием Шпака в последний раз перед колонией увидеть своих мать и дочь?

Отложенный в сторону телефон завибрировал снова.

Мама, что с папой? мне стремно что-то

Мать Шпака аккуратно прикрыла за собой дверь и медленными шагами направилась к трибуне. На ее бледном лице было отсутствующее выражение – старается не заплакать, поняла Марина, заранее готовясь наблюдать сцену рыдающей по сыну матери.

Руцкой тем временем продолжал целиться в Марину диктофоном, откинувшись на спинку скамьи. Марина готова была поклясться, что он иронически ухмылялся ее потугам казаться хорошим игроком в партии, исход которой был ясен заранее.

Или она это сама себе придумывает сейчас – от волнения?

Как найти Егора? «Был сегодня в 13:26», – отображалось в «WhatsApp». То есть зашел во время обеда и больше не заходил. Очень нехарактерно.

Мать Шпака то и дело срывалась на всхлипы – зал понимающе хранил молчание, только Аня долбила по клавиатуре, то и дело издававшей «кряк», словно метроном. Однако скоро, разговорившись, мать Шпака начала тараторить: как Шпак искал работу, как много учился, как много у него было друзей, как он кодировался от алкоголизма, как он зарабатывал на обучение дочери на журфаке, какой он всегда был честный, заботливый, заступался за слабых, нашли у него заболевание, возили в больницу, какой справедливый, никогда против власти ничего не говоривший, а там рак обнаружили…

– Подождите! – не выдержала Марина. Клавиатура стучала как сумасшедшая, Марине показалось даже, что она чувствует, как разогревается Анин стол под барабанным ритмом пальцев, и как ритм этот становится всё более раздраженным, сбитым. – Секретарь не успевает.

Аня закончила предложение и шумно выдохнула. Это был единственный звук, помимо печатания на клавиатуре, который Аня издала в рамках судебных заседаний за весь день. Указательный и средний пальцы, зависнув на клавиатуре, слегка подрагивали.

Она сделает перерыв и позвонит Саше.

– Спасибо. Продолжайте, пожалуйста.

Но матери Шпака сказать было, в общем, больше нечего. Она дослужилась до начальницы цеха, потом работала лифтершей, а потом продавщицей, а потом стало хватать пенсии, да и сын начал работать. Простой человек, простая честная жизнь. Которую сейчас поставят на паузу.

А еще у него рак, а это значит, что отсидка в колонии превратится для него в медленное убийство. А значит, единственное разумное решение, которое она может принять, это…

Нет, Марина, нет. Ты знаешь, как нужно делать. Это не люди. Фигуры. Свидетели, подсудимый. Иногда третьи лица. Вереница фигур в процессе. Не более. И относиться к ним нужно соответствующе. Ты судья. И тебе потом отвечать. И тебе потом слушать об испорченной отчетности. Дома будут сантименты, дома. Особенно когда Егор найдется. Вот там сантиментов хватит на неделю. Только ему не понравится.

А Шпак сидит на лавке и вздыхает.

Бесит!

Сидит за решеткой он, а совестно ей. Как будто она виновата, что менты палку отрабатывают, а Метлицкому отчетность скоро сдавать.

Ну чё ты вздыхаешь сидишь?..

– Как бы вы охарактеризовали своего сына? – спросила Грызлова.

– Ну, он… Добрый, отзывчивый… – после короткой паузы ответила мать Шпака, вытирая край глаза платком. – Никогда не интересовался политикой.

– А что ж на несанкционированное мероприятие поперсси? – проскрипела практикантка.

Матери Шпака было нечего на это ответить.

– Мы просто ждем его домой, и… – Оставшиеся слова были сказаны неразборчиво.

Когда Шпак немного успокоилась, Багришин спросил про ее инвалидность по гипертонии. Обвинение благоразумно помалкивало, только Метлицкий что-то шептал совершенно индифферентной происходящему практикантке.

Потом вошла дочь Шпака Саша. У нее дрожали руки, но она старалась не подавать виду и держалась отстраненно.

– Шпак Александра Анатольевна.

Голос ровный, чуть с хрипотцой. Такие обычно записывают подкасты или занимаются вокалом.

Она училась на втором курсе журфака МГУ, на платном отделении. Учебу оплачивал отец. Сама Саша перебивалась подработками, но денег хватало только на мелкие расходы, и сама учебу оплачивать она пока не могла.

Допрос вел Метлицкий, задавая дежурные вопросы: как охарактеризовали бы, чем занимаетесь, как отец помогает семье, – подготавливал почву для таранного удара, который наносила Грызлова, – и, как обычно, чтобы расшатать спокойствие жертвы, одного вопроса было достаточно.

– А бывали у вас конфликты в семье? – спросила Грызлова.

Саша как-то зависла, потом медленно провела рукой по лицу, видимо, пытаясь сосредоточиться.

– Нет. Не было.

– Уверены? – Грызлова улыбнулась одними уголками губ.

Саша вернула ей взгляд, полный отвращения.

– Да, – сказала Саша.

С торжествующей миной Грызлова заявила ходатайство о проверке показаний свидетеля.

– На каком основании? – устало спросила Марина.

– На допросе свидетельница по-другому говорила, – Грызлова медленно и с удовольствием впрыскивала яд, – поэтому прошу зачитать ее показания, данные на следствии.

Инквизиторша, ну правда ведь – инквизиторша.

Марина нашла нужный лист в деле и стала зачитывать как можно быстрее, и при этом стараясь беречь голос, так что куски фраз просто проглатывались:

– Нашли на детской площадке возле… Был сильный ушиб… Ремнем, иногда ладонью… С собой была только посеребренная брошь с изображением… Тогда чуть больше выпил, чем обычно, и…

– Мы уже давно разобрались с этим! – не выдержал со скамейки Шпак. – И я не пью уже три года!

Он не изменил положение – серое желе на лавке, – но лицо исказило гримасой злобы. Электрик преподносит сюрпризы.

– Вас задержали в состоянии алкогольного опьянения! – напомнил Метлицкий.

– К порядку, – кашлянула Марина, хлопнув для важности папкой, и обратилась к Саше: – Александра Анатольевна, как вы объясните расхождения в ваших показаниях по делу?

– Пятьдесят первая статья, – сказала Саша.

Долбаная молодежь со своими правами и Конституцией, которой они тычут всем под нос.

Напоследок допрашивали Шпака, и допрос этот был на удивление коротким. Вел его один Метлицкий.

В какой-то момент в зал внезапно ввалился мужчина в обнимку с огромной бутылью воды.

– Простите, а куда заносить?

Прерванный на полуслове, Шпак запнулся и удивленно посмотрел на мужика. Дружно на него обернулись и журналисты. Мужик неловко кашлянул. Пристав очнулся ото сна и уже решительно было направился к нему, когда его настиг окрик Марины:

– Вон туда, – она махнула рукой в сторону совещательной комнаты, – пристав, помогите занести. Всё в порядке.

Ее предупреждали, что сегодня привезут воду, а она и забыла. Пока кулерную бутыль тащили через весь зал, Саша Шпак шептала что-то на ухо бабушке. Та лишь угрюмо кивала. Сам Шпак без всякого удовольствия наблюдал, как плещется вода в бутыли, еще больше затянувшей процесс, от которого он сильно утомился. Ему хотелось, чтобы этот цирк поскорее закончился и его уже отправили наконец в колонию, без всех этих бабьих слез и ненужной тоски долгих проводов.

Когда раскрасневшийся водовоз с шумом выдохнул и покинул зал заседания, предварительно зачем-то извинившись перед Шпаком, Грызлова одарила подсудимого долгим взглядом.

– Подсудимый, скажите, а вы вообще раскаиваетесь в совершении деяния?

– Я не…

– Ваша честь, мой подзащитный ясно дал понять, что не признаёт вины…

Марина встретилась глазами с Муравицкой. Она ожидала увидеть там что угодно: ненависть, злобу, презрение. Но нет – в ореховых глазах адвоката была только усталость.

Марина вдруг поймала себя на мысли, что смотрит сейчас не на адвоката, а на бывшую сокурсницу – причем с теми же проблемами: переработки, недосып, безнадега. Они могли бы обняться и пойти вместе в кафе, но…

«Помни, за какой клуб ты играешь, – наставлял заядлый фанат Константиныч. – И тогда всё у тебя будет в ажуре».

Так что Марина сказала, глядя в глаза Муравицкой:

– Отклоняется возражение, – и добавила: – Подсудимый, встаньте и отвечайте на вопрос.

В тишине было слышно, как за приоткрытой форточкой громко кричала птица.

Олег

– Гы, Руцкой. Внук того Руцкого?

Олег промолчал.

Он расплатился за две бутылки вина – красного и белого, пакетик чипсов, замороженные пельмени и сложенные в целлофан овощи, и вышел из магазина в синюю московскую стыль. Добрел до дома, разложил продукты на кухонном столе, долго искал штопор. По дому напротив были разбросаны огни теплых уютных норок. Люди жили в спальном районе, но еще не спали.

Олег налил вино в два стакана: в один красное, в другой белое. Живая вода и мертвая. Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь…

Но ведь главное – не куда, главное – просто идти, ведь так?

И Олег пошел.

– …Fare thee well!

– And if for ever…

– Still for ever, fare thee well.

Помолчали.

– Руцкой, давай уже расходиться, пока я не разревелась. А я не люблю реветь на людях.

– Никто не любит реветь на людях.

– Видишь, ты меня очень хорошо понимаешь.

– Здесь не нужно быть экспертом в эмпатии.

Улыбнулась.

– Мы могли бы стать отличными подругами.

– Но менять пол пока не в моих планах.

– Так что… пока?

– Пока.

Расстались.

Олег опустошил стакан, вернулся в коридор и достал с верхней полки шкафа шляпу с прицепленным к тулье пером. Посмотрелся в зеркало – шляпа, майка, трусы, – вернулся за стол и подлил еще вина.

Шляпа – единственная вещь, которую у него оставила Анжелика.

Когда они разъезжались, Анжелика поставила условие: она забирает не просто свои вещи, но и все свои подарки Олегу, а также елочные игрушки, которые они вместе планировали преподнести маме Руцкого. Коля Васюнин тогда сказал: дай феминисткам точку опоры – и они украдут у мужиков весь мир.

В ночь, когда они решили разойтись (это было сразу после сеанса «Бегущего по лезвию», на фудкорте; едва ли можно придумать худшее место для расставания), Анжелика попросила помочь перевезти все ее вещи к ней в общагу в Сокольниках. На деле не так неподъемно, как звучит: Анжелика оставалась у Руцкого обычно на день-два, основные вещи у нее и так лежали в комнате в общаге. Так что задача у Олега была простой: собрать косметику, шампунь, гель для душа, кондиционер для волос, шапки с прикрепленными к ним значками в виде барашков, дьяволят, смешариков и прочей мультяшной нечисти, кеды для бега и черные полуботинки на невысоком каблуке, шорты и футболки, кое-какое белье (Руцкому было настрого запрещено оставлять что-то из этого себе на память), потрепанные книжки «Penguin Random House» в мягкой обложке и коллекции разных изданий «Гарри Поттера», тетрадки «Death Note» (в которых Олег, к счастью, не упоминался ни разу), манги да несколько словарей и книжек по философии.

…Руцкой не смог запихнуть всё в один пакет, а о каких-то вещах просто забыл. Когда они встретились на станции, напоминающей святилище Мондриана, у едва державшегося на ногах Руцкого был доверху набитый разными вещами пакет, из которого восклицательным знаком торчала ручка фена. На пакете был принт с кустом распустившихся розовых тюльпанов и надписью «С праздником!».

– Ну да, если всё начинается с цветов, почему бы ими и не заканчивать, – сказала Анжелика, слабо, с грустинкой, улыбнувшись.

Она болела гриппом, но все-таки приехала. Блузка и джинсовая юбка холодных цветов, белая шаль и кеды, болезненный румянец на щеках: при иных обстоятельствах Олег бы мог заподозрить, что они внезапно оказались на съемочной площадке какого-нибудь любителя готики типа дель Торо. Потом он, вспоминая ту встречу, думал, что мог бы еще обратить всё в шутку: мол, вот и снялись вместе в кино, вместо того чтобы в него идти.

Но Руцкой провел прошлый вечер в обнимку с бутылкой чего-то слишком крепкого и с Колей Васюниным, который в какой-то момент исчез, поэтому ни бодро пошутить, ни улыбнуться в ответ он не мог. Только буркнул что-то попадающее более-менее в ритм ее вопроса – сам не вполне понял, что именно, – а потом протянул пакет, сказав что-то вроде: «Вот пакет, тут вещи, книги, ну там разберешься».

Анжелика посмотрела на него сочувственно. Когда больной человек смотрит на тебя с сочувствием, понимаешь: дела твои действительно плохи.

– Интересное у тебя ко мне отношение, – сказала Анжелика, даже не взглянув на пакет.

– Почему это? – не понял Руцкой.

Она не ответила. Махнула рукой и села в ближайший вагон метро.

Руцкой не успел среагировать. Он вернулся домой и упал на смятое белье на разложенном диване. Уже днем, когда соседка материлась в ванной, до него дошло, что Анжелика никогда не оставляла у него фен.

Полгода спустя приехала: строгая, в белой блузке с черным галстуком, в зубах жвачка. Перевелась с философского на юрфак. Деловито собрала вещи за полчаса и напоследок предложила выбрать, какой из ее подарков он у себя оставит: шляпу с пером золотого фазана из Австрии, электробритву или иллюстрированное издание «Дон Кихота» с комментариями. Олег выбрал шляпу.

– Почему?

– Не знаю, – пожал плечами Олег. – Она клёвая.

Анжелика тоже дернула плечом. Потом долго доставала с третьей полки «Дон Кихота», всё еще запаянного в магазинную пленку. По маленькой двушке стремительно расползался запах абрикосовой жвачки.

Шляпа пришлась Олегу как раз впору. Последний трофей Анжелики из поездки в Вену: ухватила ее в магазине перед объявлением посадки, скорее интуитивно. Ведь ни за что не догадаешься, что парню понравится носить на суды егерскую шляпу, ведь так?

– Я надеялась, что ты выберешь «Дон Кихота».

– Беспокоишься о моей образованности?

– Нет. Просто не нужно было бы тащить этот огромный талмуд с собой в суд, – сказала Анжелика, опуская книгу в черную кожаную сумку.

Да, у нее теперь тоже суды. Странным образом после расставания у них обнаруживалось всё больше общего.

У дверей спросила:

– Ты выбрал, где будешь стажироваться?

У Руцкого подходило время преддипломной практики на магистратуре, и определиться с местом он не мог до последнего времени. Кое-что изменилось только в конце марта, когда Руцкой поучаствовал в акции оппозиционеров на Пушкинской.

– Никакой стажировки для меня. – Он приподнял шляпу жестом Боярского из какого-то кинофильма. – В журналисты иду. В «Будущую газету».

Анжелика удивилась, но не сильно.

– В журналисты? Это как? – Она пыталась попасть в черную туфлю на высоком каблуке. – А тебя до экзов допустят без стажировки?

– Всё продумано. Буду писать о судах, ходить на процессы, и заодно думать, как защищать людей с помощью приобретенных знаний.

Звучало пафосно, как в ежегодном обращении декана, но Руцкой не знал, как иначе это сформулировать. В ответ Анжелика только усмехнулась:

– Ты? Людей защищать?

Она подхватила сумку и повернула ручку двери.

Улыбка прокисла на лице Олега, медленно поползла вниз и замерла в неопределенном выражении.

– А что не так?

Но Анжелика уже закрыла дверь.

Он запрыгнул в тапочки и выскочил на площадку прямо в чем был: в трусах, футболке с Линчем и шляпе.

– Анжелика!

Хотел спросить, с чего она решила, что из него выйдет плохой адвокат, но она оглянулась и так на него посмотрела, что он осекся. Запах абрикосов стал слишком сильным, отметил про себя Олег. И улыбка у Анжелики вышла какая-то кисло-сладкая, ироническая.

– Тебе идет. – И жестом изобразила, как надвигает шляпу на глаза.

Прошлый вариант прощания – с заочным визитом Байрона на фудкорт – ему определенно нравился больше.

Потом в этой шляпе он ходил на все заседания судов, откуда вел трансляции для газеты, не снимал ее даже во время заседания в «Матросской Тишине», где больной телом и крепкий душой бывший министр цеплялся за несостоятельность обвинения; и на другом суде, где взвешивали спортивную сумку с деньгами, – уличить министра во лжи; а потом егерская шляпа была на Олеге во время очередной оппозиционной акции, когда Руцкому поручили снимать происходящее на телефон и параллельно нужно было править статью в чате с редактором.

Но смог бы он действительно работать адвокатом? В самом деле, писать-то он умеет, а справился бы он с обязанностью одновременно защищать нескольких клиентов и держать в уме тома дел, параллельно разглядывая очередной из этих тысяч листов бумаги? Да и вообще, хватило бы ему духу представлять защиту?

Тут же вспомнился недавний случай: Олег шел по улице домой и заметил, как на остановке, уткнув лицо в колени, сидит девушка в пальто и не очень длинной юбке, а над ней навис плотный мужчина со смуглой кожей и выдающейся лысиной, и хрипло, сбивчиво что-то втолковывал. Приблизившись, Олег услышал глухие рыдания.

Дрался Руцкой в своей жизни всего один раз, но это, как принято говорить, было давно и неправда: во время физры пацаны забежали в открытый гараж возле школы и мелом написали на стене «Олег – долбоеб». Олег бросился на них с кулаками, и следующие пять минут совершенно выпали из его памяти: потом только весь день спину от крестца до копчика саднило от тягучей боли, а сам он сотрясался от рева, сидя на стуле в кабинете у завуча.

Так что он прошел мимо. А потом остановился и обернулся в нерешительности, пытаясь взглядом развеять накрывшую остановку тень. Сам себе он говорил, что хочет лишь понять, требуется ли его вмешательство или нет, но где-то в том месте – чуть пониже солнечного сплетения – понимал: нет, он просто ищет причину отвернуться и уйти отсюда, сделать вид, что всё в порядке и он тут не при делах.

Так бы и длился этот балабановский вечер под шелест листвы на березах, но напротив остановки вдруг остановилось такси и приоткрыло правое стекло-веко.

– Эй, девушка, девушка!.. – У голоса был легкий акцент.

Девушка отреагировала не сразу. Только после третьего окрика она подняла голову и недоуменно уставилась на водителя. Зависший над ней мужик заметно занервничал.

– Девушка, вам помощь не нужна?

– А кто спрашивает? – проревел мужик, ступив с бордюра на дорогу и направившись в сторону машины.

– А я не с тобой разговариваю, – бросил водитель, и мужик замер на месте: он этого панибратского «ты», кажется, не ожидал. – Девушка, у вас всё хорошо?

Девушка резко поднялась, словно расколдованная. Но голоса не подала: просто энергично закивала головой, при этом потирая левое запястье большим пальцем правой руки. Как будто всё это время она сидела в наручниках и с кляпом во рту, и вот наручники с нее сняли, а кляп остался.

– Точно?

– Да точно тебе говорят, мужик, езжай уже отсюда… – И тут мужчина заметил Олега. Тот стоял, спрятав руки в карманы, и глядел на него из-под полей шляпы. Недвижимый, словно статуя, что выглядело, видимо, особенно жутковато на фоне шевелящихся ветвей дерева.

Мужчина обернул круглое, с обвисшими щеками лицо сначала к такси, потом обратно к Олегу. Тот не двигался и наблюдал. Наконец, мужчина не выдержал, взревел: «Да вы что, сговорились здесь все, что ли?», – и потом крикнул девушке: «Айгуль, пойдем!»

Но Айгуль как будто здесь уже не было. Вот она стоит, черный огонек на кремово-белой свече из юбки и драпового пальто, в холодном фонарном свете, и ее длинные кудри треплет ветер. Она замерла не между остановкой и такси, а где-то между мирами, там, где всё возможно, и не столь важно, что с ней будет дальше. Ее будто освободили криком: показали, что она не одна, что этому миру не чужая, представили их с городом друг другу.

Мужчина подошел к Айгуль, перехватил ее ладонь и потянул за собой, рявкнув – не в сторону такси и не в сторону Олега, а словно бы в зрительный зал, наблюдающий сценку из пьесы: «Сестра это моя, бля! Сестра, понятно?!»

И они ушли в тень по дорожке с разбитой плиткой: он – с лицом, перекошенным от злости, она – чему-то улыбаясь.

Такси прикрыло стекольное веко и, прошуршав резиной по асфальту, вернулось в переплет дорожных линий. Олег глубже запахнулся в пальто и направился к переходу.

А если бы такси не подъехало? Как бы он поступил? Заступился за девушку? Или все-таки ушел бы?

В Тверской районный суд он тем утром пришел в похожем состоянии усомнившегося Макара. Пристав, парень возрастом младше Олега, с редкой рыжей челкой и родинкой посередине лба, напоминавшей третий глаз, раскрыв паспорт, заулыбался, поднял голову – и Олег приготовился услышать вопрос, который он слышал уже в какой – сотый? пятисотый? тысячный? – раз: «Что, внук того самого?».

Единственное, что удивило Олега: обычно его об этом спрашивали люди постарше, лет пятидесяти. Для молодых Руцкой стал уже фигурой из документалок на YouTube или книжек по истории.

– Однофамилец, – сказал Олег.

– А-а-а, – протянул пристав, заполняя графы журнала. – Я уж подумал, идете власть брать!

Вот это Олег слышал реже, но оскомину тоже успело набить.

– Нет, у нас ее забрали.

Пристав не понял шутку, или только сделал вид. Олег отчеканил, в какой зал и к какому судье ему надо, и прошел через рамку металлоискателя, где его дотошно осмотрели.

– Вас, небось, каждый день об этом спрашивают? – проявив чудеса проницательности, спросил пристав, возвращая Олегу тщательно осмотренную сумку.

– Спрашивают-спрашивают, – хмуро заверил Олег, после чего по разбитой лестнице Тверского суда пошел наверх, пропуская каждую вторую ступеньку.

Судили электрика. Дела его были плохи: за нападение на полицейского ему грозило до десяти лет. Впрочем, с трансляций митинга на Тверской было хорошо видно, что до инкриминируемого подсудимому удара по полицейскому он просто не добрался бы: его скрутили у автозака с известным оппозиционером, причем скрутили сразу четверо человек, повалили лицом на землю и понесли в другой автозак, – но кого и когда это волновало?

Самое грустное, что на митинге Шпак – так звали электрика – оказался случайно, когда просто шел в магазин за пивом.

– За пивом? – удивлялся Олег, просматривая фото с материалами дела. – И что, кто-то правда в это поверил?

– А что такого? – усмехнулась редактор Элина. – Шел человек выпить с мужиками, вышел из метро, а тут – митинг.

– Но у него же был флаг России на плечи наброшен, потом он им размахивал…

– Слушай, я понимаю, конечно, что в это трудно поверить, но кто-то в конце января еще не доотмечался, – Элина верстала выпуск, так что не отлипала от экрана, – представь себе.

Шпак сделал то, что от него ожидали менты: признал, что на месте он был, а уже позже адвокат по назначению – суетливый Харон процессуального конвейера – убедил электрика, что признание обеспечит ему и расположение следователя, и понимание суда. В конце концов, все люди, все понимают, что вещи могут происходить случайно, главное – вот тут подписать, вот тут и еще вот в этой галочке расписаться, – и всё будет хорошо, в камере долго не продержат, суд будет короткий, уже скоро вернешься к семье, поверь моему слову, мамой клянусь, всё будет в шоколаде.

Шоколад оказался горьким: спустя полгода Шпак всё еще находился в СИЗО. (Рак прямой кишки второй стадии? Нет, не слышали.)

Новые адвокаты пытались показать видео задержания, ловили ментов на лжи, едва не подрались сразу с тремя обвинителями (зачем нужны три прокурора, чтобы осудить простого электрика из Мытищ?). Дочь электрика, красивая, но явно опустошенная процессом, была вынуждена выслушать собственные показания о том, как отец ее за что-то бил. Потом электрика всё равно осудили на три года – и не посмотрели ни на мать-гипертоника, ни на дочь-студентку на платном обучении, – а Олег всё это добросовестно снимал, пользуясь добротой начальника приставов, включившего его в последний момент в список людей, которым разрешили съемку. Судья – ее звали Марина Костюченко – казалась незаинтересованной, и то и дело заглядывала в телефон; на судьбу электрика ей было наплевать. Вот на что ей явно было не наплевать, так это на внешний вид: когда с судьи внезапно слетела мантия, она вдруг сконфузилась, стала прикрывать обнаружившийся под мантией спортивный костюм, к ней тут же секретарша подскочила с булавками да пуговицами – в общем, цирк. Хорошо, Олег успел всё это на камеру заснять, хотя фотки получились смазанные. Он даже заголовок придумал, чтобы подчеркнуть судейское падение, но теперь сомневался, уместно ли шутить в данном случае, – все-таки семью электрика было жалко.

Уже после суда Олег предложил матери Шпака бутылку воды, но та отказалась. Она была как будто не совсем здесь, не в суде. Олег не знал, что сказать ей, – что вообще в таких случаях говорят? – и просто ушел, стыдясь, что оставляет ее одну в узком коридоре с желтыми стенами и запахом краски.

На крыльце стояла и курила адвокат Муравицкая. Под ногами у нее валялись два недокуренных бычка. Двор суда был пуст, на ветру сушился мент.

Олег написал редактору в «Telegram», что статью тот получит к семи, и направился в ближайший от суда переулок, в сторону метро.

– Эй, Робин Гуд!

У пожарной лестницы, прислонившись к пузырящемуся от сухой краски ящику с песком, стояла Саша Шпак. Куртка была плотно застегнута, голова прикрыта капюшоном. Слёзы надежно запрятаны в глубину глаз.

– Ты не с отцом? – спросил Олег, тут же подумав, что вопрос получился идиотский, плюс он очень резко перешел от нейтрального «вы» к «ты», хотя между плюс-минус ровесниками, может быть, это было в порядке вещей.

Зажатая между пальцами сигарета без фильтра едва заметно дергалась. Саша улыбнулась.

– Нет. Зачем? Что я должна ему была сказать? – Она сделала еще затяжку. – «Да пребудет с тобой сила»?

Против воли Олег усмехнулся:

– Нет, я имел в виду, что… Ну, надо же дальше бороться как-то, и вы могли бы… – Он посмотрел на мента, который всё еще стоял под фонарем и что-то искал в телефоне. – Всем же очевидно, что это какой-то Кафка уже.

– Почитай уже другие книги, – скривила бледные губы Саша. – Это не Кафка отца сейчас в колонию отправил, а тварина в спортивках своих сраных и те трое.

– Да, я понимаю, просто я хотел сказать, что…

– Слушай, – она затушила сигарету о стену суда, отчего на сухом кирпиче осталось маленькое черное пятнышко, и тут же достала из пачки новую, – мне правда приятно, что ты меня поддерживаешь и всё такое, но я не особенно удивлена. И я к такому была готова.

– Серьезно?

Она пожала плечами.

– Когда отец полгода сидит в СИЗО, ты носишь ему лекарства, жалуешься начальнику изолятора, чтобы его отправили наконец в больницу, а тебя тем временем таскают по допросам, – начинаешь привыкать. Если подумать, когда всю жизнь жопа, еще одна жопа погоды не делает.

Он вспомнил показания, которые Саша давала на следствии. Например, подробное описание бокала из старого богемского фарфора, который бабушка привезла еще в восьмидесятые, а тут он в полете едва не разбил лицо Саше, она едва увернулась.

– То, что ты говорила следователю… – сочувственно пробормотал Олег, но Саша резко отстранилась, сложив руки на груди:

– То, что я говорила следователю, тебя не касается. Сорян. И вообще: хочешь помочь? Не сочувствуй, а помогай. Я тебя не побазарить позвала.

В это время за их спинами раздался глухой металлический рокот: это разъехались ворота во внутренний дворик суда, открывая дорогу фсиновскому автозаку. Автозак остановился, плюнул шариком черного дыма и, рокоча и ругаясь, вырулил на боковую улицу в сторону Садового кольца. Он медленно удалялся, моргая огнями. Возможно, в автозаке везли и Шпака.

Саша выдохнула и разломала окурок о ступеньку пожарной лестницы. Ногти у нее были покрыты черным лаком, который уже отшелушивался.

– И чем я могу быть полезен?

Саша прищурилась.

– Ты же в «Будущей» работаешь, да?

Олег кивнул.

– На постоянке или стажируешься?

– Постоянно, но на удаленке. С утра в редакции, потом по судам. Ну, или наоборот. От суда зависит.

– Интересно.

– На самом деле – не очень, – пожал плечами Олег. – Ездишь в разные места, долго ждешь, потом пишешь про то, что увидел. Ничего особенного.

Саша усмехнулась.

– Ты будто о какой-то бухгалтерии говоришь, а не о судах. Как чувак из департамента какого-нибудь о своем офисе, корпоративной почте и рыбках в аквариуме.

– Но это правда! Суды практически всегда одинаковые.

– Люди-то – разные; хоть и мрази. – Саша снисходительно улыбнулась одними губами. – Можно к вам на стажировку устроиться? В газету.

– Конечно, только если…

– Я про оплачиваемую, разумеется.

– Я могу поговорить, конечно, но… – Олег замялся.

– Спать я с тобой не буду, сразу говорю.

Олег покраснел, а потом поймал себя на мысли, что слишком долго рассматривал Сашины голые лодыжки, и поспешно отвернулся.

– Я вовсе не имел в виду…

– Я шучу, – она улыбнулась снова, но уже теплее. – Ты же Робин Гуд. Просто скажи, что ты в деле.

Вакансий в «Будущей» не было почти никогда; сам Олег оказался там после той самой случайной счастливой рекомендации, которую получаешь, один раз сделав кому-то что-то хорошее или применив навык активного слушания. Денег же в независимой прессе не было так давно, что некоторые стали считать бессребреничество главным качеством журналиста. Но вслух Олег об этом говорить не стал.

– Хорошо. Давай попробуем. Встретимся завтра у редакции. Дашь номер?

И, конечно, дело было не в том, что от Саши не хотелось отворачиваться. Нет, не в этом. Конечно, не в этом.

Филантроп

Голубь оставил несколько белых капель на лобовухе «мерседеса». Леонов сказал охраннику убрать эту гадость, тот выскочил и выпустил по птице три патрона калибра девять миллиметров. Гильзы звякали по асфальту; потом их подхватил ручеек и унес в питерскую ливневку.

Через две минуты тридцать секунд к «мерседесу» подскочили трое охранников экономического форума; они потребовали сдать оружие и собирались вызывать полицию. Но открылась задняя дверь, из машины вышел Леонов и произнес две короткие реплики, включавшие аббревиатуры из трех букв и двух букв, – и охранники послушно ретировались.

Леонов смотрел в серое небо, где кружила стайка голубей. Да, это определенно был еще один знак.

Что мир близится к концу, Леонов подозревал давно.

Дело было не в очередном докладе кого-то из должностных лиц или угрозах западных партнеров, которые однажды уже похоронили парочку предприятий Леонова. И не в том, что его труд «Государство» – они презентовали третий том – никак не желал превращаться в бестселлер; что человек – существо в основе своей бездуховное, и к Богу его надо вести, знал еще Великий инквизитор у Достоевского.

Нет, просто Леонов увидел семь светильников, семь звезд, – тех самых, что загорались у Иоанна. Тем более что случилось это в самом конце длинного дня, и без того наполненного знаками и символами. А если Леонов что-то и узнал из работы в сетевой безопасности – так это то, что ничего нет важнее знаков и символов.

Стенд телеканала сделали шикарный. Он был заметен издалека: расписан под хохлому, раскрытый, словно книжка. Внутри конструкции – огромный экран, на котором шла прямая трансляция и время от времени появлялся лик Спасителя.

Либералы уже успели посмеяться – так рассказывали, потому что сам Леонов всех либералов давно забанил, и жалел, что не мог запретить им говорить в офлайне. Да и стенд был – не для них; а вот, например, для тех черненьких депутатов в приличных европейских костюмах, которых просвещала девочка-стендистка в красивом кокошнике. Девочек имелось даже две: блондинка и брюнетка, для симметрии, и пока блондинка рассказывала о чем-то африканской делегации, брюнетка подскочила к Леонову и начала щебетать: Фома Владиленович, всё ли вам нравится, всё ли хорошо, вот хлеб-соль отведайте, с кубанского нашего производства… Леонов почувствовал нотку раздражения: он знал, что с кубанского, сам же тесто выбирал месяц назад; но силой подавил в себе гнев – гнев ведь от дьявола, Фома Владиленович, – и усмехнулся в бороду:

– Любочка, ну что вы меня смущаете? Мне еще книжку презентовать через, – он скосил глаза на свои «Vacheron Constantin», – час пятнадцать. Вы бы лучше вон, нашими друзьями из Центральной Африки занялись, а то чего они буклеты теребят.

– Да они подождут, Фома Владиленович! – напирала брюнетка. – Откушайте бутербродик! С утра маетесь тут. С голоду еще помрете, как же мы без вас!

Для виду Леонов улыбнулся и даже откусил бутерброд, но про себя подумал, что Любочка на стенд не вписывается: смазливая, но тупая, и гостей обслужить толком не может – только в рот начальнику смотрит.

…Только так можно спасти мир от апокалипсиса.

Его признаки он видел повсюду. Сын стал звонить не пять раз в неделю, а три, в основном по поводу денег для его киберспортивной команды и одного проекта, связанного с сетевой безопасностью. В Питере стало холоднее весной. Очередной любимый актер оказался геем, и теперь придется избавляться от коллекции дисков с его фильмами – такая незадача.

Но особенно громко шаги приближающегося апокалипсиса гудели в театре.

Гендиректора театра имени Шевченко задержали рано утром. Тогда же о задержании узнал Леонов – ему прислали смс. Он был приятно удивлен.

А весь мир узнал о задержании – днем, когда следственный комитет выпустил пресс-релиз, где среди прочего писали, что театру Шевченко несколько лет назад выдали грант на инновационный культурный проект, из которого гендиректор по имени Матвеев украл шесть миллионов рублей – не один, конечно, а с сообщниками: худруком Цитриным, бухгалтером Маславской и сотрудницей Минкультуры Шерстобоевой.

Мягкий был текст, слишком компромиссный. Но автор, скорее всего, и не знал, что на сцене театра Шевченко творилось. У пресс-секретаря перед глазами просто была еще одна уголовка, ну, не в подворотне, так в театре, написал – переходишь к следующей. А у Леонова – у Леонова был альков русской культуры, который день за днем оскверняли кощунники. У Леонова – миссия, которую он не должен был провалить. Так что про театр Шевченко он знал куда больше автора сухой заметки.

Театр Шевченко существовал на бюджетные средства – и за бюджетные же средства ежедневно оскорблял Господа и русскую нацию. По сцене ходили обнаженные геи и трясли своими причиндалами. Женщины целовали женщин. Звери в лесу на детском спектакле несли либеральную чушь. Непонятные люди в непонятных сценах выкрикивали мат и безобразия. Традиция классического русского театра была убита – застрелена в спину.

Последней каплей для Леонова стала совершенно издевательская постановка «Тараса Бульбы». Остап и Андрий там становились геями, ходили в барбершоп, как и все казаки. В постановке не было ни одной женщины – видимо, потому что казакам на Сечи и без женщин было хорошо… Казаки устраивали оргии, разодевшись в униформу, а сопровождалось всё это криками «Есть еще порох в пороховницах?!» и «Нет уз святее товарищества!». Потом вакханалию прекращал Тарас, но сыновья повадились за новыми удовольствиями к иностранным агентам. Никакой панночки у Андрия, конечно, не было – был пан, который просил увезти себя с Патриарших от строгого папы. Завершалась постановка сценой, где Тарас, со здоровенным крестом на груди, во главе росгвардейцев в касках избивает Андрия и орет: «Что, пидор, помогли тебе твои ляхи?!».

…Если Россия хочет быть сильным государством, с нормальным искусством и нормальной культурой, – такие театры ей не нужны.

Возможно, придется ей какое-то время вообще обойтись без театра.

Леонов пообедал стейком с кровью в импровизированном передвижном ресторане на задворках форума и запил обед пивом. Там же он видел брюнетку Любу в кокошнике, с тяжелой черной косой вдоль спины. Вне стенда красно-золотое платье смотрелось странно. Странно, но на вкус Леонова – красиво. Люба была похожа на матрешку, которой открутишь голову – найдешь новую.

Презентацию назначили в пресс-центре. Стены были синими, а мебель – белой, еще и подсвеченной софитами, – так что глаза Леонова немного ослепли. В зал тоненьким ручейком вливались журналисты, модератор что-то шептал на ухо Леонову. Появились и не-журналисты – какие-то мужчины в одежде цвета хаки, с небритыми щеками, и скучающие жёны с прическами а-ля Доширак.

Наконец, модератор из Исторического общества войны объявил начало презентации – «Фома Леонов-Юлианов с новым томом его масштабного труда “Государство”!!!» – и Леонову стали задавать вопросы, делая вид, что вопросы эти интересные. А Леонов подыгрывал. Один раз, впрочем, ему и правда стало интересно: когда спросили об аналогичном историческом проекте одного либерального писателя.

– Слушайте, вот форум, на котором мы с вами сейчас находимся, еще пятнадцать лет назад проходил в Лондоне. Тогда там ходил Березовский и всем руки пожимал. Я был простым сотрудником банка и чувствовал себя неприятно. Все тебя поучают, говорят, как тебе нужно жить, как надо заниматься бизнесом. Но эти времена окончены! – Леонов выразительно стукнул кулаком. – Теперь форум проходит в Петербурге, в бывшей столице Империи, у нас много иностранных гостей – вот я полчаса назад буквально говорил с делегацией из Африки, обговорили много перспективных идей. Россия учит мир, а не мир Россию, так что, ну, что нам эти авторы с грузинскими фамилиями? Теперь мы сами можем хранить и чтить свою историю, без подсказок с Запада!

В зале жидко захлопали. Между рядами ходили Люба и Алена и кукольными почти движениями предлагали гостям подносы.

И когда презентация уже подходила к завершению, Леонов увидел светильники из Иоанна. Точнее, звёзды.

Звёзды сидели на самом последнем ряду, поэтому он не сразу их заметил. Звёзды были прицеплены к погонам на черном кителе Следственного комитета. Три на левом плече, и четыре – на правом.

Семь звезд. Семь светильников. Апокалипсис начался.

– Игорь Романов. – Пожатие было крепкое, ладонь была красная, как будто обваренная. – Очень нравится, что вы говорили на презентации.

– Ну, главное не то, что говорят, а то, что делают, товарищ полковник, – заметил Леонов и улыбнулся. – А что сделали вы для победы русской нации?

– Вы же понимаете, что меня не просто так зовут Романов, – полковник улыбнулся в ответ, а потом огорошил Леонова известием: он из тех самых Романовых, и некоторое время уже взращивает интеллектуальную элиту новой России.

Слово за слово, они переместились из пресс-центра сначала в буфет, потом – в павильон Башкортостана, где можно было говорить без лишних глаз и ушей. Романов поражал Леонова рассказами о монархических съездах, о вечерах и балах, о кадетских корпусах, в которых тысячи молодых людей перековываются в будущую императорскую гвардию следствия. Леонов же не отвечал, а только слушал, но под конец был уже убежден в том, что сделает дальше.

– Полковник, мы с вами оба – люди дела, так что позвольте сделать вам предложение. Вы слышали что-нибудь о театре Шевченко? Об аресте гендиректора?

– Так точно.

– Я так понимаю, следственная группа там еще не сформирована?

Полковник приподнял бровь и медленно сказал:

– Ну, технически уже формируется, наверное; кто-то же должен допросить задержанного и…

– Но есть вероятность, что группой еще никто не руководит, ведь так?

Теперь Романов смотрел внимательно. Послышался звук бегущей воды: это под стенами башкирской пещеры тек водопровод.

– Вы хотите что-то мне предложить?

– Я хочу сказать, что в нынешние времена настоящим патриотам России редко выпадает возможность помочь русской культуре. – Леонов постарался сделать свой вздох театрально тяжелым. – Поэтому долг тех немногих, кто на это способен, то есть нас, взять на себя такую ответственность. Особенно в обмен на достойную компенсацию этих усилий. Вы со мной согласны?

Романов осклабился и сцепил руки перед собой. Теперь он готов был обсуждать условия.

Когда Романов ушел, Леонов понял, что звезд у него было не семь, а шесть. Ну, естественно, он же полковник. Странно было бы, если б звезд было семь.

Но это всё равно был знак. Какая разница, шесть или семь, если горели, словно освященные святым пламенем.

А детали для Леонова не играли никакой роли.

Стригоев

Чиновник спасался бегством по коридорам форума, а человек в черном следовал за ним.

Никто из них не бежал, конечно. Оба они делали вид, что не замечают друг друга. Рыжеволосый человек в черном спокойно фланировал между залов, инсталляций, пресс-подходов и пресс-воллов, лениво оглядывая гостей форума и мысленно листая тома уголовных дел, которые потенциально можно было завести на каждого из них. Чиновник тем временем переходил на шаг и то и дело пожимал руки, сбиваясь со счета и не узнавая лиц. Один раз он даже споткнулся и прикрикнул на преградившего ему дорогу человека, которым неожиданно оказался председатель правления железнодорожной компании-монополиста. Чиновник побледнел и рассы́пался в извинениях, но не успел повелитель железных дорог усмехнуться и отпустить остроту, как чиновника и след простыл, зато на его месте тут же возник человек в черном, ответил на остроту встречной подколкой, чем привел окружающих в восторг, а председателя правления – в озадаченное смущение, подогреваемое тем, что нахамившего ему человека в черном он видел первый раз в жизни.

Во время бегства чиновник сбил с ног робо-собаку, прототип которой разрабатывали пять лет; залез в беспилотный автомобиль, который создал IT-отдел одной из крупнейших банковских сетей, и вылетел оттуда, как только понял, что беспилотник никуда не поедет; врезался в девушку в кокошнике на расписанном под хохлому стенде, отчего та выронила поднос с бутербродами; врезался в портрет Терешковой, выложенный из роз, и бросился прочь, весь усыпанный белыми и розовыми лепестками.

А человек в черном следовал за ним.

Открыл дверь в сортир, но вышедший оттуда смуглокожий уборщик выставил категоричный желтый знак. Сунулся в подсобку – заперто. Добрался до другой – и там дверь, о чудо, открылась, но по всему полу был рассыпан белый порошок, и сотрудница клининга смерила чиновника таким взглядом, что он молча закрыл дверь.

Наконец, он забежал в пустой павильон с голограммой Венеры Милосской – и тут, как ему показалось, спасся… И спустя пару мгновений услышал, как за спиной, издавая жестяной скрежет, поехали вниз рольставни.

Человек в черном вышел из-за голографической Венеры, пряча пульт в карман. Подошел вплотную к осевшему на каменную плитку чиновнику и обернулся через плечо.

– Ее нашел французский моряк, который подрабатывал нелегальными раскопками. Он вел раскопки вместе с турками на одном из островов в Эгейском море – и оказался самым успешным копателем на всё долбаное Средиземноморье. Непонятно, когда ее лишили предплечий: то ли турки во время перевозки продолбались, то ли ее в таком виде и нашли. Но полгода спустя она оказалась в Лувре – и вот уже двести лет кочует туда-сюда исключительно без рук. Забавно, правда?

Скорчившемуся на полу чиновнику было как угодно, только не забавно.

– Столько технологий вокруг: голограммы, нейросети, – а всё никак не могут приделать руки обычной статуе. Или даже ее изображению. Грустно немного. – Человек в черном опустился на корточки. Чиновник поежился и что-то пролепетал. – Так и с репутацией. Не находите? Стоит приобрести себе определенную репутацию – она от тебя не отлипнет, как бы ты ни старался. А надстроить сверху новую репутацию о-о-очень сложно.

Приятное контральто через громкую связь объявило, что выступление президента в главном зале экспоцентра начнется через пятнадцать минут.

– Времени у нас с вами немного осталось, так что выбирайте. – Человек в черном держал в руках документы.

– Что я должен выбирать? – просипел чиновник.

– В этой папке у меня договор о заключении контракта, достаточно поставить вашу подпись, – пояснил человек в черном. – А в этой – постановление о возбуждении уголовного дела. Но ваша подпись здесь уже не требуется! – Лицо человека в черном превратилось в жутковатую ухмыляющуюся маску. – Или вас запомнят как молодого способного технократа, героя Томской области, который умел превращать дерьмо в золото, или, – он кивнул на постановление, – как казнокрада, который получал взятки от подставных фирм, а затем обеспечивал им победу на госзакупках.

– Чушь какая-то, – выдохнул чиновник, всё еще скрючившийся на полу, – все конкурсы всегда проходили честно, пока не появились ваши эти и не стали предлагать, а я…

– Поберегите силы, Арсений Сергеевич, скоро президенту аплодировать. Поскольку преступление выявил сотрудник Управления, ваш покорный слуга, то и расследовать его будут следственные органы Управления, а не Следственный комитет.

По мрачному лицу чиновника было понятно, что стадию отрицания он уже прошел.

– Так каким запомнит вас Томская область, Арсений Сергеевич?

– Хер с вами, Стригоев, – проворчал после минутной паузы чиновник, поднимаясь с пола и отряхивая помятые полы пиджака. – Давайте ручку.

– Конечно, минуточку.

Стригоев покопался во внутреннем кармане костюма и достал наконец черную ручку. На ее кончике сидел Микки Маус.

– Вы издеваетесь?

– Прошу, Арсений Сергеевич, не сердитесь. – Стригоев протянул Микки Мауса чиновнику. – Процедура – не главное, главное – благополучие нас с вами и области.

Отражение в солнцезащитных очках Стригоева качнулось в сторону документа, а потом снова превратилось в лицо чиновника – серое, усталое.

– Вы сделали правильный выбор сегодня, – улыбнулся Стригоев, после чего нащупал пульт от рольставней, и чиновник едва не рухнул под отъезжающую вверх белую панель. Когда он поднялся, человек в черном уже исчез, и лишь голографическая Венера мерцала в галогеновой пустоте павильона.

…Стригоев направился к конференц-залу и по дороге набрал шефа.

– С Мидренко разобрались, он всё подписал. Нет, шеф, не потребовалось.

Стригоев услышал похвалу, а следом – вопрос.

– Хорошо, я выясню.

Потом был конференц-зал и президент. Президент говорил долго. Сначала костерил американца за выход из соглашения по климату. Соглашение по климату – это важно, а американец этого не понимает. В соглашении по климату сила, а не в деньгах. Но, может, еще одумается. В чем еще сила? В цифровой экономике. Что это такое, никто не знает, но нам она очень нужна. Главное, чтобы всё было безопасно, и чтобы бизнесу и гражданам ничего не угрожало, – а то интернет как начинался проектом ЦРУ, так и развивается. В этот момент в зале кто-то зааплодировал: Стригоев был почти уверен, что хлопал Фома Леонов-Юлианов. При этом действия правительства не должны вредить экономике и должны поощрять конкуренцию, особенно когда речь идет о госзакупках. В экономике страны началась фаза подъема, экономика повысилась на один процент. Средства надо вкладывать не в экономику, а в потребление.

Всё это время Стригоев наблюдал за белым клобуком. Белый клобук сидел с краю третьего ряда партера и качался в такт рассуждениям об экономике. «Не укради», гласила заповедь. Злые помыслы ведут к обману, говорил Матфей. Но Матфей говорил, президент говорил, а клобук качался. Стригоев сидел на краю последнего ряда и ждал.

Стригоев перехватил Митрополита в буфете, когда тот заказывал себе латте без кофеина.

– А все-таки нехорошо по ложным доносам людей арестовывать…

Митрополит вздрогнул, едва не выронив чашку с кофе, и обернулся. Серые глаза сузились и заблестели.

– Уж чья корова бы…

– Дружеская шутка, отче. Что новости в столице, всё интриги?

– Я бы вам рассказал, но что-то давненько не видел вас у себя в приходе на Лубянке, – вкрадчивым голосом сказал Митрополит, после чего забрал с подноса безе на фигурной бумажке и с аппетитом откусил. – А Господь благоволит праведным.

– Ну, вы знаете, служебные надобности и отсутствие выходных плохо влияют на поиски Бога. Это римляне могли и богам помолиться, и защитить государство успеть…

– Мы и есть римляне, – оборвал его Митрополит, отирая бороду рукавом сутаны. – Точнее, византийцы. Не все это признаю́т, но это правда. Вы будете смеяться, но наша связь с Византией сейчас крепче, чем когда-либо. Духовная связь, что ли…

– Старик в своем нелепом прозябанье схож с пугалом вороньим у ворот.

– Что?

– Ничего.

– Уж не знаю, о каких доносах вы говорите, – митрополит жевал безе, так что говорил невнятно, – я – честный человек, и при советской власти никого даже… Хотя мог, конечно, мог… но я точно знаю: чтобы не получилось, как в тот раз, чтобы сохранить империю, а империю сохранять мы обязаны, тем более очищенную духовно, это наш священный долг… надо бережно следить за корнями зла, которые постоянно там и тут прорастают. Без этого же как, ну, мы станем как вот те за бугром, – понимаешь, да?

Стригоев кивнул.

Митрополит нахмурился и облизнул губы.

– Не знаю, с чего вы взяли, что я какое-то отношение имею к театру…

– Я не говорил о театре.

– Да сейчас все говорят о театре! – попытался исправиться Митрополит. – Кого ни спросишь, все обсуждают или задержание директора театра Шевченко, или соглашение о климате. И о душе, о душе никто не думает! Никто не подходит и не говорит: знаете, батюшка, я хочу исповедаться. Хотя я такой же священник, вообще-то, как и остальные, просто в другом одеянии.

«И долларовым счетом на много нулей», – подумал Стригоев, но вслух сказал:

– Но вы-то, наверное, знаете людей, которые ставят духовность превыше всего.

Тут Митрополит осклабился и кивнул.

– Фома Владиленович, например?

Митрополит снова прищурился. Прищур был – как у старика, хотя Митрополит был еще относительно молодым человеком. Но белый клобук и природная хитрость делали свое дело и добавляли морщин.

– Не знаю, что за игру вы там в своем Управлении затеяли, но я тебе так скажу! Да! – Он допил кофе и направился в сторону уборной, нисколько не озаботившись предупредить Стригоева. Тот последовал за Митрополитом. – Если есть человек, которому важно, чтобы страна не скатывалась в геенну огненную со всем этим богомерзким либерализмом, – то это Леонов! И правильно делает, потому что с вами, с людьми типа вас, начинается вечное: вот, нужна цифровая экономика, права человека надо соблюдать… Ну и что, что права человека? Люди всё равно не рождаются равными! – Митрополит открыл кран и начал мыть руки. – Но мы почему-то должны делать все вид, что нет, для нас и эти важны, и эти важны, а уж если какие-то меньшинства появятся, то им дорогу открывай! Нет, ничего такого в России нет и не будет, как бы вы ни просили. Ни невидимых этих прав ваших, ни невидимых цифр, ничего.

Стригоев молчал. На скулах Митрополита ходили желваки, пока он сушил руки под технологичными рукавами «Dyson».

– Но ведь душа тоже невидима, – вдруг сказал Стригоев. – Невидима, но есть.

– Да-да, но о душе вам на проповеди всё доходчиво объяснят, а вот про права человека у кого ни спросишь – у всех мнение разное, – проворчал Митрополит. – Уже до того дошло, что у сумасшедших, которые решили, что не в том теле родились, тоже есть права! Про какие-то цифровые права в интернете заговорили…

– Президент, кажется, тоже считает, что цифре надо уделять больше внимания.

– О, с ним я об этом поговорю отдельно, – отмахнулся Митрополит. – Приедет ко мне завтра утром – всё ему скажу, что я думаю насчет сетей этих и… Это же паутина! Паутина, понимаешь?

Стригоев понимал.

Когда Митрополит выходил из туалета, едва не врезался в девушку в красном кокошнике; та деланно засмеялась. А Стригоев дождался, пока Митрополит исчезнет, и снова набрал шефу.

– Это они.

Шеф спросил что-то, отчего Стригоев удивленно почесал висок.

– А разве вы не просили, чтобы я за… А… Ага. Понял.

Стригоев положил трубку – и уже пару часов спустя покидал расцвеченный огнями Питер. В аэропорту он увидел девушек со стенда принадлежавшего Фоме Леонову-Юлианову канала. Они были уже без кокошников, в деловых костюмах, почти не отличимые от других гостей форума. Одна показала другой мем в инстаграме, и обе посмеялись.

Стригоев посмотрел последние новости о судах и отключил телефон. Впереди под облаками его ждала Москва.

Допрос 2

Вопрос.

Удивительно, что меня начали допрашивать полковники. Расту, видимо.

Вопрос.

В каком смысле – авторские права? Вы открывали закон, товарищ полковник?

Вопрос.

Что значит – с кем разговариваю?

Вопрос.

Романов – распространенная фамилия, и вполне возможно, что вы ошибаетесь. Но допустим, я вам верю. Наследник фамилии. И что дальше? Я-то – не большевик, и мы не в Ипатьевском доме.

Вопрос.

Нет, я нормально говорю. Давайте к сути. Вы читали Гражданский кодекс, товарищ полковник?

Вопрос.

Ни в коем случае. Просто это ведь не ваша специализация, и вы могли забыть… Только не кричите, пожалуйста.

Вопрос.

Смотрите. Авторское право распространяется на произведения, авторы которых живы или умерли менее чем за семьдесят лет до исполнения произведения на сцене. Так что давайте считать – стоит ли нам беспокоиться о правах Шекспира на спектакль?

Вопрос.

Да. Шекспир умер в семнадцатом веке, товарищ полковник.

Вопрос.

Нет, подождите. Давайте… Давайте снимем диалектическое противоречие. Тезис – антитезис – синтез. Для постановки спектакля нужно приобрести авторские права, но автор уже давно умер и, смею предположить, разложился. На плесень и… Неважно. Давно умер. Следовательно, нам не нужны авторские права, чтобы ставить спектакль. И уж тем более не нужно их покупать.

Вопрос.

Вы на юрфаке учились? Хорошо-хорошо, не надо кричать. Со времени смерти Шекспира прошло больше семидесяти лет. Он умер раньше. Следовательно, права автора или его наследников законом не охраняются.

Вопрос.

По договору? Какое это имеет… Хорошо. По договору театр занимался ровно тем, что указано в документе: производство и прокат спектаклей, концертных программ и других произведений современного исполнительского искусства и мультимедиа.

Вопрос.

Э… Нет, необязательно. Современной может быть и режиссерская трактовка, и решения художника, музыкальная аранжировка, даже адаптация оригинальной пьесы современным драматургом.

Вопрос.

Нет, не геи. Подождите. Вот смотрите: вы приходите в музей и видите, допустим, Леонардо. Да? У вас бы проснулось естественное желание посадить его, не знаю, за оскорбление чувств верующих или пропаганду гомосексуализма, а вот художник рядом с вами бы захотел и нарисовал бы на стене мурал, пардон, картину, вдохновившись оригиналом. Вот эта новая картина – современное искусство, оммаж Джоконде, хотя Джоконде больше пятисот лет. Понимаете?

Вопрос.

Какой еще рояль?

Вопрос.

Музыку исполнять, в основном. Покупать вышло бы дешевле, чем арендовать, потому что… Такой инструмент очень дорого арендовать. Один день – тысяч сорок минимум. Перевозка, настройка, репетиции и публичные показы… Нам дешевле было купить, к тому же нам давали хорошую скидку и рассрочку. Гражданский кодекс, наш с вами любимый, этого не запрещает.

Вопрос.

Но государственных денег на тот момент никто и не тратил. Грант выделили уже после проведения мероприятий. Средства тратили свои. Так что правильно и рачительно было потратить четыре миллиона, а не двадцать четыре, если бы мы всё время продлевали договор аренды. Согласны?

Вопрос.

Не кричите, пожалуйста.

Вопрос.

Нет. Непонятно. И непонятно кое-что еще.

Вопрос.

Где моя жена, товарищ полковник?

Марина

Если бы Марину спросили, как бы она охарактеризовала их с Егором брак, – она бы не назвала ни одну из категорий, которые когда-то сразу за все семьи страны придумал Толстой. Ты должен быть либо счастлив, либо нет – альтернатив никто не предлагал. И больше того: если один день кажется несчастливым, а другой – вполне счастливым, то знакомые будут считать, что в основном-то ты, конечно, счастлива, и бросятся помогать советами по достижению абсолютного счастья, даже в том случае, если их советы могут подойти кому угодно, только не тебе самой. Самое смешное, что объяснять это бесполезно. И когда мамина двоюродная сестра в следующий раз пришлет тебе открытку со стоковым фото, на котором молодая девушка ведет улыбающегося малыша гулять, – ты не станешь ей писать, мол, э-э-э, вообще-то Саше уже десять, а не три, и у меня нет времени даже старые долги по работе сдать за выходные, не то что куда-то сходить с семьей… Мамина двоюродная сестра сидела на почетной пенсии прокурора, так что ей легко было говорить о прогулках в парке по выходным, но Марина всё равно мужественно сдерживалась и отправляла сухое «:-)» из вежливости.

Впрочем, в их шатающемся браке виноват был не только судейский график, но и строительная компания. Звучало как каламбур, но смешно Марине перестало быть уже тогда, когда партнер Егора по бизнесу (и студенческий еще товарищ) Артем Зырянов, строивший из себя опытного девелопера с солидными связями во всех силовых структурах, решил выбить участок земли в том месте, где только что снесли старый, еще хрущевских времен цирк, – в одном из районов на периферийных станциях метро. Раньше партнеры уже занимались сопоставимыми проектами – так, на месте бывшего целлюлозно-бумажного комбината в Перепятово построили многофункциональную офисную башню, – так что уверенности им было не занимать. Поскольку на периферийных станциях уже давно и прочно обосновались торговые центры с кинотеатрами, игровыми зонами и контактными зоопарками, в цирке как в развлечении никто уже не нуждался, – зато земля была нужна всем. Во-вторых, конечно, нужна самому Артему, но в первую очередь – одной отечественной фармацевтической компании, которая сидела на госдотациях и которую возглавлял – по случайному, разумеется, совпадению – сын полицейского генерала, командующего периферийным округом Москвы. Марина узнала об этом, когда во время очередной серии гражданско-правовых разбирательств, которыми заниматься приятнее всего (они самые легкие и не привлекают внимание общественности), ей попалась на глаза справка, выданная мэрией на соответствующий пятачок земли в четыре гектара. Все необходимые формальности Марина, конечно, выполнила, но затем сразу позвонила Егору – мол, скажи Артему, чтобы не лез, оно его сожрет. Выполнил муж просьбу или нет, Марина не знала (согласно их негласному пакту, один не интересовался работой другого, чтобы не увязнуть в этом топком болоте), но просьба до Артема не дошла. Он не просто стал торговаться за земельный участок, а пригрозил, что его знакомые из ФСБ и фармкомпанию прикроют, и сынишку генерала на Колыму отправят, и с самим генералом приключится какая-нибудь пренеприятная история… Артем блефовал – не было у него таких могущественных знакомых, но это еще полбеды. Беда была в том, что про его блеф прекрасно знали, и, когда в квартиру Артема одним погожим утром ворвался взвод СОБРа, никто из столичных девелоперов особенно удивлен не был.

Кроме, как это ни странно, Егора. Первым сообщением, которое Марина получила от мужа, было «Ты не могла как-то сказать своим, чтобы не устраивали беспредел?».

Нет, это был не первый раз за последние пятнадцать – боже – лет, когда муж-бизнесмен пытался продавить какое-нибудь выгодное ему решение через судью-жену. Наверно, к этому пришло бы рано или поздно, если брак ваш складывается из отношений молоденькой следачки и строителя, расчистившего себе дорогу в большой бизнес. Но это всегда было неприятно – особенно в случаях, когда Марина действительно не могла ничего поделать.

А в случае Артема руки у Марины были связаны, как у раба, которого везут на хлопковую плантацию. Единственной ниточкой, которую в таком положении хоть как-то можно было дернуть и рассчитывать на чудо, был Константиныч. Но их с Константинычем отношения ментора и ученицы менялись быстрее, чем погода в умеренных широтах: если у Константиныча после очередного осмотра врача было настроение, он начинал обзванивать своих знакомых, не каждого из которых Марина знала по имени, и активно помогать. Если же настроения не было, зампредседателя Мосгорсуда ограничивался дружеским советом. Так случилось и в этот раз: Константиныч посоветовал как можно быстрее переоформить долю Артема в компании на кого-нибудь другого – Егора, например, – и на всякий случай оборвать с арестантом всякие контакты. Потому что силовики, как и любая потусторонняя сущность, не любят, когда их имя упоминают всуе.

А Егор был из того типа мужчин, которым в детстве слишком часто включали песенку «Дружба крепкая не сломается» и которые готовы вламываться ради друга в охваченный пожаром дом, несмотря на то, что их родной дом в общем-то в порядке и их там ждут. Так что Марине Егор угрюмо пообещал, что он не будет ничего делать, но ей это припомнит, причем пригрозил невзирая на то, что в комнате в этот момент присутствовал Саша, пусть он и отвлекся на только что купленную муравьиную ферму. С тех пор и без того натянутые отношения в семье натянулись настолько, что могли в любой момент лопнуть.

Саша ничего не замечал, ну, или делал вид, что не замечал: он воспитался тихим мальчиком, который даже на бульон в детском саду жаловался, преодолевая заметный спазм в горле. Почти безотчетно Марина растила себе на смену свою маленькую копию, только улучшенную: она образцовой юристкой никогда не была, ума для этого было маловато, да и эрудиция ни к чёрту – как носила с собой заложенного пять лет назад на шестидесятой странице «Моби Дика», так и носит; поэтому, наверно, пошла в следователи, а потом в судьи. Но у Саши все эти качества были, и даже больше: он рассуждал быстрее, чем мать, и порой пугал ее скоростью мышления. Возможно, поэтому одной из заплат на их с Егором браке стала муравьиная ферма: котенка Саше не стали покупать, потому что тот отвлекал бы его от занятий и расцарапал бы испанский гарнитур, а вот формикарий подходил идеально. И «животное» в доме есть, пусть и размноженное на сотни копий, и особенного ухода не требует, и Саша меньше времени проводит за компьютером – всё интереснее растить муравьиную империю у себя в аквариуме, чем империю у себя на мониторе. Муравьи, по крайней мере, живые – уже на второй день из яиц вылупились первые рабочие и принялись собирать домик из разложенных на манеже камушков, щепок и травинок.

Собственно, когда Марина вошла в квартиру под руку с едва не спящим Сашей – ему пришлось посидеть на продленке, словно маленькому, до позднего вечера, – первым, что она увидела, был формикарий с прицепленным к нему снизу старым аквариумом. А уже вторым – оперативники с каменными лицами, перегородившие проход.

За их спиной нарисовался крепко сложенный следователь в черной футболке с принтом американского университета, из тех принтов, которые носят все, но никто не знает, что́ они означают. Следователь с яйцевидным черепом, аккуратной щетиной и в прямоугольных маленьких очках с интересом разглядывал книжную полку и перебирал пальцами по книжкам из школьной программы, в старых и новых изданиях. Новые при этом парадоксальным образом выглядели старше: их попросту чаще открывали.

– А что здесь происходит? – выдохнула Марина, захлопнув дверь.

Следователь обернулся и оценивающе оглядел ее с ног до головы.

– Вы Марина Дмитриевна, я полагаю?

– А вы из какого управления?

Следователь слабо улыбнулся, после чего вернул «Одиссею капитана Блада» на полку.

– Вам известен трюк среди некоторых коррупционеров, – он слегка нажал на одну из полок, но, удостоверившись, что ничего не происходит, направился дальше, – прятать деньги рядом с книжным шкафом? Либо – в самом книжном шкафу. Предполагается, что книги, – он кивнул в сторону старого чешского гарнитура, доставшегося еще от бабушки, – никто использовать для таких низменных целей не будет.

– Я и не использовала, – холодно ответила Марина.

Только сейчас она заметила Егора – он сидел в кресле в гостиной, широко расставив ноги и запрокинув руки за голову, и молча уставился в потолок. На ранних этапах их брака такая его поза еще могла ее возбуждать. Сейчас – нет.

– А я про вас и не говорил, – ответил следователь, после чего сложил руки на груди. – Мы к вам, Марина Дмитриевна, с обыском.

– По поводу чего?

– Они вслед за Артемом, – хрипло подал голос Егор, – решили закатать и меня.

– Ну, может, закатать, а может, и нет… – задумчиво проговорил следователь, оглядывая аквариум и муравьев. – У нас вот как у этих: есть функция, мы ее и исполняем.

– Ага, знаем мы эти функции, – буркнул Егор.

– Вы вообще в курсе, кто… – возвысила было голос Марина, но следователь прервал ее властным взмахом руки:

– Как коллега, пусть и бывший, могу вас заверить, что ваш профессиональный статус нас не интересует.

Отчеканил, будто заучивал. Интересно, он с друзьями так же разговаривает? На корпоративах каких-нибудь. «Именем нашей дружбы я заверяю вас, что…»

– Имя Виталия Константиныча Масенко вам ни о чем не говорит? – сложив руки на груди, спросила Марина. Она едва сдерживала гнев, хотя с потерей полного порядка в серванте и на кухне смирилась. Из детской тоже что-то подозрительно гремело, но Саши было не видать – он сбежал на балкон. Умный мальчик.

– Говорит, а как же. – Следователь пытался вбивать что-то в ноутбук Егора – судя по сосредоточенному виду, пытался отгадать пароль. – Он у меня пары вел, пока из академии не ушел.

Марина замерла на месте. Со следаком они были почти что знакомыми, получается: она тоже училась у Константиныча и потом перешла к нему на работу. Разве что мужик был курсом… младше? Старше? Впрочем, какая разница, в каких они были отношениях, если следователь повернул ноутбук к Егору и мягким, почти теплым голосом сказал:

– Наберите пароль, пожалуйста, у меня не получается что-то.

Будто банку шпрот попросил в гостях открыть.

– Слушайте, следователь… Как вас там…

– Фомин. Алексей Фомин.

– Вы догадываетесь, Алексей, что прежде, чем задавать вопросы, вам следовало бы…

– Постановление о проведении обыска у вас на столе в кабинете. – Фомин отвлекся от ноутбука и взглянул на нее поверх прямоугольных линз. Взгляд умный, но холодный, – как аквариум, где рыбки сдохли. – Вы пытаетесь найти то, чего нет.

– Это что же?

– Чей-то корыстный интерес, – он хмыкнул. – Что-то не то, наверное, у нас с правосудием, если судьи беспокоятся о чьих-то интересах, а не о законности действий.

В это время из детской снова что-то громыхнуло, после чего в дверях появился еще один человек в маске – с Сашиным айфоном, разумеется, тоже запароленным.

– А с ней всё в полном порядке.

– Именно поэтому вы среди ночи вломились в мой дом? – Повысила голос Марина, чувствуя, как у нее начинается нервный тик на левом веке. – Из простого желания показать, кто здесь закон? И, конечно, к моему судейскому статусу это не имеет ни малейшего отношения…

Она даже не успела раздеться и всё еще стояла в легкой спортивной куртке, изрядно пропитавшейся по́том. Но сейчас это волновало ее меньше всего.

– Марина Дмитриевна, если хотите торговаться, у меня есть в Измайлово знакомый, который держит развал, зовут Ибрагим Иваныч. – Фомин попробовал еще одну комбинацию и провалился, после чего снова показал ноутбук Егору. – А Следственный комитет не имеет к такому ни малейшего отношения. Введите пароль, пожалуйста.

Егор бросил на следователя неприязненный взгляд и не шелохнулся.

– Ну что, снова в отделение поедем? Можем и там поговорить, но получится дольше. А возможно, и больнее.

– Что, угрожаете? – прошипела Марина.

– Ноги затекут, – пожал плечами Фомин. – И ягодицы. Не очень-то приятно. А вы о чем подумали? – Он безмятежно улыбнулся.

Марина надулась. В это время из кабинета вылетел оперативник, протянул Фомину маленькую флешку и что-то шепнул. Тот кивнул и отпустил его.

– Вы вообще знаете, сколько времени сейчас?

– Знаю, э-э-э… – Фомин посмотрел на часы – дешевые «Swatch», будто специально подобранные. – Двадцать три двадцать три. Ну надо же. Прасковьюшка-а! – крикнул Фомин, на что из детской откликнулся женский голос:

– Чё?

– Загадай желание! Загадала?

– Нахера?

Фомин махнул рукой.

– Вы сюда всё отделение спустили? Только для того, чтобы обыскать небольшую квартиру?

– Ничё се небольшая, я вот в однушке в Тушино живу, – буркнул из-под маски один из оперативников. – Двадцать квадратов.

– Никогда не знаешь, что отыщется, – отозвался Фомин. – Егор Андреевич, пароль будет? Мы-то никуда не торопимся, а вот ребенок спать хочет, наверное. Да и прохладно ему на балконе стоять, простынет еще.

Егор помедлил, затем нехотя продиктовал пароль. Ему пришлось повторить, когда Фомин сбился.

– Кто же мессенджеры открытыми оставляет… – пробормотал Фомин, выискивая что-то в ноутбуке.

Марина почувствовала, что злость куда-то ушла. Ей просто стало наплевать. Она наблюдала за действиями следователей с усталым безразличием. Как зритель, которому наскучил фильм, который всё длится и никак не заканчивается. Очень хотелось спать. Очень хотелось сделать маску – кожа казалось сухой, будто ее протерли губкой и всю воду выжали в ведро, – и забыться. А вставать опять в шесть утра. Егора могут забрать, так что, скорее всего, везти Сашу в школу опять придется ей. Потом работа… Еще и наводить порядок после учиненного в квартире разгрома.

– Ничего вы там не найдете, – подал голос Егор. – Я ничего не делал. За все операции в компании отвечал Артем.

– А ты чё, просто купоны стриг, значится? – буркнул оперативник, тот, что из Тушино. Фомин остановил его:

– Нет нужды в агрессии. Вы в квартире судьи, не забывайте.

По тону было непонятно, сказал он это с сарказмом или нет, – голос Фомина был подчеркнуто лишен интонаций, – но двое оперативников дружно гоготнули.

Из детской появилась Прасковья – рыжеволосая, среднего роста, с едва прикрытыми юбкой толстыми икрами – и молча покачала головой в ответ на вопросительный взгляд Фомина. Тот захлопнул крышку ноутбука и протянул его помощнице.

– Знаете, что я вам скажу, Егор Андреевич? – Фомин подошел к формикарию, склонился над ним, уперев лоб в предплечье, и стал наблюдать за тем, как на манеже с песком копошатся муравьи. – Сейчас в суде слушается дело одной банды. Двадцать убийств суммарно. Москва, Раменское, Самара, Сочи. Монтировкой по темечку, машинки подожженные. Что угодно. Исполнение разное, но всегда филигранное. И всё совершил один и тот же человек – киллер, если по-простому. Он разговорился, сдал голубчиков и проходит сейчас у нас по особому порядку. Но поначалу отнекивался, говорил: мол, только обменивался контактами и ничего не совершал, а работал торговым представителем. Но потом мы делали обыск, – тут его лицо впервые ожило, он подмигнул Марине, – и нашли спецовку, заляпанную кровью так, словно носивший ее целый день дежурил на бойне. Жуть. И знаете, что он сказал? Мол, во дворе прибирался, заляпал грязью и постирать забыл. Забыл постирать, представляете?

Прасковья вежливо улыбнулась. Больше никто на байку не отреагировал, кроме самого Фомина, крякнувшего от удовольствия, – ему явно нравилось рассказывать мрачные истории из повседневности следака.

– Это, типа, значит, что у меня тоже где-то спрятана спецовка, заляпанная кровью, да? – поднял голову Егор.

– Видите ли, Егор Андреевич, не все преступники – убийцы; не у всех, кто нарушает закон, на руках кровь… – Фомин усмехнулся, казалось, добродушно и почти по-дружески, но взгляд его поверх очков был очень цепким и внимательным. – Есть, скажем, просто мошенники… – Он выдержал паузу и кивнул подбородком в сторону ноутбука: – Которые очень часто прикидываются добросовестными бизнесменами.

– Ну хватит уже намеков, – перебила Марина. – Вы нашли, что искали? Потому что я могу не только Алексею Константинычу позвонить.

Прерванный на полуслове, Фомин перевел на нее взгляд.

– Чтобы сказать – что? Что вашего мужа подозревают в мошенничестве в особо крупном, и вам нужна крыша, потому что вы не уверены, виновен он или нет?

Судя по всему, смущение отразилось у Марины на лице, потому что Фомин выпрямился, поправил очки и сказал:

– Возьмите себя в руки, Марина Дмитриевна. Вроде судья, а ведете себя, как… – Он кивнул подчиненным на Егора. – Пакуйте товарища, поедет с нами.

– Но как же…

– Марина Дмитриевна, оспорить решение суда сможете в общем порядке, – практически пропел Фомин, пока двое рослых оперативников надели на Егора наручники и повели к двери. – Все-таки судейский иммунитет на супругов и близких родственников не распространяется.

Пока Егора уводили, Фомин разложил на столе бланк с протоколом обыска, ручку, карандаш, несколько пакетов и стал записывать, что́ они изымают; вероятно, вещей этих они уже больше не увидят, подумала Марина. Ноутбук запаковали первым: закон позволяет скачивать нужные файлы с компьютера прямо на месте, но следователи предпочитают не заморачиваться. Туда же, в пакет, отправилась и флешка, которую нашли в кабинете, – и Марина молилась, чтобы это оказалась не та флешка, о которой она думает (ту самую флешку она, кажется, эпично забросила в кузов уезжающего мусоровоза, но, как и любые мелкие вещи, флешки, раз уничтоженные, имеют обыкновение возвращаться невредимыми в самый неподходящий момент).

Марина не стала наблюдать за оформлением протокола – что толку, прочитает и напишет, что с изъятием не согласна, – и вернулась к формикарию, наблюдать за которым любила и сама. Особенно по вечерам, как сейчас, когда ферма была подсвечена лампой – чтобы муравьи быстрее переселялись в недавно пристроенный для них аквариум. Они и переселялись: в заполненных тонким слоем воды ячейках желтели пятнышки яиц, рядом копошились черные с красными лапками няньки; чуть дальше виднелась толпа рабочих, которые таскали тыквенные и подсолнечные семечки в комнаты-склады в особо затемненных местах, вышагивали гиганты-солдаты, похожие на шагоходов из фантастического фильма, и несли, словно в паланкине, мертвую гусеницу – сморщенную, пожелтевшую. Из нее могла бы получиться бабочка, но теперь сходство между гусеницей и бабочкой было как между щебенкой и Шартрским собором.

Королева лежала в одной из «комнат» в окружении яиц. Длинная, с обширным сегментированным брюшком, небольшой красной головкой и усиками, напоминавшими рога, она медленно и лениво оглядывала свои владения, которые скоро должна была покинуть, как бы с немым вопросом: успеют ли подданные всё подготовить вовремя?

Королева в муравейнике. Может быть, такую судьбу ей готовит Константиныч. Вроде бы и не худший вариант. Вот только если королева умрет, ей на смену всегда вылупится другая, а если муравьев станет слишком много, автоматически появятся такие же королевы: две, три, четыре, сколько угодно. А самое главное: один удар кулаком – и от империи останется только мокрое место, будто и не было ничего.

А над всем этим – фон, макет провалившегося проекта Артема и Егора, жилой комплекс на месте бывшего цирка. Высокие, почти во всю стену аквариума, трехмерные фигуры из картона и пластика. Одна сторона их выглядела правильной и ровной, облепленной рядами темно-синих квадратов, словно мухами, а другая – влажная и чуть заваленная песком – осы́палась, скукожилась до маленьких разноцветных привидений, которых правильные формы словно тащили вслед за собой на поводке. То, что было мечтой о новой жизни, превратилось в маленький монумент почившим амбициям.

Марина написала, что не согласна с протоколом обыска, и пообещала позвонить, кому надо, и написать, куда надо. Фомин с удивительным спокойствием выслушал ее жалобы. Марину не покидало чувство, что за Фоминым кроется какая-то крыша, но трудно было сказать, какая и что ей нужно, так что, наверно, с утра ей придется разбираться и с этим делом – помимо нескольких гражданских дел, двух убийств, одного грабежа и целой дюжины мер пресечения.

Когда следователи вместе с позевывающими оперативниками ушли, Марина закрыла дверь на все запоры, погасила свет и вышла из комнаты.

Саша выбрался с балкона только двадцать минут спустя.

Из них двоих той ночью заснул только Саша. Где-то под утро.

Олег

Саша с Олегом договорились встретиться возле метро. Оттуда до редакции было всего минут пять пешком. Тут же рядом был старый «макдак», который спасал изголодавшихся за время ночной смены журналистов. Олег ждал ее возле казенного серого куба с надписью «Пресса» и аккурат напротив другого куба, подписанного «Мороженое». Как будто хотел поймать какой-то символизм, но не успел сформулировать, в чем этот символизм должен заключаться.

К остановке подкатил старый красно-желтый трамвай прямиком из детства – с младенчески удивленными глазами-фарами. Поверх вагона шла реклама трактира «Маргарита». Олег улыбнулся, словно встретил старого знакомого: когда он впервые оказался на Чистых, лет десять назад, точно такой же трамвай подходил к той же самой остановке. Тогда еще, как любой начитанный приезжий, Олег путал Чистые пруды с Патриаршими – они же ведь о-го-го! Не то что роскошная лужа в переулках между «Баррикадной» и «Маяковской». В павильончиках тогда торговали шаурмой, палеными сим-картами и зарядками для телефонов, жарко пахло шкварками и пивной пеной. Но уже год, как площадь вокруг станции превратилась в выскобленное от людей пространство, точно кто-то рубанул миниатюрным ядерным зарядом и оставил вместо палаток кусок гранита. Потом этот гранит, точно зараза, расползся по всей Москве.

Сашу он заметил издалека: в черной кожаной куртке, как на суде, но уже в клетчатой красно-черной блузке, расстегнутой на две пуговицы, и кожаной юбке с черными же колготками. Как будто собралась на панк-концерт, а не на собеседование; хотя, с другой стороны, въедливый журналист так и должен выглядеть, наверно: вгрызающаяся в толпу черно-красная лунь. Сашины девочковые веснушки почему-то не контрастировали с пирсингом над верхней губой и прической грибочком, а наоборот, дополняли образ: будто Алиса из книги математика хлебнула горя, о котором Кэрролл решил умолчать, чтобы не травмировать маленьких читателей, и выбралась из норы, чтобы рубить головы красным королевам уже в этом мире.

– Хейо, Робин Гуд.

– Куда путь держишь, путник? – ухмыльнулся Олег.

Саша прищурилась.

– Хм. А какие есть варианты?

– Ну, налево пойдешь, Сахарова найдешь. – Олег задумался. – Направо пойдешь – на Меншикова набредешь. А прямо пойдешь…

– …в жопу пойдешь, – докончила за него Саша и фыркнула. – Давай без экскурсий. Я сегодня еще планировала на работу устроиться.

Они миновали оградку вокруг парка, через которую Олег перемахивал, когда в декабре одиннадцатого года оппозиция проводила здесь митинг (его приятель тогда у одного из ларьков с шаурмой успел взять автограф у Навального), пошли вниз по бульвару, чтобы пару сотен метров спустя повернуть направо.

Меньше всего возле редакции либеральной газеты Саша ожидала увидеть скверик с бюстами отечественных полководцев. С невысоких постаментов на Сашу и Олега, насупившись, поглядывали высоколобый Нахимов, Суворов с большими детскими глазами и Александр Невский с бородой, словно бы тщательно обритой стилистом из ближайшего барбершопа. Жуковых было целых два: один крупный, с мясистым лицом, задумавшийся, видать, над очередной главой мемуаров, устремил взгляд куда-то вглубь Газетного переулка, а другой, полный кавалер всех возможных советских орденов, в парадной форме и лайковых перчатках, держался так, словно он, Жуков, здесь навсегда, а тысячелетняя столица вокруг – лишь реликтовое море, которое высохнет всего пару столетий спустя, когда бронза Победы еще не успеет окислиться. Свое место среди полководцев нашел и медведь: правда, зрителя не проинформировали, какими войсками при жизни он командовал. Зверь, кажется, и сам не знал: лучше всего скульптору удалось передать отлитое в бронзе удивление, с которым медведь взирал на пышнорукавичного Жукова. Как бы в довершение образа у зверя была широко раскрыта пасть. Видимо, автор хотел изобразить рык, но вместо этого медведь выглядел откровенно ошалевшим от того, что наблюдает вокруг. В общем, против воли скульптора получилось актуально.

– Наши зовут его Бжезинский, – ляпнул Олег.

Саша прыснула.

– Почему Бжезинский?

– Локальный мем, – пожал плечами Олег. – Просто однажды Савелий Васильич, ты с ним сейчас познакомишься, проходил мимо сквера и сказал: вылитый Бжезинский. Так и повелось.

Саша глянула на него искоса из-под длинной пряди волос, и Олег почувствовал себя польщенным. И почему-то покраснел.

Дул легкий ветерок, пахло вишней с кардамоном. Это был запах Сашиных духов. «Ты хорошо пахнешь», – вертелось у Олега на языке, и он вдруг вспомнил, как они с Анжеликой тусили несколько лет назад под одноименный трек немецкой группы, причем Анжелику тогда унесло слэмом, и Олегу пришлось вытаскивать ее оттуда за руку, пока молотилка из разгоряченных металлом тел не оставила ей пару синяков в районе копчика на память. Олег снял шляпу и обмахнулся ей, словно отгоняя воспоминание.

Внутри стоял чад. «Будущая» чтила традиции старой столичной журналистики, когда в редакциях нельзя было продохнуть.

Из дыма появилось круглое, загорелое лицо Таши Старовец, продюсера видеоконтента. Таша сделала затяг и кивнула:

– Привет, Олежа. А это что, новенькая?

Саша широко улыбнулась, приоткрыв губы, и протянула руку.

– Так точно, я Саша. Приятно.

– Взаимно. И, э, да, очень сочувствую.

Саша кратко кивнула. Движения у нее были правильные, какие-то отработанные. Олегу стало стыдно, что он следит за реакцией Саши, а не думает о деле, и он отвернулся.

На повороте коридора, там, где стояли стенды с разными редакционными регалиями, Саша вдруг остановилась и сказала:

– Вау.

В самом низу стенда за стеклом лежал бронежилет с небольшой вмятинкой в районе живота.

– Жесть.

– Жесть, – согласился Олег.

Они свернули за угол. Бронежилет остался надежно спрятан за стеклом.

Олег появлялся здесь редко: сначала офисную работу в редакции было сложно совмещать с учебой, а последнее время он и вовсе ударился в штудирование методичек по общественной защите. Так Олег и стал «репортером без стола», тем, кого никогда не бывает на летучках и который не всегда даже готов выполнить задание, которое ему поступает. «Ваше поколение вообще всё ленивое, – сказал один журналист на корпоративе. – Помню, как мы шли в девяносто первом на баррикады, не зная, вернемся ли обратно живыми, – а вы?.. Вы не можете выбрать между соевым и кокосовым молоком в вашем капучино. Вот и вся разница между поколениями». Сказав это, журналист немедленно выпил.

– А что это за мозаика?

Они уже стояли в небольшой рекреации с диванчиками, кофейным автоматом и галереей старых номеров «Будущей». Отсюда один коридор уводил в рукав, занятый видеомонтажом, бильд-редакторами, выпуском и ньюсрумом, а другой – в полукруглый зал с кабинетами заместителей главного. Там за длинным столом проходили летучки, а сбоку, слева, стояли гандбольные ворота с натянутой сеткой (был ли это символ чего-то или попытка соорудить игровое пространство, Олег не знал; во всяком случае, на его памяти воротами никто не пользовался, да и гандбольных мячей в редакцию никто не заносил).

Стена, на которую указывала Саша, была целиком занята мозаикой, изображавшей маленькую подводную лодку, только не желтую, а красную, по форме напоминающую рыбу-шар.

– Это был благотворительный проект, – сказал Олег. – В пятнадцатом году одна арт-группа замутила – в поддержку детей Донбасса. Весь гонорар тогда перечислили детдому.

– Разве обязательно заказывать мозаики, чтобы просто помочь?

– А что здесь такого?

– Ну, меня всегда это раздражало, – пожала плечами Саша. – Если хочешь помочь, так помогай. Просто собери деньги да передай. А то – благотворительные аукционы, благотворительные распродажи… Как будто нельзя без чужого труда самому взять и сделать что-то хорошее.

– Может, для кого-то такой способ лучше действует, – сказал Олег. – Потом держишь у себя предмет искусства как напоминание о… О важности доброты, что ли…

Саша прищурилась.

– Не думала, что о важности доброты нужно напоминать.

Олег промолчал.

У дверей редактора столкнулись с замглавреда Андреем, поджарым брюнетом лет за сорок, который хлопнул Олега по плечу и, шурша газетой, убежал куда-то по коридору в сторону отдела выпуска. На стенах у дверей редакторов одна за другой висели передовицы «Будущей» еще с девяностых, и у одной из панелей Саша вдруг замерла. Олег почувствовал, что рядом с ним вместо сконцентрированной энергии молодой ярости образовался вакуум. Саша зависла у передовицы «Будущей» за 2002 год: посреди пустого ряда театральных кресел сидит человек, не то полностью облаченный в бурку, на то накрывшийся мешковиной. Над фотографией шел заголовок: «Заложники войны». Саша как завороженная смотрела на газету.

Между ними вдруг возник Савелий Васильич, низкорослый, седой, с сигаретой в зубах и плохо вымытой кружкой кофе в руке, на секунду остановился у обложки, которую рассматривали Саша с Олегом, вздохнул: «Маша», – и хлопнул дверью своего кабинета. Сашу с Олегом он как будто даже и не заметил.

– Э-э-э, а он всегда такой?

– Только когда не в духе, – сказал Олег. А потом, занеся руку над дверью в кабинет Васильича, добавил: – Но в духе я его до сих пор не видел.

Однако не прошло и полминуты, как дверь в ответ на неуверенный стук распахнулась, и Васильич быстрым шагом, оставляя за собой шлейф из запаха растворимого кофе и табачного пепла, вернулся к столу, приземлился на свое кожаное кресло с высокой спинкой и жестом пригласил Олега с Сашей сесть напротив.

Половина кабинета была отдана под музей боевой славы. В огромном шкафу красного шпона со стеклянными дверцами выставлены дипломы, медали, фотографии, и тут же – развороты с разоблаченными коррупционерами, ехидными статьями о компаниях, допустивших экологические катастрофы, и о фальсификации выборов. На полке вдоль стены: Солженицын, Довлатов, потрепанный томик Чехова и большой подарочный сборник Кутзее. На черном столе лежали закрытые альбомы с фотографиями военных корреспондентов; на альбоме Кевина Сайтса всё еще был рассыпан свежий табак.

– Хорошо, что зашли сейчас, а то потом мне убегать надо, – сказал Васильич, держа в зубах сигарету и барабаня пальцами по клавиатуре. На Сашу с Олегом он даже не взглянул. – Ну, так что у вас?

– Это Саша, – кашлянув, сказал Олег. – Саша Шпак. Ее отца…

– На три года. Судья в трениках, – кивнул Васильич. – Помню, да. Позорище. И что?

– Саша учится на журналиста, и хотела бы…

– У нас уже все места для практики заняты. – Васильич продолжал деятельно что-то набирать. – А благотворительностью мы не занимаемся.

Олег подумал, что Саша сейчас вскочит и выйдет из кабинета, но случилось кое-что другое: она молча расстегнула рюкзак и хлопнула о стол замглавного подшитыми пачками бумаги. Бумага легла аккурат поперек Васильичевой клавиатуры. Тот занес пальцы над ней, но голову не повернул.

– Мои статьи, – пояснила Саша, поправив прядку волос. – Писала последние три месяца. Там немного о внутренней политике, немного об отце. Кое-что об универе. В сетевом журнале публиковала.

Васильич посмотрел наконец на нее, вздохнул, наугад выхватил одну из подшитых в небольшую папочку статей, начал листать. На каждую страницу у него уходило не больше пары секунд. Саша с напускным спокойствием ожидала вердикта. После беглого просмотра, сопровождавшегося бормотанием, кашлем и периодическими «м-да» и «ну ясно», Васильич закрыл папку и снова бросил взгляд на Сашу – на сей раз в нем была не только тяжесть, но и что-то вроде… Уважения? Сочувствия?

– Профессура, значит? И об этом все знали?

Саша кивнула.

– Но все молчали. Боятся. Если бы у них было меньше страхов по поводу ректора…

– Но у них не может быть меньше страхов по поводу ректора, учитывая, что́ там за ректор, – сказал Васильич и пригладил усы, размышляя.

– Когда статью выпустили, ее репостнули… – начала было Саша, но Васильич остановил ее взмахом руки. Побарабанил пальцами по столу, глядя в монитор.

– Ну, править, конечно, очень много, и структурой ты, Саша, не очень-то владеешь, но фактура… Интересная. – Он внимательно посмотрел на Сашу. – Но ты понимаешь, что мы пишем про жесткие вещи?

– Да, я понимаю.

Саша была какой-то непривычно строгой – хотя почему «непривычно», Олег вообще сколько с ней знаком суммарно, два часа? Может быть, она всегда именно такая: строгая и лаконичная, а ирония – защитный механизм.

Васильич кашлянул.

– Хорошо. Тогда, я думаю, мы бы взяли тебя на стажировку.

– Вы же говорили – у вас нет мест?

Васильич, пойманный на слове, замялся.

– Давай назовем это исключением для авторов, которые умеют складывать слова в предложения. Так что там, сколько у вас в универе требуют, три месяца?

– Я не по поводу стажировки, – возразила Саша. – Мне нужна работа. Оплачиваемая, я имею в виду.

Васильич удивленно взглянул на нее – и Саша быстро пояснила, пока замглавного не успел еще раз отказать:

– Учебу оплачивал отец, теперь нужно как-то зарабатывать самой. Я и подумала…

Саша осеклась, увидев, как Васильич усмехнулся себе в усы.

– Скажи-ка мне вот что, – протянул он. – А тексты тяжело писать? Вот лично тебе.

Саша замерла, словно на экзамене, нахмурилась и ответила:

– Нет, в принципе, это же всего лишь… Ну, я имею в виду, информация, символы и дедлайн, и ты ее вносишь и…

Васильич не стал дослушивать. Он поднялся с кресла, подошел к шкафу и, порывшись в каких-то бумагах, извлек на свет пожелтевшую от времени газету и хлопнул перед носом у Саши – почти так же, как она десятью минутами ранее прервала его рабочий процесс.

– Вот. Читай. Передовицу видишь?

На фото был взорванный дом где-то в Чечне. В статье говорилось о том, как чеченское правительство разбирается с семьями погибших в последнюю войну боевиков. Автором значилась Мария Прилуцкая.

– Ты слышала о Маше? Все слышали о Маше. – Васильич тяжело упал в кресло, извлекая из кармана джинсов коробочку для самокруток. Потом он сгреб в кулак табак с лежавшего на столе фотоальбома, до последнего листочка. Прибавил щепотку из пакета, на котором дизайнеры как можно больше увеличили гнилые зубы некоего страдальца, подписав «КАНЦЕРОГЕНЫ», и занялся скручиванием сигареты.

– У Маши был секрет. Один самый главный секрет, который она рассказала лишь мне и еще паре человек, может, даже муж не знал. – Васильич закашлялся и потянулся за зажигалкой. – А знаете, в чем был секрет?

Олег покачал головой. Саша не пошевелилась. Она смотрела в стену и мысленно считала до ста – как и всегда в случаях, когда возникал персонаж, готовый объяснить, как надо жить и почему она живет не так, как нормальные люди. Даже если персонаж происходил из максимально творческой среды.

– Маша очень боялась писать тексты, – сказал Васильич. – До такой степени, что иногда перед командировкой набрасывала письмо своему адвокату. Она, конечно, стеснялась называть это завещанием… Плохая примета и всё такое. – В воздухе поплыл дымок от сигареты. В отличие от Сашиного табака, этот был горьким и каким-то липким: будто залезал в легкие и прилипал изнутри. – Но уже на месте она вела себя, как чекист на задании. Быстро, по-деловому, четко! Понимаете меня? – Васильич шумно затянулся. – Интервью, репортажи – всё делала. И всегда вытаскивала такое, что… Там, наверху, жопы горели у всех. Потому и не любили ее. Потому и отравили в четвертом году, когда в Беслан летела, – он махнул рукой, разгоняя дым, – и убили потом из-за того же. Ну, вы в курсе.

– Но Саша тоже может активно работать, – вдруг поднял голос Олег. – Конечно, сейчас сюжеты попроще, но ведь…

– Так и пожалуйста – только стажером! – развел руками Васильич. – Вы думали, что сейчас по-другому работают? У нас и денег, и вакансий нет, да и, честно говоря, на стажировку я бы взял исключительно исходя из…

– Ну, платите мне меньше стандартной зарплаты, – оборвала его Саша. – Дайте испытательный срок в две недели, как это принято. Редактора попросите меня особенно контролировать. Только, пожалуйста, – Олег впервые увидел, как она сцепила ладони в замок и положила перед собой, – позвольте мне хотя бы попробовать. Дайте задание – и увидите результат.

Васильич ответил не сразу. Он извлек из-под стола термос, отпил кофе из жестяной крышки-кружки и развернул экран монитора в сторону Саши с Олегом.

Источник в правоохранительных органах сообщил СМИ о планах провести обыски в театре имени Шевченко и еще по пятнадцати адресам, связанным с учреждением.

Олега пробрал холодок. Саша молча читала заметку, сложив руки на груди.

– Ну, и какой бы ты написала об этом репортаж?

Саша прищурилась.

– Я бы пошла в театр во время обыска, наверно, спряталась бы там, дождалась бы, пока не начался бы обыск, и потом… – Она пожала плечами. – Потом написала бы текст.

Без малейшей тени эмоции на лице Васильич развернул к себе обратно экран.

– Ничего не выйдет, – сказал он.

Саша, кажется, такой ответ вполне ожидала, а Олег едва не вскочил с кресла.

– Но почему? Любой ведь…

– Сядь, – резко сказал Васильич. – Во-первых, молодые люди, мы не «Брейк-ньюс», чтобы подставляться под дубинки и сроки ради эксклюзива. Во-вторых, информацию надо как минимум проверить – мало ли кто, что и кому сказал? Если я напишу, что мой источник в Кремле сообщил о том, что правительство переселяется на Луну, вы тут же броситесь писать об этом репортаж?!

Олег прикрыл глаза рукой. Он вдруг почувствовал себя очень уставшим.

– А если это и правда, было бы неплохо для начала обзвонить пресс-службы и министерства, и театра – и узнать их версию того, что происходит, – Васильич покачал головой и сделал большой глоток кофе. Потом отвернулся обратно к монитору и спрятал пышные усы под мозолистой ладонью. – Можете идти. Оба.

Олег предложил Саше подождать его в коридоре, но та молча вышла из редакции, разве что дверью не хлопнула. Олег вздохнул и направился в кабинет, занятый отделом культуры. За столом на фоне обклеенной стикерами пробковой доски сидела завотделом Варвара Шпаликова и бойко перестукивала по клавиатуре, воспроизводя не то Римского-Корсакова, не то Берлиоза.

– Олежа, у меня к тебе будет просьба, – с ходу, без приветствия и вступления, начала она.

Став «репортером без стола», Олег подрядился писать сразу для нескольких редакций. Выходило забавно: однажды в коридоре он столкнулся лицом к лицу с редакторами политики и культуры, и оба бросились давать ему задание. Впрочем, по большей части всё равно занимался зрелищами: судами и театром.

– Вы по поводу обысков в театре Шевченко, Варвара Дмитриевна? – с надеждой уточнил Олег. Раз уж Саше не поручили, то, может быть, он…

– А? О, нет, там опять какие-то разборки внутренние, – отмахнулась редактор. – У меня есть кое-что поинтереснее.

Шпаликова (она просила называть себя по фамилии) извлекла из принтера свежую распечатку и передала Олегу. Со страниц на него глянули унылые глаза режиссера Черновдовина – ранее популярного в либеральных кругах артиста, а теперь доверенного лица муниципального депутата района Замоскворечье. В новости говорилось, что Черновдовин занимается съемками сериала и постановкой спектакля по Достоевскому.

– Сегодня предпремьера. Пойдешь? – И, не дожидаясь ответа, протянула Олегу картонку. – Держи.

Олег повертел в руках пригласительный со скверно пропечатанным текстом и спросил с ноткой надежды:

– Варвара Дмитриевна, а может, все-таки Шевченко? Обыски в театре – это же дичь, такое в первый раз с Союза, наверно, и даже если это такая формальность…

– По этому поводу не знаю, – отрезала Шпаликова, возвращаясь к монитору. – Звучит интересно… Но когда они придут туда с обыском, не знает никто ж? А вообще – это к Васильичу, он лучше подскажет.

Олег кивнул и вышел из кабинета, пряча в карман скрученную в трубочку распечатку и пригласительный.

– Это что там у тебя?

По коридору шла Элина Свечева – глава отдела судебной информации, с каре, крашенным медью, в больших черных очках и джинсовой юбке, которая едва доставала до покрасневших коленок. Элине было едва за тридцать, но материалов она выдавала больше, чем, кажется, любой сотрудник редакции.

– Привет. Это… театральное.

– А-а-а. Серьезные штуки, – сказала Элина, нарочито плохо замаскировав иронию. – Ты про театр Шевченко слышал?

– Угу.

– Надо быть готовым к тому, что они не только гендира задержат, но еще кого-нибудь. Будь на подхвате, ок? – и, не дожидаясь ответа: – А что за девочка с тобой приходила?

Олег вкратце обрисовал Сашину ситуацию и их фиаско в кабинете Васильича.

– Вы не в самое удачное время зашли – он только сегодня согласился не выставлять свою кандидатуру на главреда, – улыбнулась Элина. – Рвал и метал утром. Лучше бы через пару дней… А знаешь что? Я сама с ним поговорю, а пока можешь кое-что мне пообещать?

– Что именно?

Элина глянула на него поверх солнцезащитных очков и перестала напоминать стрекозу.

– Не делайте с Сашей никаких глупостей, ОК? Не надо лезть на рожон, чтобы что-то кому-то доказать. Договор?

Договор-то договор, только кто сказал, что у него получится уговорить Сашу, подумал Олег. Но вслух этого не сказал.

Дул теплый ветер, когда Олег выбрался из редакции. Саша его все-таки дождалась – и сейчас задумчиво курила на крыльце. Олег ожидал, что Саша выдаст какую-нибудь трехэтажную конструкцию, – но она лишь оглядела урну, облепленную черными пятнами от бычков, и твердо сказала:

– Буду бросать курить. Второй раз. Теперь уже серьезно.

Вишня с кислинкой и теплый ветер. Сейчас она уйдет – и дальше что? Увидятся ли они еще когда-нибудь, раз уж дело не выгорело?

– Прости, я не думал, что он так…

Саша улыбнулась. Улыбка у нее была легкая, но быстро исчезавшая. Она как-то научилась быстро скрадывать ее: раз – и вот уже серьезная, насупившаяся, ногами быстро проматывает асфальт.

– Всё ОК. Он из тех чуваков, которые держатся за старое, даже когда все вокруг понимают, что это старое уже не вернуть.

– Ты не всё о нем знаешь, – сказал вдруг Олег. – О Васильиче.

Саша обернулась.

– В каком это смысле? Он к стажеркам подкатывает?

– Да нет. Помнишь историю, как генерал СК приказал одного журналиста вывезти в лес за его расследование и закопать, если он не откажется от публикации?

Саша наморщила лоб, пытаясь где-то в тысячах просмотренных новостей за последние годы обнаружить ту самую единственную строчку, которая, встретившись в ленте, ужасает первые минут пять, пока ее не сменит следующая.

– Ну…

– Так вот, этим журналистом был Васильич.

– И, наверно, эта поучительная история должна доказать, что мне стоит прислушаться к этому твоему Васильичу и не делать журналистскую, блин, работу? Только потому, что дядя с погонами ему устроил вечеринку в стиле девяностых?

Олег вздохнул. Саше хотелось мести – и чем быстрее, тем лучше. А он средствами для мести ее обеспечить не мог.

Они молча дошли до бульвара. Панки на лавочках исполняли репертуар российских радиостанций нулевых – смешными, пьяными голосами. Когда молчание стало слишком тягостным, Олег снова начал вяло спорить.

– Тебя даже вытащить оттуда некому будет, – настаивал он. – Если тебя схватят менты и отправят в отделение, никто…

Она остановилась и резко обернулась. Внешне спокойная, но веки дергаются и руки сжаты за спиной.

– В этом и смысл, – сказала она как можно тише, но таким тоном, словно объясняла конспирологу строение атома. – Пойти туда без корочки. И редзадания. Увидеть событие так, как увидел бы другой человек, если бы… Если бы он просто оказался там на месте. В этом же и есть журналистика – проникать туда, куда все хотят добраться, но не у всех есть возможность! Разве не так?

– Так, но при условии, что тылы прикрыты. – Олег поглубже надвинул шляпу на глаза. Солнце светило в лицо слишком ярко, лучи словно норовили поселиться у него на внутренней стороне век. – А ты мало того что лезешь на рожон – еще и не хочешь обеспокоиться элементарными…

– Это. Мое. Право. И твое. Как гражданина, – отчеканила Саша. – Еще не всех в этой стране удалось запугать!

И не успел Олег сказать хоть слово, Саша сказала:

– Я могу показать нагляднее!

Она подошла к ближайшему дереву, поставила левую ногу на ствол и, чуть подпрыгнув, повисла на ближайшей ветке, словно готовая выполнять норматив по подтягиванию.

– Эй, ты собралась…

Саша не слушала. Согнув локти, она подтянулась, играючи вынесла тело вверх – так, словно проделывала этот трюк уже сотни раз, и уселась прямо на ветке.

– И что, ты думаешь, что залезть в набитый ментами театр – то же самое, что залезть на дерево?

Саша дотронулась пальцами до листа – какого-то не по-летнему желтушного, будто заболевшего чем-то.

– Вот видишь листок? А теперь лови.

Она сорвала и пустила его по ветру. Лист сначала мягко планировал, но потом налетевшим порывом ветра его сорвало с намеченной траектории и понесло прочь, в сторону памятника Грибоедову и надрывающих глотки панков.

– Можешь спокойно висеть себе на дереве и желтеть, пока сам не заметишь, как наступит смерть. Дальше ты упадешь на землю и тебя сгребут в мешок. Вон тот чувак сгребет, например, – она махнула рукой в сторону человека в сине-оранжевой спецовке, который собирал мусор в большой полиэтиленовый мешок. – А можешь взять и полететь – навстречу чему-то неизвестному. Просто потому, что так надо.

– Романтично. Пока тебя не сгребет ветер, – буркнул Олег. – И не впечатает в какую-нибудь стену. Или не разорвет о шины. Всё равно ты сам сделать ничего не можешь. Ну, если продолжать аналогию с листом.

Саша хмыкнула и отвернулась на мгновение, как будто заметила что-то вдалеке.

– По мне уж лучше так, чем сидеть на жопе ровно. Но есть и другой вариант.

Она обхватила рукой ветку и потянула со всей силы на себя, так, что ветка издала старушечье «и-и-и-и». В следующую секунду Сашу уже было не различить за опахалом из листьев.

– Например, вот так можно спрятаться от проблем, в случае чего!

Олег хотел сохранять серьезность, но не выдержал и рассмеялся.

– Ну, если я в твоем раскладе символизирую проблемы, – сказал он, – то я ведь всё равно в курсе, что ты сидишь на ветке. Просто мне тебя плохо видно – но я всё равно знаю, что ты там.

– Эй, молодые люди! – Как бы в подтверждение слов Олега, донеслось откуда-то со стороны.

Почти не сговариваясь, Олег с Сашей бросились в сторону метро. Они даже не увидели, кто их окликнул: это мог быть тот же мужик в спецовке, – и остановились только возле памятника Грибоедову.

Тут Саша впервые за сегодня улыбнулась. Олег подумал, что улыбка у нее была очень красивой.

– Мне на красную. А тебе?

– Мне тоже, но в другую сторону…

– Давай ты не будешь за меня решать, в какую сторону мне?..

Олег не нашелся, что ответить.

…Нужно было попробовать в последний раз. Если не убедить – то хотя бы успокоить совесть.

Олегу не нравилось, что шум в голове и шум метро слипались в один ритмичный верлибр, который гудел громче любых рациональных мыслей.

– Саш, только, пожалуйста, – московское метро всегда нужно перекрикивать, чтобы что-то сказать, словно поезда и дорогой мрамор станций лучше тебя знают, какие звуки надо транслировать, а какие нет, – пожалуйста, не ходи туда. Мы еще уломаем Васильича. Может быть, Элина, мой редактор, поговорит с ним…

– Я не хочу никого уламывать! – крикнула Саша под аккомпанемент приближающегося поезда. Олег хотел было возразить – но Саши на платформе уже не было, а вокруг были спешащие с работы люди, пытающиеся обогнать ветер заполненных до отказа вагонов, но тот, кто желает обогнать ветер, вызывает лишь снисходительную улыбку.

Остался только запах духов с ароматом вишни и кардамона. Олегу вдруг захотелось последовать за этим запахом, сесть не на свое направление и поехать куда-то в сторону «Бульвара Рокоссовского» – до того момента, пока запах не затеряется окончательно между кожаных сидений и натертых тысячей ладоней стальных поручней метро.

И тогда Олегу стало страшно.

Саша

Но Саша поехала не домой.

Она вышла на «Преображенке», как обычно, но пошла в другую сторону.

Заглянула в супермаркет, купила пакет персиков, фундука и плитку шоколада со вкусом апельсина, кофе и зубную пасту. Про фторурацил, главное, не забыла. Забыла только про бритву, но времени оставалось так мало, что решила не возвращаться. Сделалось грустно.

Солнце пряталось среди бело-синих облаков, скрывая лучи. Это был просто белый диск в небе – елочная игрушка, которую забыли снять с ветки после праздника.

Саша перешла мост, потом перебежала дорогу под аккомпанемент сигналящих авто и ругающихся водителей, и вышла на искомую улицу. На мгновение ей пришлось остановиться, прислонившись к стене какого-то заброшенного предприятия. Улица вдруг поплыла куда-то в сторону, всплыли синие и красные круги, расходившиеся концентрически, – и Саша замерла, задержав дыхание и сосредоточившись на ощущениях. Всё, как советовал терапевт.

Сначала сосредоточься на пяти вещах, которые ты слышишь. Далеком перестуке вагонов поезда. Ровном гуле машин, похожем на белый шум канала, настроенного на пустую частоту. На фальцете подростка, тарахтящего о «Майнкрафте». На цокающих по жженой мостовой каблуках.

Она сможет его вызволить. Сможет. На этой дурацкой судье в «Bosco» всё не закончится. Но для начала… Для начала ей нужно сделать кое-что еще. И сделать быстро.

Вопрос в том, что́ на это скажет отец.

И скажет ли что-то вообще? После того вечера с летающими бокалами они были не то чтобы лучшими собеседниками – даже в те редкие моменты, когда руководство «Матросской Тишины» разрешало свидания.

Но сначала надо было сделать передачку. На свидании делать передачки нельзя – Саша хорошо это усвоила однажды, когда лекарство не удалось передать из рук в руки, и пришлось выстаивать долгую вечернюю очередь, чтобы вручить субтильной сотруднице мятый рецепт.

В этот раз без очереди тоже не обошлось. В коридоре с дерматиновыми стульями и шелушащейся штукатуркой было очень душно; где-то работал вентилятор, но спасал он плохо.

– А кто последний?

– После меня будешь… Ты к парню?

– Нет, к отцу.

– Ого, повезло ему. А что у тебя там, персики?

– А что? Персики, сахар.

– Девушка, с сахаром не принимают.

– В смысле не принимают? Почему? А как чай пить?

– А вот как хочешь, так и пей. Не принимают и всё.

– Сахар нельзя, полуфабрикаты нельзя, мед только в прозрачной таре…

– Да-да, меня из-за этого развернули в апреле. Принесла книжку почитать ему, Бодрийяра, ну меня и послали. Говорю, ну к экзамену подготовиться нельзя, что ли? Не, говорит, пусть пользуется библиотекой изолятора.

– Жесть.

– Не, он всё равно на экзамен не попал, срок содержания продлили.

– У моего так бизнес накрылся. Посадили, только партнер на свободе остался, но тот контракты потерял.

– А долго ждать?

– Быстро двигается.

– Да, в этот раз быстро, а иногда и по шесть часов маринуют.

– Шесть?..

– Это еще ничего. Это еще спасибо, что передать можно. Скоро и передачи закроют, наверно. Без права переписки и всё такое.

– Ну да, только с адвокатом и можно попасть на встречу.

– Мне вот запретили журналы приносить, представляете? Мол, не положено.

– А какая статья?

– Два восемь два.

– Тогда понятно. Странно, что сюда отправили, а не в «Лефортово».

– «Лефортово» забито, говорят.

– Оно всегда забито, зато там камеры меньше, не то что в этой…

– Простите, а не знаете, как тут с лечением в больнице?

– Ну лечиться приходить явно не сюда надо.

– Ха-ха-хах.

– Да я понимаю, но у отца рак, и его только недавно в больницу определили.

– Ого, кошмар!

– Сочувствую вам очень.

– Не очень у них с лечением, если честно. У сестры муж здесь лежал с туберкулезом, еле выкарабкался. И то только потому, что меру пресечения сменили.

– Сколько заплатил?

– Да сами отменили вроде. Про него в газете написали, и судья струхнул. Типа того.

– Девушка, в заявлении напишите обязательно, в какой дозировке и как часто принимать лекарство ваше.

– А что, они там не знают?

– Ну… Вы напишите.

– Ладно. А ручка есть у кого-то, ручка?

– Засрали всё своими западными мультфильмами. Вот раньше мультики были: Винни-пух, Простоквашино…

– У вас есть ручка с Простоквашино? А с Винни-Пухом? А просто ручка?

– Что?

– Ну и всё.

– Господи, еще этих разговоров я тут не наслушалась.

– А долго там, никто не знает?

– Следующий! Проходите следующий на передачу!

– О, быстрее пошло дело.

– Да в будние всегда так, это ближе к выходным больше людей – меньше окно для передач.

– У моего лекция в это время должна была быть, эх…

– Можно попросить по видеосвязи провести, наверно.

– Да его уволили еще зимой. Чего, боятся все.

– Моего тоже с работы уволили, финдиректором был. Правда, опаздывал еще много, но уволили только как в «Тишину» попал.

– Учебники еще дорогие стали, книги. Книгу сейчас дешевле тыщи не найдешь иногда.

– У меня вся зарплата на учебники в школу уходит, и конца этому не видно.

– А кого у вас тут?

– Брата. А у него две дочери – ну куда их? С нами живут.

– Катавасия, наверно?

– Не то слово.

– Бумаги заполнять не забываем! Бумаги! Вон ручки лежат!

– Да они засохли все… Девушка, вы скоро?

– Я почти, сейчас…

– Одета еще во всё черное, как на траур… Вы в курсе, что это плохая примета?

– Оставьте в покое уже девочку, у нее отец болен.

– А я о чем! Отец болен, а она уже хоронит!

– Доебались до мышей, ей-богу. До мыши.

– Давайте следующий, кто там!

– А кто последний, девочки?

До Саши добрались через час.

Рыжеволосая сотрудница с родинкой на подбородке критично осмотрела пакет с двумя розовощекими зайцами, потом покопалась в содержимом, что-то пробурчала себе под нос. Потом сверилась со списком, который Саша записала на бланке. Саша ждала, что сотрудница начнет его обнюхивать, но вместо этого она спросила:

– У вас персики почему не в таре?

– Так я только что в магазине купила, – опешила Саша.

– Не положено. Надо в таре.

– Но откуда я возьму ее, тару?!

– Тогда без персиков, – сухо сказала сотрудница. – Или без передачки вообще.

Саша сжала и разжала кулак. На ладони остались красные отметины от ногтей.

– Отцу вынесли приговор, он скоро уедет. Это последняя передачка. Неужели вы не сделаете исключение?

Сотрудница долго молчала, глядя прямо на нее. Взгляд был странный: как будто по ту сторону серых глаз что-то шевелилось, какая-то мысль, но снаружи сотрудница оставалась непроницаемой. Наконец она молча достала из пакета три персика (и три осталось), а потом показала пять пальцев на руке.

– Да у меня нет столько! – опешила Саша. – У меня на карте всего полторы тысячи осталось, и я…

Сотрудница подумала и покачала головой.

Саша вздохнула. Ну, ничего справится как-нибудь. Хорошо, что дома гречка есть.

В изоляторе стоял запах хлорки от помытого пола. Откуда-то тянуло горячей жареной рыбой: обед. Колени вспотели. Почему-то вспомнилось лето, когда-то давно: она сидит на песке, прижав голову к коленям, слушает, как фырчит море, где-то вдалеке орут чайки, да так, что кажется, будто кто-то мучается в агонии. Она кладет руку на песок и чувствует, как он липнет к мокрым от морской воды ладоням. Больше всего ей тогда хотелось, чтобы пляж оказался всего лишь нижним сосудом песочных часов, которые сейчас кто-то перевернет, чтобы измерить время, пока готовится ужин, – и всё это исчезнет, и не нужно будет слизывать с коленок собственные слёзы и слушать, как где-то смеются дети.

В коридоре плакали женщина в бордовом хиджабе и другая, рыжая, волосы горшком, в розовой рубашке, которая перебирала сухими пальцами юбку и что-то бормотала, глядя перед собой в стену.

Очередь на свидания дошла до Саши где-то через час. За спиной закрылась железная дверь, и Сашу повели по коридору, за поворотом которого встретились еще несколько надзирателей. Двое вели в наручниках понурого подследственного с осунувшимся бледным лицом, заросшего короткой щетиной. Зэк то открывал, то закрывал глаза, и вообще выглядел сонным. Надзиратели не обращали на него никакого внимания и обсуждали Украину. Потом из-за поворота появился офицер с громадным, выпирающим из штанов брюхом, и препровождавшая Сашу поинтересовалась, не собирается ли он сегодня дежурить на втором этаже, где заключенные делали ремонт.

– Пф, нашли дебила, – мотая ключами, на ходу бросил надзиратель. – Я, понимаешь, Полиночка, не для того бунты в ИК номер три города Воронежа подавлял, чтобы теперь такой хуйней страдать.

– Но ты ведь еще не дежурил в этом месяце! – с мягким укором сказала она.

Офицер замедлил шаг.

– Хочешь, чтобы я за тебя заступил?

– Ну…

Пузатый фсиновец в ответ закатил глаза.

– Ла-а-адно, – протянул наконец он, махнув пухлой рукой. – Но с тебя гешефт!

– Базару ноль.

Они прошли вдоль длинного ряда комнат для допросов, пустых и распахнутых настежь: в маленькие решетчатые окна было видно, как облака бегут по подозрительно яркому небу.

Комната для свиданий смахивала на большую семинарскую аудиторию. Даже запах в воздухе висел такой же: пыль и мокрые тряпки, а еще почему-то мел. Во всю стену был установлен ряд кабинок со стеклянными перегородками, которые не мыли, кажется, со времен Союза. Саша зашла в одну из них, смахнула со столешницы смятый бычок и приземлилась на стул, который тут же опасно заскрипел. Отца пока не было. На столешнице, помимо недокуренного бычка, лежала и черная телефонная трубка. Последний раз Саша поднимала такую на даче у тети – там стоял допотопный еще дисковый телефон, и маленькая Саша с ощущением, будто совершает таинственный ритуал, вращала дырчатым диском, а в ответ ей шла тишина.

Отца всё еще не было. Сопровождавшая ее сотрудница, кашлянув и достав из кармана жвачку, встала позади кабины и принялась шумно жевать.

– Простите, а вы не позволите нам?.. – повернулась к ней Саша. – Ну, с глазу на глаз.

Та улыбнулась одним уголком рта и молча покачала головой. Наверняка и аппараты прослушиваются, подумала Саша, уже другими глазами взглянув на черную трубку, подсоединенную к толстому металлическому шнуру, который уходил куда-то в пол.

Полчаса Саша провела, глядя в потолок. Телефон мобильный доставать было нельзя, да и связь здесь всё равно не ловила.

В комнату вошла девушка в хиджабе, которая сидела на скамейке в коридоре. Ввел ее по-военному подтянутый фсиновец со вздувшейся на шее жилой. Когда напротив девушки сел мужчина – смуглый, с густыми черными бровями, в спортивном костюме – и девушка заговорила было не то по-татарски, не то по-чеченски, – фсиновец со всего маху ударил кулаком в стенку кабинки. Ударил смачно, слегка замахнувшись, – ему явно нравилось тренировать кулаки.

– Все переговоры исключительно на государственном языке Российской Федерации, – процедил он.

Секунду спустя девушка продолжила уже по-русски, прокашлявшись.

А потом появился отец.

В СИЗО у него был чехол с косметическими принадлежностями, в том числе бритвой. Но станок сломался, так что Саше нужно было купить новый. Каково бриться сломанным станком, было видно по залепленной пластырем ямочке на подбородке. Отец, кажется, догадался, о чем думает Саша, и произнес, махнув рукой:

– Это фигня. Не мог зеркальце нигде найти.

Пришлось читать по губам, но всё было понятно жестами, практически без слов. Он сел напротив и поднял трубку – движения неуверенные, какие-то дерганые: наверное, волновался, и не знал, как начать разговор.

Отец приложил трубку к уху.

– Я хотела купить тебе бритву, – затараторила Саша. – Но позабыла, зато не забыла купить персиков и орешки, как ты и просил.

– Да всё в порядке, – отец махнул рукой. – Я выменял бритву на сиги.

Щёки бледные и синие какие-то, подумала Саша. Надо будет оперативно выяснить, куда его отправят, чтобы вовремя пересылать лекарства. Мысль, что это может быть их последний разговор, Саша старательно отгоняла. Отгоняла – и сказать сама ничего не могла, будто этот синий цвет и бледность запретили ей говорить.

По регламенту изолятора свидание ограничено тремя часами; и хотя поначалу думаешь, что этого мало, иногда оказывается, что всего спустя какие-то минуты у тебя просто не находится слов.

Отец рассказал об условиях в больнице – приемлемых, за исключением того, что на каждую койку в палате приходилось по два человека, но отца обещали перевести в палату поменьше. Куда повезут, тоже пока было неясно: то им прочили Киров, то Ярославль.

– А как подруга твоя? – спросил Шпак как бы между делом.

Саша на мгновение прикрыла глаза и открыла опять. Она-то надеялась, что до этой темы сегодня не дойдет. Но нет, дошло; рано или поздно то, что не было сказано, сказано должно быть.

– Всё в порядке, – сухо ответила Саша, надеясь, что отец передумает. Он улыбнулся.

– Ты так похожа на маму. Помню, когда мы с ней познакомились, еще когда я был в училище, у нее были точно такие же веснушки, и говорили, что она ими все свои борщи в техникуме перчит…

Хотела бы Саша усмехнуться в унисон, но она понимала, что будет дальше. Плавали – знаем.

– Жаль только, характер тоже мамин… – вздохнул отец. – А наклонности… В кого это только, ума не приложу…

– Пап, ну ты хочешь, чтобы я ушла отсюда? Так и скажи. – Саша чувствовала, как у нее теплеют щеки. – Не для того я приходила, чтобы опять поднимать эту тему. Генетика…

– Да знаю я, что генетика. – Впервые за весь разговор отец посмотрел ей в лицо. – Знаю, не тупой. И чё мне теперь, по стариковской доле вздохнуть нельзя? Что внуков понянчить не придется?

Саша закатила глаза и прикрыла их рукой. Потом открыла и быстро заговорила:

– Я говорила тебе уже раз двести, пап. Мне парни тоже нравятся. Просто сейчас Света…

– Штампа в паспорте никогда не будет у вас со Светой, а значит, и прав на ребенка формально… Как отдали, так и заберут.

– Ты так говоришь, будто мы жениться уже собрались.

Отец постучал по столешнице ногтями, проворчал:

– Спасибо, что не пацана родили, а то записали бы меня еще в обиженные. За такое воспитание…

Начиналась мигрень. Она приходила издалека и ощущалась как предупреждающий грозу спертый воздух и сгущающиеся тучи. Саша зажмурилась, чтобы отогнать мигрень и не закричать. Разбитый сервиз был – в прошлом, запах клея – в настоящем, отцовское дыхание, тихо раскладывающееся на стекле, – тоже.

Саша снова посмотрела на отражающуюся в стекле сотрудницу, но та по-прежнему сидела в телефоне так, будто бы ей было совершенно плевать на их разговор.

Поговорили еще о всяком. Бабушкину операцию решили оплатить, попросив в долг у двоюродного брата отца. Он жил в Питере и держал сеть шиномонтажек. Одно время звал к себе и отца, но тот предпочитал работать честно и безо всякого непотизма – слова он такого не знал, но сам принцип был ему противен. Отцу намекнули, что с его статьей легко «соскочить» на условно-досрочное, но потом не факт, что кто-то его возьмет работать, – это раньше всё равно было, сидел ты или нет, тебя бы приняли на работу. А сейчас, со всей бюрократией и волокитой…

– Даже если выпустят через год, – бормотал отец, – на что жить будем, не знаю даже. Кто возьмет, особенно, – он усмехнулся и показал левую руку; только теперь Саша увидела бинт, плотно стягивающий сразу три пальца, – с таким-то набором инструментов.

– Что случилось?

– Совковая проводка в этих наших СИЗО, вот что. Оно-то конечно, когда привык, то как комарик укусит, но с углями вместо пальцев ходить так себе.

– У них своих электриков нет, что ли?

Отец усмехнулся и глянул на Сашу, прищурившись.

– Свои-то есть, но все бухают. Да и зачем своих мучать, когда есть, – он снова помотал в воздухе перебинтованными пальцами, – чужие?

Саша не помнила, когда они последний раз могли вот так просто поговорить. Чтобы не спорить о Крыме. Не разбирать ее ориентацию. Смеяться чему-то общему. Сейчас между ними была перегородка и металлические провода с подключенным товарищем майором – но казалось, что они стали ближе, чем за последние года три. Казалось, что по этим трубкам можно говорить о чем угодно.

Саша рассказала о Тео – о котенке, которого она подобрала на улице; за полгода тот вымахал до размеров компактного льва. О подготовке документов для деканата, который, впрочем, вряд ли примет во внимание новые обстоятельства ее жизни и, скорее всего, не переведет Сашу на бюджет. А еще ей отказали в работе в «Будущей газете», но она хочет попробовать писать на фрилансе.

– Фри… чем?

– То есть, работать на себя.

– А что, в другие издания не берут?

– Не так много приличных изданий платят зарплату, – сказала она. – Особенно на старте.

Отец нахмурился и почесал подбородок.

– Ну я в таком не смыслю нихрена, но, э-э-э-э… – он почесал подбородок. – «МК» ведь хорошая газета?

Саша вздохнула.

– Я подумаю, пап. Кстати, слышал о театре имени Шевченко?

– Нет. В мое время только о Таганке говорили.

– Там сейчас арестовали гендиректора. И, говорят, будут обыски. Я хочу написать о них! – Саша подалась вперед. – В очереди тут подсказали идею. Написать о чем-то таком громком, чтобы сделать себе имя.

Отец ее слушал, но в то же время был будто где-то очень-очень далеко.

– А потом смотри, материал разойдется, я стану известной и смогу написать о тебе. Это сработает! – Она затараторила, глядя, как отец опускает голову и, качая ей, проводит рукой по несуществующим волосам. – Были случаи, когда истории расходились, и жертв выпускали по УДО. Ну, или дело пересматривали, но это совсем редко. А ты сможешь выйти раньше!

После пары минут молчания отец произнес:

– Ваше поколение, оно же такое. Насмотритесь сериалов и…

– Не такое, пап. Нормальные мы. А больше, чем бабушка, сериалы в нашей семье никто не смотрит.

Отец хохотнул от души, даже хрюкнув, – он этой привычки страшно смущался там, снаружи, но Саше она казалась даже милой. Он сразу становился как будто человечнее, что ли.

– Это да. Как включит телик, так и не отлипает. Хоть за ней его в поликлинику носи. – Однако он снова посуровел. – У меня есть к тебе просьба.

Саша закатила глаза.

– Ты просто не знаешь, – сказал он спокойно. – Не знаешь, что тут происходит. Вообще. Как и что делают с людьми, которые бузят. Точнее, что могут с ними сделать. Ты думаешь, так просто напишешь в газету – и всё? Мне все будут рады, красную ковровую дорожку постелют, ворота колонии откроют…

– Это не газета, – попыталась возразить Саша. – В интернете всё больше историй о несправедливо осужденных, и если бы удалось…

– Александра. Давай закроем эту тему. Ты ничего не будешь писать и найдешь нормальную работу. А когда я вернусь, там посмотрим. Хорошо поняла? – Он поднял на нее глаза.

– Я добилась для тебя больницы, – ответила Саша. – И ничего с тобой не было, хотя я много, много писала начальнику колонии.

– Здесь Москва. И это изолятор. Это не бузотерство на зоне, которое ты предлагаешь. Знаешь, как будет? – Отец откинулся на спинке стула. – Вот ты напишешь свою статью. Начальник увидит. Тут же перепишут мне рак со второй стадии на третью. Справочку черканут. Мол, в нашем прохладном воздухе пациент пошел на поправку. И всё. И никаких лекарств и процедур. Этого хочешь?

Саша вздохнула.

– Хорошо. Не буду.

– Надеюсь, мы друг друга поняли.

Саша чувствовала себя очень усталой. Словно человек, весь год проработавший без отпуска и вдруг осознавший, что не может подняться с кровати и идти на работу. Ее будто приварили к стулу.

Как попрощались и как отца увели, Саша не запомнила.

На скамейке у подъезда, где принимали передачки, рыдала женщина. Другая, помладше, – дочь, возможно, – пыталась ее успокоить и всё доставала влажные салфетки из маленькой упаковки, и салфетки всё не заканчивались, словно тряпочки из рукава фокусника. Рядом с ними сидел мужчина – кажется, не имевший к обеим женщинам никакого отношения. Словно почувствовав на себя Сашин взгляд, он полуобернулся – лицо у него было рябое и какое-то квадратное, с широким носом, – и посмотрел прямо на нее. У мужчины не было одного глаза. Саша вздрогнула и поторопилась уйти, больше не оглядываясь.

Ближе к мосту Саше показалось, что пошел снег, и она даже попробовала ловить снежинки языком, словно героиня какого-нибудь романтического фильма нулевых с рейтингом шестьдесят пять на «томатах» – но потом поняла, что это не снег, а тополиный пух.

А следом пришло смс от Олега. За этот час – уже третья. Влюбленная, конечно.

Саша облокотилась о парапет моста – и заплакала.

Стригоев

Фомин вышел из кабинета начальника за пять минут до обеденного перерыва, хорошенько выматерился – достаточно громко, чтобы маты услышал весь коридор, – и направился прочь, к лифту, где ждали еще двое коллег.

Теперь лифт ждали втроем. В неловкой тишине было слышно, как по линолеуму медленно ползут солнечные лучи.

– Не лучший день, да? – робко спросил молодой следователь. Он был моложе Фомина лет на пятнадцать.

Фомин глянул на него поверх прямоугольных линз и сказал:

– Лучше и не спрашивать. – Лифт всё не приезжал. – Вы давно на службе?

– Второй год. – Молодой сотрудник показал синий томик дела у него в руке, корявенько подшитый. – Вот, над убийством работаем.

– Угу. А теперь представьте, что вот вы расследуете убийство, и у вас всё получается: вещдоки есть, свидетели, дело вот-вот можно прокурору отправлять, – а потом у вас забирают дело.

Молодой следователь захлопал глазами.

– В каком смысле – забирают?..

– А вот так. Сегодня дело у тебя, а завтра – в ГСУ по Москве, а ты изволь встать по струночке, отдать честь и идти шить мундиры долбаным кадетам, или чем там сейчас вместо расследования дел занимаются.

Фомин почувствовал, что закипает, и замолк.

– Н-но я служил в кадетском…

Оно и видно. Форма тщательно выглажена, прилизанная прическа. Интересно только, сколько дел он сможет раскрыть. Вот серьезно.

– Лучше забудь то, чему тебя учили в кадетах, – вздохнул Фомин. – И чем скорее ты это сделаешь, тем будет лучше.

Другая следовательница, полноватая, похожая чем-то на Прасковью, подчиненную Фомина, не проронила ни слова.

Фомин вышел на своем этаже и, бормоча под нос ругательства, направился к себе в кабинет, с трудом удержавшись от того, чтобы въебать по кулеру с водой кулаком.

Теперь средний срок службы стал три года. Через три года молодой следователь идет на повышение или уходит куда-нибудь на вольные хлеба – успел-то связями обзавестись за это время. А Фомин пахал-пахал, нюхал говно алкоголиков по ночам, и что? А ничего. Спина болит, печень лечит таблетками, – да две медали и погоны. Всё. А с криминальной техникой что устроили за одиннадцать лет? Теперь ты не просто должен фотокамеру и фототаблицы предъявлять, ты еще должен длинные обоснования их применению описывать. Протоколы-протоколы, а я маленький такой.

Главное – бумагой обложиться, чтобы не наругали. Пытался вот Фомин сказать, что нельзя так молодых нагружать, что нельзя на одну душу спихивать материалы по стольким делам – ну и что, послушали его, Фомина? Нет, зато строить кадетские корпуса готовы, кто во что горазд. Недавно вот по ящику сказали – будут следственные казачьи кадетские корпуса делать. И школы юного следователя, блять. Скоро вокруг все следователи будут, нехорошо усмехнулся Фомин, только преступления раскрывать будет некому. И всё в таком духе: подшефные детские дома, приюты для животных, участие в параде на 9 Мая, сходить всем на выборы (и членам семей!) и доложить до полудня, участие в рассмотрении представлений… Конечно, всё это куда важнее предварительного следствия.

Дело как-то раз третий месяц расследовалось по невыплате заработной платы на предприятии. Назначали экспертизу. Молодой следак вопросы эксперту задает один тупее другого. Выплачивалась ли заработная плата. Как? Ты разве не в курсе? Ты уже дело возбудил – но до сих пор не разобрался, платили зарплату или нет? Сидит и глазами моргает. А если бы Фомина рядом не было? Выяснял бы, в какой валюте зарплату платили? В монгольских тугриках, блин.

Мало таких осталось, как Фомин, мало. Идейные уходили в адвокатуру или там в прокуратуру, хотя тоже без особого успеха. Кто-то – в бизнес. Один Фомин вот – сидит, как лох, перепрыгивает с одного дела на другое. Играют с ним, как с куклой.

Вот у него было дело с девелоперами. Один из них оказался мужем судьи – ну мало ли, бывает, хотя Фомин не любил вести дела против родственников людей при должности: сразу начинается – а кто копает, кто вам заплатил, давайте я перебью и проч. Но это терпимо, это можно вынести. Тут получилось хуже: на следующий день после того, как второй подозреваемый перекантовался ночью в отделении, и когда первому надо было продлевать срок содержания под стражей, дело внезапно забирают у Фомина – вполне зарекомендовавшего себя следователя – и передают столичному главку. В ответ же на вопросы Фомин получает одни «Не ну чё ты, Леша», «Леш, ну ты же понимаешь…».

Нет, он не понимал.

Фомин зашел в кабинет, прошагал мимо уставленных архивными папками полок, сел за стол. Игрушечная собачка возле монитора вопросительно трясла головой.

– Они охуели, – сказал ей Фомин. Собачка понимающе кивнула, высунув язык.

Вместе с порывом ветра в кабинет влетела Прасковья. Постриглась по какому-то случаю: вместо кос у нее теперь было каре.

Фомин открыл верхний ящик стола и извлек оттуда пачку «Pall Mall».

– Будешь?

– Нет, спасибо. Тут у меня для вас папка…

Фомин поднял голову.

– Что еще за дела?

Прасковья поежилась, опасаясь очередного взрыва шефа.

– Когда вы ушли, начальник попросил меня к себе и велел вам передать. Вроде как что-то срочное.

Фомин протянул руку, открыл папку с очередным делом, пробежался глазами. Сильно удивился, но не подал виду.

– Ничего не понимаю. – Он отбросил папку на стол, снял очки и выпустил воздух из надутых щек. – Сначала они забирают у меня одно дело, какое-то простенькое, фиговое, наверх в ГСУ. Теперь они присылают вот эту вот хуятень… Понимаешь, что это, Прось? Хуятень, и никто мне ничего не объясняет! – Он швырнул папку на стол. – Тебе хоть сказали, откуда оно взялось?

Прасковья отрицательно покачала головой. Фомин затянулся, прокашлялся. Стол вместе с раскрытыми материалами дела накрыло дымом.

– Если бы кто-нибудь мне сказал, мать его, кто придумывает приключения на мою голову, и показал этого человека, я бы…

Но Фомин не знал, что бы он сделал с таким человеком, и подозревал, что, даже если бы имя этого человека повесили прямо над его кабинетом, над его вотчиной, ему бы и тогда никто ничего не сказал, – а только радостно шептались бы за спиной: как здорово нашего арбатского качка облапошили.

Олег

К этой могиле на перепятовском кладбище он приходил раз в полгода, и каждый раз с трудом припоминал, как ее, собственно, искать. Русская культура, созданная в соприкосновении с лесом, любит воскрешать лес – в разных ипостасях: в виде ли новых панельных муравейников, административных управлений и отделов департаментов – и в виде кладбищ, да. Кресты – деревья, ряды могил – рощи, а дорожки между ними – как просеки. Когда идет дождь и иссушенное солнцем дерево крестов намокает, запах стоит почти такой же, как и в лесу: древесный, смешанный с землей и увядшими цветами.

Среди этого запаха и бродил Олег, каждый раз забывая, к какой улице (четвертой с конца) и какому ряду (тринадцатому) ему надо подойти, чтобы увидеть козырек другой могилы, богатой, крытой красной черепицей и окруженной высокой кованой оградой, как будто родители похороненного там подростка беспокоились, чтобы могилу никто не украл. И вот тогда, если пройти чуть наискосок, меж двух безымянных могил, раздвинуть заросли тысячелистника и переступить низкий синий заборчик, можно увидеть тот самый крест без обратного адреса, на котором…

Началось всё задолго до этого. Лет десять назад. Уже больше.

Тогда преподававшая обществознание адвокат, которую пригласили вместо свалившегося с аппендицитом аспиранта педфака, попросила поднять руку тех, кто хотел бы в свободное время сходить с ней и посмотреть суд. С перспективой стать помощником в будущем. Олег любил посоревноваться, особенно посоревноваться интеллектуально, поэтому с готовностью откликнулся.

Оксана Игоревна, в отличие от учителей, была с учениками на «вы» и не чуралась называть их «коллегами». А еще она вовсе не выглядела на свои сорок-с-хвостиком с ее мелированным каре, энергичными движениями маленьких аккуратных рук и глазами двадцатилетней девушки, вокруг которых морщинки появились будто по недоразумению. Носила casual, туфлям предпочитала кроссовки, пила много кофе, безо всяких смесей или видов молока, и носила с собой красивый термос, который к концу дня оказывался опустошен. Помимо термоса, Оксана Игоревна не расставалась с красной папкой на кольцах, которая при каждой их с Олегом встрече всё больше и больше пухла, но Олег тогда не придал этому значения. Очень зря не придал.

…А суд оказался не тем, чего все они ожидали. А многие ожидали что-то вроде процессов из американских фильмов – беспощадный к судье и остроумный адвокат, не менее хитрый и расчетливый прокурор, стук молоточков по столу, «возражаю, ваша честь», вспышки фотокамер и так далее. На деле – маленькая комната, ничем почти не отличающаяся от скучных школьных кабинетов, разве что в кабинетах – пока – не ставят решетку.

Тут за решеткой сидели двое парней возрастом едва старше двадцати. Адвокат пытался доказывать, что его подзащитные не имеют никакого отношения к убийству местного пьяницы, они даже переписывались во время убийства и обменивались смайлами, а то, что оба молодых человека живут рядом с местом убийства, – всего лишь случайность. Прокурор – вовсе не харизматичный злодей в черном костюме, а растерянный паренек едва ли старше тех, кто сидел за решеткой, – мямлил и постоянно косился в бумаги, чтобы сказать хоть фразу. А вот представительница потерпевшего – того самого забулдыги, который умер в больнице от побоев, – вгрызалась в защиту и, хотя слабо вредила доводам адвоката, донимала экспертов из МВД вопросами: нельзя ли, например, задним числом редактировать переписку, нельзя ли проверить точное местоположение обвиняемых в момент убийства; многозначительно хмыкала на рассказ каждого из обвиняемых о том, где они находились в момент совершения преступления и сразу после (катались по городу, подвозили подружку одного из них домой после небольшой тусы у торгового центра, ничего такого). И главное: спустя три часа в суде появился, как черт из табакерки, свидетель обвинения, который стал рассказывать о том, как он оказался не в том месте не в то время и увидел преступление. По мере его рассказа Олег всё больше хмурился, но вслух ничего говорить не стал: слушатель, все-таки, не на стороне адвоката.

В итоге четверо одноклассников Олега вышли из суда с тяжелым чувством и еще более тяжелой головой, и по дороге домой болтали на отвлеченные темы. О суде так никто и не вспомнил – ни в тот же вечер, ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.

А вот Олег делился с Оксаной Игоревной своими соображениями.

– Свидетель говорил, что видел, как они вышли на пешеходную дорожку на Карепина и там набросились с бутылкой на потерпевшего, – бормотал Олег, водя пальцем по карте в приложении. – Но ведь это невозможно! Карепина же оттуда в трех километрах. Там на маршрутке ехать минут десять. Да и, кажется, остановки «Танцевальный клуб» у нас нет, – он посмотрел на Оксану Игоревну, нахмурившись, – или я ошибаюсь?

…После того осеннего вечера Оксана Игоревна и взяла его в помощники.

Задания попадались разные: там контрагентов клиента проверить, тут рассчитать время, в какое была украдена вещь, чтобы вычислить истинного вора. Олег уходил в эти занятия с головой, забирая иногда папки из офиса Оксаны Игоревны на дом и засиживаясь с ними до раннего утра. Ему нравилось думать, что каждый проведенный над бумагами час делает жизнь в их городе немного лучше, пусть и большинству жителей, ездящих на заработки в столицу, на родное Перепятово было наплевать.

И все-таки было что-то, что от Олегова взгляда укрывалось. И он сам не понимал: то ли у него паранойя, то ли с Оксаной Игоревной и впрямь что-то не так. С каждой неделей она как будто уменьшалась, бледнела, всё реже улыбалась; однажды ему пришлось учтиво простоять десять минут у кабинета, прежде чем он вошел, услышав плач. Адвокат отмахивалась и уверяла его, что всё в порядке; между тем ярко-алая папочка, та самая, на которую Олег обратил внимание в первую их встречу, всё больше и больше пухла, и в какой-то момент к ней присоединилась вторая, а потом и третья. Однажды Олегу вообще приснилось, как он бежит вверх по эскалатору внутри какой-то высокой башни с модерновыми стенами из плексигласа и тянет за собой ту самую красную папочку, которая становится всё тяжелее и тяжелее, а где-то позади, гремя сапогами, за ним несется черный человек. Черный в буквальном смысле – тень, мерцающее ничто, лающее кому-то приказы и баламутящее воздух стуком каблуков по металлу. В конце концов папка становилась настолько тяжелой, что Олег ронял ее на пол и не мог больше тащить, и тогда черный человек оказывался совсем близко, а потом в башне внезапно выключали свет, и оставался только мрак, стук каблуков и ветер, швыряющий листья и капли дождя в прозрачные стены.

Но наступил тот день, когда Оксана Игоревна решила наконец рассказать ученику о деле из красной папки, которое довело ее до психотерапевта – одного из первых, кстати, кто принимал клиентов прямо в Перепятово.

Мэр города Андрей Шамсуров владел в Перепятово тремя крупными земельными участками и парочкой автомастерских и салонов красоты. Трудно сказать, кто первым раскопал эту информацию, но знали об этом все. И всё равно Шамсурова любили: нулевые годы подходили к концу, а он будто распространял на весь город эдакий защитный барьер от нового кризиса и от рейдерских захватов – сначала бандитских, а затем и силовых. Так, Шамсурову удалось очистить Перепятово от подпольных игорных заведений, а заодно и от парочки прокуроров, у которых каждое полнолуние рука сама тянулась к набитым зеленью конвертам. Он занял самую редкую и одновременно самую выгодную нишу: градоначальника, который не стеснялся своих коррупционных доходов, но и был удивительно популярен среди горожан. Да, прямо как в скабрезной шутке про рыбку. Во многом благодаря этой популярности Шамсуров ощущал свое положение весьма устойчивым, не стеснялся опаздывать на совещания к губернатору и был на короткой ноге с генералами и полковниками ФСБ. Но, как часто бывает в таких случаях, его козыри сыграли против него самого.

Перелом наступил, когда Шамсуров поддержал народные протесты против строительства платной автострады через Перепятовский лес. Губернатору такой афронт не понравился, и неожиданно у компетентных органов проснулся интерес к шамсуровским земельным участкам и к его доле в вяло пыхтящем Перепятовском целлюлозно-бумажном комбинате, который тогда как раз собирались сносить под строительство жилого комплекса, и однажды в пять утра в одну из резиденций Шамсурова нагрянул ОМОН.

…А месяц спустя пожаловали и к Оксане Игоревне, которая из личной благодарности за некоторые прошлые одолжения «вписалась» за стремительно падающего с высоты властной иерархии мэра. В тот день адвокат как раз и позвонила Олегу, прямо с разгромленной квартиры, с просьбой о помощи.

Олег ввязался и в эту борьбу, но быстро стало понятно, что дело Шамсурова им не по зубам: во всех аналогичных случаях суды не церемонясь изымали имущество у подсудимого, а его самого отправляли в колонию. Были отдельные исключения, но по совсем уж мелким делам, которые их масштабам не подходили. Но Оксана Игоревна с поражением была мириться не готова.

– Не может быть так! Должно быть что-то еще, должно!.. – хрипло говорила адвокат, отпивая остывший кофе из очередной кружки.

Угрозы продолжались. Кто-то разбил окно в ее офисе. В лицо мужу плеснули зеленкой. Оксана Игоревна стала работать из дома.

Наконец ей удалось откопать кое-что интересное. Оказалось, что от увешанного долгами, как гирляндой, комбината собирался избавиться еще предыдущий градоначальник – но тут явился предприимчивый бизнесмен Шамсуров с деловым предложением: он увеличит выпуск продукции, а в обмен от предприятия отстанут. Мэрия согласилась, а с ней и руководство комбината во главе со стареньким директором. План Шамсурова сработал – и на некоторое время, пусть и всего на несколько лет, комбинат стал приносить прибыль. Теперь у Оксаны Игоревны на руках было доказательство, что Шамсуров приобретал долю не в коррупционных целях банкротства комбината и дальнейшей застройки его территории.

– Олег, мы выиграем! Слышишь меня? Я нашла, нашла! – радостно кричала в трубку Оксана Игоревна.

Олег был доволен. Еще бы – увидит на суде кислые рожи врагов перепятовского мэра. (И наконец отоспится.)

Так что, когда у Оксаны Игоревны случился инсульт, Олег минут десять себя щипал, дабы удостовериться, что он не оказался в очередном своем кошмарном сне.

Потом журналисты и коллеги писали разное. Припоминали и внезапные утренние обыски, и звонки с угрозами с неизвестных номеров… Кто-то даже подозревал, что за Оксаной Игоревной вели слежку недруги Шамсурова из силовых структур. В местной газете опубликовали фото черного внедорожника, за рулем которого сидел молодой человек в зеркальных очках и наблюдал за тем, как адвокат покупает себе кофе в небольшом придорожном кафе. Газету через неделю закрыли, якобы за нерентабельностью, но тот самый выпуск у Олега сохранился – кочевал из одного ящика стола в другой вместе с распечатками из соцсетей, где бывшие коллеги и знакомые Оксаны Игоревны грозились доискаться до правды и выяснить, чье же назойливое внимание погубило адвоката. По прошествии времени поток гневных постов иссяк.

А затем, через пару лет, когда Олег уже учился в Москве и в Перепятово появлялся только на выходных, комбинат таки снесли. Но пустырь продержался недолго: уже через полгода к нему выстроилась вереница самосвалов, котлован окружили высоким забором из металлокаркаса, на входе поставили охранников не самого дружелюбного вида, а новый мэр Перепятово стал петь осанну инвесторам, которые обеспечат городу новые рабочие места. В общем, всем всё было понятно.

Годы шли, Шамсуров вышел на свободу и даже снова пытался баллотироваться в мэры. Правда, теперь он выглядел по-другому: сутулый, с вечной какой-то извиняющейся улыбкой на худом лице, с как будто даже изменившимся тихим голосом. Настоящий Шамсуров остался в тюрьме, а выпустили – оболочку, словно в фильмах ужасов. О былой борьбе за комбинат напоминало теперь – что? Только кладбищенская грязь, которая неизбежно пристанет к ботинкам, пока выискиваешь могилу Оксаны Игоревны между тех, кто навечно остался в Перепятово.

Еще немного, еще пару «улиц» пройти.

Здравствуйте, Оксана Игоревна. Какой-то такой я вас и запомнил. Только бурьяном больно уж сильно-то поросло. Но это ничего, это мы уберем.

И пока Олег надевает перчатки и вытягивает стебли вросших в суглинок осотов, тугие, как сухожилия, он чувствует, как что-то зудит на самой периферии зрения. Что-то настолько врезается в перепятовскую уныль, что трудно на это не смотреть: как если бы кто-то попросил не смотреть на единственную зажженную в комнате лампочку или не думать о белом медведе. Олег поднимает глаза – и видит «Свечу». Точнее, так ее называли журналисты за неимением официального названия – новый мэр Тряпочкин говорил про «технологический кластер» и «будущее Перепятово», а местные называли строение не иначе как «Мордор» или просто «Стояк» за своеобразие формы: стеклянная башня поднималась в высоту на сто пятьдесят метров и выглядела посреди перепятовских одноэтажек из дерева и кирпича и хрущевок второй серии, как внезапно свалившийся на голову инопланетный монолит из «Космической одиссеи». Наверно, поэтому ее и не достроили: башня стояла пустая, верхние этажи без стеклянной оболочки представляли собой просто переплетения металла и бетона. Дул сильный ветер, и казалось, что его поднимает брошенная всеми башня-свеча.

Вот так, Оксана Игоревна. То, с чем вы боролись, теперь молча возвышается над городом и косится на вас отраженным лучом закатного солнца, похожим на глаз, – мол, историю пишут победители, а проигравшие будут наблюдать за этой победой снова и снова. Vae victis, Оксана Игоревна.

Олег наливает в стоящую у могилы красную кружку кофе, кладет рядом с ней пару конфет – «Мишка на севере» и «Киндер». Потом сгребает в охапку нарванные сорняки и увядшие цветы, несет всё это к мусорному баку на перекрестке кладбищенских улиц, над которым кружит голодное воронье. Олег избавляется от охапки и, в последний раз оглянувшись на еще различимый в сумерках крест, уходит к выходу с кладбища, на запад. Туда идти, конечно, дольше, чем к восточному выходу, но зато не видно «Свечу».

…Иногда Олег просыпается и, отбросив одеяло, подходит к окну, чтобы удостовериться, что вокруг – не Перепятово, а душная московская ночь, в которой кто-то бренчит на гитаре и где-то лает собака. Курил бы – сейчас бы зажег сигарету, но Олег не курит. Он просто идет на кухню и наливает себе воды из кувшина с фильтром.

Вроде бы простой такой сон. Не сон, воспоминание даже. А всё равно – хуже кошмара.

Есть всегда в этом сне еще что-то важное. Какая-то деталь, которую Олег упускает – или думает, что упускает. Но сейчас, стоя на кухне и прихлебывая воду из кружки, он едва может вспомнить детали сна – они растворяются в ночи, словно пар над растворимым кофе, который пила Оксана Игоревна.

Когда-нибудь он все-таки вспомнит.

Саша

– Так, окей, о чем еще было видео?

Веня молчал, тараща глаза в стену. Все-таки он был туповатенький. Саша благодарила Ктулху, что хотя бы в Skype он заходить умел. С еще двумя учениками на разных радиальных станциях она бы не успевала приезжать еще и к нему.

– Ну… Она сначала говорила о… Шестом глобальном вымирании…

– Та-а-а-ак?

– А потом о… карбоновом следе…

– Углеродном.

– Ну да, а потом об… э… там было о… мусорском патче?

Саша не сдержалась и прыснула.

– О чем?

– Ну… – Ученик заглянул в тетрадку. – Garbage patch[1].

– Garbage patch. Right. So what is it and where is it situated? When was it discovered?[2]

Веня вздрогнул и с почти сверхъестественным ужасом посмотрел в монитор, будто впервые услышал английскую речь.

Саша вздохнула.

– Ладно, давай ты мне напишешь эссе коротенькое на понедельник, окей? О видео. Я потом проверю и поболтаем?

Ученик без особенного энтузиазма согласился; Саша дала ему еще домашки, с облегчением попрощалась и закрыла крышку ноутбука.

Теперь она понимала обиду своих учителей в Мытищах: всегда говорили, что у нее есть потенциал – в физике, алгебре, – но ей скучно, поэтому потенциал свой она хоронит. С Веней было то же самое: он мог, но не хотел, и с ОГЭ он выйдет в лучшем случае с четверкой, а скорее с тройбаном. И не видать ей рекомендаций как своих ушей. Но что она могла поделать? Если и развлекательные видео с YouTube не делали занятие интересней, то оставался только Тео – но Тео в момент их встреч был сам очень занят.

Как сейчас.

Вентилятор под самым потолком шел малыми оборотами, и пластмассовый мячик для пинг-понга, подвешенный к лопасти на длинном шнурке, мерно покачивался, словно маятник в руках гипнотизера. Поджав лапы, Тео сверлил взглядом игрушку, облизывался, как бы настраиваясь на то, что вот-вот поймает жертву.

В коридоре хлопнула дверь. Саша подхватила Тео на руки и под возмущенный «мяв» вышла в коридор.

– Видела твои сториз. Навязчивый клиент?

Света работала бариста в сетевой кофейне и выглядела как человек, которому требуется многочасовой сон. Возвращаясь домой, она всегда шумно выдыхала – будто выталкивая с воздухом все странные диалоги, кофейные запахи, поцарапанные холдеры и сломанные шейкеры, – и снимала заколку, выпуская темные волосы. Когда Саша еще красилась в темный, их часто путали: похожий овал лица, обе носили черное. Пару раз даже пробовали меняться ролями: Саша ходила за Свету на пары. Один раз даже вышла вместо нее на смену в кафе, но Свету пришлось вызывать обратно на работу уже в обед, чтобы ее из-за Сашиных факапов не уволили.

– Да ладно навязчивый, задолбал просто блин. – Света всегда обувь не снимала, а как бы отбрасывала, словно попавшийся по дороге камень. – Говорит: девушка, вы мне нравитесь, вот это вот всё, я говорю: простите, я занята и на работе. Ну и чё, а он давай заказывать: фильтрованный заказал, потом капуч, потом лавандовый раф. Я говорю: мы раф не подаем, могу предложить то-то и то-то. А он знаешь чё сделал? Заперся в туалете и говорит: не выйду оттуда, пока не познакомитесь со мной.

– Creepy[3].

– Ну. Наши уже обрадовались, такие, типа: ты продавай ему кофе, продавай, сделает нам кассу сегодня. Но на моменте с туалетом стремно стало всем.

– И чё, вы вызвали ментов?

– Ага, триста раз. Фу-у-ух… – Света сбросила летнее пальто и осталась в одной футболке и джинсах. Чмокнулась с Сашей и отправилась в комнату, к холодильнику. – Сегодня вызовешь к себе ментов, завтра проверками замучают.

В этот момент Тео на руках Саши чихнул.

– Во, пацан со мной согласен.

Саша почесала кошачью холку, потом за ушком.

– Ты же в курсе, что каждый чих – это микрооргазм?

– Что ж, тогда кастрация для него была не такой большой проблемой! – Света задумчиво разглядывала внутренности холодильника. Потом обернулась и подмигнула: – А у нас сегодня будет микрооргазм или большой?

– We’ll see[4].

Света достала из холодильника и показала Саше две упаковки.

– На ужин будут сосиски или сосиски?

От смеха Саша выронила Тео.

Пока ужинали, от Олега пришли еще две смски.

– Тот чувак из «Будущей»?

– Угу, он.

– Чё, мутите?

Саша не была уверена, всерьез это она или нет.

– Я шучу, – усмехнулась Света. – Просто ты так много времени ему уделяешь.

Саша вздохнула и прикрыла глаза.

– Свет, Олег – интересный чувак, и очень полезный мне сейчас. Я не могу просто его послать и сказать: мол, знаешь чё, ты меня достал, поэтому общаться мы больше не будем.

– Ну а если он прямо приставать начнет?

Саша отхлебнула крафтового пива. Вкус был… как у крафтового пива.

– Олег не из таких.

– Ого, ты уже его защищаешь.

– Свет, хватит. – Саша протянула ей бутылку. – Будешь?

Света смотрела куда-то в сторону, задумчиво жуя сосиску.

– Это всё из-за них?

Саша обернулась: на старой хозяйкиной раскладушке лежала подшивка Сашиных статей, с которой она ходила устраиваться в «Будущую».

– Что-то вроде.

– То есть ты все-таки ебнулась и решила пойти в театр.

Саша не успела возразить: устав ждать, пока жертва сама к нему прилетит, Тео вскочил на спинку стула, закиданного футболками и помятыми блузками, и, извернувшись в прыжке, попытался схватить мячик на лету. Но, не добравшись до цели, лишь кувыркнулся в воздухе, приземлился на раскладушку и с громким мявом бежал из комнаты.

– Эдак он у тебя кондратий схватит, не откачаешь потом.

– Кондратий? Вот это лексика. Тебе что, восемьдесят? – хмыкнула Саша и снова протянула Свете пиво. – Еще будешь?

Света отказалась. Она не любила пиво. Она любилу Сашу, а пиво – нет.

– Хочу, чтобы он представлял себя Гарри Поттером, – усмехнулась Саша. Она устроилась на подоконнике напротив Светы, подложив под ягодицы подушку и скрестив ноги. – Поймай снитч, выиграй квиддич. Только метлы ему не хватает. Но это поправимо.

– Тебе не кажется, что ты наваливаешь на кота слишком много литературы? – усмехнулась Света.

– Потому что это литературный кот. Он умеет считать, писать и говорить, и в свободное время пишет литературную критику.

– Ну спасибо, что не про суды, – отозвалась Света.

Саша протянула руку и нащупала в сумерках ладонь Светы. Ладонь была холодной.

– Ты как Эльза.

– Какая Эльза?

– Из мультика.

– Почему?

– Холодная такая.

– Я думаю…

– А ты не думай.

Окно их комнаты – точнее, Сашиной комнаты, Света здесь была наездами и набегами, словно Аттила (за прозвище стоило благодарить Ольгу Ильиничну, хозяйку квартиры, зычный голос которой днем можно было услышать из соседней комнаты), – выходило на трамвайные пути. Когда ни учеников, ни учебы не было – а такое случалось редко, – Саша любила выключать телефон и определять время по количеству людей в трамвае. Пыталась вглядываться в лица: то хмурые, то радостные, куда-то вечно спешащие, словно лишние десять минут времени выиграют для них какой-то джекпот: может, лишнюю тысячу рублей, а может, просто еще один спокойный вечер с электрической лампой, кружкой кофе и чем-то приятнее хрустящей газетной бумаги, останкинских «лучей смерти» или белых экранов телефонов.

Теперь была уже ночь, и трамваи ходили порожние, грустные, посвистывали стыками рельс.

Тео снова появился в комнате, зажав в зубах бумажку. Добежав до старого кресла-качалки, Тео выронил ее, после чего с азартом бросился ловить. Мячик на вентиляторе был позабыт.

– Слушай, – сказала Света в полной тишине. – Мне сильно не нравится то, что происходит. Мне знаешь, что кажется…

Саша встала и подошла к холодильнику.

– …что я слишком рискую и не знаю, что делаю, да? Свет, ну проходили уже.

– Проходили, но ты как будто не хочешь меня слушать. Тебе действительно надо так рисковать ради хайпа?

Саша вернулась с бутылкой белого вина и приземлилась на подушку на подоконнике, приспособив бутылку между собой и Светой.

– Это не хайп. Отец в беде. Это единственный способ его вытащить.

– Да с чего ты решила, что это вообще возможно? – воскликнула Света и перехватила ее запястье. Немного подержала, после чего Саша мягко высвободила руку.

Тео, пушистый, словно перс, терся где-то рядом, думая, какую лежанку выбрать: свою подушку у батареи или греющийся ноут Саши, поставленный на зарядку. В свете ночных фонарей половина лица подруги высвечивалась мягким кьяроскуро, а другую половину покрыли синета, слегка перемежающиеся сумеречными полосами. Света потянулась за телефоном, который лежал на коленях, смахнула блок с экрана и щелкнула. Темноту комнаты рассеяла вспышка.

– Ауч, – поморщилась Саша.

– Прости. Вдохновение, – Света улыбнулась, собирая колени. – Как будто внезапно видишь что-то красивое и… – Она запнулась, увидев, как Саша опрокидывает бутылку и долго и жадно глотает, будто человек, остановившийся на привал и внезапно вспомнивший, что в его фляжке еще есть вода. – Слушай, тебе не пить бы столько сегодня, от алкоголя же только…

Ее прервал властный взмах указательным пальцем. Потом Саша отставила заметно опустевшую бутылку в сторону и посмотрела на Свету как-то странно – будто на чужую. Свету внутри передернуло.

– Вот в этом вся твоя проблема, Свет, – Саша шмыгнула носом. – Ты всё время думаешь за меня, что́ для меня лучше. И проецируешь это на мои отношения с отцом. Или – подожди, не перебивай! – думаешь, как мне лучше и с чем лучше, и при этом никогда не интересуешься, что я об этом думаю. А может, – тут она подхватила бутылку вина и чуть опустила горлышко по направлению к коту, который, словно почуяв угрозу, открыл глаза и вопросительно покосился на нее, – а может, я не только сама хотела бы выпить, а вот еще и кота угостить.

Света подскочила и протянула руку, чтобы перехватить бутылку, но Саша рассмеялась и отставила бутылку обратно.

– Ты почему-то думаешь, я должна радоваться, что отца упекли наконец-то в тюрячку, и теперь никто не сможет ворчать насчет того, что мы с тобой тусим.

– Да я не говорила этого! – возмутилась Света, и посмотрела на Сашу покрасневшими глазами. – Я всего лишь хотела предложить, чтобы мы теперь жили вместе. И как раз поэтому не нужно сейчас делать ничего такого, что повлечет ненужные риски. Я устала, понимаешь? Я туда, а ты сюда, и каждый день я боюсь, что меня кто-то запалит, как я прихожу к тебе ночью, или кто-нибудь увидит нас у универа. – Она всхлипнула и отвернулась. – И всякий раз потом бояться, что комендантша меня запалит, начнет вопросы задавать… А теперь ты вот – со статьями своими. Героически пойдешь и нарисуешь на себе большую мишень.

Лицо Светы исказилось гримасой боли. Саша молча сделала еще один глоток и протянула Свете бутылку. Из-под щелей в оконной раме сочился холод, и, пока Света пила, Саша опустила ее подвернутые штанины, мягко провела рукой по стылым лодыжкам.

Света отставила в сторону бутылку. Посмотрела Саше в глаза и улыбнулась.

– Ты не выгонишь меня сегодня?

Саша вопросительно приподняла бровь.

– А что, я тебя когда-нибудь выгоняла?

Саша вздохнула. Мир снаружи, оранжево-синий, показался ей вдруг каким-то очень зимним, хотя на дворе всё еще был июнь.

– У отца не было каких-то крутых знакомых, знаешь, или там людей, которые бы могли позвонить кое-куда. Я почему и подумала. Столько постов сегодня вышло о том, как больного директора театра имени Шевченко отправили в СИЗО. А про отца? Пара строк. Меньше абзаца. Тот-то и тот-то, задержан там-то, а вообще это всё в контексте митингов, так что давайте к другим новостям. – Она нервно усмехнулась, потом потянулась за сигаретами. – Мы в универе тексты пообъемнее пишем. А тут что, два предложения? – Она чиркнула зажигалкой. – Никогда не думала, что от текста меньше четырех тысяч знаков мне станет так больно.

Курить стала в окно, в приоткрытую форточку, и Свете показалось, что на подоконнике сидит не одна Саша, а целых три: еще две – в отражении стекла. До Саши теперь не дотянуться – сначала надо два слоя стекла преодолеть.

– Слушай, – Света подхватила Тео и вернулась к подоконнику. – Ты ведь говорила, что он какому-то полковнику МВД однажды подстанцию на даче починил, когда у того был юбилей и пробки по всему району выбило…

– Ну… – Саша пожала плечами. – Это было три года назад.

– И что? – Света подошла к холодильнику и достала оттуда йогурт, потом вернулась на подоконник и, открыв крышку, слизала с ее обратной стороны повисшие там густые капли. – Три не тридцать же. И если этот чувак там большая шишка, он мог бы поспособствовать…

– Чему? – фыркнула Саша.

Мимо окон проехал черный «БМВ» с блатными номерами и тонированными стеклами. Богатый мужик с привилегиями ехал от любовницы? Сын чиновника наворачивал круги, тестируя родительский подарочек? Так ли уж важно это, когда просто выглядываешь из окна?

– Но текста́ тоже никому не помогут, – возразила Света. – Никому никогда не помогали. Ты же видишь. Пишут про активистов, псевдоэкстремистов и так далее, а результата – ноль.

– Ну, не совсем, – возразила Саша.

Она быстро стала перебирать пальцами по экрану, то хмурясь, то прищуриваясь от необходимости сканировать глазами маленькие строчки не прогруженных до конца страниц браузера. Наконец она протянула телефон Свете.

Ну, да, все этот случай помнили. После того, как совсем недавно одного известного журналиста, продержав в СИЗО неделю, выпустили после взрыва возмущения общественности, суд прекратил дела в отношении общественных активистов, которые в поддержку журналиста собрали стихийный митинг. На организовавшего задержание журналиста начальника УВД округа даже завели уголовное дело. Автор заметки предположил, что одна высокопоставленная группа внутри МВД или ФСБ таким образом поквиталась с другой, а активистов в знак благодарности за невольное создание прикрытия кабинетным играм престолов выпустили на свободу.

– Это другое же. – Света вернула телефон.

– Почему другое?

– Ну, тут какие-то игры чинуль, а у тебя – простой мужик, который случайно под горячую руку попался.

Света медленно отставила бутылку вина в сторону, поднялась, сделала несколько шагов босыми ногами по паркету.

– Ты понимаешь, насколько это опасно? А потом мне тебя вытаскивать из отделения, да? Всю ночь торчать, чтобы меня к тебе пустили… А спать ты на чем будешь? А что есть? А…

– Стоп-стоп, погоди, меня же еще никто никуда не забирает.

– В том и проблема! В том-то вся и проблема! – воскликнула Света, да так, что напугала Тео, который мяукнул и спрятался за штору. – Ты вообще не понимаешь, на какой риск идешь… – Света покачала головой, обернулась к ней; в глазах у нее стояли слёзы. – Тот журналист. Он шел же себе просто по улице, ведь так? А ты думаешь, что тебя не арестуют, если запалят в момент обыска? Арестуют ведь, – она отвернулась к окну, – и придется мне выстаивать на проходной отделения, вытаскивать тебя, носиться за адвокатом, объяснять, что нас связывает… – Она драматично повернула голову, надеясь на эффект: – Ты понимаешь, чем это всё грозит? Понимаешь, какая ответственность?

– Ты драматизируешь, Светланидзе, – сказала Саша легко, но с некоторым нажимом. – Вспомни, как ты стремалась, что я буду снимать комнату? Типа, если будешь приходить, что хозяйка подумает? Ничего же не подумала в итоге.

– Это потому, что она уверена, что мы сокурсницы, – проворчала Света. – И потому, что у тебя были деньги платить вовремя. А еще потому, что мне пришлось час ей объяснять, какое расписание у меня, а какое у тебя, и почему мы не живем в одной комнате в общаге.

– Ну, она понимающая женщина…

– Понимающая, ага. Только после того, как спросила все мои явки и пароли и номер телефона. Спасибо, что не паспорт с водительским.

Пока Света рассуждала, описывая круги по комнате, Саша наблюдала, как качаются ее бедра и как маленькие белые стопы вплывают и выплывают из лужицы фонарного света. Нет, она не рисовалась, это были рефлекторные движения гимнастки, как те, что она совершала, когда они с Сашей танцевали однажды в клубе под «Portishead», и Саше так нравилось сравнивать их танец с бродящими звездами из песни, что она тогда Свету в первый раз поцеловала. Света тогда отпрыгнула даже от неожиданности.

Всегда такой была. Пугливой. Смешной.

Саша поднялась с подушки и положила пальцы Свете на бёдра.

– Может быть, если я тебе сделаю приятно, ты успокоишься? Све-е-е-ет… – Она провела пальцами по ее животу. – Люцифер. Люциферище. Ты тут?

Но отклика Саша не почувствовала. Секундное промедление – и Света резко шагнула в сторону, подошла к дивану, подхватила брошенные на спинку джинсы и стала одеваться.

– Что на тебя нашло сегодня?

– Я для наших отношений… за полгорода… – Света яростно натягивала носки. – А ты готова вот так вот просто мной пожертвовать, даже не… не ради работы. Тебе ведь не заплатят за твой текст?

– Нет. Но дело же не в этом. – Саша подошла и снова обняла ее сзади. – Дело, дорогая моя, в том, что твоя подруга – настырная жопа, которой нужно всюду сунуться и докопаться до правды. И чтобы как можно больше людей об этом узнали. А теперь – иди-ка сюда. – Она попыталась развернуть Свету и поцеловать, но та высвободилась из объятий.

– Убери руки, пожалуйста.

Кажется, даже Тео почувствовал холод, потому что тихонько пискнул «мяу?» откуда-то сзади.

Света повернулась к ней – растрепанная, в растегнутых джинсах, колючая, но всё равно какая-то такая, что Саше очень хотелось снять с нее эти джинсы – и не только джинсы.

– Ты понимаешь, что делаешь мне больно? – всхлипнула Света. – Ты понимаешь, что ты делаешь со мной?

Саша смотрела на нее всё так же завороженно и молчала.

– Говорила, что ценишь мои чувства, когда мы только начали… – Света подхватила с пола «конверсы» и стала натягивать их. – А теперь тебе плевать, что я думаю о твоей политике и о твоем риске, и миссия, которую ты себе придумала, важнее наших отношений…

– Мне не плевать! – воскликнула Саша. Разговор начинал ее раздражать. – Ты знаешь, как это называется? То, что ты сейчас делаешь?

– Удиви меня.

– Газлайтинг! Ты переворачиваешь всё вверх дном! Как на наши отношения может повлиять один поход в театр по работе?

– О, а это так психически здорово: назвать опасность «походом в театр», – огрызнулась Света. – Просто представь, как следователь разблокирует твой телефон и увидит нашу переписку. Увидит… Да всё, бля, увидит. Как ты думаешь, что́ он запишет в протокол? Что мы сёстры единокровные? – Она одной рукой набрасывала на голову капюшон, а другой пыталась натянуть на пятку непослушный «конверс». Выглядело забавно. – В итоге и тебя привлекут, потом меня, а потом – а потом и кота не пожалеют, чё им.

Саша прищурилась.

– То есть, подожди, – то есть тебя беспокоит не то, что меня задержат, а то, что следак пропалит твой номер? В этом вся проблема, да?

Тео возмущенно мяукнул, обиженный невниманием к себе, и запрыгнул на теплый еще после Светы с Сашей подоконник.

Света с минуту смотрела ей прямо в глаза, потом сглотнула подкативший к горлу ком и сказала:

– Пока, Саш.

Подхватила рюкзачок с пола, накинула пальто и вышла из комнаты. Саша хотела было догнать, обнять, убедить остаться, заверить, что, конечно, ни в какой театр она не пойдет, а придумает другой способ доискаться до правды, – но лишь стояла и смотрела на светлый провал коридора, а потом где-то хлопнула дверь.

– Мяу? – спросил Тео, обернув к Саше черно-белую морду.

– Ты прав, пацан. – Саша подняла с пола бутылку вина и потрясла на свету. – Тут еще немного осталось. – Она протянула бутылку Тео и улыбнулась. – Разольешь?

Допрос 3

Я когда своего адвоката увижу, простите? Когда ко мне пустят мою жену?

Вопрос.

В это я поверю, когда вон на той стене появится черная дыра и затянет вас вместе с вашими подчиненными в лимб. Простите за сложную лексику.

Вопрос.

Вы что же, полагаете, что, если не будете передавать мне лекарства, если запрёте в камере, запретите видеться с родными и с адвокатом, то этим добьетесь от меня нужных показаний? Нет, этого вы не получите.

Вопрос.

Мой гражданский долг в том, чтобы напомнить вам, что вы нарушаете закон, товарищ полковник.

Вопрос.

Продлевайте. Вы ничего этим не добьетесь. В театре не было никаких экономических преступлений, там выдавали продукт высочайшего класса, хотя я устал вам напоминать, что я проработал в театре всего год, и к реализации гранта не имел почти никакого отношения.

Вопрос.

Еще раз по буквам. У нас был грант на двести миллионов. Точнее, сто миллионов сначала и сто миллионов потом. На эти деньги мы показывали спектакли, проводили лекции, мастер-классы, выставки, концерты. Ни один другой театр не упоминали так часто в Москве в одиннадцатом – двенадцатом году, как наш. Это сотни рабочих, актеров, осветители, операторы, про музыкантов не забудьте. Там просто не было смысла красть. Кража происходит тогда, когда ты забираешь у человека вещь, которая, как тебе кажется, послужит тебе лучше, чем ему. Хотя бы в качестве конверсии в валюту. А нам и в голову не могло прийти, что может быть вещь лучше, чем театр. Наоборот, мы еще и вкладывали из своих. Звали спонсоров, делали рекламу, собирали полные залы! Впрочем… Мне вам, наверно, бесполезно это объяснять. Но я всё равно буду.

Вопрос.

Ну, потому что я хочу как можно скорее оказаться на свободе. Поэтому раз за разом доказываю вам, что ни я, ни коллеги ничего не воровали. А еще потому, что вижу в вас такого же зрителя, который просит ему объяснить, что такое искусство, и почему увидеть «Черный квадрат» может стоить пятьсот рублей.

Вопрос.

Конечно, посмотрим.

Олег

Юристом Олег себя не считал. После сотрудничества с Оксаной Игоревной и до работы журналистом на судах он так и не был ни разу. Он, конечно, закончил юрфак и держал диплом в верхнем ящике стола, под стопкой записных книжек, но, по здравому заключению, Олег бы самого себя на должность консультанта по корпоративным или налоговым вопросам никогда бы не нанял. Для самой небольшой сделки между компаниями ему пришлось бы лезть в гугл и обращаться к архивам судебных практик, на что босс мог бы, хмурясь и прикуривая сигару (в этой фантазии Олега босс почему-то курил именно сигару, как капиталист на плакатах Кукрыниксов), сказать: гуглить я и сам могу, мол-чек, а делать-то шо?

На юрфаке их учили не действовать, а лезть в гугл и зубрить, причем неважно, о каком предмете шла речь: о гражданском ли процессе, о криминалистике ли, об уголовном ли праве или об основах юридической науки. Доходило до смешного: когда одногруппник Олега попросил молодого преподавателя сводить их в суд, тот поднял взгляд от желтых страниц учебника МГУ по гражданскому праву и проворковал убаюкивающим фальцетом:

– А вам зачем? Читайте учебник.

Вот так и получилось, что курс Олега поделился на две заведомо неравные части: на юристов, которых схантили консультанты «четверки» – серьезные мужчины с синими галстуками и лицами кирпичом, которые и в свободное время, наверно, смотрят «Suits», – и на тех, кого Олег называл «перепроизведенными юристами», то есть тех, кто оказался на юрфаке, потому что так было надо (родителям / обществу / господу богу – нужное подчеркнуть), и в итоге обнаружил себя под завалами шпор, бомб, спрятанных в рукаве билетов и прочего студенческого арсенала, который спасал во время экзамена. Тем, кто от читерства отказывался (как Олег, например), оставалось надеяться на зубрежку и возносить молитвы портретам духу правовой системы.

А когда выпустились, вдруг выяснилось, что все эти билеты, бомбы и шпоры потребны только на самокрутки, а как выступать в суде или вести дела, их никто не научил. В самом деле, что бы «перепроизведенные» рассказывали бы на заседании? Как препод по уголовному процессу половину пар травил байки про свою поездку в Штаты и потом всем автоматы ставил?

Так что журналистика для Олега была едва ли не единственным разумным профессиональным выбором.

Но никогда не говори «никогда», так ведь?

За печать резюме Олег заплатил восемь рублей, и теперь сдачу в два рубля крутил в пальцах, пока ехал на «Красные Ворота». Ему бы, может, лучше было перечитать резюме или придумать какой-нибудь креативный ответ на вопрос «Кем вы видите себя через пять лет?», но почему-то хотелось просто крутить в пальцах монетку, потом подбрасывать в воздух и, несмотря на раскачивания вагона, ловить обратно на ладонь.

Расположение адвокатской коллегии «Сутягин, Пеперченко и партнеры» было стратегическим: всего в паре минут ходьбы был портал в юридический ад под названием Басманный районный суд, а через дорогу от суда – узбекский ресторан со скидками на выпечку. Поэтому адвокаты в коллегии работали мрачные, но сытые.

На крыльце одного из подъездов двора-колодца Олег увидел полноватого мужчину в велюровом пиджаке не по размеру, с бургером в одной руке и смартфоном в другой.

– Простите… – Мужчина машинально повернулся и пристально посмотрел на Олега, так что тот оробел. – А вы не знаете, где здесь адвокатская контора?

Мужчина молчал с полминуты, пережевывая бургер, и, когда Олег уже решил было, что он просто не расслышал, выпалил:

– А тебе зачем?

– На стажировку устраиваться пришел.

– А-а-а-а-а, – сказал мужчина, кивая головой. Во взгляде появилось что-то вроде уважения. Он указал на железную дверь безо всяких объявлений позади себя: – Вот тут она.

Олег поблагодарил его, поднялся по крыльцу и собирался уже открыть дверь, но тут мужчина громыхнул:

– А, парень, постой! Можешь мне помочь? Тут дельце есть…

Олег хотел сделать вид, что не услышал, но мужик настаивал:

– Минуту буквально всего! Я ж те помог, а?

Олег обернулся.

– Тут это, – мужчина шмыгнул носом и кивнул на экран смартфона, – я понять не могу: когда участник выходит из общества, ему надо всю сумму доли из бухгалтерской отчетности за прошлый год выплачивать – или только за последние месяцы?

Видимо, Олег прилично подвис, потому что минуту спустя мужчина спросил:

– Парень, с тобой всё в порядке? Ты меня слышишь вообще?

– А. Да, простите. Я понятия не имею, если честно, – извиняющимся тоном сказал Олег. – Я больше по уголовному праву, и…

– Да что за день сегодня такой! – разочарованно вздохнул мужчина и махнул бургером. – Ну иди, чё с тобой делать.

Олег и сам не знал, чё с ним делать, поэтому просто позвонил в дверь.

Приятный женский голос пустил его внутрь, в хорошо кондиционированную приемную, где за окошком сидел охранник в традиционной черной униформе охранников, одной и той же на всю страну. Охранник кисло зыркнул на Олега поверх газетного разворота и одним кивком подбородка спросил, чего ему здесь надо.

– Я это, устраиваться пришел, – сказал Олег. – На работу.

– Назначено? – Охранник не торопился его пропускать.

– А должно быть обязательно заранее назначено?

Опять кислый взгляд.

– Если не назначено, пропуска не выписываем.

Стальной турникет у стола охранника внушительно намекал, что вариантов у Олега было немного.

– Вообще, мне назначили встречу по итогам заседания. Михаил Багришин.

– Багришин? – Приопустил охранник край газеты. – Не знаю таких.

– То есть вы охраняете коллегию адвокатов, но даже не знаете, кто у вас работает? – Не удержался от смешка Олег. – Позвоните секретарше и спросите, если мне не верите.

Охранник с неохотой хрустнул газетой, набрал секретаршу и после короткой паузы спросил:

– Слушайте, а у нас тут некто Михаил Багришин работает? Да? В первый раз слышу. Да ладно? Понял, спасибо.

Охранник положил трубку и кратко кивнул Олегу.

В прихожей пахло лаймом и озоном, рядом с фикусом стоял наполовину опорожненный кулер. За столом у небольшого окошка сидела красивая блондинка с собранными в хвост волосами и ярко-красной помадой. На стене справа висело ростовое зеркало, а слева – дипломы, сертификаты, другие бумаги в красивых рамочках, которые специалисту наверняка говорили что-нибудь. Олегу – нет. Но выглядело внушительно. Правда, кто именно заслужил больше бумаг – Сутягин, Пеперченко или их партнеры, – не уточнялось.

– Вы к кому? – поинтересовалась девушка.

– Я к Михаилу Багришину. Я вчера смотрел, как он ведет дело в суде, и…

– Вы на прием или консультацию?

Теперь Олег снова завис.

– А в чем разница?

– Прием осуществляется в формате документов или заявлений, а консультация осуществляется очно или онлайн, – всё это девушка проговорила, не отрываясь от экрана монитора.

– Э-э-э, нет, вы не поняли. Я хотел бы, – Олег кашлянул. – Я хотел бы устроиться на работу.

Девушка оторвалась от клавиатуры и посмотрела на Олега с удивлением. Глаза у нее были цвета зеленоватой охры, как у Анжелики.

– Багришин не в офисе, – девушка снова вернулась к монитору.

Так, а вот это уже точно не по плану.

– А когда будет?

– Послезавтра с одиннадцать до двенадцати. Дальше у него деловой обед. Но вообще, у нас вопросом приема обычно один из управляющих партнеров занимается.

Олег оживился.

– О, а Пеперченко или Сутягин сейчас у себя? Можно к ним?

Девушка посмотрела на него так, будто Олег попросил себе персональный шаттл с запасом топлива для полета до Альфа Центавры.

– Молодой человек, вы если собеседоваться хотите, должны порядок соблюдать. Сначала заполнить электронную анкету на сайте, потом получить звонок с подтверждением получения, потом письмо на почту о том, что ваша анкета одобрена и назначено время, – всё это было сказано тоном усталой воспитательницы детского сада. – А вы приходите тут без резюме, без записи предварительной и…

– У меня есть с собой резюме, – Олег быстро вскинул руку с красной прозрачной папочкой.

– Да-а, – медленно кивнула, глядя на папку, девушка. – Но вы всё равно не соблюли порядок подачи резюме, поэтому…

В этот момент дверь одного из кабинетов позади девушки крякнула, и в освещенную флуорисцентными лампами прихожую вплыла коротко остриженная дама чуть за пятьдесят, в легкой белой блузке и юбке, с портфелем под мышкой. Двигалась она медленно, потому что всё время оборачивалась и кланялась в сторону следовавшего за ней мужчины в строгом костюме и ярко-красном галстуке поверх возрастного брюшка. У него были короткие черные усы, короткие волосы, тоже крашенные черным, и лицо, из-за морщин выглядевшее грубым, не сглаживала даже располагающая улыбка бизнес-тренера.

– Уверяю вас, дело и выеденного яйца… как говорится… – говорил мужчина, но дама ему важно возражала, подняв палец:

– Нет, Александр Евграфыч, вот если бы не ваше своевременное вмешательство, я даже не знаю… – Она махнула рукой. – Чё с этих детей взять, скажите ведь?

– Анна Павловна, это обычный бизнес в России – никогда не знаешь, когда сыграешь в сапера. Business as usual, как говорится.

Когда дама исчезла за дверью, юрист с улыбкой посмотрел на Олега.

– Так. А вы к кому?

– А это, Александр Евграфыч, кандидат, – буркнула блондинка, не отлипая от монитора.

– Кандида-а-а-ат?

– Ну, как – кандидат… Форм не заполнял, по почте его не вызывали, пришел и говорит – понравилось мне, как Багришин дела ведет, хочу у него работать.

Юрист расхохотался, ухватившись рукой за край стола, чтобы не упасть.

– Этот-то умеет! Такую клоунаду устроил на суде по митингам, вы слышали? Нет? В общем, говорит мент: так и так, кричал лозунги, размахивал флагом, мы его того и этого. Знаете, чё Багришин говорит? А у меня вот кассета с видеозаписью, хотите посмотрим? Ах-хах-ха!

– И что, приобщили? – удивилась секретарша.

– Да нет, конечно. Но было смешно. – Он снова повернулся к Олегу. – А ты не стой, парень. Пошли потолкуем.

Юрист прикрыл за Олегом дверь кабинета и прошел к себе за массивный стол красного дерева и столь же обширное кожаное кресло, вовсе не офисное.

Олег присаживаться не торопился, а только осматривался: кабинет явно обустраивали с расчетом поразить клиентов. Два кофейных столика, диваны, обои в мелкую крошку, несколько высоких стеллажей в стиле хай-тек, уставленных папками и книгами юридической тематики. На стенах опять россыпь дипломов и фотография усатого юриста, пожимающего руку режиссеру Худякову. По подписи к фотографии Олег определил, что перед ним – управляющий партнер Сутягин. Удобная фамилия для юриста.

– Давай сюда резюме.

Пока Сутягин вертел так и эдак два листа бумаги, Олег рассказывал о юридических задачках в институте, о судебных процессах, о которых писал (не забыв упомянуть и Багришинову защиту слесаря), и даже ввернул историю с той девушкой на остановке, которую хотел защитить, но не нашел силенок.

– Ха-ха, таксист обставил юриста, – сказал Сутягин и прокашлялся. – Прости. Продолжай, пожалуйста.

– М-м-м… Это, собственно, всё.

Сутягин кивнул, причмокнул губами, пригубив кофе, и отправил резюме в общую стопку бумаг. Почему-то в этот момент Олег подумал, что куча предназначалась на корм шредеру, просто покормят его уже после ухода Олега.

– Ну, а сам участвовал в заседаниях каких-нибудь?

– Да, я был журналистом на…

– Да зачем мне журналист твой, – усмехнулся Сутягин. – Защитником, говорю, был? Знакомых, друзей, бабушку со двора.

– Эм-м-м. Нет.

Сутягин подался вперед:

– Ну что, даже общественным защитником не выступал?

– Кем? – нахмурился Олег.

Сутягин крякнул и покачал головой. Олег снова почувствовал прилив крови к щекам.

– Чего ж ты тогда в юристах забыл, а?

– Хочу… защищать людей, – сказал Олег как можно тверже, но и сам услышал, как дрогнул его голос. Сутягин перестал улыбаться и смотрел на него теперь как на любопытный экземпляр для научного исследования.

– Ну давай я тебе один вопрос задам. – Сутягин взял ручку и стал стучать ей по столу в такт словам. – Смотри: вот ситуация. Твоего подзащитного задерживают на митинге, так? Везут в отделение. Тэдэ и тэпэ. Ему каким-то образом, ну или маме его, удается до тебя дозвониться как до адвоката. Ты выезжаешь на место. Так? Вот ты приехал. А тебя не пускают!

– Как не пускают? – удивился Олег.

– А вот не пускают и всё, – стукнул Сутягин по столу ручкой. – План «Крепость» объявили, по указу эмвэдэшному не пускать никого.

– Э-э-э… Но это же незаконно, – пробормотал Олег.

– Ой, им плевать на закон, – отмахнулся Сутягин. – На ситуацию смотри. Вот ты стоишь, тебя не пускают. Твои действия?

– Ну, м-м-м, буду настаивать на своем, – неуверенно сказал Олег.

– А настойка вышла горькая и невкусная! – крякнул Сутягин и вдруг перегнулся через стол и состроил страшные глаза: – Где настаивать? На улице? А если зима, холодно?

– Всё равно. Я же защищать пришел – значит, всеми законными средствами…

– Ха, ну а если законные средства исчерпаны? Чё делать будешь?

– Не знаю, – Олег тяжело вздохнул. – Попытаюсь мимо дежурного пройти прямо в комнату для допросов и там закроюсь с подзащитным.

Сутягин прыснул и сделал большой глоток кофе.

– В общем так, парень. Забирай резюме и… иди. Набирайся опыта. Защищай кого-нибудь, набирайся опыта, а потом придешь пробоваться в стажеры.

– Но как я наберусь опыта, если меня даже на начальную позицию не принимают? – изумился Олег, но жест сутягинской руки недвусмысленно намекал, что здесь его больше видеть не хотят.

– Иди, парень, иди. Как наберешься опыта, так и приходи, обсудим, чего и как. Через годик там…

Из коллегии Олег вышел в состоянии выжатой в ведро половой тряпки – опустошенный и разочарованный. Конечно, одно проваленное собеседование – не ахти какое событие, некоторые его знакомые и после двадцати не сдавались, да и вообще собеседование – это ритуал обязательный и неизбежный, как причастие у католиков, до такой степени кринжовый, что его сейчас даже переименовали в более либеральное «интервью», – но Олегу казалось, будто внутри него что-то надломилось. Будто история героя, которую он вроде как заранее себе прописал, рушилась прямо в руках, крошилась и распадалась на атомы, а вместо этой лозоходческой палочки оставалась пустота и – бесконечное, пустое будущее, в котором ему еще предстояло найти свое место.

Черт его знает, каким образом.

– Что, интервью завалил? – насмешливо спросили справа.

Олег обернулся и увидел Анну Муравицкую – адвокатессу, которая защищала электрика Шпака и мелькала в новостях как защитница директора театра имени Шевченко.

– Да, – сказал он. – А откуда вы…

– Сутягин умеет разочаровать, – улыбнулась она. – Особенно когда хочет показать, какой он охуеть специалист в своем деле. Еще бы юристом хорошим был – цены бы ему не было. – Она сделала еще затяг и выпустила облачко дыма.

– А на самом деле?..

Муравицкая улыбнулась как-то мстительно.

– О. У него были дела, были. Когда начались митинги после ролика Навального, его наняли защищать двух менеджеров строительной фирмы. Думаешь, им повезло? – Еще дым. – Его не пустили в отделение, так что защищал удаленно, по телефону.

– Как это? – не понял Олег.

– А вот так. Его не пустили, он развернулся и уехал. С подзащитными встретился уже на суде.

– Воу…

– Ага. – Муравицкая затушила сигарету о перила. – Именно что «воу». Но ты это, – она качнула головой и посмотрела на него: – Ты не унывай. Давай так. У меня есть для тебя задачка, справишься – найму тебя помощником с испытательным сроком. А то я что-то не вывожу последнее время количества говна в моей рабочей жизни.

Олег встрепенулся:

– А что нужно сделать?

– Запиши сейчас контакты одного человека; его судят за мошенничество, как наших театральщиков. Будут меру пресечения выбирать – вот и попробуешь ее изменить.

– Один?

– Нет, у парня есть адвокат по назначению, но ты же знаешь, что́ это значит. Адвокат по назначению работает на следствие. – Она пожала плечами и состроила гримасу: – Так что ты будешь что-то типа своего человека на этом странном суде.

– А вы будете там?

– Нет, я сейчас пытаюсь спасти нашего несчастного Матвеева от сраных судей. А это сложно. Я вот к нему пробиться в изолятор никак не могу.

– Как это?

Муравицкая улыбнулась – тающей улыбкой человека, который очень устал, но не может остановиться.

– «Лефортово» – очень закрытый и неприятный изолятор, который находится в моем личном топе самых стремных мест на планете. Но я пробьюсь.

А в ней Олег и не сомневался, он сомневался скорее в самом себе.

– Но как вы узнаете, справился я или нет? – сказал он после паузы.

– Да на диктофон запиши просто, я послушаю выборочно. Полезная штука, кстати, – включать диктофон на заседании. Удобно будет использовать… потом.

– Когда потом?

Но на это Муравицкая не ответила и только загадочно улыбнулась.

Миллионер

В офисе было темно: вещание канала закончилось, новостная служба копошилась за стеной. За затемненными окнами шипела заплаканная Москва, асфальт нагревали выхлопы застрявших на Бульварном кольце машин.

Леонов прикрыл за собой дверь, достал из крепления пульт и включил подсветку длинного стеклянного стола, который занимал весь центр комнаты. Когда офис арендовали, Леонов хотел приспособить ее под конференц-зал. Но деловые партнеры на телеканале появлялись редко, так что со временем комната превратилась в его собственный кабинет, о чем красноречиво свидетельствовал здоровенный двуглавый орел прямо за спиной кожаного кресла. Уборщица должна была протирать его каждый день, чтобы орел не покрывался пылью.

На столе лежали новостные распечатки за разное время. Распечатки были посвящены Откровению Иоанна, которое, как теперь был уверен Леонов, начало исполняться.

Вот конь белый, в руках у него лук, – это, понятно, мракобесы, который бунтовали против передачи Исаакия святой церкви. И к ним в итоге прислушались…

Вот печать вторая, конь рыжий. Теракт в питерском метро, который осуществили враги России, внешние руками внутренних. Война против русских.

Он подошел к большой иконе Николая Угодника, за которой в нише стены скрывался мини-бар, отодвинул икону в сторону, достал бутылку двенадцатилетнего «Dewar’s» и плеснул себе на пару пальцев. Наверное, нехорошо пить, когда ты искренне верующий и воцерковленный человек, – но, во-первых, Леонов не пил, а успокаивал нервы, а во-вторых, в стрессовой ситуации ему только и оставалось, что помолиться иконе Николая Угодника да выпить немного.

Теперь – третья печать, вороной конь. Это либерота, которой не нравится, что страна с колен поднялась и стала жить богато. Которым больше прав подавай и возвращай времена девяностых, когда в магазинах нечего было купить. Леонов тогда уже мог позволить себе что угодно, но свое в очередях отстоял в восьмидесятые – и к тем временам голода возвращаться не хотел.

Ну и, наконец, четвертая печать – конь бледный. Тут было сложно. Леонов ждал эту печать после встречи с Романовым и его семью (их было семь, не шесть, семь) звездами, но он всё не появлялся. Леонов начал было думать, что ошибся, но тут по центру Москвы прошелся ураган, который едва не вышиб стёкла в главной студии его телеканала и которым убило прохожего на глазах самого Леонова (был человек в красной шапке, был себе и был, шел себе и шел, потом на очередном порыве ветра мимо пролетел светофор – и всё, и нет человека), так что сомнений не оставалось – это была чистая смерть, вот прям из палаты мер и весов, так что даже МЧС-ники офигели, и теперь каждый день присылали уведомления о малейшем дождичке.

Что ж, значит, настало время пятой печати. Время убиенных за Слово Божье. Но он, Леонов, этого, конечно, не допустит.

А ведь мог еще раньше остановить, мог. Когда всё это начиналось, когда в театре Шевченко сменился директор, и из приличного учреждения культуры с традиционными постановками это превратилось в балаган. Но кто ж знал тогда, что Апокалипсис начнется не где-нибудь на Украине, а прямо здесь, в Третьем Риме?

В дверь постучали – тихо, но так, что Леонов услышал. Он догадывался, кто может быть за дверью.

И угадал.

В кабинет Леонова вошел совсем еще молодой человек с вытянутым лицом, светлыми глазами и челкой на правую сторону – очень похожий на Путина в молодости.

– Заходите, Руслан. Ждал вас в течение дня, странно, что так поздно приходите.

– Простите, Фома Владиленович, дела служебные отвлекли. Ну, то есть, бумажки.

Канабеев прошел к шкафу и присвистнул.

– Это что, ваш прикид?

В витрине из пуленепробиваемого стекла размещалась позолоченная мантия, вышитая крестами и изображениями Николая Угодника. Здесь же хранилась подсвеченная галогеном церковная утварь: золотое кадило с инкрустацией, которое он ездил освящать на Афон; котел для варки мира с двуглавым орлом – пузатый, словно самовар; алый алтарный покров, обшитый бахромой из позолоченной ткани; дарохранительница, скипетр, примикирий, и главное – главное – саркофаг с пальцем Порфирия Эфесского. Саркофаг Леонову передал один из знакомцев по девяностым, опасавшийся (небезосновательно), что наследники после его внезапной смерти могут распродать всё самое ценное, что оставалось в доме, включая саркофаг. Собственно, со слов этого самого знакомого, во время одного из хозяйственных споров подорвавшегося на собственной гранате, Леонов и знал, что хранится в саркофаге. Сам он его крышку никогда не открывал, причем сам не знал, почему: то ли по религиозным соображениям, то ли… То ли боялся, что знакомец его кинул, и в саркофаге на самом деле ничего нет. Может, поэтому Леонов и не торопился передавать мощи Останкинскому приходу, а держал у себя в стенах телеканала, где ни у кого не возникло бы соблазна приставать к владельцу с вопросами по поводу церковной утвари.

– Вроде того, да, – улыбнулся Леонов. – Надеваю, на праздники.

– Выглядит здорово, – одобрил Канабеев. – А я еще вижу вискарик. Угостите?

Леонов поморщился, но быстро взял себя в руки.

– Конечно, чувствуйте себя как дома.

Канабеев словно воспринял его слова буквально: щедро плеснул себе виски в стакан и вольготно устроился в одном из кресел. Леонов второй раз подавил приступ раздражения, но припомнил, где работает Канабеев, и спрятал кулаки в карман.

– Новости у меня скверные, Фома Владиленович. – Канабеев пригубил виски, который выдерживался раза в три дольше, чем Канабеев служил в органах, и одобрительно кивнул. – Не хочет наш объект раскалываться.

– Как не хочет? – нахмурился Леонов. – Полковник мне давал гарантию, что… Что смешного?

Канабеев смотрел на то, как в стакане играет коричневая жидкость.

– Знаете, Фома Владиленович, я верю, что существуют на свете два типа людей. Те, кто говорит, и те, кто делает. Вот полковник Романов – он из первых. Он умеет красиво говорить – и красиво задавать вопросы, что немаловажно в его профессии, – но делает, м-м-м, всё плохо. Давайте на пальцах: улик по театру никаких, всё какая-то ерунда, которую придумывает полковник, подозреваемый не колется, свидетелей нет…

Леонов облокотился на искусственную колонну в углу комнаты и сложил руки на груди.

– А вы, надо полагать, принадлежите второму типу?

Молодой человек довольно кивнул и снова отхлебнул виски.

– Да. Мы с коллегами – люди дела. – Он быстро поднял глаза на Леонова. – Слышали про дело Сугробова?

Разгром следственных управлений МВД. Конечно, Леонов слышал.

– Ну вот это наша работа. – Канабеев встал и прошелся по кабинету. – Завтра в театре Шевченко будет обыск, в котором наш с вами общий знакомый, полковник Романов, хочет принять самое деятельное участие.

– Я знаю.

Фланирующий по кабинету Канабеев запнулся и замер на полушаге.

– Откуда?

– Это вы мне скажите. – Под бородой Леонова зашевелилась улыбка. – Как человек дела. Днем это каким-то образом появилось в лентах всех агентств, а потом исчезло. Как вам такая магия?

Канабеев закусил щеку.

– Я узнаю, кто мог бы слить инфу. – Он стоял у окна и наблюдал, как по Садовому текут автомобили. – Но моего предложения это не меняет. – Он повернулся к Леонову, рука в кармане брюк. – Я бы хотел присмотреть за Романовым, проконтролировать, так сказать, чтобы наш полковник-монархист с катушек не съехал. – Канабеев крутанул стакан в руке. – В нашем управлении, видите ли, очень заинтересованы в положительном исходе дела.

– Подробности узнать вы мне, конечно, не дадите? – усмехнулся Леонов.

– Мы дадим вам кое-что интереснее, Фома Владиленович. – Он ткнул пальцем в пустое место со стикером «Пятая печать». – Мы засадим театралов в колонию, закроем театр Шевченко и не дадим свершиться «Пятой печати». – Он серьезно посмотрел на Леонова – так, что у того по спине побежали мурашки. – Вы ведь всё еще верите в Империю, Фома Владиленович?

– Всем сердцем.

– Тогда вы понимаете, что это необходимо. Мы найдем то, что следственная группа найти не сможет. – Канабеев поставил стакан на то место, где была «пятая печать». – И ваши враги будут повержены.

– Но что потребуется от меня?

Канабеев улыбнулся.

– Вот это деловой разговор, который нечасто услышишь от бизнесмена. – По крайней мере, за пределами следственных изоляторов, подумал Руслан. – Но это мы с вами еще обсудим.

Они обговорили еще пару деталей, после чего Канабеев направился к выходу из кабинета. В дверях он неожиданно обернулся и спросил:

– Скажите, Фома Владиленович, вы когда-нибудь слышали об Управлении?

Леонов удивленно приподнял бровь.

– О вашем? Конечно.

– Нет, – покачал головой Канабеев. – Не о нашем. Об Управлении. Просто Управлении, без номеров. Его возглавляет еще один из бывших больших чиновников. Не припомните?

Леонов развел руками.

– Кабы ведал…

Канабеев ласково улыбнулся.

– Тогда не забивайте себе голову, Фома Владиленович. Спокойной ночи – и следите за новостями завтра.

Проводив гостя, Леонов приглушил в кабинете свет и вернулся за стол. Посмотрел на початую бутылку виски, сделал большой глоток, встряхнулся и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Сумрак кабинета прореза́ли полосы уличного света – и Леонов заметил, что ползущие тени превращают карту Апокалипсиса на большом столе в едва различимую муть.

Саша

Утро было свежее, асфальт сушился не то после дождя, не то после поливалки. Высокий бордюр, шедший по границе «бизнес-кластера» (бывшие цеха заброшенной фабрики), служил насестом для подростков и студентов, вышедших с пивом на свежий воздух из крафтового бара напротив; солнце отражалось от бутылок и бокалов, рисовало в маленьких лужицах зайчики.

Хотя в «Будущей» Саше дали от ворот поворот, она всё же решила сначала бросить заметку об обысках им, потом уже знакомым из «Медиазоны», а уж если ни там, ни там не пройдет, опубликовать в своем небольшом бложике на две сотни человек. Вдруг завирусится? Да и лучше опубликовать текст хоть где-то, чем не публиковать его вообще.

Внутренне готовясь к своему первому в жизни гонзорепортажу, Саша то и дело просматривала посты с геотегом театра Шевченко в инстаграме и молилась птичьему королю Самоа, чтобы она успела оказаться на месте раньше силовиков. Ситуацию осложняло то, что Саша не только не знала точного времени начала «следственных мероприятий», но даже и не была уверена в том, что обыски вообще состоятся в этот день: сообщение о них исчезло с лент информагентств так же внезапно, как и появилось. Оставалось только гадать, что́ это было: чей-то намеренный слив, незапланированная публикация или и вовсе дезинформация.

– Покормите, пожалуйста, Тео, – снова стала надиктовывать сообщение хозяйке Саша – собственный голос придавал ей немного уверенности. – Ну или просто положите ему еды в миску, он потом сам съест.

А пока она открыла фейсбук – и прямо под новостью об инновационном инвестпроекте в Томской области, который открывал некто Арсений Мидренко, увидела пост о задержании директора театра; проскроллила комменты.

Дыма без огня не бывает. Если говорят, что воруют, то, может быть…

Знаем мы этих режиссеров. Они там все прикормленные. Вот и Цитрин прикормленный был. Теперь и за других примутся наконец-то.

А че, Цитрин и правда мошенник? А мне нравились его фильмы((

Ну а что, просто так роту ОМОНа вызывать будут? Че-то не то с этим вашим театром

Ходил я как-то в этот ваш хохляцкий театр. Один актер несмешно и скучно кривлялся всё действие, а потом вышли какие-то люди в перьях и начали плясать. Балаган какой-то, неудивительно, что теперь судят. Больше ни ногой туда.

Заработать не могут и живут жирно на дотациях за которые не хотят отчитываться! А приписывать сразу политику и делать из директора узника совести… Украл – отвечай! Не крал – твори!

А Цитрина то никто не трогает))) очередной передел бабла, а пипл хавает))

Бюджетные деньги необходимо считать и за них отчитываться. Взял-отчитайся, не отчитался-необессудь.

То есть аресты артистов – акция устрашения. А Террор по всему миру, организованный либералами, на основе «европейских ценностей» – это так, террористы пописать вышли.

Какое счастье что вас всего десять процентов!!! ваши 90е больше не пройдут!!!

Ну не вяжут же по рукам и ногам прямо в театре? Ну и всё. Где же давление?

Театр Шевченко давно излучает антироссийскую риторику. Начиная с названия. Патриотизм заменяют желанием заработать как можно больше. Зачем нам такой театр на деньги налогоплательщиков? И так вся страна в говне погрязла, в распутстве…

Хороший директор не означает честный человек. Хороший режиссер – тоже. Скоро за Цитрином вашим тоже придут)

Всякий актер из себя мессию корчит!

На эти 60 лямов можно было 60 детей тяжелобольных вылечить

«У нас страна большая, сложная. Много людей с разными отношениями, с разными точками зрения. Каких-то решений наших по этому поводу нет. И да, я слышал об этом деле. Ну что тут сказать: да дураки» – так сказал наш президент, и я согласен с ним!!!

Пожалуй, фейсбука на сегодня хватит.

Саша прокралась в театр с запасного выхода, где стояла машина Следственного комитета, но саму дверь почему-то никто не стерег. От запасного выхода Саша прошла через гардероб и дошла до фирменного стенда с логотипом театра, где все фотографировались для инстаграма, и тут услышала приближающиеся голоса и топот берцев. Саша спряталась в тени, за выступ оголенной кирпичной стены, надеясь, что в полумраке ее не будет видно. Увидела она странное: двое росгвардейцев в балаклавах фоткались у стены, чему-то посмеиваясь.

– Понавешают умных цитат, а потом ходят голозадые, – гыгыкнул один из них.

– И заполняют пустоту внутри себя, бля.

– Знаем мы, чем они ее заполняют… – И оба в голос заржали.

Саша дождалась, пока омоновцы отойдут, и пробралась поближе: на стене висела стеклянная инсталяция с портретом режиссера Ежи Гротовского и его же цитатой: «Почему мы занимаемся искусством? Чтобы преодолеть собственные барьеры, выйти за собственные пределы, заполнить пустоту внутри себя».

Саша стала на цыпочках прокрадываться ко входу в зал, но в атриуме рядом с буфетом опять загремели голоса, и она спряталась за фотостенд с промо спектакля, который должны были играть вечером.

– Я руковожу следственной группой и не буду получать от вас приказы! – Громыхнул голос постарше.

– Никто не говорил о приказах, – отвечал ему вкрадчивый голос. – Просто поймите, полковник: ни вы, ни я здесь не самостоятельны, и…

– Я жил при Советах, и мне хватило того, чего там ваши творили! Вы не будете мной понукать!

– Я просто пытаюсь донести, что поспешный обыск, когда вы не знаете, что именно ищете, может привести…

– Товарищ полковник, вот, нашли, – третий голос звучал приглушенно, будто из-под маски.

Саша выглянула из своего укрытия. Рядом с буфетом стояли трое: мускулистый мужчина с проплешиной и редкими волосами, в расстегнутом мундире, судя по всему, тот самый полковник, рядом с ним – парень в районе тридцати с выбритыми висками и высокой крашеной челкой, здорово смахивающий на молодого Путина, и росгвардеец. Он передал полковнику худенькую бумажную папку и потом опять направился в зал, откуда доносился неясный гомон. Саша навела на троицу камеру телефона и стала снимать.

– Я уже приношу результат! А всё почему? Потому что я здесь при исполнении. А вот чем занимаетесь здесь вы, – он ткнул пальцем в молодого человека, – я понятия не имею.

– Я тоже при исполнении. Мы столько времени разрабатывали театр Шевченко не для того, чтобы вы запороли всю работу.

– Не мешайтесь под ногами, и всё будет прекрасно, – фыркнул полковник.

Он развернулся и ушел вниз по коридору, щелкая пальцами правой руки. Молодой выдержал паузу, а потом крикнул ему вслед:

– Ваши предки, Романов, были обыкновенными кулаками. До того, как ими занялось социалистическое правосудие. А что до ваших однофамильцев – заказать поддельные сертификаты наследования знаете, сколько? Пятихатку! По свежим расценкам Белорусского вокзала. А сколько заплатили вы?

Полковник не обернулся. Парень хмыкнул и ушел в другой коридор.

В этот момент в руках у Саши завибрировал телефон: пришли уведомления в редакционный чат. С испугу она едва не выронила его, вздохнула – и как можно тише выдохнула, чтобы не выдать себя. Но ведь могли и вибрацию услышать, ведь так?.. Нет, всё спокойно.

Редактор «Медиазоны» Алина с хмурым рыжим котиком на аватарке опознала человека на фото, которое Саша скинула в чат.

Это полковник Романов, из московского главка. Его повысили после того, как он дал показания по делу о перестрелке на Рочдельской.

Лол, он правда считает, что типа из ТЕХ Романовых?)

Ну да ☺Ездит на монархические форумы и тусит с великими князьями. Однажды к себе даже на дачу в Швейцарии потомков эмигрантов приглашал, писатели там какие-то были…

И че, его признают за наследника??

Нет конечно))

Кажется, вибрация телефона какой-то звук все-таки производила, потому что один из стерегущих вход омоновцев направился в сторону фотостенда.

«Мне надо линять», – набросала Саша в чат, на цыпочках выскользнула из укрытия и юркнула в тень, отделявшую ведущий в зал коридор от буфета в фойе. Омоновец остановился напротив фотостенда, снял балаклаву и шумно выдохнул.

– Сема, ты куда собрался? – окликнули его со стороны входа.

– Пить хочу, – гаркнул Семен.

– У буфета кулер стоит! – крикнули опять.

– Хрена се, как по заказу прям, – удивился Семен. – А пива тут нигде нет?

Со стороны входа донесся глухой хохот.

– Здесь театр, бля!

– «Театр», – буркнул Семен, напяливая обратно балаклаву. – Значит, письками трясти в театре можно, а пива выпить – нет. Дела-а-а…

Саша кралась по коридору в сторону зала, одновременно поглядывая в чат, где обсуждали полковника Романова.

А нафиг ему приезжать, если можно чуваков помладше отправить?

Ну покомандовать же приятно ☺Ходишь барином, приказываешь, солдатики бегают. Красиво. А на камеру потом рассказываешь, как эффективно ведешь борьбу с преступностью…

А на самом деле рулит тот чувак))

Да. Очень интересно, кто это такой

В основном зале театра было очень светло: работало всё верхнее освещение, а сцену заливало ярким светом софитов. Спрятаться можно было только между рядами кресел – и Саша, пригнувшись как можно ниже, в несколько быстрых шажков перебралась в ближайший ряд.

Странный тип. Полковник ничего ему не говорил?

Говорил. Типа я при советах таких как вы застал, надоело

Черт, фсб что ли? Нахрена им театр?

Да, странно

Актеров рассадили в первых рядах партера в шахматном порядке. Между рядами ходили омоновцы в балаклавах и с автоматами, а также несколько мужчин в джинсах и свитерах, спортивных куртках и бомберах.

Сашу передернуло: вся сцена слишком напоминала сюжет, непрерывно транслируемый в новостях несколько дней, который напугал ее в детстве до одури: театр, вооруженные люди на фоне декораций, люди просят пить и выйти в туалет…

На сцене тем временем выстроились в очередь мужчины и женщины. Они кидали телефоны в большую корзину, которую держал в руках рослый омоновец. На них почти не было одежды – только спортивное белье. Наверно, репетировали тот самый спектакль, в котором нужно выступать обнаженными. Один из перформеров, с крепким спортивным телом и рельефным прессом, опустил телефон в корзину и показал язык омоновцу. Тот не шелохнулся. Можно только догадываться, какие эмоции у него отразились на лице под маской.

– Простите, а нам долго так еще сидеть? – крикнула девушка с ярко-рыжими волосами. Она сидела на первом ряду, закинув ногу на ногу.

– Мы работаем, – ответил ей кто-то из омоновцев. – Будьте спокойны, всё в порядке.

– Да мы-то спокойны, – усмехнулся кто-то в третьем ряду. – Только мы тоже хотим работать – у нас как бы спектакль вечером.

Омоновец не отреагировал.

Сашу вдруг начало мутить. Она ухватилась за спинку кресла, чувствуя, как в груди всё сильнее и сильнее колотится сердце. Попыталась встать – но ее будто прижало к полу пятитонной плитой, да еще казалось, будто ряды в партере вот-вот сомкнутся, зажав ее между собой. Возобновившаяся перепалка актеров с Росгвардией слилась в единый гомон, в один глухой рев, от которого хотелось убежать, спрятаться в ближайшем углу, найти малейшую тень, – но над головой сухо горели лампы, и казалось, что они способны затрещать, если под их бдительным оком шелохнешься хоть на один шажок в сторону. Казалось, что этот рокот украл у нее дыхание. Хотелось закашляться, но кашлять было нельзя – заметят, а подавлять спазм становилось нестерпимо больно, и Саша закрыла рот кулаком… Пальцы перестали слушаться. Мир вокруг онемел, она будто крутилась в том пузыре из прозрачного пластика, которыми развлекали на прудах московских парков: тебя запускают внутрь резинового шара и отправляют в плавание, и город вокруг становится маревом из картин импрессионистов, а вместо воздуха ты будто дышишь самим запахом резины. Тут было так же: нечем дышать и запах пыльных кресел; а еще хуже, что туда-сюда, между коридорами и сценой, всё время ходили люди в балаклавах, и казалось, что вот-вот они отберут все телефоны, запрут все двери в зал, а после этого пустят газ, а потом просто выдадут всё за несчастный случай…

Саша попыталась написать что-то в чат, но пальцы не слушались, и сильно кружилась голова. Она медленно, стараясь не шуршать тканью бомбера, повернулась на спину – и, чтобы успокоиться, сфокусировала взгляд на лампе, светившей тепло, но скупо. У нее почти получилось, когда рядом с лампой она заметила еще и вентиляционную вытяжку.

Через которую удобно пустить газ.

В висках зудела боль. Саша закрыла глаза. Представила, как из вентиляции по залу тянется неразличимое глазом щупальце и обволакивает сидящих. Кроме омоновцев: они уже в противогазах. И тишина, и мягкая невозмутимость стелется вокруг, пока весь мир проваливается в пустоту…

Вибрация телефона вернула жизнь пальцам. Саша сделала над собой усилие, повернула голову и взглянула на экран.

Саш, что происходит? Ты там в порядке?

Трудно сказать, в порядке ли ты, когда только что вокруг была одна пустота и сдавливающий горло страх в нее провалиться.

Вспомнила вдруг, что в сумочке лежит «Золофт», который Саша носила с собой на случай ночевки у Светы. Стараясь шуршать как можно тише, Саша протянула всё еще непослушную руку к сумке, залезла внутрь, начала шарить, ожидая почувствовать знакомое хрусткое скольжение конвалюты.

– Это самое, ну всё понятно, только закрывать их тут – нахуя? – загромыхал почти над головой голос.

Саша замерла, задержав дыхание. Я мышка. Просто маленькая мышка, которая вылезла из норки не в самое лучшее время…

Гвардеец, проругавшись с кем-то по рации, ушел вниз вдоль партера. Актеры стали с ним спорить, но Саша не слышала уже, о чем шла речь: она нашарила наконец-то таблетки, стала тереть ногтем по мягкой оболочке, стараясь ее разодрать.

Вытяжка всё еще угрожающе висела над головой, словно нож гильотины, но Саша вдруг поняла, что никаких противогазов у омоновцев нет. Нет даже подсумков с противогазами, которые обычно надевают военные на учениях. У отца висел раньше такой подсумок в шкафу – как напоминание о том, что всё в этом мире преходяще, даже запрет химического оружия.

Ногти разорвали конвалюту, даже сразу две. Саша где-то задним умом думала, что две таблетки – это чересчур, но зубы уже разгрызали два кругляша, так что рассуждать было поздно. Вспышка лечебной горечи на языке – будто рюмка коньяка, который поначалу кажется отвратительным, а потом тихо унимает внутреннюю боль.

Открыв глаза, Саша увидела, что на нее смотрят.

Саша испытывала на себе разные виды мужских взглядов, которые не сводились к беззастенчивому пожиранию глазами ее лодыжек, ягодиц, груди (из-за чего Саша в какой-то момент перестала носить декольте). Бывало, что эти взгляды сопровождались ухмылкой, которая касалась не фантазий о том, чтобы ее отыметь, а скорее особенного, мужского рода самодовольства: когда ты имеешь право беззастенчиво пялиться и тебе нечем возразить в ответ, потому что – ну, разве можно запретить смотреть?

У мужчины в черном костюме и черных же очках была именно такая улыбка. Мимика власти: я могу сделать с тобой что угодно, и мне за это ничего не будет.

Саша лежала и смотрела, не в силах шелохнуться.

Словно застывшая восковая кукла, молодой человек в костюме всё стоял и смотрел, и по Сашиному предплечью побежали мурашки. Такая реакция, наверно, естественна, когда над тобой нависает нечто, одновременно и похожее на человека, и нет.

Потом он поднял руку, приспустил очки на нос – один глаз у рыжеволосого мужчины был орехового цвета, а другой – голубого, – и подмигнул ей.

Саша всё еще не верила, что происходящее реально.

Потом человек в черном исчез. Кажется, он направился к сцене, а потом за кулисы. Где-то позади зашуршала рация, и два омоновца, патрулировавшие заднюю часть партера, двинулись к первым рядам. Там же началось какое-то движение: на сцену вдруг выбежал актер практически без одежды – на нем были только трусы и оверсайз-майка с огромным пятном крови.

– Это что еще за хуйня? – воскликнул появившийся в зале полковник Романов. – Кто это с ним сделал?

– Товарищ полковник, так он это, того, сам… – отреагировал один из омоновцев, но его прервал сам актер: он сел на край сцены и, встряхнувшись, отметил:

– А это я сам, да, – и улыбнулся. Был похож на ангелочка с дореволюционной открытки, только окровавленного и пиздец злого. – Мы тут спектакль репетируем. И что-то я не помню, чтобы у вас были какие-то роли.

У него было узкое, очень красивое лицо, растрепанные вихры и улыбка хулигана. А еще – Саша только сейчас заметила – немного макияжа: подчеркнутые ресницы, губы в пунцовой помаде, припудренные щёки.

– А ты вообще кто такой? – гаркнул Романов.

– А я Офелия.

Романов, поднимавшийся в это время на сцену, завис на пару секунд, пробормотал что-то вроде «Хуй знает что такое» и вышел обратно в коридор. «Офелия» пожал плечами и, достав откуда-то бутылочку йогурта, стал его неспешно потягивать.

Тем временем на сцену опять поставили корзину с телефонами и позвали актеров их разбирать. Один из омоновцев подошел к «Офелии» и потребовал у него документы. «Офелия» тряхнул вихрами и сказал:

– Документы? Какие документы? Вот мои документы, – и показал на красное пятно. Ругнувшись, мент махнул рукой и отошел.

В зал вернулся Романов – полковник удовлетворенно тряс каким-то диском в зеленой коробке.

– Нашли мы на вас теперь управу! – кричал он. – Нашли черную кассу всей вашей лавочки! Теперь узнаем, сколько вы у государства награбили.

Кто-то засвистел. Потом откуда-то из партера, спереди и справа, ударили в ладоши. А затем, по нарастающей, от партера к занятой разобравшими телефоны сцене зашумело, загоготало, зааплодировало и нахлынуло на бедного Романова, который одурело смотрел на молодые лица аплодирующих ему актеров и беспомощно оборачивался на омоновцев. Следак вдруг сильно покраснел.

– Ну мы это… Мы еще вас!.. Мы вот это вот! – воскликнул он, и под еще более усилившийся звон аплодисментов выскользнул из зала, сверкая погонами. Саша едва удержалась, чтобы не засмеяться.

Пора было выбираться. Саша поползла к концу ряда, стараясь не поднимать голову над креслами. Выскользнув в коридор, она заметила, что гардероб всё еще охраняют, и нырнула в короткий проход, где располагались туалеты, решив переждать там. Но стоило двери мужского туалета опасно качнуться навстречу, она вжалась в стену и стала наблюдать, как в просвете появился омоновец, а затем еще один. Первый, засучив рукава и ругаясь, пытался стереть что-то с себя бумажным полотенцем, а второй качал головой.

– Нет, ну ты посмотри, какие педики…

– Ну, подумаешь, дотронулся один раз, – усмехнулся второй.

– Нет, бля, ты не понимаешь, – доказывал первый. – Я вот не ожидал, что встречу голого мужика, придя в театр! Но он мало того, что голый, бля, в одной маске, – так он еще и намазанный этим… – он снова провел салфеткой по предплечью, отчего оно стало еще больше блестеть, – маслом, что ли? Я хуй знает, что это такое… Вот так оно и начинается! Сначала масло, потом вот эта вот пидарасня вся…

– У меня в автобусе антисептик остался, могу дать потом.

Голоса затихали – судя по всему, они ушли в сторону зала, где их коллеги уже сворачивались. Когда шаги омоновцев стали глуше, Саша выскользнула из-за двери и метнулась в противоположный выход, туда, где в свете ламп горел Гротовский. У запасного выхода уже никого не было, и Саша бросилась в ту сторону, почти на одних носках перебегая от одного столба к другому, и, когда под руками оказался спасительный рычаг запасной двери, на одном выдохе Саша толкнула его и вырвалась на улицу.

Саша едва не задохнулась от прохладного воздуха, какого-то тягуче-чистого. Она перебежала дорогу и присела на потрескавшуюся ступеньку лестницы, которая вела к дверям одного из полузабытых московских НИИ.

В послеобеденное время на Казачкова обычно бывало тихо – но не сегодня. После сообщения от Саши «Медиазона» разместила новость об обысках в театре – и журналисты многочисленных изданий уже подтянулись к месту событий. На ступеньках театра сидели фотокорреспонденты, операторы с камерами и штативами настраивали объективы. У фабричного цеха рядом, переделанного под офисы, стоял серый автозак – теперь уже практически незаметный, как часть ландшафта.

К театру подошел старичок. На нем была красная шапка, коричневый пиджак, который казался поношенным, зеленые брюки и – стоптанные, едва не разваливающиеся кроссовки. Старик посмотрел на операторов, на черный микроавтобус Следственного комитета с мигалкой с торца здания, на автозак. Он снял шапку и просто стоял несколько минут и смотрел. Никто на него не реагировал: мало ли, какие старики и зачем приходят к театру.

Старик подошел к автозаку и что-то спросил у водителя. Пару секунд спустя из автозака вылез омоновец и подошел к старику вплотную: выше его ростом на целую голову, в руках автомат. Так они смотрели друг на друга несколько мгновений, и Саша уже подумала было, что старика задержат. За что? Так ли уж важно теперь, за что?

Но старика не стали задерживать. Старик что-то спросил, и омоновец выразительно качнул автоматом: рефлекторное движение, которое лишь со стороны казалось угрозой. Старик поник головой, махнул шапкой и отошел от автозака. Потом остановился перед лестницей, ведущей в театр. За остекленными дверьми было видно бойцов ОМОНа, которые застыли там, словно греческие статуи. Словно театр теперь принадлежал им.

Старик покачал головой и пошел вниз по Казачкова: мимо старого и давно закрытого кафе, общежития института геодезии, мимо кустов жимолости, перед которыми выстроилась батарея пустых бутылок и банок. Спустя минуту его уже и след простыл.

Саша набрала полный рот воздуха, достала смартфон из кармана и стала скроллить уведомления, стараясь не зареветь. Между сообщениями из редакционного чатика она увидела облепленные смайликами послания Олега: он спрашивал, в силе ли их сегодняшняя встреча. Чуть, блин, не забыла.

Фомин

– Кто-нибудь, выключите музыку. Вашу мать, выключите музыку!

– Виноват, товарищ полковник. Это для… настроения.

– Для какого еще нахуй настроения?

– Ну, чтобы… Веселее было, знаете…

– Пусть вас работа веселит, товарищ ефрейтор. А не… Что вы там слушали?

– «Joy Division», товарищ полковник.

– Вот-вот. Не надо нам тут этого… всего. Так, Сергеев, вот это берем и конфисковываем.

– Товарищ полковник?..

– Что вы все на меня смотрите? Это вещественное доказательство, это надо забирать.

– Да, но как его забирать? Это ж какая махина… Шо с ним делать?

– Полонез играть, Сергеев! Сказал конфисковывать – значит конфисковывать!

Романов хлопнул рукой по крышке черного рояля, стоявшего в подсобке. Рояль был накрыт брезентом, который теперь чуть откинули, так что выступающая фигурная ножка, прикрытая крышкой клавиатура и золотые буквы «Bohemia» выглядели приглашением к игре. Едва ли кто-то из присутствующих мог бы на него откликнуться.

– Что может доказать рояль, товарищ полковник? – Канабеев сложил руки на груди. – Нельзя просто так конфисковать собственность без должного обоснования.

– Ну, мы же забираем ноутбуки и прочую технику… – пробормотал росгвардеец.

Полковник тяжело вздохнул. Это был трудный день.

– Так, товарищ ефрейтор, подите-ка займитесь охраной свидетелей, – махнул рукой Романов. – И вызовите, пожалуйста, сержанта Максимова.

Когда ефрейтор ушел, полковник выразительно посмотрел на Сергеева. Тот, в свою очередь, с удивлением рассматривал Канабеева: сотрудник второго управления ФСБ с натертыми воском волосами приподнял крышку клавиатуры и перебирал клавишами.

– Вы решили его настроить, товарищ Канабеев? – насмешливо спросил Сергеев.

– Нет, – лейтенант нажал на педаль и вытянул глубокое «фа». – Я пытаюсь понять, зачем нам конфисковать гребаный рояль из театра. – Он посмотрел на Сергеева и улыбнулся. Улыбка у него была неприятная. – Почему бы роялю не стоять в театре, а, товарищ полковник?

Полковник только гневно пробормотал что-то про собственность и аренду. Сергеев закатил глаза. Лейтенант ФСБ внезапно ударил по клавишам и провел пальцами вдоль всей клавиатуры, огласив комнату резким переходом от нижнего к верхнему тону, после чего резко захлопнул крышку.

– Это просто рояль! – воскликнул он, стукнув кулаком по раме. – Это просто рояль, который стоит в театре! Это даже не макбук за двести тысяч! Это, – он еще раз стукнул по крышке, от чего возмущенно громыхнули струны, – просто музыкальный инструмент! Или вы собираетесь декорации тоже конфисковывать, полковник?

– Теоретически рояль можно лехко увезти к себе домой, – не очень уверенно пробормотал Сергеев. – Даже увезти за г’раницу. Если разобрать по частям, не так дорог’о получится…

Лейтенант посмотрел на него дикими глазами.

– Ну, я чисто теоретически рассуждаю.

– Вы вообще представляете себе, как работает театр? – с трудом сдерживаясь, спросил Канабеев. – Или вы что, думаете, что можно просто так погрузить целый чертов рояль в грузовик и увезти домой? Из театра? Да кто вообще в своем уме будет это делать?!

– Никто и не говорил, что Цитрин в своем уме, – безэмоционально сказал Романов. К нему вернулась прежняя твердость духа, которую он было утратил после унижения на сцене театра. – Может быть, его задержанием мы как раз прервали преступную операцию по…

– Вот вы точно не в своем уме, полковник, – отрезал молодой человек. Он задернул брезент и двинулся к двери. – Фома Владиленович будет очень недоволен.

– Побежите к нему плакаться? – усмехнулся Романов. Он уже осмелел настолько, что вспомнил вдруг, что вообще-то старше лейтенанта по званию – даже если брать в расчет разницу между их ведомствами.

– Нет, – в дверях Канабеев обернулся и смерил обоих следователей уничижительным взглядом. – Расскажу, как вы превращаете расследование «аморальной деятельности» Цитрина в фарс.

– Не думайте, что вы лучше меня знаете, как делать мою работу! – крикнул Романов в спину Канабееву.

Тот на выходе едва не врезался в рослого сержанта Максимова, который ворвался в подсобку с закатанными рукавами и пачкой влажных салфеток в руке. Канабеев выругался и ушел вниз по коридору.

– Вызывали, товарищ полковник? – Сержант не переставал растирать предплечья салфетками, и поочередно глядел то на Сергеева, то на Романова, то на покрытый брезентом рояль.

– Видите рояль, сержант? – показал Романов. – Его нужно привезти к нам на Петровку.

– Угу, – кивнул Максимов и захлопал глазами. – А зачем?

– Вещдок.

– Рояль? – Максимов замер.

Романов не ответил и прошел вглубь подсобки. В заставленном ящиками, коробками и пакетами углу висело зеркало, завешенное простыней. Романов откинул простыню и провел рукой по пыльному стеклу. Оттуда на него глянул не русский офицер, не дворянин и даже не солдат на посту, а простой старик с мешками под глазами от недосыпа. Пора на пенсию?

– Они думают, что мы, Романовы, закончились в Ипатьевском доме, – проговорил полковник себе под нос, глядя в зеркало. – Что нам пора на покой. Что наше наследие превратилось в фарс, и надо уступить место вот таким вот, – он злобно зыркнул на дверь, словно эфэсбэшник всё еще был тут. – Но мы еще покажем завистникам и наследникам большевиков, как решать вопросы по-имперски!

– За пенсию стремается, – шепнул Сергеев сержанту. – И премиальные. А ишшо за фазенду в Швейцарии.

Максимов понимающе кивнул. Очередная абсолютно чистая салфетка полетела в мусорное ведро.

Закончив сеанс самовнушения, полковник скомандовал:

– Сергеев, покажи, что удалось изъять у них в дирекции.

Сергеев извлек из сумки пачку документов и протянул Романову.

– Это всё? – спросил полковник.

– Шо делать, – сказал Сергеев. – Еще техника.

Романов оценил на глаз объем папки (небольшой), но просматривать ее не стал.

– Что нам даст изъятая техника, пока не понятно, а вот эта вещь, – Романов хлопнул ладонью по роялю, на что тот ответил густым возмущенным гулом, – куплена за похищенные средства, и не для искусства, а для собственного развлечения!

– Но ведь у них же здесь тятр, – пробормотал Сергеев. – Херовый, конечно, но музыка в тятре – это же…

– Собственного. Развлечения, – процедил Романов тоном, не терпящим возражений. – Поэтому мы эту вещь конфискуем и, – тут он зыркнул на Сергеева, словно подозревал того в неискренности, – тщательно опросим обвиняемых на предмет того, какое она отношение имеет к украденным вещам. Всё ясно?

Романов вытянулся; в такие моменты ему нравилось представлять, будто на портупее у него висит наградная шашка с георгиевской лентой, ну или как минимум наган. Сергеев с Максимовым обменялись понимающими взглядами, но вслух ничего не сказали.

– А шо делать с актерами, товарищ полковник? – кашлянув, уточнил Сергеев. – Они вроде как собирались вечером спектакль иг’рать.

– Ага, – буркнул Максимов. – С голыми…

– Знаю-знаю, – замахал руками полковник. – Пусть проводят, что мы, искусство не любим, что ли? – Он выразительно обвел глазами подчиненных, как бы подчеркнув, что ответ «нет» будет воспринят негативно. По крайней мере, сейчас. – Просто перепишите у них телефонные номера и домашние адреса.

Он посмотрел на рояль, словно на рядового, к которому у него осталось неоконченное дело. Сергеев угадал ход его мысли и сыграл на опережение:

– Разрешите идти, товарищ полковник? – и, не дожидаясь ответа, выскользнул в коридор, а за ним, приговаривая что-то про дурацкий запах, вышел и Максимов.

Романов не заметил их бегства. Оставшись один на один с роялем, полковник достал из сваленной в кучу мебели круглое раскручивающееся кресло, кряхтя, с трудом на нем уместился и поднял крышку рояля. Провел рукой по клавишам, стараясь не стучать по ним так резко, как лейтенант ФСБ в приступе гнева. Носок опустился на педаль.

А дальше пошел кругом известных мелодий – как его когда-то учили на сольфеджио.

Потому что русский дворянин должен уметь играть на фортепьяно. Даже если фортепьяно стоит как его годовая зарплата.

И только актеры в зале не могли взять в толк, почему их паспортные данные переписывали под звук «Собачьего вальса».

…Когда известный Романову репертуар закончился, он поднялся, захлопнул крышку рояля – и на входе в подсобку встретил незнакомую ему следственную группу. Во главе ее стоял мощный очкарик в водолазке и буравил его взглядом так, что это не сулило Романову ничего хорошего.

– А вы, господа, кто такие?

– Алексей Фомин, – представился качок. – А к вам, товарищ полковник, у нас будет пара вопросов.

Романов хотел что-то сказать, но так и застыл с разинутым от изумления ртом. Фомин лишь пожал плечами – такая, мол, у него работа.

Марина

Марина в СИЗО никогда не бывала, но, если бы ее спросили, как себя чувствуют заключенные, она бы дала ответ.

Будто тебя залили в бетон и оставили небольшую щелочку подышать. Не из милосердия, а чтобы продлить пытку. Когда есть, чем дышать, еще можешь на что-то надеяться, – а надежда чаще всего бьет по тебе самому.

Егора оставили в отделении до утра, но и утром не отпустили, а, наоборот, предъявили обвинение: ему инкриминировали участие в мошеннических схемах, которые он якобы проворачивал вместе с Артемом. Дескать, жилой комплекс на месте бывшего цирка строили вяло, сроки сдачи в эксплуатацию уже вышли. Договоры с дольщиками заключены, деньги в карманах, а объекта всё нет. Попытки адвоката Артема доказать, что компания урегулирует кредитную линию с банком, плюс от мэрии дожидались разрешений, без которых объект мог превратиться в сползающую в болото бетонную махину, на суд впечатления не произвели.

Вот так бетон застывший затаскивал семью Марины в бетон российского правосудия, и сама Марина чувствовала себя примерно так же, как рабочий из песни группы «Кувалда», который занимался своим рутинным делом, пока его не засосало в бетономешалку.

Марина допила двойной эспрессо и забросила трехочковый в урну – прямо к свежему номеру «Будущей газеты», которую, едва развернув на злополучной полосе и увидев заголовок, Марина разорвала на несколько неравных частей. «Расколдованное правосудие. Как на заседании по делу о митинге с судьи упала мантия».

Они думают, что в трениках она не может осуществлять правосудие? Что ж, сегодня Марина была в подчеркнуто строгом льняном костюме, в котором – после бессонной ночи и на фоне всех неприятностей – намеревалась рвать и метать, не миндальничая со стороной защиты по пустякам. Они хотят правосудия? Будет им правосудие.

За утро Марина успела отслушать три гражданских дела, а затем и отправить пять человек в изолятор – неплохо для начала. Особенно хорошо получилось с последним обвиняемым в торговле наркотиками, который всё прятал глаза и на все ее вопросы тупо бурчал «Да, ваша честь». Если бы Марину попросили определить ему место в ее мысленной картотеке подсудимых, этот был бы «смиренным» – и оттого скучным. Почему-то хотелось думать, что он-то как раз по 228-й на скамье подсудимых оказался не зря.

Вот со следующим субъектом было тяжелее. И дело даже не в оккупировавших проходную суда операторах с громоздкими камерами, напоминающими бумбокс (некоторых Марина уже узнавала в лицо). Резонансные процессы всегда сложно вести, особенно если претендуешь на должность председателя райсуда: никто инструкций не дает, но за тобой пристально наблюдают, и даже Константинычу в такой ситуации звонить как-то стремно – подумает еще, что ты не можешь сама определиться с решением по важному делу, даже когда речь идет просто о продлении меры пресечения. Одно дело – по поводу митингов звонить: тут даже хорошо, если позвонишь, это показывает твою лояльность и готовность действовать в соответствии с негласными правилами. А вот если речь о политике не идет, то изволь извернуться сама. Трудность была еще и в том, что на подготовку к слушаниям у Марины было всего двадцать минут, за которые ей надо было успеть отписаться Константинычу насчет Егора и убедиться, что с Сашей в школе всё в порядке, и где-то в перерыве закинуться вредными, но почти что жизненно необходимыми батончиком с арахисом и очередной чашкой кофе. Между тем, в отличие от сдавшегося на милость ментов наркоши, субъект по имени Альберт Матвеев, гендир театра имени Шевченко, был из «боевых»: добиться признания у него не получилось, да к тому же он жаловался на гипертонию, и Марина чувствовала легкую панику, размышляя, что делать, если подсудимого хватит удар прямо на заседании. Еще и обвинение ему предъявили новое: не нашли, как подверстать Матвеева к грантовой деятельности в 2011–2012 годах, теперь «обнаружили» новые эпизоды – вплоть до 2014 года, когда обвиняемый активно занимался менеджментом театра.

Так или иначе, когда Марина вошла в изрядно пропотевший зал, она совершенно не чувствовала себя готовой к процессу.

– Прошу всех встать, – грянула Аня как можно бодрее, для того лишь, чтобы самой не клевать носом. Она сегодня была с профессионально уложенной прической, в черном костюме и лодочках с острым мысом. Будущая образцовая чиновница, хоть на интервью зови.

Марина чуть было не начала заседание с ругательства, когда увидела следователя. Уланов, похожий на тощего, сонного филина, был главным лизоблюдом в их управлении, еще когда Марина только стажировалась у Константиныча. И она прекрасно помнила момент, когда, явившись на работу после выезда с трупом девушки, которой незадачливый любовник отпилил голову, Уланов зашел на кухню, залил лапшу в судочке кипятком, добавил туда два бульонных кубика и, поглядев на зареванную Марину, философски заметил:

– Вот поэтому баб на службу набирать и нельзя. Истерите по любому поводу, когда нормальные люди к таким вещам – привыкли.

К тому времени Уланов уже дослужился до капитана, но, по слухам, сам мало что расследовал; дела ему поручали мелкие, а основное его время занимала нехитрая бумажная работа. Потом он вовсе увлекся какими-то политическими движениями, и в управлении надеялись, что вот сейчас накроют всех этих монархистов с фашистами, и уберут Уланова куда-нибудь в другое место или вовсе уволят со службы. Но всё получилось ровно наоборот: как будто в руководстве не хватало самодуров, Уланова повысили до майора, а потом и до подполковника; но внешне это на него почти не повлияло: тихий филин всё так же обитал по ночам в управлении, носил неброские тканевые жилеты и очки с круглыми линзами, а на приветствия коллег всё время отвечал «У-ху». Ну, или так казалось. Как и личина филина была на самом деле маской, которой Уланов прикрывал свою неведомую Марине суть.

Теперь же он будет компостировать ей мозги на этом стуле рядом с прокурором Грызловой, которая с выражением отравившейся выдры взирала на гудящий зал.

Марина нервно посмотрела на экран телефона и открыла заседание. Уланов поднялся и вкрадчивым голосом поддержал обвинение.

– Преступление, в котором обвиняют товарища Матвеева, предусматривает наказание до десяти лет лишения свободы, и поэтому мы ходатайствуем о продлении содержания подсудимого под стражей сроком на три месяца.

Далее последовал обязательный ритуальный набор из знакомых аргументов обвинения. Дескать, и наружное наблюдение, установленное за Матвеевым, обнаружило его связи в «правительстве и министерстве», а значит, Матвеев может давить на свидетелей; и то, что бывший гендиректор театра может убежать за границу, воспользовавшись израильским паспортом (который лежал в сейфе у самого Уланова, но он об этом упомянуть «забыл»). Марина слушала вполуха, глядя на экран телефона, но ни от Егора, ни от Константиныча вестей не было. Саша был в школе.

Аня всё барабанила по клавиатуре, словно наполеоновский курсант в парадном расчете, всё так же крякал «ввод», а Уланов стал зачитывать фабулу дела, иногда сбиваясь и громко сморкаясь в платок. Из этого монолога суд узнал, что в 2011 году известный режиссер Цитрин представил министру культуры и президенту проект масштабной творческой платформы, которую должны были реализовывать в театре имени Шевченко. Платформа должна была объединить деятелей современного искусства. В основном, конечно, театра, но не только: планировалось привлекать художников, музыкантов, танцоров и так далее, – но всё, разумеется, только для виду. Детали сообщники обсуждали уже некоторое время спустя, когда президент дал отмашку на старт проекта. Цитрин тогда собрал на веранде одного из модных среди хипстерской буржуазии ресторанов своих подельников, директора Матвеева и бухгалтера Маславскую, – и преступная схема начала свою работу. Получаемые из госдотаций деньги обналичивались через связанные с Маславской фирмы-однодневки и потом выплачивались участникам схемы, а на театральные проекты тратился самый минимум. Координацией преступных схем Цитрин и Матвеев занимались совместно.

Затем началось самое интересное – перечисление примеров мероприятий, которые, по мнению следствия, не состоялись. Среди них оказался и спектакль «Сон в летнюю ночь». Как раз в этот момент на экране телефона всплыло уведомление от Константиныча, но посмотреть его Марина не успела: по залу вдруг прокатился дружный смешок – будто откуда-то набежавшая волна ударилась о хлипкие стены зала заседаний. Марина вздрогнула и рефлекторно повысила голос:

– К порядку, слушатели! – Потом, оценив упавшую тишину, добавила: – Буду удалять из зала заседаний, если будут смешки, хлопки и всякое такое.

Матвеев, сидя в «аквариуме» за решеткой, с улыбкой качал головой. За окном засвистели. Марине хотелось бы думать, что свист был адресован не ей, но она-то понимала, какую роль играет в разворачивающемся представлении.

– Продолжайте, обвинение.

Желание схватить телефон, прочитать сообщение и ответить было настолько сильным, что у Марины тряслись пальцы. Контроль буквально уходил у нее из рук, и его нужно было восстановить – даже если придется перекинуть его на Уланова или цепного Цербера генпрокуратуры Грызлову. Но стоило Уланову заметить, что творческой группой так и не были обоснованы траты на рояль, как терпение Муравицкой, адвоката Матвеева, лопнуло – и она заметила, что говорить о том, что спектакль, который видели тысячи зрителей, не проводился, – как минимум нелепо. Последовали упоминания театральных премий, гастроли, афиши, рецензии…

Тут сидевший всё время с видом поставленного в угол школьника Петя Метлицкий внезапно подался вперед и пробормотал, уперев взгляд в стол:

– Хотел бы обратить внимание, что сам факт наличия рецензий еще ничего не доказывает. Рецензии легко можно опубликовать задним числом, а у следователя может быть свое мнение по факту добытых доказательств.

Марина прикрыла глаза. Она бы предпочла, чтобы Петя заткнулся и сидел так на протяжении всего заседания, или чтобы Грызлова держала его на поводке покрепче, раз уж таскает с собой на заседания. Но было уже слишком поздно: смех в зале перерос в вакханалию. Пальцы сами собой сжались в кулак. Спокойно, Марина, только спокойно. Если кто-нибудь увидит, что ты не умеешь сдержать толпу на резонансном процессе, не видать тебе председателя райсуда. Соберись.

– К порядку, слушатели! – Рявкнула она, метнув в сторону двоих молодых людей в третьем ряду справа указательный палец. – Приставы, уведите этих двоих, пожалуйста.

Двое хорошо сложенных молодых мужчин, один с бородой, другой без, в футболках «FUCK OFF FROM THEATRE», пересмеиваясь, вышли из зала под напряженным взглядом одного из приставов.

– Цирк вам здесь, что ли? – буркнул другой пристав, стороживший Матвеева.

– Похоже, что да, – ответили из зала, и все снова засмеялись, но Марина не стала выяснять, кто это был: всё равно восстановить порядок полностью уже не получится.

За решеткой сидел Матвеев, а казалось, что судят саму Марину, будто она сама назначила себя на это заседание – продлевать меру пресечения человеку, которого впервые в своей жизни видит, – и как будто любой другой коллега на ее месте не сделал бы то же самое.

Воспользовавшись моментом, она наконец-то заглянула в телефон. Константиныч: «Надо поговорить. Это по поводу Егора. И дела с театром». И ни одного смайлика. Не всё так просто с этим театром, значит… Только ее муж-то тут при чем? Он театры не строил. Разве что статья одинаковая, ну так и что с того? Хмурясь, Марина отложила телефон и взяла судейские поводья, чтобы вернуть лошадь заседания, которая было понесла, обратно в колею.

Настал черед прений. Грызлова, опередив Петеньку Метлицкого, встала и сухо, чеканной речевкой поддержала следствие.

Потом поднялась Муравицкая и огорошила собравшихся замечанием, что новое уголовное дело на Матвеева вообще-то заведено всего лишь накануне вечером. Ни защита, ни обвиняемый не успели бы ознакомиться с новым обвинением. По сути, получалось, что Матвеева хотят оставить в СИЗО просто потому, что не знают, что с ним делать. Марина замерла, потом быстро просмотрела материалы у себя на столе. Всё и правда было так: новое дело подшили к старому, присвоив тот же самый номер, и соответствующее постановление было подписано действительно накануне. Уланов и его архаровцы позабыли о такой незначительной «мелочи», как процессуально оформить свои действия.

– И о чем вы ходатайствуете? – спросила Марина.

Адвокат посмотрела на нее с неподдельным удивлением.

– Как минимум о том, чтобы моего подзащитного отпустили из-под стражи, а дальше пусть решают, кому и что будет за подлог.

– Следствие разберется, – улыбнулся Уланов.

«Помолчал бы, умник», – проворчала про себя Марина. За такую халтуру в ее бытность следователем полагались выговоры, а то и увольнение, если дело важное. Но сейчас… Сейчас Марина играла за другую команду, так что она сделала вид, что пропустила вопрос мимо ушей, и спросила:

– У вас всё, защита?

Разумеется, у защиты было не всё, но им пришлось – пришлось, потому что Марина надавила – только в очень кратком виде перечислить возражения: и доказательств у обвинения никаких нет, и израильский паспорт хранится у следствия, а не у Матвеева, и больного подсудимого лучше оставить на свободе, потому что все мы знаем, какая медицинская помощь предоставляется в СИЗО…

Марина вдруг увидела кое-кого, кто во время всего заседания не проронил ни слова, а только смотрел в пустоту, в одну точку, так, словно оттуда вещал невидимый голосовой помощник, который должен был разъяснить, как дальше жить. Женщина с белым лицом, глазами с поволокой и с короткой мелированной стрижкой. Жена. Это Марина поняла без слов: всё и так было ясно – по тому, как она вслушивается в реплики обвинения и защиты, держит сжатыми руки на каком-то предмете на коленях (не то кепке, не то пакете с чем-то), слушает – и боится поднять глаза на мужа, лишь иногда они переглядываются друг с другом…

Марина – теперь – ее прекрасно понимала.

– Подсудимый, согласны с доводами обвинения?

Если подумать, идиотский вопрос. Кто согласится сидеть в душной камере изолятора, где днем жарко, а ночью холодно? А в «Лефортово», где держали Матвеева, еще и все удобства располагаются прямо в камере, не отделенные от жилой зоны ничем, кроме холодного воркутинского ветра, который уже задувает в окна сидельцев.

– Нет, Ваша честь. Даже если бы обвинители не занимались мелким наперстничеством.

– Обвиняемый! – строго одернула его Марина, но он продолжал, не обращая на нее внимания.

– Особенно с тем, что я намерен уехать в Израиль. Наверно, обвинители на моем месте так бы и поступили, но я бы так не сделал, даже если бы мой паспорт и не лежал у следователей. В моих же интересах доказать, что обвинение настолько нелепо и абсурдно, что мне странно слышать то, о чем говорит подполковник Уланов.

– Скрываться не намерены?

– Хороший вопрос. Не знаю. Хотел бы я, чтобы некие «связи в правительстве», о которых говорит следователь, мне помогли, – но я сам впервые о них слышу.

– Следствию, я так понимаю, вы не доверяете.

Матвеев внезапно прыснул. Нервное.

– Что смешного?

– Не сдержался, простите. Но посудите сами, Марина Дмитриевна, простите за каламбур: как можно доверять следствию, которое мелет такую ерунду? Спектакль, который видели десятки тысяч людей и на который вы спокойно можете пойти хоть послезавтра, – он еще идет на сцене! – никогда не существовал? Простите, но это же бред.

– Выражения выбираем, подсудимый, – строго сказала прокурор Грызлова. Уланов жевал губами и стучал ручкой по столу, почти в аккомпанемент дроби Аниной клавиатуры. – Вам здесь не театр. И обращаться к суду нужно «ваша честь» или «уважаемый суд».

Грызлова, ну что ты делаешь? Ты же знаешь, какой будет реакция. Зачем еще больше усложнять?

– А что, очень похоже на комедию, – отозвался Матвеев.

Зал дрогнул от смешков. За окном невидимая группа поддержки Матвеева улюлюкала и скандировала «Свободу!».

– Подсудимый, делаю вам замечание, – проговорила Марина, чувствуя, как на нее навалилась усталость – словно свинцовое грузило, которое ей доверили тащить в гору, и чем дальше, тем тяжелее. – У вас есть, чем еще дополнить свою позицию?

– Нет, Марина Дмитриевна. Простите, что не «ваша честь»: как писал Достоевский, «русскому человеку честь одно только лишнее бремя». Мой защитник уже выразила свою позицию. Вот уже месяц я сижу в изоляторе, обвинение мне так и не предъявили, не дают видеться с женой и моими защитниками, и из этого я могу заключить, что кое-кому очень хочется получить показания на моих бывших коллег и друзей. Это им не удастся. Как и вам не удастся уйти отсюда с чистой совестью после того, как вы продлите мне меру пресечения, Марина Дмитриевна. Простите, что не «ваша честь».

В зале опять зааплодировали – и хотя Марине по долгу службы требовалось прикрикнуть на группу поддержки Матвеева, она отчасти была ей благодарна: благодаря бенефису подсудимого никто не обратит внимания на ее покрасневшие щёки.

Она объявила перерыв на вынесение решения, зашла в совещательную комнату и закрыла глаза. Скоро пантомима завершится – и начнутся нормальные заседания с нормальными, скучными адвокатами, со следователями без фантастических амбиций и покорными подсудимыми, которые едва могут выговаривать «не возражаю».

Со стены ей улыбался Путин – от этой улыбки Марина почувствовала себя еще более уставшей.

Марина достала телефон, вставила в уши «AirPods» и включила первый же трек в плейлисте.

I’m just a simple Russian girl

I’ve got vodka in my blood

So I dance with brown bears

And my soul is torn apart.

Она надавила подушечками пальцев на виски и минуту всматривалась в темноту под закрытыми веками. Говорила же ей терапевт: нельзя обесценивать себя, вредно это для душевного здоровья, вредно. «Просто отъебись от себя, Марина», – прошептала она.

Вынесла постановление (Матвеева, конечно, оставили в СИЗО), села за стол в кабинете и спрятала лицо в руки.

«Ну, как ощущения – больного человека отправлять в СИЗО? – шептал в ее голове один голос. – Мужик еле держался, ты же видела. Да и ходатайство выглядит смешно».

«Ни один мужик не поможет вам с Егором, – возразил второй голос. – А знаешь, почему? Они все вас ненавидят. Следователя, прокурора, лично тебя. Они видят не человека, а куклу в мантии. Они будут насмехаться над тобой, даже если ты будешь ползать перед подсудимыми на коленях и омывать им ступни. Ты теперь сама по себе… Вот и поступай, как нужно тебе самой».

«У него и справка есть об ишемической болезни сердца, – настаивал первый голос. – Ты уже давно не следователь, зачем тебе, чтобы подсудимый страдал ради показаний?»

«О, да? – ехидно спросил второй голос. – Егора-то никто жалеть не будет, про Егора ни один из этих журналистов не напишет. А Матвеева поддерживают все, собираются вон у зала суда, делают принты на футболках в честь него… Думай о тех, кто ближе, а не о гуманности».

«Но ведь меня учили – гуманности!»

«Абстрактной гуманности не существует. Не поможешь своим – не сможешь помочь никому».

– Это просто мера пресечения, – прошептала Марина, по-прежнему держа глаза закрытыми. – Всего лишь процедура.

Но голоса не заткнутся, и она это прекрасно знала.

Дверь хлопнула так громко, что Марина вздрогнула, – но в кабинет всего лишь зашла Аня.

– Марина Дмитриевна? – осторожно позвала Аня. Так, должно быть, в вольерах подзывают хищников на кормежку. Марину эта мысль повеселила, и она грустно улыбнулась. Получилось, наверно, что-то вроде гримасы, потому что следом помощница спросила: – С вами всё в порядке?

Марина подняла голову, увидела круглые, как у Бэмби, глаза Ани, машинально протянула руку за бумагами.

– Вы постановление забыли подписать, – пояснила секретарь.

Марина сделала несколько росчерков ручкой по бумаге и вымученно улыбнулась.

– Нервный денек, а?

Аня попробовала улыбнуться в ответ, но маска усталости с ее лица не исчезла. Бедная девочка, подумала Марина, такая красивая и умная, – что же ты забыла в этой дыре? Разве не говорили тебе, что в консалтинге и зарплаты побольше, и офисы покрасивее, и совесть почище? Зачем ты пошла в этот сумасшедший дом с пропахшими хлоркой коридорами и деревянными облупившимися рамами окон?

– Ань? Можно задать тебе один вопрос?

Аня остановилась в дверях и обернулась. Она еще не успела надеть улыбку подчиненной, и лицо плохо спящего по ночам человека еще больше встревожило Марину.

– Если бы ты хотела взять пару дней отпуска, ну…

Аня сначала захлопала глазами, а потом снова надела свою маску-улыбку.

– Нет-нет, Марина Дмитриевна, всё в полном порядке! Вам не стоит совершенно беспокоиться!

Как у любого человека, который хотя бы немного застал Советский Союз, у Марины этот комсомольский задор вызвал непроизвольное движение лицевых мышц. Но судья постаралась тут же скрыть это за ответной улыбкой.

– Хорошо. А то я иногда думаю, не слишком ли много на тебя сваливаю…И правильно ли то, что мы делаем здесь вообще.

Аня как будто растерялась, но потом выражение вежливого подчинения вернулось, и она сказала:

– Я думаю, что да, Марина Дмитриевна. Конечно, правильно.

– Ага, – чему-то своему усмехнулась Марина. – А что именно правильно, Аня?

Аня не поняла, шутит ли начальница – или ее внезапно пробило на откровенность, впервые за пять лет совместной работы.

– Ну, следователь же сам сказал, – начала она, но уже менее уверенно, – есть основания полагать, что подсудимый скроется, будет давить на свидетелей и так далее. Это же следователь, ему же виднее.

«А что, если следователь – идиот?» – подумалось Марине. Ведь только идиот будет утверждать, что спектакля, который был, якобы не было. Несколько подруг Марины видели его своими глазами, так что она знала наверняка. Но вслух вопрос она опять задавать не стала: ведь с точки зрения самой процедуры Аня была права. И с точки зрения того, как Марина натаскивала Аню, Аня была права.

Аня станет лучшим судьей, чем она сама. Победителю-ученику от побежденного учителя.

– И потом, – сказала Аня. – Ведь паспорт у него всё равно есть.

– Какой паспорт? – не сразу отозвалась Марина.

– Израильский. – Аня стояла в дверях, прижимая к груди папку с бумагами, будто сверток с последними пожитками. – Матвеев ведь гражданин Израиля тоже.

– Паспорт всё равно у следаков, – устало отрезала Марина. – Это ни на что не влияет. Они просто нашли повод докопаться до человека.

Аня вздохнула. Задумалась. Красивое лицо сквозь слой тональника прореза́ли морщинки, которые, вот парадокс, Ане даже шли. Она хоть и становилась сразу как будто старше лет на пять, зато делалась более, что ли… Сосредоточенной. Не казалась больше ребенком-переростком.

– Тогда почему вы отправили его в СИЗО, Марина Дмитриевна?

Этот вопрос был из тех, которые вертятся у тебя самого на языке, но которые всё равно застают врасплох: расстраивает, когда то, о чем ты думал, пришло в голову и другому человеку. Марина тяжело вздохнула и закрыла глаза.

– Иди, Ань. Запускай адвоката, я скоро приду.

Дверь закрылась. Марина провела некоторое время над следующим делом, на сей раз гражданско-правовым: цистерна с маслом попала в аварию.

Марина себя чувствовала, как водитель «Hyundai» из дела: в тебя врезался грузовик, вокруг разливается масло, одно неверное движение – и полыхнет, – а тебе только остается ждать, пока тебя кто-то выручит.

Как бы вторя мыслям Марины о покровителе, завибрировал айфон. Константинычу все-таки не терпелось что-то рассказать ей о деле шевченковского театра.

– Да, Константиныч.

– Салют, первая космическая! Что-то голосок у тебя недобрый, усталый какой-то! День не задался?

– Не очень. Ты и сам знаешь, почему.

– Да-да. Я об этом как раз и хотел поговорить.

Марина подошла к окну. Во дворе-колодце суда двое журналистов интервьюировали женщину с короткими рыжими волосами, а чуть ближе к выходу на Садовое мужик в кепке-аэродроме брал конфеты из пакета и закидывал их себе в рот одну за другой. Марина подумала, что тоже не отказалась бы сейчас от конфеты. Пары конфет. Ладно, тройки конфет. Остальное можно передать Саше и Егору. Егору.

– Марин, ты слышишь меня? Вернись из космоса, пожалуйста.

– Да-да, я тут.

– Да. Так вот, повторяю: есть очень большая вероятность, что твою кандидатуру на председателя Н-ского районного одобрят на квалифколлегии. Вот только… – он вздохнул. – Есть проблема.

– Театр Шевченко, – кивнула Марина. – Руководство хочет, чтобы я взяла дело.

– Да. – Обязательный глубокий вздох, обозначающий глубину разверзнувшейся перед Мосгорсудом проблемы. – Ты смотрела новости?

– Конечно, Константиныч, я же делами не завалена, как шваль, только и делаю, что ленту листаю. Даже не знаю, как мне так с работой повезло!

– Ну чё ты вот это самое, Марин? Я, наоборот, не знаю, как сказать…

– Всё равно скажешь ведь.

– Ну… В руководстве считают, что замять скандал с мантией поможет твое судейство. И тот, кто успешно проведет это дело, срывает куш.

– А на мужа решили завести уголовное дело, чтобы мотивировать меня работать? – против воли возвысила голос Марина. Ведь не хотела же срываться, а не получается. – Ты слышал, что у Егора, Константиныч?

– М-м-м… Да, слышал. Сто пятьдесят девятая, Марин?

– Да, сто пятьдесят девятая. Егор никогда в жизни не стал бы этим заниматься! Значит, кто-то решил подкопать под меня. Ты не знаешь, случайно, кто?

После минутного молчания Константиныч прокашлялся и сказал:

– Как я уже сказал, в квалифколлегии все к тебе настроены очень положительно, и…

– Мне дела нет до квалифколлегии, – прошипела Марина. Она представила себе красную широкую шею Константиныча, которую ей внезапно захотелось схватить, чтобы он наконец начал говорить по существу. – Пришли менты и перевернули вверх дном мой дом, понимаешь? Как будто, я не знаю… И после этого ты просишь меня взяться за какое-то дело?

– Ты же знаешь, что, если ты не захочешь брать дело, тебя на него могут просто назначить, – сказал Константиныч заметно холоднее. – Но тогда защищать твою кандидатуру на коллегии будет гораздо…

– Ты можешь хотя бы пять минут не думать о политике, Константиныч? Мне нужно мужа вытаскивать из тюрьмы! Вот ты можешь гарантировать, что если я возьмусь за ваш театр, то Егора не посадят?

Снова молчание. Тяжелый вздох.

– Марин. Я к тебе сейчас как к подруге. Твой муж перешел дорогу кому-то большому. Пойми, никто не может теперь гарантировать успешный исход дела. А если бы и мог, то сильно бы рискнул репутацией. Но если ты возьмешься за театр… – Еще один вздох, а потом стук. Он там пьет, что ли? – Скажем так, я похлопочу. Попробую. Последний раз.

Теперь настала очередь вздыхать Марине.

– Хорошо, Константиныч. Я подумаю.

Олег

«Я думаю, что дело театра Шевченко не стоит связывать с политикой. Там речь идет о финансовых махинациях – пусть следствие разбирается, были махинации или нет. Я лично не видел ничего такого, но я же просто наблюдатель. Может, что и упустил. Ну да, я играл в театре, я дружу с Цитриным. И что с того?»

Так говорил не молодой – нет, уже старый повеса, которого некоторые критики всё еще именовали «анфан терриблем», хотя это прозвище шло ему уже не больше, чем Бунину – партбилет.

«Слушайте, ну делали вместе что-то. Дружили, да. Вы думаете, я в кошелек к нему заглядывал? Вы вот можете за каждого из ваших коллег поручиться, что он никогда в жизни ничего ни у кого не крал, никому не изменял или не совершал малейшей пакости? Исповедь умерла вместе с церковью».

Когда-то этот режиссер на одной сцене с Цитриным ходил в платье и отыгрывал роль в постановке одной из старых французских пьес. А до этого – ставил спектакли, в которых обличал ментов и олигархов. Те уходили с его спектаклей, громко хлопая дверьми. Он смеялся им в лицо и продолжал игру.

Теперь же где-то за его плечами посмеивалась московская мэрия, а сам режиссер – поседел, осунулся, вместе с задором ушел эксперимент.

«Роль режиссера переоценена, понимаете? Мы делаем вид, что режиссер может как угодно перекраивать оригинальный текст, что режиссер – свободен. А режиссер никогда не свободен, видите? Как он может быть свободен, если в основе всего лежит текст?»

То, как он сам заменял текст автора собственным, когда лет пять назад ставил «Смерть в Венеции», – режиссер, видимо, забыл.

Олег вздохнул. Ему нужно писать рецензию на новую постановку Черновдовина – «Бесы». Естественно, с аутентичными костюмами и в декорациях под XIX век. Для постановки сняли даже какую-то старинную купеческую усадьбу на Никитском бульваре и запретили публиковать в Сети какие-либо фото, поэтому читателю рецензии пришлось бы рассчитывать только на текст статьи. И текст должен быть хлестким, емким, острым. Нужно было вгрызаться в бок режиссера, словно волком из колыбельной, и не отпускать, так, чтобы ему и в самом страшном сне виделась эта рецензия…

Олег сидел за ноутбуком. В окно дул ветер – неожиданно холодный для середины июня. На экране издевательской черной палкой мерцал курсор. Лист был пустой.

С чего начать? С того, что известный режиссер «отметился рядом спорных заявлений насчет…». Нет, это же рецензия, а не репортаж о суде. «Ранее известный авангардными постановками, режиссер Черновдовин на этот раз выступил…» Нет, тоже не то; при чем тут авангард? Авангард надо Малевичу с Брехтом оставить.

Олег вздохнул и, чтобы отвлечься, переключил вкладку браузера на ленту информагентств. Оказывается, накануне в Томской области стали строить новый железнодорожный мост. Как интересно.

Остальные новости были примерно столь же увлекательными и сенсационными – поэтому уже через пару минут Олег поймал себя на том, что скроллит поисковую выдачу во «Вконтакте» с запросом по имени «Саша Шпак». Возраст Олег помнил очень примерно – девятнадцать? двадцать? – так что год рождения помочь ему не мог; зато он знал, что она учится в МГУ, и это серьёзно сужало поиск. Но – увы: поиск по МГУ выдал только небольшое количество профилей с пятнадцатью или двадцатью друзьями – явно «боты», и пару девушек, совершенно на Сашу не похожих.

Дебил, вы всё равно встретитесь завтра! Саша внезапно согласилась, хотя до этого морозилась и исчезала. Но Олег хотел подготовиться. Узнать интересы, найти пересечения в музыке или кино, общие паблики… На самом же деле – он просто трусил, причем больше, чем перед завтрашним слушанием, на котором ему впервые предстояло сыграть роль защитника.

«Стрематься – нормально», – наставительно заметил психотерапевт в голове; но в том и отличие внутреннего психотерапевта от психотерапевта платного, что внутреннего слишком легко заткнуть.

Олег устало вернулся на пустую вкладку с текстом и попытался набросать пару строк по методу «бля, короче»: представляешь, будто рассказываешь суть истории какому-то другу, начиная с «бля, короче», – и пишешь текст, а потом просто убираешь «бля, короче» из черновика. Но тут тоже далеко не пошло: Олег просто не смог вспомнить, кому бы из его друзей были интересны постановки Черновдовина.

Он решил размяться и еще минут десять мерял шагами квартиру. Заглядывал в шкафы и шифоньеры, пробегал пальцами по корешкам на книжной полке. Вспоминал. Вот эту, о журналистике от первого лица, купил на книжной ярмарке – и так и не прочел; всё собирался – но не было времени, сил, энергии… «Нет ресурсов, милорд». А вот у этой куртки начала заедать молния, когда еще в бытность помюриста опаздывал в суд на гражданское дело, и пришлось тогда снимать ее прямо через голову и швырять гардеробщице, чтобы успеть… И всё равно, кстати, не успел.

Слушал, как двор сотрясало лаем какой-то большой собаки. Стоял, смотрел на два горящих окна в доме напротив. Там почти ничего не видно было, только форма светильников: один – люстра с плафоном из прозрачной ткани, другой – матовый потолочный круг, из которого сочится пурпурный цвет. Интересно, что там происходит? Почему люди не идут спать? Или ушли спать, но свет забыли выключить? Или кто-то готовится к экзаменам? Или кто-то занимается сексом и не любит делать это в темноте?

Олег вздрогнул, покосился на постель. Это же Анжелика не любила заниматься сексом в темноте. «Хочу, чтобы мы друг друга видели, а то совок какой-то получается». И потом: «Смотри на меня, давай, ну давай, смотри на меня».

Олег зашел в ванную, включил воду. Посмотрел на себя в зеркало. Взгляд бассет-хаунда: с таким большинство журналистов и ходят. Да что уж там: большинство россиян.

А когда Олег вернулся наконец к ноутбуку, сформулировав в голове кое-какую гипотезу насчет Черновдовина и его прочтения Достоевского, телефон на столе зажужжал уведомлением из фейсбука.

Сказать, что у Двоеглазова на аватарке были два глаза, наверно, очень глупо, – но это было правдой. Точнее, не два глаза, а очки: одна линза была синей, другая – красной. В реальности Двоеглазов носил такие же очки, разве что линзы цветными не были, так что Олег готов был поставить один к десяти, что его новый подзащитный по жизни был патентованным душнилой. Но сейчас было важно не это, а то, что диабетику Двоеглазову грозил изолятор. Хотя человеком симпатичным его назвать было нельзя, судя по материалам дела: Двоеглазов работал в правозащитном «Комитете по гражданским правам» и вымогал деньги у подследственных за прекращение дела. Где-то двести тысяч, где-то четыреста. Однажды заломил цену в восемьсот тысяч, но, когда подозреваемых из изолятора не отпустили, деньги им вернул. Теперь в изолятор отправлялся сам Двоеглазов – ну, или не отправлялся, это уж как получится у Олега.

«Завтра всё в силе? Простите, мне неловко спрашивать, но государственный адвокат не берет трубку».

Олег откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и задумался.

Когда он в последний раз выступал в суде? Кажется, что несколько космических эпох назад, но вообще-то на днях стукнул всего лишь год с тех пор, как он бегал по поручениям начальника в рульфе средней руки. Впрочем, ничего серьезного ему отстаивать не приходилось: там работник клиента уволился и совершенно позабыл об одном пункте из трудового договора, тут банкротство нужно было обосновать, – ничего необычного.

Это не вгрызаться зубами за человека, как делали защитники в уголовном процессе. Не сыпать статьями, как они, не генерировать на ходу афоризмы. Да и способен ли он вообще защищать? Олег вспомнил, как оцепенел, когда на остановке увидел прижатую в угол девушку с мужчиной, которого спугнул таксист. Ведь кишка тонка была бы вступиться самому, да?

Да и не сказать, что ты хорошо выступаешь, завел старую шарманку Олегов внутренний «адвокат дьявола»: мямлишь, говоришь тихо, словно боишься, что тебя кто-то на самом деле расслышит, предпочитаешь обходиться жестами и мимикой вместо слов, причем настолько, что кое-что заимствуешь у актеров в кино, иногда неосознанно; а когда наблюдаешь работу адвокатов, не понимаешь, как они умудряются так быстро жонглировать позициями высших судов, примечаниями и практикой; реплики мелькают в воздухе, как сюрикены из рук ниндзя, и летят в обвинение, ломают с хрустом липовые доказательства и подтасовки, и, хотя победитель определен заранее, они – адвокаты – выходят из этой дуэли самураями. Как в фильмах Куросавы: проигравшие, но не сломленные.

А он так сможет?

Олег встал и снова прошелся по квартире; в коридоре споткнулся – не о что-то физическое, а о запах. Запах исходил от маленькой тумбочки, в которой хранилась обувь. Олег наклонился, открыл дверцу и, к своему удивлению, достал оттуда флакон с духами. Духи с игривым запахом абрикосов и жвачки.

«– Анжелика!

– Тебе идет».

Что она имела в виду? Что в шляпе он похож не на защитника, а на Робин Гуда? Что пытается казаться защитником, когда сам на такое не способен?

И зачем она оставила духи в шкафчике для обуви? Забыла? Или специально – поиздеваться? Не забывай о том, что я…

– Хватит жить в моей голове, – прошипел Олег, отправившись на кухню, к разинутой пасти мусорного мешка. На ходу рассуждал о том, как смешно звучит эта патетика – «жить в голове», – но вот духи уже летят в мешок, к смятому пакетику из-под чипсов и бутылке прокисшего молока, и Анжелика окончательно покидает его квартиру, даже щетка и волшебный крем не понадобились.

Он не зависит от ее видения. Он сам может решать, что будет делать.

И вообще, пора себя ставить не на место воображаемых бывших, а на место людей, которые реально попали в беду.

Он вернется к текстам, когда захочет. Спектакли Черновдовина поставлены лишь для того, чтобы о них написали и забыли. А человека спасать надо, даже если он не ангел во плоти; надо спасать человека, говорят тебе, а не прятаться за раскрытой крышкой ноутбука. Даже плохо различимое бормотание на суде – лучше, чем полная тишина.

Олег вернулся в комнату, обновил страницу браузера и зашел в мессенджер, где в поле ответа на сообщение Двоеглазова набрал «Да, я буду» и нажал «ввод».

И вот он на задворках Н-ского районного суда, спрятавшегося во дворе-колодце и окруженного высоким забором. Искал долго – пришлось лезть в навигатор. Заодно полюбовался на отзывы о суде и на «единичку» оценки.

Олег отбросил калитку и направился к крыльцу, едва различимому за душисто цветущей сиренью. Андрей Двоеглазов сидел на бетонном вазоне и листал газету. Он выглядел лет на пятнадцать старше своих аватарок в фейсбуке: слегка заросшее лицо, круглые очки, редкие седые волосы на висках. Похожий на диссидентов восьмидесятых, разве что был эдакой chaotic evil-версией диссидента, учитывая его деятельность. Увидев Олега, Двоеглазов сложил газету, улыбнулся и протянул руку навстречу.

– Приветствую! – Рукопожатие у Двоеглазова было крепкое, но по-деловому краткое; он сразу же повернулся к своему адвокату по назначению, курившему рядом: – Знакомьтесь: Игорь Петрович Парятьев, он обещал меня хорошо защищать.

Парятьев, субтильный человек лет сорока с вытянутым морщинистым лицом, будто пробудился от спячки и, несколько помедлив, повернул голову и захлопал глазами, так ничего и не сказав.

– Это Олег, общественный защитник, – продолжал Двоеглазов. – Будете вместе вытаскивать меня из жопы, – он усмехнулся и забормотал скороговоркой: – В общем, расклад такой. Вот эти деятели, – он показал в сторону суда, – считают, что я построил мошенническую схему и наживался на несчастных людях, вымогая у них деньги в обмен на обещание свободы, которое заведомо не мог выполнить. Большей идиотии… – Он облизнул губы и засмеялся: – Ну вы понимаете.

Олег кивнул. Парятьев молча раскачивался на манер флюгера, туда-сюда. На мгновение Олег подумал, что государственный защитник не умеет говорить.

– Отлично. И теперь, джентльмены, нам нужно сделать так, чтобы я не отправился на нары.

Олег понимал, зачем Двоеглазову нужен был этот монолог: так он заверял себя, что сам факт присутствия адвоката и защитника на суде его убережет от тюрьмы, – но, разумеется, это была неправда, особенно учитывая, что адвокат был бесплатным, от государства, и отобранным самим следователем. Но Олег не стал делиться пессимистическими соображениями вслух, а только пожал плечами и постарался соорудить ободряющую улыбку:

– Попробуем.

Через пять минут они уже стояли и ждали начала заседания в коридоре суда, возле окна, на подоконнике которого кто-то собрал кучу окурков в пластиковом стаканчике. В окне были видны синеющие в солнечном мареве высотки Сити. Олег смотрел на них и мысленно вращал колесики механизма защиты. С точки зрения закона позиция была безупречная: Двоеглазов к суду никогда не привлекался и в целом вел себя как добропорядочный россиянин, за границу выезжал последний раз год назад, на конференцию в Германию, и никаких видов на жительство не имел, а летом отдыхал под Новороссийском или у матери в Мурманске. Если к чему-то цепляться и можно было, так это к тяжелой статье – по сто пятьдесят девятой обычно оставляли в СИЗО. Так что теоретически, если судья попадется нормальный…

И если не подставит Парятьев.

Олег глянул на него боковым зрением: морщинка пролегла над переносицей Парятьева, пока он написывал сообщение кому-то в телефоне-«лопате» – неброском, но и недешевом. Потом Парятьев набрал кого-то и, извинившись, отошел в сторону – но разговаривал всё равно громко, упоминая какое-то ООО, а потом лебезя перед невидимым собеседником и даже изображая заискивающую улыбку, словно этот самый собеседник стоит прямо перед ним и задаст ему хорошую взбучку, если Парятьев его пожелания не выполнит.

– Он вообще-то не такой уж плохой, – словно услышав его мысли, сказал Двоеглазов. – Уберег от колонии бабулю, на которую убийство соседа-студента хотели повесить. Дескать, надоело, что каждую ночь тусовки собирает, взяла топорик для разделки мяса и укокошила. Только у бабушки инвалидность, и в ту ночь она спала.

– Оправдали?

Двоеглазов улыбнулся уголком рта.

– Нет. Кто у нас оправдывает? Отделалась условкой. С почты уволили – но спасибо, что не посадили. Так что этого парня, – он кивнул в сторону Парятьева, – даже уважают. Может быть, нам и повезло.

Суд начался с задержкой – в маленький душный зальчик, где после средства для мытья полов остался запах хлорки и лаванды, их запустили только спустя полтора часа.

Женщина в мантии – с музыкальной фамилией Ростропович – удивилась появлению Олега, но, вопреки протестам прокурора, ходатайство о вступлении общественного защитника в дело лениво удовлетворила.

Когда наступил черед выступать следствию, с готовностью поднялся чистенький, в тщательно выглаженной форме и белым воротничком под ней следователь. У Олега он почему-то вызвал воспоминания о военных сборах – там были такие же офицерики: ровненькие, с идеальным пробором, чеканящие заученные фразы и вкрадчиво улыбающиеся казенными улыбками. Сержанты-контрактники, впрочем, редко платили таким офицерикам учтивостью – и всячески старались показать, что, не стой на их пути устав, этих белых воротничков из кадетских корпусов они бы задвинули, куда надо.

– Обвиняемый привлечен по особо тяжкой статье Уголовного кодекса, – неспешно начал следователь.

Как почти все бюрократы, особенно из разряда силовиков, он владел способностью самые простые вещи растягивать на несколько абзацев. Суть-то была проста: четыре эпизода, по одному человека выпустили на свободу, по другим нет, но там и деньги вернули. Всё это сводили к мошеннической схеме, хотя вместо мошенничества Олег видел тут разве что очень странную правозащиту, но не более того. На основании изложенного следователь просил отправить диабетика на три месяца в СИЗО – с таким видом, словно завинчивал пробку на бутылочке с соком, которая едет по конвейеру.

Потом поднялась рыжеволосая прокурорша в белых туфлях на высоком каблуке и почти слово в слово повторила формулу из норм закона: мол, Двоеглазов – страшный и опасный преступник, который будет давить на свидетелей и захочет смыться при первой же возможности.

Когда прокурорша перестала тараторить, словно на экзамене, и присела обратно, Ростропович сонно спросила:

– У защиты есть возражения?

Олег почувствовал внутреннюю дрожь – и уже собирался подняться, чтобы кое-как сыграть свою роль, – но помалкивавший до того Парятьев, бросив короткий взгляд в зал, вдруг привстал и выдал:

– Возражаю, ваша честь. Думаю, в сложившихся обстоятельствах для моего подзащитного достаточно будет домашнего ареста с запретом на пользование интернетом и телефонной связью.

Двоеглазов и Олег переглянулись. Вот тебе и бабушка с топором. Спасибо, что хоть на СИЗО не согласился.

– Благодарю, – сказала женщина в мантии – вроде, дань вежливости, но показалось, что это она искренне порадовалась краткости Парятьева. – У общественного защитника есть, чем дополнить?

О да, дама с фамилией композитора. Приготовься слушать фагот.

– Ваша честь, – начал Олег, и набрал уже в рот воздуха, чтобы продолжить, но вдруг понял, что половина заготовленной речи совершенно вылетела из головы. Фагот не продержался и пяти секунд. – Мы только что выслушали интереснейшую речь следователя, из которой… – Держись статьи, держись статьи! – Из которой узнали, что подзащитный вроде как может скрыться, давить на свидетелей или вообще улететь из страны. Между тем, статья сто восьмая УПК гласит, что обвинение должно представить весомые доказательства того, что подсудимый может совершить такие действия.

Прокурорша без особого интереса разглядывала лак на ногтях. Следователь слушал Олега, слегка приоткрыв рот.

– Но таких доказательств в суде представлено не было. Более того, когда дело основывается на показаниях некоего секретного свидетеля, которого мы даже не можем допросить в суде…

– Господин защитник, здесь вам не сериал, давайте к сути, – оборвала его Ростропович, на что даже безразличная ко всему прокурорша слегка улыбнулась.

– Тем не менее, – кашлянув, продолжил Олег. – У моего подзащитного есть публикации в прессе, он сотрудничал с президентским Советом по правам человека. В числе рекомендаций, которые я прошу приобщить к делу, ваша честь, указано, что…

– У вас долго еще, защитник? – проворчала прокурорша. Олег замер и медленно перевел взгляд на судью. Та отрешенно смотрела в окно; пальцы правой руки медленно перестукивали маникюром по столу, на безымянном пальце цепко сидело кольцо. Интересно, ты расскажешь вечером мужу об этом процессе или нет? По крайней мере, делать замечание прокурорше она не собиралась.

– Сколько потребуется, – буркнул Олег. – Итак, имеются рекомендации и грамоты…

Он достал из-под стола рюкзак, расстегнул его – и тут же к ужасу своему понял, что так торопился, что забыл распечатать список всех рекомендаций.

– …Но мы их не увидим, – скривилась прокурорша. Судья фыркнула. Зал сочувственно промолчал. Только Двоеглазов, откинувшийся на спинку стула, прикрыл глаза и еле слышно вздохнул. Да, не на такой уровень защиты он надеялся, не на такой.

Кровь прилила к щекам Олега. Ему хотелось провалиться под землю. Еще надо уметь так облажаться, когда оппоненты на твои собственные ошибки указывают.

Но еще не всё потеряно. Часть документов принес сам Двоеглазов, их приложили к делу без лишних возражений. Оставался последний рывок.

– Таким образом, – кашлянул Олег. – Как я уже сказал, доказательства в пользу того, что подзащитный может скрыться, не представлены. Он не был ранее судим и укрываться от следствия не собирается, потому что в его же интересах добиться справедливого расследования дела. Не был убедительно уличен он и в преступной схеме, тем более – мошенничестве. Что до скрыться за границу – то это будет проблематично сделать, с учетом того, что загранпаспорт хранится у следствия!

– О чем вы ходатайствуете-то? – подняла на него глаза Ростропович.

Интересно, сколько часов в день она спит, подумалось Олегу. Судя по мешкам под глазами – не больше четырех. Он вдруг почувствовал себя мучителем, несмотря на то, что мучали тут как раз Двоеглазова, даже если не очень-то хотели этого делать и просто отыгрывали свою роль.

Еще одна ошибка: забыл продумать, о чем именно стоит ходатайствовать. Разумеется, ни в чем не повинный человек должен оставаться на свободе безо всяких ограничений, – но тут и статья тяжкая, и правила действуют другие: вроде как, ты должен предложить компенсацию за то, что человека не отправят в тюрьму. Парятьев уже запросил домашний арест, но это не выход (за что арестовывать-то?), поэтому возможностей остается немного, а думать надо быстро.

– Поскольку, как я уже сказал, мой подзащитный ни в чем не виновен, а доказательств представлено не было, – да, пожалуй, это единственный вариант, подумал Олег, – я хотел бы заявить о готовности внести залог за моего поручителя.

Двоеглазов медленно повернул голову и диким взглядом посмотрел на Олега, но тот уже не мог остановиться:

– Мы ведем список поручителей, а средства в размере пятисот тысяч рублей готовы внести семья и друзья подзащитного.

Из зала доносился только перестук клавиатур журналистов. Больше ни звука, только кто-то сильно дергал полу Олегова пиджака. Это был Двоеглазов. С размером залога он махнул, конечно; даже стыдно стало. Но что ему было делать? Требовать справедливости до конца, донкихотствовать? А меньше пятисот тысяч за особо тяжкую статью вносить нельзя.

– Подсудимый, встаньте, – сказала Ростропович, помечая что-то себе в блокноте. Если бы она вела список участников процесса, которые повели себя по-идиотски, то напротив Олега ставила бы уже десятую зарубку. – Ваше слово?

– Ну, всё уже было сказано, в общем, – сказал Двоеглазов, почесав в затылке. – Скрываться мне некуда, давить на свидетелей – нечем. Я же просто правозащитник и просто людям помогал! Поэтому всё, что говорит обвинение, для меня звучит, ну… Поэтому я даже не знаю, что сказать. А просить… Я не знаю, о чем принято просить. Садиться в тюрьму я не заслужил, на залог у моей семьи, – тут он косо глянул на Олега, но тот предпочел сделать вид, что у него в телефоне возникло срочное дело, – денег нет, хотя я могу понять доброту защитника. Поэтому оставляю судьбу невиновного на усмотрение суда.

– Всё у вас?

– Теперь да.

Ростропович опять что-то себе записала, после чего поднялась и объявила перерыв для вынесения решения. Бледная секретарша, лицом смахивавшая на Сашу Грей (Олег старался не подстегивать воображение в этом направлении), строго попросила всех выйти из зала, и зрители с участниками не отказали ей в удовольствии наблюдать исполнение единственного приказания, на которое у секретаря есть полномочие.

Как только Олег с Двоеглазовым оказались в коридоре, не дожидаясь адвоката Парятьева, правозащитник схватил Олега за локоть – хватка оказалась удивительно крепкой – и шикнул:

– Пойдемте отойдем?

Олег с некоторым испугом кивнул, и они прошли чуть дальше по коридору, в закуток за поворотом, где, спрятавшись за газетой с объявлениями, сонно дремал старичок в старом потрепанном пиджачке.

– И всегда вы так чужими деньгами распоряжаетесь? – бросил Двоеглазов.

– Э…

– Ладно, всё окей, апрешиэйт ёр хэлп и всё такое, но защитник из вас так себе, – хлопнул его по плечу Двоеглазов.

– Я лишь делал то, что считал разумным, – сказал Олег. – А если не нужна была помощь, не надо было обращаться к адвокатам и…

– Ладно, проехали.

– А вы вообще это делали?

– Что? – встрепенулся Двоеглазов.

– Ну, схему. Мошенническую.

Двоеглазов зашелся смехом. Олега пробрал холодок.

– Ладно, смотри. Можно на «ты»? – Олег промолчал, но Двоеглазов продолжил: – У тебя есть начальник. Начальник подмял под себя все процессы в твоей организации. Все подчиняются ему, все его слушаются, только он знает, что такое правозащита, а что нет, трахается с сотрудницами комитета и так далее. Потом что происходит? Он уходит в Совет по правам человека – и забирает с собой всю кассу. Ну, в смысле, вообще всю, будто она ему только принадлежит.

– А так можно, что ли?

– Ему – да, – грустно улыбнулся Двоеглазов. – При этом твоих коллег упекают в изоляторы, пиздят на митингах, не пускают в суды и так далее. Существуете на дошираке. Должен ли я был закрыть наш любимый комитет? – Двоеглазов развел руками. – Ну, наверное, да! Но, видишь ли, я плохо понимал, в какой стране живу, и решил продолжать помогать людям. Да, за деньги! Ну а как работать-то – и без денег?

Олег промолчал.

– Так что нет, ни в чем я не виноват. Но ты не дрейфь, – Двоеглазов хлопнул его по плечу. – Для первого раза у тебя очень даже неплохо выходит.

Они вернулись как раз вовремя – когда участников начали запускать в зал. А пока шли, им навстречу провели высокого мужчину среднего возраста в синей рубашке с коротким рукавом и прической горшком. На типичного уголовника он похож не был: куртка «Zegna», часы «Armani», дорогая обувь. Непростого человека вели.

Но что удивило Олега еще больше – вслед за мужчиной, не отрывая от него взгляда, шла знакомая Олегу судья, Марина Костюченко, сегодня уже без мантии. Под руку она вела мальчика школьного возраста, не старше десяти, в очках с круглыми линзами – немного похож на Гарри Поттера, в руке рюкзак дрожит.

Они почти пересеклись взглядами, но Олег вовремя отвернулся. Не хотел, чтобы она видела, как он краснеет. Встречаться с героями своих репортажей – вроде бы хорошая примета, но меньше всего он хотел бы встретить Марину Костюченко.

Так это кого-то из ее близких сейчас вели в зал? Мужа? Олег озадаченно посмотрел на двери в конце коридора, будто там можно было разглядеть ответ на вопрос, что именно произошло.

На процессе электрика Шпака она казалась такой верной ученицей Хозяйки Мосгорсуда – а сейчас вид у судьи был такой, что становилось понятно: на нее саму эта перемена свалилась неожиданно.

Всегда не так себе всё представляешь, да? Иногда гадают, как там чувствуют себя все те омоновцы, что возвращаются домой, к жене и детям, со свежими пятнами крови на униформе; но фокус в том, что омоновцы оставляют униформу в части, а дома переодеваются в треники и смотрят футбол. Или разгадывают кроссворды. Или… В общем, что угодно, но о работе – не говорят. И домашние их – тоже помалкивают. Знают, что не положено.

Олегу вдруг почему-то стало жалко Марину Костюченко. Может быть, она именно такого унижения не заслужила. Может, от этого количество неправосудных приговоров не убавится, а наоборот, возрастет – кто же знает, на что способен человек, которого прижали в угол?

Но Олег знал, что эта его жалость продлится недолго. Ровно до следующей новости о том, как очередного ученого, который случайно на международной конференции обмолвился о некоторой советской разработке, суд отправит в колонию за госизмену на десять лет.

Дверь зала за его спиной закрылась, и Олег вернулся в другую свою реальность, туда, где вот-вот должно было подойти к концу его первое слушание в качестве не журналиста, а защитника. В такие моменты даже просыпается легкий мандраж надежды: вот все ждут, что правозащитника отправят в СИЗО, а потом бац – и судья присуживает залог, или вообще подписку о невыезде…

– …суд признаёт обоснованными доводы следствия о том, что… – бубнила судья Ростропович таким унылым голосом, будто это ее сторона оказалась проигравшей. Она продолжала прятаться за пышным веером из знаков, омертвевших слов и формул, но суть была понятна. У одного правозащитника в ближайшие три месяца прибавится тюремного опыта. Будет ли от этого польза праву? Едва ли. Но кто говорил о пользе?

Когда выходили из зала, Костюченко с сыном уже не было. Шли другие суды; электронное табло – единственная примета 2017 года в здании семидесятых – показывало длинную желтую ленту идущих сейчас процессов, и приставы, сейчас сопровождавшие Двоеглазова в автозак, уже через два часа наверняка забудут его имя.

– В целом-то, наверно, по-другому и не вышло бы, защитник, – на прощание подмигнул ему Двоеглазов. – Ты хотя бы старался. В отличие от Парятьева.

Согнувшись в руках надзирателей, Двоеглазов вошел в автозак, и скоро железная болванка на колесах исчезла в лабиринте дворов, чтобы влиться в послеобеденные ленивые транспортные потоки.

Олег присел на ступеньки суда, снял шляпу с пером, крутанул в руке. Робин Гуд, говоришь? Скорее уж, Дон Кихот. Все-таки Дон Кихот. Воюешь с великанами – а тебе подставляют ветряные мельницы, и всякий раз, когда пытаешься добраться до великанов, они заслоняются от тебя новыми и новыми ветряками. Получается, что истина – где-то там, за этой стеной из ветряков, и ты бежишь к ней, бежишь и хватаешься за лопасти этих дурацких мельниц, которые порвать бы и смять, – а со стороны выглядит смешно. Власть номер «никакая», которая всё прикидывается четвертой. Со шляпой на голове и свернутой в трубочку газетой в руках.

Захотелось взять и повесить шляпу на ветку, как бы в забывчивости, – но жалко стало. Память все-таки.

Олег отправил диктофонную запись с суда Муравицкой – контроль его тестового задания, – потом посмотрел, как идти до ближайшей остановки, поднялся со ступенек и пошел.

Минуты через три Олег добрался до остановки и присел на скамейку. Старушка, высматривавшая автобус, посмотрела на него сочувственно; он что, настолько плохо выглядит? Только сейчас он почувствовал, как все-таки устал.

Хватит ли его на встречу с Сашей сегодня?

Конечно, всего лишь кофе, но… Нет, не всего лишь кофе. Для него, по крайней мере.

И там, сидя на холодной скамейке, Олег вдруг почувствовал странное волнение – как бы предожидание Саши. Ему почудился ее, Сашин, голос – причем он просил о помощи; но ведь было бы странно, если бы Саша оказалась прямо здесь вот так вот сразу, да? Хотя последние дни и нельзя назвать совсем уж нормальными, они были прям реально странными, – но вот опять Саша сказала что-то, а потом закричала, а потом сквозь ветер Олег отчетливо услышал:

– У меня нет с собой паспорта! Только социальная карта, вам не подойдет социальная карта? Какое установление личности, зачем? Да пустите меня!..

Олег поднял голову.

Нет, не Саша. Девушка с мелированными волосами, такими бело-зелеными, словно эльф из парка «Сокольники».

Ничем не похожа на Сашу, кроме голоса.

А рядом с девушкой стояли три мента, и пока один с отсутствующим лицом выслушивал препирательства девушки, другой тайком опускал ей в расстегнутый карман рюкзака маленький белый сверток, а третий снимал это всё на телефон.

– Эй, вы что это делаете? – воскликнул Олег и сорвался со скамейки вслед за собственным криком.

Оба полицейских машинально повернулись в сторону Олега, а девушка так и застыла на месте – словно догадывалась, что с ней происходило что-то плохое, но не хотела знать, что именно.

– Что такое? – буркнул первый мент, тот, что просто наблюдал. – Чего тебе, парень?

– Да ваш коллега! Подкинул наркотик, вон туда, девушке в рюкзак!

Первый мент прищурился и сморщил нос, словно принюхиваясь к добыче.

– Товарищ Листьев, ты понимаешь, о чем идет речь?

– Ни малейшего понятия, товарищ Лаврентьев, – проскрипел второй мент, глядя на Олега полуобернувшись. Потом через плечо спросил у третьего: – А ты, товарищ Любжин, видел что-нибудь?

– Не, ничё не видел. – Мент по имени Любжин не останавливал съемку.

Тот, которого назвали Лаврентьевым, всё еще нависал над спиной девушки, но теперь выпрямился.

– Немедленно покажите, что́ вы туда кинули! – продолжал Олег. – Беспредел! Вы девушке представились? Удостоверение предъявили? А о причине обыска уведомили?

– Шел бы ты отсюда, умник, – процедил наконец тот, которого назвали Листьевым, но в голосе чувствовалась неуверенность.

– А ты, собственно, кто такой? – мотнул подбородком Лаврентьев.

– Я… журналист! И, и… адвокат! Немедленно прекратите, иначе…

– Иначе – что? – осклабился Лаврентьев. – Редакционное удостоверение есть, журналист?

Олег приближался к ним широким шагом, но тут замер. Конечно, этот Лаврентьев словно учуял, что никакого удостоверения у него нет. У Олега его не было в принципе: только заламинированная записка от редакции о том, что такой-то и такой-то является сотрудником. Но она осталась дома.

Дебил.

– А удостоверение адвоката? – Листьев сложил руки на груди.

– Да нет у него нихуя. Умник, бля. Либерал. Сейчас будем с тобой установление личности проводить.

И они двинулись прямо на Олега, а третий перевел на него телефон.

– А что это вы снимаете? – не понял Олег.

– Оперативная съемка, – отозвался Любжин.

– И часто вы оперативную съемку на айфон снимаете?

Первые два мента переглянулись. Потом посмотрели на Любжина.

– Почти всегда, – ответил он.

Только сейчас Олег обратил внимание, что что-то не так было с их униформой – какая-то старая, еще советская, что ли, ну или из нулевых.

Лаврентьев закатал рукав и посмотрел на часы.

– Мы тут с вами возимся, товарищи, и пропускаем обед.

– Бля. Может, вяжем их и похаваем?

Лаврентьев посмотрел на Олега, потом на девушку, поиграл желваками.

– А перескажи, что ты там видел.

– Вы кинули девушке пакетик с порошком, – повторил Олег, – в карман рюкзака.

– Ага, а фотография у тебя есть?

Олег мысленно выругался. Молодец, отличный журналист, ничего не скажешь.

– Любжин, слышь, может, задержим его и тоже оформлять поедем?

А потом произошло что-то странное.

Лаврентьев переглянулся с Листьевым, потом оба посмотрели на Любжина – и в голос захохотали. Олег наблюдал их истерику, выпучив глаза. Потом Любжин опустил телефон, крикнул «Снято!», после чего в самом деле снял фуражку, подбежал к товарищам и переключился на фронтальную съемку.

– С вами был «Проброс» блог-труппы «Вторжение»!

– Подписывайтесь, ставьте лайки, комментируйте! На ваши вопросы ответим в следующем выпуске!

– Всем пока-а-а-а, – помахал рукой Любжин, и перевел камеру на Олега и девушку: – Ну чего, ребята, скажите нашим подписчикам «Пока!».

Девушка – с лицом белым, как полотно, – посмотрела сначала на одного лже-мента, потом на второго, после чего молча повернулась и почти побежала прочь с остановки. Олег устало вздохнул и сказал:

– Пока.

Съемка закончилась. Лаврентьев хлопнул его по плечу и сказал с комсомольским задором:

– Не беспокойся, юрист. Ты был найден слишком загруженным.

– И был затраллен, – добавил Листьев.

– Мы актеры.

– Театр «Вторжение». YouTube ведем.

– Хотя Листьеву реально подбрасывали наркоту, когда он учился в Щуке. Да, Листьев?

– Да, Лаврентьев. Это была прививка.

– Прививка от… чего?

– Прививка от государства, – отчеканил Листьев, после чего отдал честь преувеличенно театральным жестом. – С вами был театр «Вторжение»!

– Берегите себя и свою легкость, – отсалютовал Лаврентьев.

– Ищите себя в пятницу на нашем канале, – зафиналил Любжин.

После этого они, довольные, удалились, и лишь пара любопытных прохожих глазели на Олега.

Олег плотнее надвинул шляпу на глаза и пошел прочь от остановки. Ему, конечно, было бы быстрее доехать на автобусе, – но ехать не хотелось. Хотелось идти – и курить. Но Олег не курил, так что просто шагал пешком. Мимо ограды парка, потом хрущевки, которую чуть побелили, видимо, под юбилей дома, потом снова парковой ограды.

Фомин

Фомин оттолкнулся от ограды, выдохнул дым и отправил бычок в урну. Возвращаться обратно в рабочие коридоры и кабинеты не хотелось, но он знал, что должен был быть там, и без него не начнут, – а значит, никогда и не закончат.

Он мог бы работать адвокатом. Он знал, что был бы хорошим адвокатом, независимо от специальности: ему одинаково хорошо давались узуфрукты и аффекты. Но отказался – накануне экзамена на адвокатскую лицензию, кстати.

У них с его менторшей был суд, какой-то мелкий, не очень важный: мужичок обворовал продуктовый склад. Времена были голодные, такое случалось чаще, чем трупы. Мужичок говорил мало, в основном расчесывал свою бородавку над верхней губой и рассказывал истории из жизни, одна другой неправдоподобней: в одной он гнал соседского гуся по проселочной дороге пять километров, пока гусь не превратился в стаю и не исчез, в другой подрабатывал охранником в кооперативной шиномонтажке – и как-то ночью ему явился ангел и в ультимативной форме потребовал отдать зимние шины. Отсмеявшись свое, Фомин уточнил, как ангел выглядел. Мужик оттопырил тогда крепкий красный мизинец и свернул его колечком. Потом серьезно посмотрел на Фомина и сказал: «И вот так шесть раз». Фомин ничего не понял, но описание было емкое.

Его менторша из московской адвокатской палаты была роскошной женщиной: умела одеваться в ЦУМе и носить сумки от «Yves Saint Laurent», причем именно умела, – ее дорогие шубы, пояса, велюр и сумки собирались в некое подобие японского кроссворда, а не в сломанный паззл. Поэтому на суде вместе с обвиняемым мужиком они смотрелись, как герои рисованного французского фильма: несочетаемая парочка, которая при этом очень легко нашла общий язык. В перерывах адвокатесса травила байки из своей практики, а мужичок всё смеялся и смеялся, как в последний раз.

Но главное произошло для Фомина не на суде, а после. На суде он всё еще был подающим надежды адвокатом, а после – уже нет: человек с юридическим образованием и без перспектив, идеальный кандидат в… Ну, да.

Всё его менторша со своим зонтиком.

Фомин докурил вторую, забычковал и потопал через КПП. Дело шло к вечеру, сизые облака сажали в сырую землю.

…Для человека, которого обвиняют в связях с организованной преступностью и отмывании денег, Романов выглядел жалким. Он всё время смотрел куда-то в пустоту. На нем была старая рубашка в клеточку и спортивные штаны. На столе перед полковником лежали листы бумаги, заполненные волнообразным почерком, рядом – ручка с Микки Маусом. У окна стоял незнакомый рыжеволосый человек в черном костюме и черных же очках. В руке человек в черном держал чей-то погон.

– Вы знаете анекдот о рабочем и тачке? – спросил он без всякого вступления, обернувшись к вошедшему Фомину.

Фомин нахмурился, но промолчал.

– Одного рабочего на производстве подозревали в кражах. Каждый вечер, когда он уходил с завода, тачку, которую он катил перед собой, тщательно досматривали. Но тачка всегда была пустой.

Человек в черном подошел к Фомину и протянул ему погон с тремя звездами.

– Наконец, охрана догадалась: рабочий воровал сами тачки. – Он кивнул подбородком на погон. – Тут в каждой звезде по четвертинке карата.

Фомин изумленно вертел в руке самый обычный погон, в звёзды которого были инкрустированы маленькие камушки, так что каждая звезда начинала светиться под галогеновыми лучами.

– А…

– Хозяину он больше не пригодится, – улыбнулся человек в черном.

Романов грустно засмеялся.

– Ладно. Пойдемте в соседнюю комнату, надо поговорить.

Фомин не понимал, что происходит, но пошел за ним. Романов проводил их взглядом, а потом закрыл лицо руками.

Дверь за спиной громыхнула. На плечо Фомину легла рука, а перед очками проплыло раскрытое удостоверение.

– Я расскажу, хотя вы и не спрашивали. Видите ли, Алексей Филиппович, я – часть той силы, что вечно хочет блага…

– …и вечно суется не в свое дело, – поморщился Фомин. – И что вы делали с моим подозреваемым… Стригоев, или как вас там?

– Алексей Филиппович, иногда спортсмен принимает допинг, чтобы лучше участвовать в соревнованиях. Ну, или надевает специальную обувь. А мы – мы используем специальные методы, чтобы ускорить работу – нашу и вашу. И повышаем тем самым качество жизни – нашей и вашей.

Стригоев отодвинул стул и присел, жестом пригласив Фомина сесть напротив. Тот помедлил.

– Слушайте, вы, – он повернулся и увидел свое отражение в черных линзах очков Стригоева, – вот это вот, что сейчас происходит, – это произвол самый настоящий. Потому что дело на Романова у меня, а не у вашего… Управления. А значит, и отвечаю за него я. И вообще, это полковник Следственного комитета, с ним нельзя – вот так… Приходите, нарушаете процедуру…

Стригоев наклонил голову и улыбнулся одними уголками губ.

– Простите, Алексей Филиппович, у вас… Вы не замечали? У вас нервный тик – ухо дергается. Вам бы к неврологу сходить. – Он положил перед собой файл с вложенными в него документами и ручку с Микки Маусом. – А что до полковника, он в полном порядке. Ну, подумаешь, провели мероприятие, зато теперь вы легко закроете дело. – Он наклонился к Фомину и прошептал: – Пять миллионов на деле Шамсурова поднял. И еще два – за посредничество. Это в долларах, – с той же улыбкой, которая начала вызывать отвращение у Фомина, сказал Стригоев. – Вот теперь голубчик – ваш, делайте с ним, что хотите. И заметьте, – он оборвал Фомина на полуслове, – никаких пыток, никаких жестких допросов. Не то, что в вашей собственной практике, не так ли, Алексей Филиппович?

Фомин прищурился.

– Не понимаю, на что вы намекаете, но…

Человек в черном снова улыбнулся, крутанул на руках «Apple Watch», которые закатились под рукав пиджака, что-то набрал на экране.

– Это, кстати, тоже характерно. Забвение, Алексей Филиппович, самый лучший инструмент человека – без него мы бы просто не могли существовать и постоянно крутились бы на одной и той же карусели рефлексии и жалости к себе. Вся человеческая цивилизация закончилась бы, если бы у человека отняли возможность забывать. Ведь тогда окажется, что никто по-настоящему не может себя назвать хорошим человеком. Вот вы, – он глянул на дисплей электронных часов, – не припомните некоего Симоновского Ивана Андреевича?

Фомин сложил руки на груди.

– А, по глазам вижу, помните. Ну, «болотное дело» никто не забыл, а вот подробности…

– Что вам надо? – оборвал его Фомин. – Я же понимаю, что вы не лекции по психологии или этике мне пришли читать.

Человек в черном кивнул, потом подвинул к Фомину файл с документами. Это было постановление о передаче дела по подследственности: от Романова дело Альберта Матвеева, директора театра имени Шевченко, передавалось Фомину – и еще какому-то Уланову, Фомин не знал его.

– Я так понимаю, выбора у меня нет.

Стригоев обошел кругом Фомина и положил ему на плечо погон Романова.

– Почему же? – улыбнулся человек в черном. – Просто иногда выбор делать невыгодно. Тут вакантная должность сама вам в руки просится, неужто будете упускать? Ну, или погоны получит ваш товарищ Уланов, – с улыбкой пожал плечами Стригоев. – Нам всё равно, кто сделает эту работу. Но, разумеется, никто не будет преследовать вас, если вы откажетесь. Просто едва ли такое резонансное дело, с такими карьерными перспективами, которое бывает буквально раз во сколько-то лет, может…

– Ладно. Черт с вами. Давайте вашу бумажку, – сказал Фомин больше не из-за убедительности доводов, а для того, чтобы человек в черном наконец-то заткнулся.

Осклабившись, Стригоев взял со стола постановление. Фомин протянул руку, но Стригоев не торопился его отдавать.

– Помните, капитан, с погонами из этого дела уйдет только один из вас.

Целлофан файла был холодный на ощупь. Человек в черном на прощание кивнул – и исчез в коридоре.

Мужика, который видел ангелов, в итоге приговорили к условке. Фомин радовался: ого, оказывается, не всё продается и покупается!

Он не сразу нашел свою менторшу. Лучше бы и не находил… Когда он вышел из здания суда на свежий воздух, то первым, что он увидел, была адвокатесса: в своей шикарной шубе и с сумочкой от «Yves Saint Laurent» на предплечье она избивала зонтиком и черными сапогами от «Pierre Cardin» скомканного на земле бездомного – ненамного отличающегося от их подзащитного, который только что избежал отправки в колонию. Адвокатесса отвлеклась от своего занятия всего один раз: посмотрела на зависшего в паре метров от нее Фомина и сказала (с гримасой отвращения, которая сделала бы честь маскам театра Кабуки):

– Я выхожу, а этот бросается ко мне и хватается за сумку! Говорит, поесть дай, я говорю, нету у меня поесть, сама голодная! А он дай да дай, и сумку так на себя еще тянет! Какой-то пиздец, я думала, ну всё, сейчас спиздит у меня сумку и убежит, тварь ебаная. Ну чего ты вылупился, Леша? Ментов зови! Ну или вон приставов попроси, чтобы ментов вызвали! Леша, ну хули ты…

Фомин последний раз посмотрел на бездомного – с красным, заплывшим лицом, – потом развернулся и пошел прочь, отбрасывая снег мыском ботинок.

Если бы власть можно было измерить, результат получился бы в количестве ударов зонтиком.

Саша

Через динамики в полутемный бар залетал голос мертвого музыканта. Саша сидела за столиком и крутила кубик Рубика. Солнце за окном постепенно тухло, и тухлые люди текли с работы в метро, а мертвый музыкант плакал о потерянной любви.

Олег ворвался в бар вместе с порывом холодного ветра. Колокольчик зазвенел. Мертвый музыкант рвал басы, так что колокольчик почти никто и не услышал. Саша подняла руку и щелкнула пальцами. Олег ее не увидел, стал на лету сбрасывать с себя тренч, словно он побывал в чумном бараке, и прокричал хостес, что его ждут. Хостес попыталась его успокоить. Олег стал описывать ей Сашу. Саша ждала.

Наконец, хостес кивнула и показала в сторону ее стола. Олег расплылся в улыбке, неловко повесил тренч на крючок и направился в ее сторону. Саша крутанула кубик Рубика последний раз и поставила на стол, так и не закончив сборку. Сашу это подбешивало, но трясущиеся ладони она спрятала внутрь распахнутой кожаной куртки.

– Прости, что опоздал. – Олег выдохнул на ходу, бросив шляпу на соседний стул. Саша только сейчас заметила у Олега седые волосы. – Ты уже пьешь без меня?

Замечание было неловким, но неловко стало и Саше: перед ней стоял пустой стакан из-под пива, но она совершенно не помнила, как он здесь оказался.

– Я… Э…

– Это ничего, я сейчас тоже закажу. – Олег открыл барную карту. – Ты что хочешь? Может, по винишку?

– Я не то чтобы хочу сейчас вина на самом деле, потому что…

– Давай Неро д’Авола, может? Оно крепковатое, конечно, но для вечера как раз должно быть что надо!

– Ты заказывай себе, я, наверное, по пиву сегодня.

– Не, смотри, можно и белое взять, я на самом деле в таких случаях всегда или белое, или, наоборот, что-то крепкое беру, потому что…

– Олег. Пожалуйста. Просто пиво.

– Ладно. – Олег немного скис, но потом заказал у подошедшей официантки напитки, что-то вспомнил, повеселел, начал рассказывать Саше о сегодняшнем суде, о том, как он провалился, но выступал в целом неплохо, да и всё прошло неплохо, а в соседнем зале судили мужа судьи, о которой он писал в газете…

Олег рассказывал, мертвого мужчину в динамиках сменила живая, но уже старая рокерша, которая воспевала депрессию. Саша не могла выбрать, кого слушать: рокершу или Олега. Рокерша как-то лучше понимала ее в этот момент. В итоге слушала Олега – но слушала с грустью, потому что понимала: Олегов энтузиазм закончится, как только она скажет одну-единственную фразу. Тогда Олег встанет и уйдет, больше она не будет получать от него сообщений, хотя именно сейчас он был нужен ей – хотя бы в качестве человека, который умеет находить в окружающем ее пиздеце крупиночки смысла.

Поэтому Саша молчала и слушала, а потом Олегу и Саше одновременно пришло уведомление, – и на минуту жизнь прервалась разглядыванием той самой фотографии с обысков в театре. Над фотографией и Сашиным текстом значился заголовок: «Злые резиденты: силовики против театра». Заголовок придумала редакторка «Медиазоны», тут гордиться было нечем, зато фотографиями можно было гордиться: на еще одной, прямо из зала, было видно, как на сцену выбегает мальчик-Офелия, и росгвардейцы в масках медленно поворачиваются к нему. А на другой – собравшаяся перед театром толпа.

– Вот ты охуевшая, конечно… – восхищенно протянул Олег, и тут же отвернулся – не то из-за стеснительности, не то из-за того, что ему было непросто вот так с ходу принять и признать правоту Саши – из того их спора на бульваре она в итоге вышла победительницей, сумела доказать делом, что была права. – Это бомбанет!

– Ага, – согласилась Саша и глотнула пива. – Теперь можно со спокойной совестью немного поспать. Если за мной не придут, конечно.

Олег посмотрел на нее с беспокойством. Наверное, это должно было показаться ей милым, но в тот момент Сашу охватил гнев.

– Да всё в порядке будет, я шучу, – сказала она.

– Ну, не каждый день фээсбэшников разоблачают, – заметил Олег. – Может, все-таки…

– Всё в порядке, правда, – сказала Саша. Они были слишком близки к тому моменту разговора, которого она очень хотела избежать, поэтому перевела тему: – Так ты хочешь работать с адвокатами над театральным делом, да?

Олега это отвлекло, он начал опять рассказывать о себе, а Саша тем временем думала, что теперь-то, если история и правда завирусится, можно будет написать наконец большой фичер об отце. Если несколько изданий об этом напишут и ее имя станет хайповым, – а уже писали, она видела в твиттере, – то и историю отца могут зарепостить. Особенно если написать хорошо… Саша вздохнула.

– Что? Я что-то не то сказал?

– Нет, продолжай, пожалуйста; я о своем.

Потому что долги по учебе, с учениками непонятно что делать, пустой холодильник и… Саша почувствовала, что сейчас опять ударится в слёзы, – а это вызовет у Олега очередной приступ заботы, так что она постаралась сдержаться.

– Да и в общем, – тут Олег замедлился, – нужно только документы поштудировать, а там суд уже решит. Ты расскажи лучше, каково это было?

– Что именно?

– Ну, быть там, в театре, пока всё это происходило?

За окном зажигались первые фонари. Людей-сардин стало меньше.

– Ну, это было всрато, – Саша впервые за разговор улыбнулась, но быстро вернулась к былой хмурости. – Но я просто делала всё по инерции. Ну, типа, реагировала. Вот идет омоновец – я спрячусь, потом пойду туда, там-то щелкну… Потом просто всё записала.

– Так говоришь, будто сделать это было легко.

– Ну, нет, тут ты прав. Но мне еще и повезло офигеть как. Блин, они даже заднюю дверь в театр не охраняли, потом, правда, перекрыли, но я попала вот в то окошко, когда можно было попасть внутрь. И что не спалили… Тоже повезло, в общем.

– Понимаю. Слушай, – Олег положил ладонь поверх ее руки, – я хотел тебя спросить…

– Олег, не надо.

– Но я же даже не успел сказать… – Олег открыл рот в непонимающей улыбке, но Саша видела, что он всё понял. В глазах его было разочарование.

– Я знаю, что будет дальше, – тихо сказала Саша. – Ты сделаешь вид, что тебе ничего не стоит. Что всё в порядке. Мы еще почиллим тут. Потом ты выйдешь из той же двери, в которую вошел, и больше я тебя никогда не увижу. И ты не будешь мне писать каждые пять минут с предложением встретиться.

Олег усмехнулся. Грустно. И румянец этот Саше не нравился. Она почувствовала, как Олег отпускает пальцы, и на этот раз схватила за запястье его сама.

– А мне очень нужен друг сейчас, Робин Гуд. Я только что с девушкой рассталась, вернее, не рассталась, а… – Нельзя. Реветь. – Вот видишь, я даже не знаю, что с моей жизнью происходит, а ты вот хочешь, чтобы я взяла и сказала: о да, Олежка, давай забудем обо всём и будем радостно трахаться!

Олег отпрянул, расцепив их руки, и мгновенно помрачнел.

– Я ничего такого и не имел в виду. Просто думал – может, ты хотела бы тоже потусить, и…

Потом помолчали. Сашин текст расходился, как взрывная волна. Какой-то фээсбэшник уже выступил с опровержением, но это только усилило распространение материала. В баре всё еще было шумно, и бармены едва успевали наполнять бокалы. Темная синь за окном сгущалась.

Они еще немного поболтали, но как-то совсем грустно. Света назвала бы это убитым вайбом. Из динамиков пел мертвый – нет, живой, вот неожиданность – рокер. О том, что он святее Папы Римского и у него здоровый хер. Рокеры с годами не менялись.

Наконец, Олег расплатился и поднялся со стула. Саша буравила его взглядом, по плечам его бежали мурашки, но в эти глаза он смотреть не мог. Пока не мог. Надолго ли? Вот этого он не знал.

– Не пропади, пожалуйста, – сказала Саша, но почему-то не очень громко. Олег, направлявшийся уже к выходу, обернулся:

– Ты что-то сказала?

Саша покачала головой.

– Ну… тогда пока.

Он накинул тренч и вышел.

Саша допила пиво, крутанула кубик Рубика и уставилась в окно – смотрела, как розовые лучи всё тают и тают, и постепенно над Москвой нависает окончательная тьма.

Лето было холодным, и всякая справедливость в мире исчезла.

Нет, не сдержалась все-таки. Но теперь можно было и не сдерживаться. Теперь можно и по-русски. Навзрыд.

А потом позалипать в инстаграме и улыбнуться кошечке, которая играет с красной игрушкой-дразнилкой, – улыбнуться второй раз за вечер.

Марина

Спустя минуту после того, как Олег исчез в переулках, из Н-ского районного суда вышли двое. Марина придерживала Сашу за плечи, пока он утирал слёзы кулаком. Они с Егором воспитывали его в духе советской школы будущих рабочих и солдат – мальчики не плачут, нужно постоять за себя и всё такое, – но тут Марина как-то сдержалась, не стала делать ему внушение. Может, потому, что ей самой хотелось плакать, а слёзы не шли, и сын плакал как бы за нее. Сразу за всю семью.

– А папу надолго посадили? – сквозь всхлипывания спросил Саша.

Марину передернуло.

– Не «посадили», а «отправили в изолятор», – строго сказала она.

Подходя к машине, достала ключи – и вдруг подумала: а почему бы ей не закинуть Сашу домой, а самой рвануть к Константинычу? Раз уж ее обожаемый куратор из Мосгора не хочет говорить по телефону ничего определенного насчет дела Егора…

– Мне надо кое-кому позвонить, погоди.

Она достала из сумки телефон и набрала Константиныча.

На палевые, свежеокрашенные стены Н-ского районного суда ложилась пузатая тень наплывшей на солнце тучи. Ветер усилился, вечером обещали грозу, первую этим летом, и скоро туча полностью закрыла солнце. Веселенькое под лучами здание суда в момент сделалось мрачным и каким-то унылым. Еще и окно во всём здании горело всего одно – на втором этаже. Не суд, а особняк из ужастиков. А ведь это тот самый суд, который должен был стать вотчиной Марины – и операция прошла бы без сучка, без задоринки, если бы им с Егором не устроили ночное «маски-шоу». Да бери уже трубку, черт бы тебя побрал!

– А я как раз собирался тебе звонить, – голос теплый, но слегка напряженный. Готовится давать отпор опозоренной и униженной подопечной. Победители-учителя отбирают у учеников тренировочную шпагу и ломают о колено.

– Почти не сомневаюсь, – как можно более ядовито произнесла Марина, после чего пошла в атаку, не давая ничего сказать в ответ: – Я всё надеюсь понять, что происходит, Константиныч. Кто под меня копает?

– Никто не копает, – произнес ментор таким тоном, как если бы ему пришлось втолковывать Марине, откуда берется радуга. – Обычное экономическое дело. Просто случившееся с не тем человеком.

– Ты мог хотя бы предупредить, что такая херь намечается.

Очередной вздох. Очередной гребаный вздох по ту сторону линии. О, как бы Марина хотела услышать наконец ответы вместо вздохов.

– Ну кто ж виноват, что так всё совпало, Мариш? Ты вот на меня пеняешь, а я за что получил, за то и продаю, – он крякнул, как заправский функционер, и пошпарил дальше по рельсам процессуального лексикона: – Поступил материал, следователи негативно оценили связи твоего мужа и этого его партнера, как там его… Вот теперь посидят, посмотрят. Оценочку произведут материалов, потом передадут прокурору, всё чин по чину. А твои карьерные перспективы в полном порядке, – если не считать, конечно, того, что ты никак не хочешь браться за дело с театром. И сильно меня расстраиваешь, потому что кандидатов получше на председательство Н-ского суда у меня нет.

– Не серди меня, – сказала Марина. – Я знаю, что ты сейчас врешь, потому что мы с тобой делали ровно такие же вещи. С губернатором тем, Черных, помнишь?

Молчание. Естественно, он помнил. Просто хотел, чтобы до нее самой дошло. Только вот что именно дошло? Что судьба ее семьи зависит от театрального дела?

– Поэтому я и спрашиваю, Константиныч. Что такое я сделала, что кому-то понадобилось прямо сейчас достать папку на Егора?

В ответ – шумный вздох и гулкий стук о дерево – не то керамики, не то стекла.

Марина посмотрела на Сашу. Залез в телефон, играет в какую-то ерунду типа стрелялки: падаешь с парашютом на крышу городского дома и дальше стреляешь в камуфлированных людей в арафатках. Это называется «королевская битва», объяснял ей как-то Саша. Все против всех. Наверно, вариант «ты против тех, кто тебя воспитал» там тоже присутствует.

– Ты ничего не делала, Марина.

– Окей, допустим, я тебе поверила. Мужа судьи можно арестовать просто так, потому что кому-то моча в голову стукнула. И что, театральное дело поможет мне его вызволить обратно?

– Всё было совсем не так, – голос Константиныча звучал устало.

В любой другой ситуации она бы его пожалела, но тут почувствовала злость – это не его, ленивого зампреда, таскают по судам в качестве жены подсудимого и потенциального свидетеля, так кто тут должен быть усталым?

– Но об этом я и хотел поговорить, собственно.

– Так говори. Пока у меня тут ребенка не хватил нервный срыв за то, что его отца в наручниках увезли в душном автозаке у параши сидеть. Как рецидивиста какого или навальниста.

– Мам, у меня…

– Тихо.

– Не по телефону, Мариш. Видишь черную «бэху»?

Внедорожник был припаркован аккурат задом к Марининой «ауди», так что не увидеть его было трудно.

– Ну, вижу. И что? Выслал наружку за мной?

– Марин, давай без нервов, ладно? Я всё еще твое начальство, – с ноткой раздражения заметил Константиныч, после чего продолжил мягче: – Я понимаю, что всё это неприятно, конечно, но я не хочу, чтобы ты из-за своего упрямства и вот этой вот… твоей блажи упустила сейчас очень хороший вариант. А я вместе с тобой хочу разобраться в том, что происходит, и как выйти нам всем из ситуации лучшим образом.

Хотела выругаться, но на скандал уже не было сил.

– Короче: это поможет вытащить Егора из «Лефортово» или нет?

– Приезжай, поговорим… Водитель может отвезти пацана к вам домой, пока мы с тобой…

– Нет. Саша едет со мной. И хрен я теперь кого-нибудь из моей семьи отпущу одного с твоими архаровцами, Константиныч.

– Ты же мне была всегда как… – Еще один вздох.

Охота тебе отыгрывать отеческие чувства, старый ты жучара? Марина вдруг поймала себя на мысли, что она не знает, есть ли у Константиныча дети. Однажды она слышала, будто бы его сын гнал на большой скорости и попал в аварию, однако дело замяли тогда. Но в остальном ее ментор держал семью как будто где-то в тени, словно глава мафиозного клана; в каком-то смысле он таким главой и был. И Марина теперь очень хорошо его понимала.

– Ладно. Садитесь в машину, там разберемся.

Минуту спустя черная «бэха» жирно заурчала и полоснула нагрянувшую на Москву серость красными стоп-сигналами.

– Пойдем, малыш, – сказала Марина и даже взяла Сашу за руку, словно маленького. – Пора спасать папу.

Когда Марина с Сашей приблизилась к «бэхе», тонированное стекло опустилось, и оттуда выглянул коротко стриженный молодой человек в пиджаке поверх черной футболки. С тонкой и длинной шеи свешивалась золотая цепочка. На правой руке, сжимавшей кожаный руль, поблескивали черные же кольца, хорошо выделявшиеся на бледной коже. Раньше бы так выглядели подручные каких-нибудь криминальных авторитетов, а теперь – водители у судей.

– Марина Дмитриевна? Садитесь, чё на ветру стоять.

«БМВ» рванула на север, вдоль переулков и залитых электрическим огнем улиц. Шуфутинский ревел из динамиков о том, как его забрали прямо из кровати малолетки, и Марина поежилась: казалось, певец сидит прямо тут, на кожаном сиденье салона, и орет им с Сашей прямо в ухо о своей нелегкой гумбертовской судьбе, причем так, чтобы пацана пробрало и он понимал, как жить надо. Водитель, кажется, понял, что переборщил с децибелами шансона, и, выруливая на Делегатскую, прикрутил громкость.

– Вы уж простите, – он улыбнулся зеркалу заднего вида, – музыка просто хорошая, – и зачем-то добавил, вздохнув: – Наша, народная.

Марина промолчала. Саша продолжал убивать врагов в телефоне.

Москва за окном превратилась в набор штрихов, эскизов, моментальных фотографий – вроде бы знакомых, но как бы и незнакомых одновременно: приземлившийся посреди бетонно-стеклянного вольера Олимпийский, брутальная линейность Марьиной Рощи, теряющиеся за линией тополей Сокольники с подсвеченными рассеянным фонарным светом церквями, словно подмасленные зигзаги трамвайных путей, холодные витрины магазинов, выстроенные рядком, словно на музейной экспозиции, знакомые широкие разъезды на Преображенке… Когда ни о чем думать не можешь, кроме череды странных разговоров, звонков и умолчаний, знакомые улицы начинают казаться вовсе чужими, словно ты турист, который в первый раз попал в незнакомый город, и всё здесь кажется незнакомым: светофоры горят не так, салон машины пахнет не той кожей, как-то по-другому расставлены дорожные знаки, на поворотах у хрущевок самой первой серии, каменных и зеленоватых, как будто сошедших со страниц Лавкрафта, брызжет огнями вафельная разметка дороги…

На вечерних улицах было тихо. Рабочий в спецовке сдирал афишу с каким-то улыбающимся артистом и натирал валиком опустевшее место. Бабушка с тележкой в руках пыталась забраться в трамвай. На балконе на фоне мутно-желтого света стояли две тени и курили, разбрасывая по ветру едва видный дымок. По огромному электронному экрану ширилась батальная сцена с очередной победой российских войск. Под ней на ступеньке музыкант с длинными слипшимися волосами и плотном, на несколько размеров больше его, свитере складывал гитару в чехол. Уставшая и сонная машинистка трамвая сигналила затормозившему на путях «Фольксвагену».

Мосгорсуд – стальной барабан со стеклянными глазами-окнами. Издалека он напоминает перевернутую чернильницу. Два фонаря подсвечивают уходящие ввысь пилоны. Это не место, где выносят приговоры и подписывают постановления, это – храм, скрытый за полосатым стальным забором, поверх которого недвусмысленно бронзовеет щит и перекрестие двуручного меча. С рукояти меча свешиваются весы, и у праздного прохожего может возникнуть вопрос: как один человек мог бы справиться с этим арсеналом? С щитом в руках не удержишь двуручный меч, а взяв меч наперевес, чаши весов придется отбросить куда-то в сторону. Можно, конечно, держать в руках одновременно и весы, и щит, но тогда рано или поздно кто-то может решить, что твоя голова слишком удачно ложится под очень кстати оказавшийся под рукой меч…

«БМВ» притормозил у самых ворот суда, и водитель учтиво раскрыл дверь с пассажирской стороны навстречу холодному июньскому вечеру.

«Будто меня привезли на казнь», – поежившись, подумала Марина, минуя калитку. Правда, с чего она, собственно, решила, что ей что-то угрожает? Почему она думает не о Егоре, а о себе?

Потому что без ее мантии Егору не светит ничего хорошего, тут же ответила она сама себе. И старый лис Константиныч об этом знает.

Всякого входящего в Мосгорсуд встречала высокая, в три метра, гипсовая фигура Фемиды, в основании которой крупно выведено «СПРАВЕДЛИВОСТЬ». Так непонятливым объясняли, на что стоило бы надеяться в стенах суда.

– Мам, а почему у нее на глазах повязка? – поинтересовался Саша.

«Это чтобы беспристрастно судить», – должна была сказать Марина, но неожиданно для себя ляпнула:

– Это чтобы не видеть, что вокруг творится.

Сашу, кажется, этот ответ удовлетворил.

– А ты надеваешь повязку в суде?

Пристав на входе у металлодетектора услышал их диалог и улыбнулся. Марина поджала губы.

– Пойдем, Саш, нас ждут.

У лестницы их встретил другой пристав, на этот раз – с погонами.

– Виталий Константиныч у себя? – спросила Марина.

– Сейчас на совещании, просил вас подождать. Пройдемте?

Марина с Сашей последовали за ним. Миновав Фемиду, они поднялись наверх по полукруглой лестнице, выложенной плиткой. Саша разглядывал тонувший в темноте потолок так, словно его привели на аудиенцию в сказочный дворец. В каком-то смысле Мосгор и был дворцом: Хозяйка-королева методично подбирала себе придворных, а интригам внутри этого двора могла бы позавидовать и испанская монархия.

У Константиныча в кабинете Марина бывала и раньше, разумеется. Когда-то давно Константиныч именно здесь представлял ее Хозяйке как потенциальную кандидатку на вакантную должность в Тверском суде. Марина надела белую блузку с галстуком жабо и лучший костюм, который у нее тогда был (темно-сиреневый, сшитый на заказ из шерсти и вискозы), прочла примерно всё, что смогла найти о Хозяйке (даже ернические статьи на оппозиционных сайтах), прикинула, какие вопросы могут быть к потенциальному судье Мещанского районного, и выпила полпачки глицина, чтобы не было страшно смотреть владетельной председательнице суда в глаза.

Но собеседования как такового не было: когда Марина зашла в кабинет – обшитую дубовыми панелями комнату с огромным чебурашкой на шкафу и картой мира на стене, из которой аккуратно торчали разноцветные дротики, – Хозяйка вежливо поднялась из-за стола Константиныча, поправила высокий пучок волос и, одарив Марину непроницаемой покровительственной улыбкой, вышла из кабинета своего зама. Константиныч, тогда едва-едва начавший лысеть, машинально поднялся и подошел к уставленному делами шкафу, отставил в сторону пухлую зеленую папку и достал оттуда пузырь.

– Вот так вот сразу? – поразилась Марина.

– Ты ей понравилась, – кратко пояснил Константиныч. – За это можно и по одной.

…Из зала слева вылетел мужчина спортивного телосложения, в сером поношенном пиджаке и с небольшим портфелем, и со всего маху впечатал кулак в стену напротив. Марина отшатнулась.

– Я вам еще докажу, кто здесь прав! – рявкнул мужчина в сторону зала. – Я не для того, вашу мать, в горячих точках служил, чтобы меня так унижали!

Дальше следовала пересыпанная ругательствами тирада о том, как несправедливо обижать ветеранов внутренних дел, которые столько сделали для своей страны. Ну, или как-то так – слова мужчины распознать было трудно. Вслед за ним из зала выскочил молодой адвокат с бородой а-ля Маркс и стал делать над раскрасневшимся подзащитным пассы руками, будто хотел заколдовать.

– Антон Дмитриевич, успокойтесь, пожалуйста, нам кассация еще предстоит, надзор, мы добьемся, мы сделаем…

Мужчина отшвырнул руку адвоката так, что тот едва не полетел в стену. Вышедшие следом за ними из зала два пристава одновременно положили руки на резиновые дубинки. Мужчина заулыбался и крикнул:

– А вы чё, думаете, что они вас защищать будут, когда припрет? Нихрена они вас защищать не будут: я… Я в горячих точках служил! Я на Сахарова был, на Болотной был, я товарища контуженного из-под камней выводил! Квартиры нам дали за службу! А потом – хер! Хер! Знаете, что за квартиры были? Ну? Знаете? – Приставы явно не проявляли никакого интереса к проблемам бывшего омоновца, так что он продолжал восклицать: – Они нам нежилые помещения выдали, понимаете? Не-жи-лы-е! Договор заключали, как на квартиры, а жить там по документам – нельзя! Куда я пацана своего дену? Куда баб дену? Они совсем там охамели! Охуели в судах ваших! Я их…

– Антон Дмитриевич, давайте уйдем отсюда, а то на вас оскорбление представителей власти повесят… – хрипел адвокат.

Марина взяла Сашу за руку и направилась вслед за старшим приставом. Крики бывшего омоновца было слышно еще очень долго даже в самых дальних коридорах этажа.

– Мам, а почему этот чувак ругался? – спросил Саша.

– Государство пообещало ему квартиру за службу, – сказала Марина. – Но чиновники… что-то напутали. И поселили его с семьей не туда. Теперь он судится.

Саша молчал некоторое время. Видимо, переваривал информацию.

– Мам?

– Да?

– А нас тоже выселят? Ну, из-за папы…

Тут Марина должна было, наверно, обернуться к Саше, как в кино, обнять и заверить, что всё будет хорошо. Может, она и правда хотела так сделать. Но она продолжала идти вперед, как по рельсам, словно ничего не замечающая вокруг себя машина. Только крепче сжала Сашину руку: тоже безотчетно; он же большой уже мальчик, в конце концов. Но, может, это ей нужно было держать чью-то руку, а не ему.

– Не выселят. Не посмеют. Рука не поднимется. Не волнуйся, – она улыбнулась ему. – Если даже попробуют, мама задаст им жару.

Они так говорят? Подростки? «Задать им жару»? Звучит как фраза из дешевого голливудского боевика. Но вроде бы сработало: Саша кивнул и стал разглядывать развешенные перед залами судов дисплеи.

– Скоро зампред вернется с совещания, подождите его тут, – сказал пристав, когда они остановились у кабинета Константиныча, после чего ретировался.

Константиныч появился спустя пятнадцать минут. Костюм «Hugo Boss», дорогие наручные часы (которые зампред называл почему-то армбандурой), короткий слой седых волос, зачесанных так, чтобы скрыть лысину. Лицо какое-то очень загруженное, словно Константинычу пришлось на совещании выслушивать самые неприятные телеги в свой адрес. Хозяйка Мосгорсуда любила костерить подчиненных – то ли из садистского удовольствия, то ли для острастки. Константиныч, кажется, до такой степени потерялся где-то в чертогах своего перегруженного связями и интригами разума, что Марину с Сашей не заметил вообще.

– Константиныч, мы тут, – позвала Марина.

Константиныч повернулся, прищурил глаза, и просиял:

– О, а я тебя уже заждался! Заходи, Мариш, заходи, – и не забыл дежурно протянуть Саше ладонь: – Здарова, пацан! Хочешь быть судьей, как твоя мама?

Саша, только что взорвавший цистерну с бензином на экране смартфона и прикончивший таким образом пару солдат в балаклавах, поднял на него глаза и грустно пожал плечами, ничего не сказав.

– Э-э-э… М-да, – хмыкнул Константиныч, жестом приглашая Марину к себе в кабинет. – Хороший парень, Марина! Боевитый!

Марина повернулась к Саше:

– Подождешь меня здесь? Я постараюсь недолго.

«Боевитый» Саша отрешенно кивнул, не взглянув на нее. Он, как всегда, всё пребывал где-то в своих мыслях, как в облаках. Марина только надеялась, что после сегодняшнего судилища над Егором его не придется опять вести к психологу.

Миновав осиротелый предбанник, Марина приблизилась ко второй двери и толчком открыла ее. Из соседнего маленького кабинетика, больше напоминавшего подсобку, возникла секретарша в ярком желтом платье и прощебетала:

– Виталий Константиныч, у вас надолго гости?

Константиныч на ходу застегнул пиджак и, осклабившись, крякнул:

– Мариночка, будет еще один! – И, обернувшись к Марине, спросил: – А ты будешь кофе?

Марина, растерявшаяся не то из-за того, что еще до начала встречи с ней Константиныч уже ждет следующего визитера, не то потому, что он даже в секретарши нанял девушку по имени Марина, не нашлась, что ответить, так что ментор ответил за нее:

– Два кофе, Мариночка, будьте добры. И без сахара! Без сахара и никаких сливок. Я со своей обычной добавкой.

Константиныч подмигнул, а Марина-секретарша захихикала в отрепетированной тональности смеха подчиненного. Марину-судью пробрал холодок: Марина-секретарша была блондинкой и носила сережки с бабочкой (такие же были у нее самой когда-то), – и сходство двух Марин становилось совсем зловещим.

Дверь кабинета Константиныча осталась приоткрытой. Марина походя оценила, насколько комната изменилась со времени ее последнего посещения. Завезли новую мебель – из темного дуба, под цвет мрачных новостроек за окном, видимо; вместо зеленых обоев наклеили бежевые. На столе стоял новенький монитор.

Зато Чебурашка в футболке «RUSSIA» был на своем месте, и даже сжимал в пушистой лапе российский флаг, а на стене всё так же висели карта Европы с врезавшимися в нее дротиками (особенно досталось почему-то Страсбургу – целых три) и картина с изображением торчащей из воды колокольни.

Не поменялся и сам Константиныч – заметно полысевший с годами, он успел обзавестись небольшим хозяйским брюшком. Но лицо оставалось таким же сухим, выразительным, даже каким-то благородным – несмотря на небольшую полноту, выглядел Константиныч гораздо моложе своих лет. На столе перед ним выстроилась батарея пустых и полупустых чашек, в которых еще оставался кофе. Так должен был бы выглядеть стол готовящегося к экзамену студиозуса, а никак не зама Хозяйки. И еще: Марина не сразу заметила, но в комнате висел резкий запах спиртного – как если бы кто-то пролил бокал виски на пол, и так оно, скорее всего, и было, просто пролили его в строго определенном направлении.

Константиныч плюхнулся в массивное кожаное кресло и расправил костюм. На руках в свете настольной лампы блеснула армбандура – одна из примерно десятка в его коллекции.

– Я уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, – он жестом пригласил Марину усесться в кресло напротив.

– Ничего, кроме волнующей меня темы. – Марина медленно приземлилась на стул. – Я так устала, Константиныч…

– Я тоже. Скорее бы конец года.

– Скорее бы.

Помолчали. Секретарша Марина впорхнула с кофе в фарфоровых чашках и, молча поставив их ровно напротив друг друга, скрылась за дверью.

– То есть ты нашел другую помощницу-Марину, но более способную?

– Не ревнуй, – усмехнулся Константиныч.

Против воли Марина улыбнулась. Оглядела кабинет. На противоположной от карты стене, чуть ниже картины с колокольней, на крючках плашмя лежал пулемет. Такой, как в фильмах про войну из Марининого детства: похожий на флейту ствол со сложенными сошками тянулся вдоль полок, упирался в магазин-барабан и пистолетную рукоятку, которая плавным изгибом врезалась в деревянный приклад. Штука выглядела солидно и жутковато. В том смысле, что жутко было представить, сколько она могла стоить.

Марина вопросительно перевела взгляд на Константиныча.

– Что? А, это? – Он разблокировал айфон в черно-золотом чехле и, поводив пальцем, показал Марине. Вот Константиныч у костра, в черной каске (пузо выпирает из формы), вот он же – в неглубоком окопе, с другим солдатом в зеленой униформе, в котором Марина признала отдаленно знакомого районного прокурора. Вот он с пулеметом – отвернулся от прицела, улыбается в камеру. – Ну скучно мне стало, Марин. Ничего не происходит, всё само крутится-вертится, бумажки, нервы тут с этими Навальными… Вот ребята из Главного следственного пригласили на мероприятие, ну и я такой – а чего бы и нет? – Он повернул экран к себе, стал просматривать галерею. – О, тут еще видео есть, показать?

На видео Константиныч с прокурором округа горлопанили песню, из всех слов которого Марина разобрала только «Рейн».

– Так что вот. – Он положил телефон перед собой.

– А вот тут, – Марина кивнула на пулемет, – зачем?

– Завтра с утра опять поеду, – Константиныч опустился обратно в кресло, – надо же развеяться после Хозяйкиных совещаний. Она знаешь чего устроила?

Марина приподняла бровь.

– Что, опять у нее опоздуны и чего заседания откладываете?

– Не-е-ет, – Константиныч махнул рукой. – Это фигня, Марин, это прошлогоднее. Она теперь, наоборот, вся на взводе. Сейсмическая активность повысилась, хе-хе. М-да. Ходит по кабинету и вот так, – он стукнул кулаком по столу, так, что обе чашки кофе звякнули, – хреначит. Говорит: чего показатели упали так у нас?

– У нас – это у кого? – не поняла Марина. – В Мосгоре?

– Вообще. Типа, слишком много дел возвращают. Надо лучше работать, надо меньше разборок с прокурорскими. И со следствием тоже.

Марина закатила глаза.

– Ну, вот, – развел руками Константиныч, потянувшись к стоявшей на краю стола жестяной фляжке – покрашенной в грязно-зеленый цвет, под войну, – такие у нас теперь порядки. Кстати, по тебе тоже поднимали вопросик.

Марина не заметила, как выпрямилась и опустила на блюдце уже поднятую чашку с кофе.

– Это из-за газеты? Что пуговицу потеряла?

Константиныч, кряхтя, потянулся за ежедневником, пролистнул несколько страниц, шмыгнул носом и опустил палец на страницу.

– Ну вот тут показатели отмененных приговоров… У тебя были проблемы с апелляцией?

– У меня за последний год ни одного приговора не отменили, – пробормотала Марина. – И по резонансным делам тоже. Вот тот адвокат, которого возили по ступенькам отделения лицом, когда…

– Это тот, который наделал себе синяков, а потом выставил себя жертвой режима? – усмехнулся Константиныч. – Ну да. Но что-то отменяли, ниче не поделаешь, записано. Вот на апелляции какому-то хрену два года колонии накинули.

– Мне принесли дело о наркоте с секретным свидетелем и никаких больше доказательств. Что я должна была делать? – воскликнула Марина. – Я теперь должна отвечать за то, что следствие недоработало?

– Марин, не кричи, ну что ты как маленькая, – брови Константиныча собрались в складку. – Я всего лишь передаю, что говорилось, и по отдельным делам. Я-то тут при чем? Но раз уж зашла речь, – он допил разбавленный кофе из чашки и посмотрел прямо на Марину – взгляд был мутный, – ну ты чего, не знаешь, как дела по 228-й работают? Да у них там конвейер.

– Я федеральный судья, а не продавщица, – проворчала Марина. – У меня есть дело, я его решаю, а какой там конвейер…

Константиныч мрачно покачал головой.

– Смотри, Марин, еще либералкой заделаешься. Так, а вот это еще, – он сощурил подслеповатые глаза, – условное наказание Аюмовой. Гражданина в метро ножом пырнула. – Константиныч строго посмотрел на Марину.

– Статью о необходимой обороне никто не отменял.

– Ну, в общем, вот так. – Константиныч захлопнул блокнот и вернул на место, положил, правда, криво. – В конце года будут обсуждать твою кандидатуру на председателя Н-ского районного, но перспективы, конечно…

– Так что там с Егором?

Константиныч глубоко вздохнул, потом зажмурился и снова открыл глаза.

– Не стоило мне пить.

– Так выпил уже.

– Может, тебе тоже?

– Нет, спасибо.

– Ну в общем. – Константиныч поднялся с кресла, подошел к окну, отодвинул штору. В глаза ударил свет от фонаря прямо возле окна. – Ты говоришь, что не знала, что твой муж был в доле с теми квартирами. Которые предлагали по одной цене, а перепродавали по другой другим людям. Его напарник был в доле точно, насчет Егора там непонятки. Я тебе, – тут он обернулся и поднял ладонь, – верю, конечно, тут вопросов нет, но и ты мне поверь: тут никакого подтекста сначала не было.

– «Сначала»? – удивилась Марина.

– Да. Потом дело передали в Главное следственное по Москве. И вот там, – он вернулся в кресло, чем-то очень озадаченный, – вот там подтекст появился.

Марина прыснула, отвернулась, пытаясь удержать смех.

– А я уже на секунду поверила, что кто-то и правда пытался разобраться, что там на самом деле произошло.

Константиныч выразительно молчал.

– Это всё из-за театрального дела, да?

– Да. Хотят, чтобы ты вела это дело. Ну, и с понятным результатом.

– Директора посадить?

Константиныч вздохнул.

– Не только.

Марина замерла с открытым ртом.

– Ого. На Цитрина руки решили поднять? А Хозяйке это всё зачем? Он ее эстетическим чувствам не угодил?

– Не Хозяйке.

В комнате повисла тишина. Константиныч потянулся к фляге.

– А кому…

– Марин, пожалуйста, – остановил ее жестом ментор. – Давай остановимся на этом, и ты мне скажешь: да или нет.

Смешок вырвался у Марина как-то сам по себе.

– Подожди, давай проясним. То есть, свобода моего мужа и мое председательство будущее зависит от того, соглашусь ли я на твоих условиях судить директора театра или нет?

Константиныч ничего не сказал, но взгляд его был выразительнее некуда.

Снаружи донеслись звуки метлы – дворник вышел подметать двор. Ветки бились в стекло на холодном ветру. На столе Константиныча остались две чашки: одна пустая и другая с остывшим кофе. И без единой капли виски.

Любимыми Сашиными играми были стратегии и муравейник. В каком-то смысле муравейник тоже был стратегией: он уже выращивал вторую колонию краснобрюхих малышей с тонкими усиками и подвижными лапками и всё ждал, когда наконец вылупится вторая королева. Жаль, конечно, что его муравьям воевать не с кем. Но в магазине сказали, что стравливать две колонии нежелательно. Может произойти большой беспорядок. Саша колонию противников выращивать не стал, зато с удовольствием наблюдал, как муравьи осваивают новое жизненное пространство в аквариуме, где до недавнего времени плавали папины рыбки гуппи. Но за ними нужен был особый уход, а папа был очень занят, так что рыбки сдохли. Сашу рыбки не очень интересовали, поэтому ему было их не жалко. Зато его муравьиная империя могла вырасти до размеров шкафа.

Но муравьев с собой не возьмешь, так что он играл в «колду» и расстреливал противников в черной форме, которая чем-то напоминала чуваков из суда, которые вели папу на суд и потом увозили в тюрьму. Саша был уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что чуваки в черном просто делают свою работу, но всё же ему хотелось как следует треснуть одному из них, чтобы он отстал от папы. Сашу сдержало только то, что маме бы такой ход событий не понравился. Дело было только в этом – честно-честно.

Из кабинета своего начальника мама вышла печальная и какая-то задумчивая.

– Ты проиграла, мам? – поднял голову Саша.

Мама отрицательно помотала головой. Волосы у нее были собраны в хвост, как когда она собиралась на работу, а не как обычно – распущенные.

– Но и не выиграла, – сказала она.

Саша удивился.

– То есть, ничья? Как мадридский «Реал» с «Барсой»?

Мама усмехнулась, но тоже как-то грустно.

– Да, солнце. Как «Реал» с «Барсой».

– И даже не как тот чувак без квартиры?

– Да. Наверно, у нас дела лучше, чем у него.

Саша задумался.

– Но… Кто же тогда «Барса», если мы «Реал»?

О том, чтобы быть «Барсой», не могло быть и речи: Месси его бесил.

Мама на это ничего не ответила. Только вдруг подошла к нему и сжала его плечо. Она никогда так не делала, и Саша удивился.

– Маму попросили… сделать кое-что. – Голос у нее дрожал, и Саша на всякий случай не задавал вопросов, чтобы мама не расстраивалась еще больше.

– Что-то… секретное?

Мама улыбнулась.

– Да, наверно, можно и так сказать.

– Но это поможет папе?

– Иначе бы я не согласилась.

«А еще это поможет маме не остаться на улице», – подумала Марина. Но вслух говорить, конечно, не стала.

Саше стало норм. Всё будет как он привык. На пути домой он залипнет в стрелялку, а потом отрубится и почти не заметит, как окажется уже на заднем сиденье маминой машины, а за окном будут мелькать рыжие огоньки Москвы.

Марина тем временем, пока услужливый пристав водил их по коридорам Мосгорсуда, уже освещенного коридорными лампами, открыла контакты и набрала сообщение кое-кому из прошлого, с кем она не общалась уже довольно давно: просто не было потребности. Наверно, не стоит контактировать с коллегами, с которыми переспал, а потом бросил, но Дима был случаем особым: коллега еще до того, как у Марины появились коллеги; любовник еще до того, как сокурсницы завели служебные романы. «В голове моей светловолосой…»

Дима оставался последней инстанцией перед Безнадегой, сразу после Константиныча. Марина всегда чувствовала себя в этом общении неловко, словно человек, который приезжал в свою старую квартиру и находил там использованный презерватив. Успокаивало то, что Дима, кажется, чувствовал то же самое, хотя нет-нет, да и делал попытки флиртовать. Марина была и не против: по крайней мере, Дима был веселым, в отличие от практичного и при этом мечтательного Егора, чувство юмора у которого было на уровне того самого парня в любой компании, которому всё время приходится объяснять шутки. Но Дима был просто хорошим приключением, из которого Марина вернулась в – ну, да, «Серебристую гавань».

И всё же, видно, некоторые приключения просто обречены повториться.

Дима ответил ей быстро – минут через десять. Она и не успела как следует подумать, в какой день с ним лучше встретиться.

А я всё ждал, когда эта штука наконец тебя зацепит))

Речь о Егоре, Дим. Не смешно. И о будущем.

Ну раз о будущем, тогда безусловно) культуру только жалко

Дим, а меня тебе не жалко? И Сашу, раз уж на то пошло.

)) Не злись. где и когда тебе удобно пересечься?

Что в Диме нравилось ей больше всего, так это – прямолинейность.

Даже если она выражалась в неловких подкатах по старой памяти.

У всех ведь есть свои недостатки.

Давно это было. Хозяйка еще не успела въехать в свои королевские покои в Мосгорсуде, а сам суд только-только получил у журналистов обидное прозвище «Мосгорштамп» и не успел еще его оправдать. В только что отстроенном «Мариотте» на Тверской нашли труп женщины. Точнее, трупом она стала не сразу: даже после пяти колотых ударов ножом она пыталась выбраться в коридор и позвать на помощь. Но это они потом выяснили, уже получив справку патологоанатома; пока же молоденькому следователю Марине Лиловой хотелось зайти в люксовый туалет номера и от всей души проблеваться: ее, конечно, предупреждали, что время трудное и по работе будет попадаться всякое, но к таким видам она морально готова не была. Проблема, однако, заключалась в том, что в туалете остались кровавые пятна (возможно, убийца хотел смыть кровь с рук и слишком торопился, так что изрядно наследил), и опера его перекрыли и наотрез отказывались пускать туда кого угодно, особенно девчонку, которая толком и пороха не нюхала, а ее уже тошнит.

– Ну ты возьми себя в руки, ёба, – не то матернулся, не то обратился к ней начальник опергруппы, которого слегка шатало и от которого несло перегаром, но, как и большинство русских мужиков за полтинник, он умел этим состоянием виртуозно управлять. – У тебя такого говна пирога каждый день по три выезда будет, сожми булки и работай.

Но одних увещеваний было недостаточно, и Марина стала искать начальника следственной группы, майора Масенко, чтобы он разрешил ей зайти в злополучный туалет – в другие номера щепетильные сотрудники отеля оперов отказались пускать, а несвоевременно засорившийся сортир в лобби был закрыт на санитарный день. Попавшийся по дороге сотрудник в форменном костюме и в больших резиновых перчатках прерывать санитарный день отказался: мол, комиссия к ним планирует приехать со дня на день и всё такое; так что одна надежда была на начальника следственной группы. Но поиск только звучал как простая задачка: по факту Масенко отправился заседать в банкетный зал с каким-то бизнесменом, открывавшим тогда сеть кофеен в центре Москвы. Зачем ему понадобился майор следствия, бог весть; но времена были такие, что вознамерившемуся открыть кофейни человеку приходилось договариваться с силовиками разных мастей.

На встречи у бизнесменов той поры принято было являться с охраной. Как раз на одного из таких «охранников» – щуплого, но с сильными подкачанными руками и уродливым шрамом на правой щеке, – Марина и налетела, поднявшись на лифте на второй этаж.

– Это еще что за слад… а, здравствуйте, – ляпнул охранник, вовремя заметив на ее блузке погоны. – Вы к кому, девушка?

Марина собрала все возможные силы в кулак и выпалила:

– Мне к майору! Срочно!

– К какому еще майору? – не понял охранник, сведя брови в почти идеальный прямой угол. На помощь пришел его коллега – полноватый, с румяными щечками и выразительной черной кобурой на ремне:

– Она это, про следака того, тип. Ну которого шеф…

– А, – кивнул первый охранник и буркнул: – Не положено. Переговоры. Секретные. Не велено никого пускать.

– Но мне срочно!

– Срочно что? – продолжал хмуриться первый охранник.

– Мне… мне плохо, – сказала Марина, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Мне нужно… в туалет, а туалеты опера закрыли, – стараясь подавить рвотный рефлекс частым глотанием, пробулькала Марина. – Тут женщину… убили, вы не в курсе?

Охранники переглянулись, второй машинально опустил руку на кобуру, а первый опустил руку за пазуху.

– Где убили? Сейчас?

– На этом этаже?

Марина помотала головой, но тут же поняла, что это была плохая идея, и схватилась за стену.

– Если не на этом этаже, то зачем вам понадобился майор? – не мог понять первый.

– Так бабу в сортире замочили, говорят тебе! И сортир закрыли, а ей надо, – пояснил второй.

– Она чё, в другой номер не может, обязательно к майору?

– А по-твоему, следакам теперь в чужой номер надо вламываться, чтобы посрать?

– Ну разве у них нет на это полмо… полночи… полномочий?

И тут Марину осенило.

– Вообще-то… Я могу вас… Обоих… Задержать на месте прямо сейчас… – прокряхтела она.

Оба охранника перестали спорить и уставились на хрупкую на вид девушку, которая клонилась к полу, скрючившись в три погибели.

– Ты это, ты свое место знай, – буркнул первый, глубже засовывая руку за пазуху, а второй поинтересовался:

– На каком это основании?

– Двести девяносто четвертая статья УК… Воспрепятствование деятельности следователя…

Второй охранник выразительно глянул на первого – и тот, закатив глаза, шумно вздохнул и достал из внутреннего кармана пиджака рацию.

– Шеф, можно нам майора на секундочку? Тут какая-то его… сотрудница пришла, говорит, ей в сортир надо.

Рация зашипела, издала плохо разборчивое «совсем охуели твои там что ли, бля», и минуту спустя из банкетного зала, блеснув золотыми пуговицами на униформе, появился Масенко – тогда еще бодрый, не разведенный, со свежим лицом и едва намечающейся сединой.

– Что случилось?

– Товарищ майор, мне в туалет, – выпалила Марина.

– Что?..

Масенко ничего не понял, а его позеленевшая подчиненная – так и не успела ему объяснить; Марина не смогла больше сдерживаться – и вся фрустрация первых дней работы, вместе с ночными дежурствами, закономерным недосыпом и необходимостью разглядывать труп за трупом (а ведь она почти сошла за самого стойкого новобранца за долгое время!), полилась на красную ковровую дорожку «Мариотта».

Растерянный Виталий Константинович Масенко не нашел ничего лучше, как схватить подчиненную за волосы и приговаривать: «Давай, давай, еще чуть-чуть», – словно роды принимал. И, видимо, чтобы предотвратить дальнейшую порчу собственности, спустя две минуты из-за поворота вылетел сконфуженный сотрудник отеля – в слегка помятом красном костюме, больших резиновых перчатках и с жестяным ведром в руках, на самом дне которого плескалась грязная вода.

(Убийцу, к слову, они так и не отыскали, а Константиныч вскоре после этого случая пошел на повышение. На банкете по случаю присвоения нового звания начальник пролил на Маринино новое платье добрый бокал «Абрау-Дюрсо».)

Интермеццо I

Сейчас седьмое июля семнадцатого.

Или шестнадцатое августа восемьдесят первого.

Разница не столь важна, как показалось бы многим. Страна другая, голова та же.

Юра зигзагом бежит по баскетбольной площадке. Ноют колени. Стон приближающейся старости. Никогда не хотел быть старым, старость – для слабаков. В руках – баскетбольный мяч, точнее, не в руках, а вот опять в руках, а вот уже снова не в руках, а вот снова пахнущая по́том и покрытая пупырышками кожа мяча.

А вот он за рулем «жигулей», и у него точно так же потеют ладони, только уже не от мяча, а от кожаного руля. У людей издревле есть привычка покрывать собственность слоями чужой кожи, словно внутри каждого человека сидит Ганнибал Лектер, мечтающий разделать кого-нибудь на лоскутки.

«Не думай, просто не думай! Постарайся не думать и просто делать!»

Юра и делает – ему нужно сделать крутой поворот, нет, бросок по кольцу, нет, все-таки крутой поворот налево, и не забыть сбавить скорость и взять на передачу ниже, нет, сделать передачу вот тому игроку слева, здоровенному дылде, который работает секретарем в одном из управлений администрации президента и всё рассчитывает раздобыть должность повыше, но Юра, хорошо знакомый с начальниками секретаря, знает, что никакого повышения ему не светит, и амбиции, отскакивающие от него, словно капельки пота, вызывают улыбку. Да, только улыбку. Сочувствие? Сочувствие – для слабаков.

«Просто не думай! Перестань думать!»

«Но я не могу перестать думать!»

Этот крик вырывается из глотки, когда резко взявшая сорок километров в час машина отплевалась от них запахом гари. Инструктор, ветеран Чехословакии с усами, желтыми от табака, кряхтя, выходит на улицу и закуривает. Юрин инструктор выкуривает по три сигареты в час, и ему кажется, что это последствия не затянувшейся армейской привычки, а его собственного нерадивого поведения.

Потому что Юра не может перестать думать.

Потому что даже баскетбол создал человек, который слишком много думал: он вспоминал, как в детстве в дворовых играх нужно было маленьким камнем попасть в верхушку камня поменьше, и вот из этой мелочи родилась игра, объединившая фильм с Тупаком Шакуром и персонально собранный Юрой отряд Дамблдора, нет, отряд Путина, – все они как на подбор, с ними дядька Черномор, – состоящий из сереньких ничтожеств, умеющих только выполнять команды. Его команды.

А может, он все-таки пытается как можно более плавно переключить скорости – и в это время думает о том, как бедняга Макиавелли, попытавшись умаслить всесильного Медичи, написал для него целый апологетический текст, в котором собственные его, макиавеллиевские, республиканские взгляды приносились в жертву похвале хорошего руководителя – амбициозного, беспринципного и вселяющего ужас. Ошибка Никколо – Коляна – была в том, что он не извлек уроков из собственной книжки: такие ровные пацаны, как Медичи, книжек не любят, они любят деньги, женщин и мушкеты, с помощью которых можно деньги и женщин добыть. С мушкетами у Коляна было туго, с женщинами тоже так себе, поэтому и умасливать дорогого секретаря флорентийского горкома было нечем. Пришлось все-таки писать книжку – в надежде, что одна из Медичиевых фавориток почитает ему на ночь. А в итоге пятьсот лет спустя все знали Макиавелли как великого комбинатора, который написал настольную книжку всех плохих парней в истории. Книжку, которая занимала Юру на протяжении двух часов накануне занятий по вождению, чтобы затем он смог переключиться на макиавеллиевское же «Искусство войны», где Колян, наблюдая, как пацаны с мушкетами свергают одно правительство за другим, стал призывать правительства вооружаться самим, но было уже слишком поздно, потому что…

– Куда ты едешь, придурок?! Смотри, куда прешь, мать твою, мы же сейчас…

И они тогда – да, врезались, «жигуль» впечатался в стену, и капот машины был всмятку, как и чуть было не оказалась всмятку Юрина малая берцовая кость; так и сейчас сотрудник аппарата администрации, разогнавшись и подпрыгнув к кольцу, задел Юру локтем в воздухе – отчего Юра рухнул на землю и добил свою малую берцовую.

Да, ему все говорили, что во время езды или во время игры или во время секса или во время еды или во время деловых переговоров или во время сна или в любое время нужно отключать мозги, – но он просто не понимал, как это, пока после той игры в баскетбол трость с набалдашником в форме черепа не стала его постоянным спутником с раннего утра и до поздних вечеров, делая омерзительно постными даже походы в клубы, где он когда-то любил тусить.

Как и тогда, сидя в разломанных «жигулях» и выслушивая ругань бывшего мехвода, который пытался полотенцем смыть со лба кровь, Юра думал, что «карпе дием» «карпе диемом», конечно, но помимо «карпе диема» есть еще и «мементо мори», и дополняют они друг друга ровно в той пропорции, что и водка с портвейном: чуть не в ту сторону перетянешь – и всё, привет. Так что с того времени – а Юра уже и позабыл эту практику, и только теперь вспомнил о ней, лежа распластанным на баскетбольной площадке и прислушиваясь к визгу разбитой пятки, – он решил периодически возвращать себе осознанность, ту загадочную субстанцию, которой многие из его окружения мечтали достичь, но мало кто знал, как именно это сделать.

И с какого-то времени те немногие узнавали о магических практиках осознанности – от Юры.

Не сказать, чтобы вследствие этого они становились богами.

Но благодаря человеку с тростью в руке их качество жизни улучшилось. Говоря проще, они научились оглядываться вокруг.

Он мог бы продавать курсы по медитации – конечно, если бы его интересовали деньги. Но ведь, как писал Колян, пока его еще не кинул коварный Медичи, дружбу, которая дается за деньги, а не приобретается величием и благородством души, можно купить – но нельзя удержать, чтобы воспользоваться ею в трудное время.

Колян редко ошибался.

Наташа

Первым ее встретил таракан. Наташа случайно раздавила его кроссовком, едва переступив порог «сборки». Таракан оставил на подошве жирное зеленоватое пятно, но это была самая небольшая из Наташиных проблем.

Сначала их повели на осмотр: шмонали личные вещи и сумки. У Наташи отобрали зажигалку и перочинный ножик – подарок бывшего мужа, оставшийся с тех времен, когда им вместе еще не тошно было ездить в поход к Эльбрусу. Когда строгая надзирательница раза в два младше ее решительно выдернула из ее рук ножик и отправила в контейнер для запрещенных вещей, у Наташи предательски задрожали веки. Но рыдать не стала. С глаз долой, из сердца вон, как говорится.

С телефоном получилось сложнее. Телефоны в камеру тоже нельзя, как оказалось, и ладно бы номера друзей и коллег, бог с ними, – но номера дочерей она тоже назубок не помнила.

– Подождите! Можно я только…

– Что?

– Номер дочери…

Надзирательница закатила глаза и вздохнула.

– Не положено, женщина. На свидании увидитесь. Сдаем телефон.

– Но как же я им скажу, когда ко мне лучше прийти, ведь даже…

– Сдаем. Телефон.

– Тут почта работает отлично, – шепнул кто-то в очереди позади нее. – Зятя моего по беспределу посадили, типа за убийство, ему дочь каждый день писала – и приходило всё.

– Так ведь читают, – возразил другой голос.

– Так и телефоны слушают! Зато связь. Зятю вон даже лекции по экономике присылала в конспекте, чтобы мог к аспирантуре готовиться!

Наташа всхлипнула. Но ей снова удалось сдержаться. Девчонки у нее продвинутые, Даша вообще за сисадмином замужем, разберутся.

А вот на медосмотре Наташу прорвало.

– Не трогайте меня! Со мной всё в порядке! Не трогайте… – Но надзирательница привычным движением расстегнула ей лифчик, и врач с пятном псориаза на щеке, в перчатках, придирчиво осмотрел ее спереди и сзади, пощупал грудь, потом сухо потребовал снять трусы.

Еще вчера ты – главный бухгалтер, уважаемый человек и теща, много чего понимаешь, не хухры-мухры себе, пожила достаточно, и знакомства нужные есть, и связи есть, – а сегодня ты ревешь на полу в кабинете врача, словно маленькая девочка, которую мама впервые привела на осмотр. Это потом она узнала, что могло быть хуже, намного хуже. Если в СИЗО попадал «интересный» персонаж, его могли заставить вставать голым на четвереньки или загибаться, чтобы доктор и надзиратель вместе осмотрели промежность на предмет запрещенки. Понятно, что никто там не рассчитывал что-нибудь найти (хотя потом Наташе рассказали, как какая-то девочка умудрилась протащить во влагалище двести грамм кокаина), просто в тюрьме главное – не содержать тебя в камере, в тюрьме главное – раздавить в тебе человека, даже если человекосодержащего в твоей душе – на букашку.

Потом была «сборка». Как раз там на Наташу вырулил, двигаясь по своим делам, таракан.

В небольшой комнате десять на десять под тусклым светом лампочки копошились женщины самого разного возраста. Дымом заполнена вся камера, форточки плотно закрыты. Вместо приветствия навстречу раскрытой двери понеслось:

– Воздух! Откройте окно! Откройте дверь! Дайте воздуха!

– Тихо тут, – буркнул заспанный надзиратель. – Не положено.

– А задохнуться положено? Тут лежат уже некоторые!

– А если кто-то болен? Перезаражают всех!

– А что я сделаю? – не выдержал надзиратель и развел руками. – Вас много, а камера одна. Ждите, скоро позовут.

И запер дверь на ключ.

Наташа глотнула воздуха, закашлялась и схватилась за стену. Ее начало мутить. Где-то пиликал комар. В голос рыдала женщина. Наташа сползла по стене к плинтусу, попыталась закрыть глаза. Воняло нечистотами. Так сильно, будто прорвало канализацию. Потолок облепила плесень. Смуглокожая женщина обнажила золотые зубы и чему-то захихикала. В спортивной куртке слишком жарко. Лицо мгновенно покрывается по́том. Наташа пытается отереться рукавом, но это не помогает. Страшно кружится голова. Она бы с удовольствием сейчас просто прилегла прямо тут (жаль, что сумку отобрали, была бы вместо подушки), но места на полу почти нет. Голоса сливаются в гул. Ноги стонут, словно Наташа поочередно пробежала марафон и спринт на сто метров. Суставы ноют так, что не пошеветься. Попыталась глубже дышать – нет, не помогает: чтобы глубоко дышать, нужен воздух, а вместо воздуха в комнате остался дым, один лишь дым. Наташа склоняется над полом, и из нее вырывается нечто среднее между рвотным позывом, плачем и воплем.

Вчера ты – главный бухгалтер, и засыпаешь в своей постели, на свежем белье, с цветочками и бегемотиками. А сегодня ты – уголовница (пока еще неподтвержденная, но кого волнуют детали), и спать будешь на холодном полу – и это если повезет. На полу можно отморозить яичники, между прочим. Не хватало еще застудить себе там всё. Как будто диабета и сердца мало. А все-таки мало: отдавать, говорят, надо всё, а если не отдавать всё, то…

Дым.

Иногда дверь в коридор открывалась, ярко вспыхивал проход, и новенькую встречали дежурным требованием открыть форточку, а надзиратель отвечал таким же дежурным хрипом. Потом Наташа узна́ет – надзиратели сами очень мало спят, почти всё время проводят в таких же вот комнатках, разве что форточки у них открыты и с бытом получше, да туалеты отдельные, а не прямо в камере. Наташа предпочла бы обойтись по жизни без этого знания, но – что поделать, что поделать…

Господи, Господи.

Потом в тусклом свете лампочки появилась рука. Сделала несколько мановений в воздухе, и на раскрытой ладони – будто из воздуха – появилось яблоко. Наташа сначала разглядывала семиренку, словно цветок, пробившийся из-под бетона, и опомнилась только, когда другая рука щелкнула у нее перед носом.

– Бери, а то другой отдам.

В следующий момент Наташа почувствовала на языке сладковато-медовый сок, смешанный с горьким дымом. Яблоко забрала, а как – не обратила внимания. Схватила, пока другому не досталось.

А потом рука исчезла и появилось лицо: узкое, треугольное, с темными глазами и черными вьющимися кудрями. Молодая, моложе Наташи лет на двадцать, выглядит аккуратно, но без косметики. Первая же мысль: когда-то такие же волосы были у самой Наташи, но это было так давно, что не имеет смысла вспоминать точный год. Потом она появилась целиком: субтильная, с ломкими руками, родинкой на левой лодыжке. Кто в СИЗО надевает юбку, спрашивается? Кто надевает юбку, отправляясь в тюрьму?

– Диана, – она протянула руку. Наташа пожала ее, всё еще как бы рефлекторно, как пожимают руку при встрече там, на свободе, в смысле, на воле.

– Какая беда? – кивнула ей Диана, снисходительно улыбаясь. Понятно: все в таком виде попадают на «сборку» и ведут себя не совсем адекватно.

– Бе-беда? – не поняла Наташа. Ей-то казалось, что хуже происшествий, чем сегодня, в ее жизни не бывало.

– Статья какая?

– А. Сто пятьдесят… – Наташа зажмурилась и покачала головой. Забыла. Уже забыла. Да и какая разница, какой номер статьи, если теперь между ней и соседкой-убийцей или карманницей уже нет никакой разницы?

– Девятая, – с улыбкой докончила за нее Диана. – Понимаю. Тут половина такие. Бухгалтера, финдиректриссы, чьи-то бывшие жёны, на которых долги списали… Я сразу подумала, что ты бухгалтерша.

Наташа всё еще жевала яблоко, поэтому ответила ей только прищуренными веками. Да и не факт, что в ближайшее время она будет готова общаться как-то по-другому.

– У вас у всех вид такой сосредоточенный. Будто сейчас придет главный и попросит дебет с кредитом свести, – усмехнулась Диана. – Но дебет с кредитом теперь сводить будут за вас.

Фраза явно звучала двусмысленно, но Наташе сейчас было не до метафор. Яблоко было вкусным, и после него как-то неожиданно сильно захотелось спать. Лучше бы ее оставили в покое. Но из вежливости она разлепила губы и спросила:

– А… А ты… По какой… статье?..

Диана слегка кивнула – вопрос логичный – и, расстегнув пуговицу, молча закатала рукав. Ну да, Наташа тогда сразу, еще при знакомстве, подумала – какой-то взгляд у нее дикий немного…

– Не продавала. Юзала сама, – Диана раскатала рукав обратно, неизвестно откуда достала самокрутку и протянула Наташе. – Хотела завязать, а парню нужны были деньги. Я его послала. А он ментам стуканул, – пожала плечами. – А пацана моего в детдом забрали.

Видимо, в глазах Наташи стоял немой вопрос, потому что Диана докончила – с той же снисходительной то ли к Наташе, то ли к самой себе улыбкой:

– Зачем я всё это рассказываю? Да хуй знает. Тюрьма. Хочется говорить. Ты почувствуешь еще. Я тут уже, – она обвела своей самокруткой воздух, – два дня. Вроде как. Ты закури, легче будет.

Наташа стала отрицательно качать головой, хотя самокрутку возвращать не торопилась. Не бросала же она курить, чтобы сейчас снова начать… Но в следующий момент вспыхнула спичка, и вот в глотку уже потекло отдававшее смолой тепло. И правда – стало легче.

Потом Диана кое-как ввела ее в курс дела. Сказала, что продержать на «сборке» могут долго – сутки, иногда еще дольше. Диабет? Сказать врачу, когда придет. И постараемся выбить нижнюю койку на шконке. Хотя с этим сложно.

– Почему? – не поняла Наташа.

Диана кивнула в сторону девчушки в темно-синем шейном платке, которая чуть поодаль лежала на полу и, свернувшись калачиком, дремала, положив под голову джинсовую куртку.

– В камерах потом то же самое, – сказала Диана. – Ноги под стол не поставишь – там тоже человек лежит, не давить же его.

Нижние койки в камерах, пояснила Диана, предназначались для «заслуженных» сиделиц, ну или тех, кто обеспечивает камеру богатыми передачками. А еще для беременных. Остальных – на верхнюю койку, откуда можно ненароком навернуться посреди сна. И всё равно хуже всего тем, кому приходилось лежать на полу.

Наташа не хотела лежать на полу. Дело было не в том, что пол был грязный, и не в том, что можно было себе застудить что-то. Просто мерзнуть не хотелось. А холод будто это чувствовал: лепился к Наташе, словно скользкая влажная тянучка, которую случайно зацепил пальцем.

Но больше всего ей, конечно, хотелось домой.

– Но мы попробуем тебя определить вниз, – улыбнулась ей Диана и слегка коснулась рукой плеча. – Больным обычно уступают. Всё будет в порядке.

Их продержали не так долго – полдня, может быть; часов у Наташи не было, а на «сборке» часы отсутствовали, как и любой другой привычный предмет цивилизации. Регистрировали. Сначала в картотеку занесли Диану, следом шла Наташа.

– Маславская Наталья Григорьевна, – хмуро печатал на стареньком компьютере полноватый мальчик в мундире. – Сто пятьдесят девятая…

– Мне вот с Дианой Владимировной, пожалуйста, – робко подала голос Наташа. Она уже видела, как заключенные просят отправить их в ту или иную камеры: некоторые хотели быть поближе к знакомым, а у других были статьи, вызывающие отторжение у тюремного сообщества.

Надзиратель глянул на нее исподлобья, потом перевел взгляд на стоявшую рядом офицершу. Та коротко покачала головой, и в унявшихся было ногах Наташи снова запульсировала боль.

– На вас распоряжение особое, – сказал надзиратель, повернувшись обратно к монитору. – Куда надо, туда и пойдете.

Не самое ободряющее заявление. Значит, устроят ей специальный режим… Но всё оказалось не так страшно.

После душа (разумеется, холодного – ручка горячей воды тут уже давно была анахронизмом) Наташа в своем спортивном костюме со стразами, который на фоне изъеденных плесенью кирпичных стен выглядел, словно бродвейский мюзикл в заброшенной сибирской деревне, с матрасом под мышкой неловко просеменила к камере, в которой ютились уже полсотни женщин.

– Привет, – гаркнули у нее над ухом, и Наташа сначала не поняла, где оказалась: это же женская колония, а не мужская, так откуда здесь мужчины? Но голос принадлежал крупной женщине с мозолистыми мускулистыми руками и в белом платке. Выбивающиеся из-под платка волосы слиплись: в камере хоть и было, чем дышать, в отличие от душегубки-«сборки», но и здесь температура была под все двадцать пять. – Кто такая, по какой статье?

Забавно, но первой Наташа вспомнила статью, а уже потом – собственное имя. Неизвестно, с чем в ближайшие месяцы ей придется породниться больше.

Смотрящая к ее диабету отнеслась с пониманием, но селить Наташу на первом ярусе отказалась: мест нет. Наташа охотно готова была в это поверить – несмотря на ночное время, в камере стояла такая суета, что оставалось непонятным, как все эти люди друг с другом уживаются двадцать четыре часа семь дней в неделю. Да и Наташу успокоило уже то, что никто не стал задавать ей всяких каверзных вопросов, как в историях про тюрьму, – про куда мать посадишь и прочее.

Наташе отвели место с видом на окно. Наверно, в качестве компенсации за ее состояние, подумала Наташа, когда в белом блеске луны огнем брызнула возвышающаяся рядом с колонией церковь. Так недолго и в Бога уверовать. Вот только ни одной молитвы, каким учила ее в детстве раскольница-бабушка, она уже не помнила.

Поскольку всю ночь камера бурлила жизнью, сон не шел. И чего им всем не спится? Потом Наташа узнала, что тут все спят в основном днем, а ночь отведена для других жизненно необходимых для тюремного сообщества операций: от звонков родным до переговоров с другими камерами. Но тогда она надеялась заснуть, так, чтобы утром оказалось, что весь этот мучительно длинный день был всего лишь еще одним кошмаром…

…А потом вдруг кто-то толкнул шконку – и Наташа, тщетно пытаясь уцепиться за край матраса, полетела вниз, прямо на занятые какой-то босой зэчкой половицы.

Упала и заплакала. Раз третий за день. Нога теперь жутко саднила, в голове пульсировала боль, а вместе с ней – вопрос: и что теперь, так всегда будет? Теперь все ее бросят? Теперь всем будет плевать? Наташа зарыдала, на этот раз навзрыд, как русские бабы только и умеют. Прекратились рыдания только тогда, когда чья-то ладонь помогла ей встать. Наташа неловко оправилась, стерла рукавом с щеки слёзы и открыла глаза.

Это была Диана.

– Не ушиблась? – участливо спросила она.

Теперь у нее появилась подруга, решила Наташа.

Есть такие песни, которые знаешь наизусть, хотя никогда не учила слов. Чаще это происходит с привязчивыми мелодиями из телека или радио, конечно.

Обживаешься на новом месте, прежде для тебя незнакомом, однажды открываешь глаза – и слышишь, как кто-то мычит мелодию. Едва слышно, чтобы никого не разбудить. Сорок человек в камере, неудобств никому создавать не хочется. И вот ты уже не спишь, а лежишь на тонкой, прохудившейся подушке, смотришь на желтое пятно в форме Незнайкиной шляпы на матрасе сверху, и не замечаешь даже, как в такт мелодии бормочешь слова, которые успела выучить за свою неполную неделю пребывания в СИЗО.

…Права была Диана. В тюрьме хочется говорить. А когда говорить не с кем – разминаешь язык песней. Чтобы не одичать.

Ту, что пела, губы сомкнув, звали Ладой. Как славянскую богиню любви. Только эту Ладу никто не любил. Потому она и мыла сортиры и протирала полы в камере. Страшноватый парадокс в обмен на страшноватое прошлое. У Лады было двое детей от первого или второго брака; тут мнения разделились, потому что с Ладой запрещено было разговаривать – опущенная, обиженка, коза. Обиженкой стала как раз потому, что тех двоих детей утопила в ванной. Дальше – странное. Как утопила, не помнит, как тела опускала в речку, тоже. Говорила – голоса приказали. Потом Наташе рассказывала старшая по камере, что Ладу, дескать, даже к батюшке водили – экзорцизм устраивать, как в ужастиках. Она уверяла, что в нее духи вселились и заставили деток погубить, хотя экспертиза признала ее чуть ли не симулянткой. Но кто тем экспертам верит? Все знают, чего сто́ят ментовские экспертизы. Некоторые даже могут перечислить точные расценки. А вот о том, что было после экзорцизма, версии разные ходили. Какие-то девочки передавали слушок – мол, не очень хорошо изгнание бесов закончилось: из церкви самого батюшку изгнали, да и чуть ли не сгинул он. Другие уверяли: это Ладу взашей вытолкали, причем батюшка тянул ее за ухо и орал что-то про Господа и вечную любовь. То есть, ничего необычного не произошло.

Но как было на самом деле, обитательниц камеры не особенно интересовало – есть такая Лада, живет себе и живет, а за то, что ей жить позволяют, драит очко. Не худший вариант для детоубийцы.

Вот и сейчас она тянула «Не разбивай мое сердце, не разрывай мою душу» и водила драным полотном по подгнившим доскам камеры. Шурх-шурх в тишине хаты, усталой после ночной «дорожной» коммуникации.

Детоубийц старались определять в отдельные камеры. Но то ли начальники были не в настроении, то ли Лада провинилась чем-то еще, но ей перевод не оформляли. Хотя просилась, и не раз. Впрочем, у иных девочек была своя версия событий. Как всегда.

– Крыса она, – уверяла Соня, молодая, красивая, с золотыми коронками на месте выбитых покойным мужем зубов. – Ее крысятничать посадили, чтобы доносить, на кого надо, вот и держат. Ты думаешь, куда она съебывает, пока мы на прогулке? На харч начальственный съебывает. И всё болтает.

– Так ведь никого не наказали же? – удивлялась Наташа. Она не понимала, почему человека, которого подозревают в крысятничестве, не требуют выселить.

– Так удобно ведь. Она прибирается – нам меньше работы. Да и, – тут Соня машет рукой, – что она кому сделает, ну правда? Ну скажет, что Лена вон протащила фонарик (так зэчки называли кнопочный телефон) или что по дороге гарик передали, ну и что? Как будто начальники дураки в долю войти.

И в долю войти не дураки, и чужое схарчить – тоже. Подозрение проснулось в Наташе спустя пять дней после заселения в камеру. Тогда пришло первое письмо от дочек: Даша (узнала по почерку – надо же, со школы почти не изменился; а когда в последний раз она проверяла их домашку?) интересовалась, не стоит ли маме прислать что-то, а Надя (от нее остался рыжий волосок в конверте: не то нечаянный подарок, не то сознательное послание, пусть и в духе Дюма) перечисляла, что́ они отправили с первой передачкой: прокладки, темный шоколад (три плитки), судок с бутербродами, сыр, зубную щетку и пасту, крем для лица в прозрачной баночке, скраб, расческу, и – главное, главное! – пакетик абрикосов. Наташа от восторга едва не взвизгнула, когда прочла про абрикосы. С детства она любила их – солнечные на вкус, на запах приятно-кислые, – и решила, что шоколад сдаст в общак камеры, а абрикосы у нее ни за что не отнимут.

Вот только не пришло Наташе передачки никакой. Ни в тот день. Ни через день. Ни через неделю.

Она справлялась у начальников. Начальники смотрели на с трудом ковыляющую, сонную, растрепанную Наташу в спортивке со стразами как на неземное чудо-юдо, которому место для жилья дали, а оно еще и возражает.

…Как-то утром на своем месте она обнаружила детоубийцу Ладу. Найти обиженную не в углу, где она обычно обитала, а рядом с собой – явление для камеры необычное, и странность эту подкрепляло то, что Лада и выглядела необычно: впалые щеки, кожа сероватого какого-то оттенка, страшно худая, с седыми волосами и глубокими, грустными, покрасневшими глазами с суженными зрачками, словно Лада всё время находилась на свету. Вдобавок к этому ее постоянно сотрясали судороги, так что на расстоянии Ладу можно было принять за вытянувшегося паука: дерганного и пойманного в ловушку.

Так что Наташа даже вздрогнула, когда Лада вскочила со стула и протянула к ней руки. Она разомкнула рот – кислое дыхание, желтые зубы, болезненно-бледные губы – и хотела что-то сказать, как вдруг в камеру с выданными под расписку ножницами и лезвием вошла Стася Космарская (ее посадили за двойное убийство, поэтому в камере ее прозвали Тодд) и с криком метнулась наперерез занесенной руке.

– Ты что творишь, сука?! Убралась отсюда быстро! Порежу! Порублю! – орала Стася-Тодд, подкрепляя свою угрозу заметным в руке пакетиком с лезвием.

Лада исчезла так же быстро, как и появилась. Вспорхнула и умчалась вон, будто ее и не было. Стася тут же потянулась к тряпке, висящей на спинке шконки, и стала активно растирать стул, на котором только что сидела Лада. Стул был абсолютно чистый.

– Что… – начала было Наташа, но Стася оборвала ее объяснением:

– Эта тварь. Приходит и портит. Мои вещи. Опять! – Стася звучала устало: видимо, прибиралась после явления Лады не в первый раз. – И теперь нужно всё протирать.

– Но зачем? Она же ничего…

– Ничего?! – взвизгнула Стася. Для программистки с дипломом стилиста она была очень впечатлительной. – Мне что, каждый раз стулья менять, что ли? Она же приходит и пакостит своим сидением! Нашлась принцесса!

– Но ведь она тоже человек… – осторожно начала Наташа – и тут же поняла, что это было ошибкой.

– Человек?! Человек?! Нет, Натаха, я сейчас тебе скажу, кто тут человек, – Стася стала водить пальцем по камере, – вот видишь Соню? Вот она человек! Вот Марьиванна, – указала на старшую (это было погоняло, конечно), – человек! Я – человек! И ты – человек! А она, – палец поводил в воздухе, словно локатор из фантастического фильма, в поисках уборщицы, но не обнаружил ее и опустился, – она – не человек! Она сука! Сука!

Другой проблемой были правозащитники. Ну то есть как – проблемой: в отличие от дочерей, свидание с которыми под разными предлогами Наташе не давали, правозащитникам как людям с воли можно было хотя бы руку пожать, узнать, что там и как. Услышав, что Наташу, больную диабетом, так и не отвели к врачу, одна из правозащитниц, смуглокожая девушка с азиатскими чертами лица и в строгом костюме, сделала круглые глаза и обернулась на стоявшую рядом надзирательницу. Та растерянно пожала плечами: не можем знать, не наша епархия, – и предложила жаловаться в администрацию изолятора. Туда тут же собрались писать письмо, что и делала Наташа под диктовку правозащитницы, а слева и справа за ними с интересом следили Соня и Стася-Тодд. Соня при этом тоже хотела на что-то пожаловаться, да так и не придумала, на что, а Стася попросила прибавить в конце письма, что казенные ножницы уже сто раз успели сточиться, поэтому хорошо бы их заменить. А еще было много больных – и правозащитницы скрупулезно записывали жалобы себе в блокнотик и телефон, хотя по их ничего не выражающим лицам было видно, что едва ли даже десятую часть этих просьб удастся выполнить. Наташа надеялась, что хотя бы инсулин ей достанут.

Потому что становилось всё хуже. Спалось плохо, а каждый час приходилось бегать к параше – притом что ноги всё сильнее болели. А когда сон все-таки приходил, снилась какая-то белиберда вроде танцующих гимнастов с обручами, которые окружали Наташу и танцевали, танцевали, танцевали, пока Наташа не теряла сознания от пестроты и яркости красок. Вроде бы никогда не была эпилептиком, а вот поди ж ты. Точно театральное прошлое нагоняло ее: сначала загнало в душную камеру, а теперь вот захватывало ее сны. Скоро театр будет повсюду.

Новости зэчки передавали друг другу по ночам вместе с малявами из других камер и передачками. Однажды, распределяя печенье из общака по шконкам, Наташа заметила, как на противоположной стене хаты вспыхнул синий свет. Кто-то включил «лопату» (смартфон, то есть).

– А что, а разве… можно? – удивилась Наташа, указав рукой на неизвестную девушку.

– Можно, – кивнула Диана, загадочно улыбнувшись. – Но не просто так.

– И интернет есть?

– Есть. И даже хорошо ловит.

– И никто не глушит?..

– А зачем им? – усмехнулась Диана. – Начальники даже рады. Больше развлечений у тебя – меньше головной боли у них.

Наташа продолжала наблюдать, как девушка водит указательным пальцем по экрану телефона. Потом что-то пишет. Привычная вроде бы уже вещь, но отсюда, из тюрьмы, кажется каким-то особым ритуалом. Как будто они мимикрируют под среду на воле. Наверно, так же чувствуют себя зэки, которые пользуются телефонами для разводок: звонишь от имени службы безопасности банка – и вот ты вроде как можешь повлиять на жизнь там, за колючей проволокой.

– Что, хочешь себе такой? – спросила Диана заметно тише.

– Нет… Нужно кое-что еще.

– Продолжай.

– Инсулин заканчивается. Если мне его так и не выпишут… – Наташа покачала головой и вздохнула. – Мне и так херово.

– Можем раздобыть. Но взамен нужно кое-что сделать.

Наташа посмотрела на подругу с опаской.

– Не надо на меня так смотреть, – прыснула Диана, и в лунном свете мелькнул шрам на сгибе ее локтя. Она торопливо скатала рукав. – Ничё такого не попрошу.

Саша

В деканат Сашу не вызывали, она пришла сама. Пришла заспанная, уставшая, с недобитыми конспектами к семинару. Ее репортаж грохотал по сетям, «Будущая» поставила его в номер (спасибо редактору Элине), уже летели должности и чины, – но всё это было где-то там, во внешнем мире, и не касалось Саши почти никак – как если бы не она ходила в театр и вообще не она писала тот текст. В зеркале на этаже отразилась какая-то незнакомая девушка: Саша-то привыкла, что у нее с волосами порядок, и под глазами мешков нет.

Деканат представлял собой прямоугольный музей скуки. На длинном черном столе высилась стопка зачеток и пакет апельсинов. Летние приметы. За старым монитором сидела секретарша – красный пучок, оверсайз-худи, распечатанная упаковка печенья, – а деканша в зеленом платье вычитывала сметы.

– Здравствуйте, Александра Анатольевна. Вы хотели поговорить?

– Да.

– Присаживайтесь.

Саша плюхнулась на стул, опустив в ноги набитый конспектами рюкзак. Со стены напротив на нее смотрел Путин – молодой еще, сфотографированный на фоне синей стены и обрезанный по грудь. Путин смотрел успокаивающе и доверительно. В волосах деканши белел пробор.

– Речь шла о бюджетных местах, если я правильно помню… – протянула деканша.

– Да, видите ли, в чем дело. – Саша поправила прядку за ухо, чтобы не выглядеть совсем неряхой. – Вы знаете ситуацию с отцом, а он в семье был единственный, эм-м-м, кормилец. Я сейчас много работаю…

– И это сказывается на ваших успехах, – крякнула деканша.

– Но зато вы можете видеть, как я использую полученные на учебе навыки! – возразила Саша. – Мой репортаж из театра имени Шевченко об обысках уже сто тысяч человек прочли, сейчас вот сказали, что будут перепечатывать.

– Перепечатывать? – подняла голову деканша, но на нее не посмотрела. – Где?

– В «Будущей газете».

Деканша что-то проворчала про себя и продолжила просматривать сметы и черкать.

– А мы чем можем помочь?

Саше вдруг очень неуютно стало на стуле и в одном кабинете с кучей старых вещей.

– Понимаете, я сейчас о бабушке забочусь, приходится работать много и самой всё оплачивать. Отцу вот отправляю лекарство, ему надо. Так что оплачивать договор с институтом… – Саша замялась. – Мне, в общем, очень трудно.

Деканша щелкнула языком, метнула взгляд секретарше.

– Люба, можете открыть ведомость по Шпак? Второй курс.

Секретарша застучала по клавишам, заводила мышкой по шершавому коврику. Где-то за окном кричала птица.

– Литература зарубежных стран «хорошо», – перечисляла секретарша. – Креативное мышление – «удовлетворительно»… Этика в СМИ – «удовлетворительно»… Реклама и связи с общественностью – «удовлетворительно»…

Перечисление Сашиных заслуг продолжалось еще какое-то время, но все они и впрямь были неважнецкие (просто казались в тот момент ей такими же мелочными по сравнению с заключением отца, как и любая другая новость).

– Я понимаю, что формально не подхожу под критерии перевода на бюджет, – прервала Саша бубнеж секретарши. – Но видите, я же пишу статьи. И не просто о том, как, не знаю… – Она припомнила утреннюю ленту. – Как в Томской области мост обрушился.

– А вам это кажется неважным? – подняла на нее глаза деканша. – Его должны были уже через месяц достроить, между прочим. Большое дело, большой скандал.

– Да, я понимаю, но суть не в этом. Суть в том, что я бы просила о небольшом одолжении. Хотя бы на семестр. Я потом, – тут она набралась храбрости обещать невозможное, – я потом всё возмещу, просто сейчас…

– У вас нет денег на учебу, – констатировала секретарша.

Саша кивнула.

– Да.

После некоторой паузы, занятой клацаньем мышки и скрипением ручки, во время которой Саша только и вслушивалась, что в собственное дыхание (и старалась не свалиться в паническую атаку), деканша отложила в сторону очередную смету и заворчала:

– Небитое поколение. Всё в каких-то розовых мечтах плаваете. Вам в одиннадцать лет не пришло письмо из Хогвартса – так ходите теперь на весь мир обиженные. То не так, это не так. Я в твоем возрасте знаешь, что делала? Да я в твоем возрасте на двух работах горбатилась, чтобы семью прокормить!

Саша молчала.

– А им, значит, Хогвартс подавай. С этими, как их, трехголовыми собаками, летающими машинами и подачками волшебными. Пять очков тому, пять очков этому… – Она строго посмотрела на Сашу. – Деточка, ты знаешь, сколько бюджетных мест у нас на факультете?

– Пятьдесят, – сказала Саша. – И тридцать платных.

– Ну! Вот! А я о чем! У меня тут каждый рубль на счету. – Деканша застучала дорогой тяжелой ручкой по столу. – А ты – дайте бюджетное! Здесь тебе, деточка, не Хогвартс: здесь занимаются серьезной наукой, здесь журналистов будущих учат, которые будут статьи серьезные писать, а не… Что там у тебя было, интервью?

– Репортаж. С обысков в театре.

– Ну вот, учиться надо, а не по обыскам бегать. Тогда сама заработала бы отличную оценку и не пришлось бы просить на бюджет переводиться.

Саша готовилась к этому, но всё равно почувствовала, как у нее начинают дрожать веки. Попыталась сдержаться.

– Я могу предложить тебе то же, что и всем отлынивающим, – буркнула деканша. – Оформляешь академ, а там…

– А там смотрим по ситуации, – поддакнула из-за монитора секретарша.

– Ясно, – кивнула Саша, думая, что не сдержится, нет, не сдержится. Не сдерживается. – Простите, что побеспокоила, я, наверное, пойду…

– Ха, смотрите, ревет еще. – На лице деканши пролегла складка улыбки, но тут же затянулась. – Слезами делу не поможешь, деточка, учиться надо! Ну или как? Академ будешь брать?

Саша вышла двадцать минут спустя. Зашла в рекреацию, где обычно тусили с однокурсницами между парами. Вот тут ее подруга Юля подписала ей сборник стихов, когда они только вышли. Поставила закорючку и рядом изобразила сердечко. Саше было очень приятно. Вот на этом подоконнике они целовались со Светой после пар – темно уже, свет по всему универу выключали. Дальше – лестница, лестница, несколько длинных коридоров, дальше – столовая, которая повидала столько пропущенных пар и еще больше времени между парами, когда однокурсники побогаче засыпали на клавиатурах ноутбуков, а победнее – в горе собственных нерасшифрованных записей от руки…

Потом Саша вышла из универа. Вытерла влагу со щек. Доехала до метро на автобусе: механический голос меланхолично надиктовывал остановки, а парня в синем пиджаке ссаживали с автобуса за проезд зайцем. Привалившись к стеклу, Саша листала «Tinder». У нее там был профиль из трех фотографий, ни одна из них ей не нравилась, но программа автоматически выбрала одну лучшую: на ней похожая на очень длинную змею нога Саши в колготках в сеточку влезала в кадр, следом была тень, следом была короткая черная кожаная юбка и сама Саша в свэг-стиле, с подчеркнуто жирными ресницами и покрашенными в красный кончиками волос. Очень старая фотосессия, какая-то вамповская, на которой Саша видела какую-то другую Сашу, не ту, что в бесконечно длящемся «сегодня» синюшных глаз. Но окружающим почему-то нравилось.

Пришло сообщение от очередного мэтча. Их были сотни, Саша перестала с какого-то момента читать сообщения: всё равно там были одинаковые «привет», предложения приехать переспать и комплименты насчет ног.

Но вот новое сообщение ее заинтриговало.

Знаешь «League of Legends»? Ты там на одну героиню похожа:)

Лето было холодным, и… Ну, вы и так в курсе.

Канабеев

Два главных события в жизни Руслана случились, когда ему стукнуло шестнадцать. И оба произошли в самый его день рождения.

Лето не задалось. Москва задыхалась от полыхающих торфяников. Горожане носили маски и держались поближе к реке или фонтанам. Те, кто пообеспеченнее, укатили на море или на дачу. За город уехал и мэр, сославшись на неотложные дела. Но большинство москвичей были вынуждены прятаться по домам, где дышать было легче, чем на улице. Все уже выучили разницу между смогом и мглой («у нас не смог, а мгла, не паникуйте», – твердили СМИ по разнарядке от мэрии), но то ли по инерции, то ли от нежелания вспоминать ненавидимый прокуратором Ершалаим всё равно называли накрывшую Москву хмарь смогом.

Получилось так, что как раз в самый разгар пожаров, когда несколько человек едва не задохнулись от проникшего в метро дыма, Руслан работал аниматором. Он, конечно, успел уже проклясть сайт, на котором нашел работу, дядю, который высмеял его выбор («Будешь как лох до конца жизни в костюме тигра ходить») и тем еще больше подтолкнул откликнуться на вакансию, и русичку, которая задрала цены на занятие с формулировкой «Я на вас гублю свое здоровье, как на вредном производстве».

Только Люда не бесила Руслана. И именно Люда была причиной того, что жизнь Руслана изменилась.

Во-первых, Люда приготовила чай. Не то чтобы огромное достижение на ниве отношений, но чай был вкусный, это раз, а еще необычный, это два: впервые в жизни Руслан попробовал матчу – попробовал, чтобы никогда больше не пить чего-то другого в обед. Даже когда стипухи на матчу не хватало, Руслан занимал денег у соседа и шел к метро, потому что… Потому что ничего не было вкуснее этой матчи в тот августовский день, когда Люда в респираторе колдовала с шейкером, а он всё равно видел по-над маской, по ее глазам, что она улыбается.

Во-вторых, Руслан посмотрел «Семнадцать мгновений весны» в цвете. Тоже не то чтобы великое достижение на постсоветском пространстве, да и Руслан уже однажды смотрел фильм по телеку – но в детстве, в том возрасте, когда в призраков и Деда Мороза уже не веришь, но всё равно по воскресеньям утром включаешь мультики. А иногда вместо мультиков крутили сериал про Штирлица, но черный и белый цвета смотрелись так скучно, что Руслана всё время клонило в сон. Запомнилась только сцена, где Мюллер со сметанной улыбкой Броневого (тогда Руслан думал, что «Броневой» – это характеристика актерской игры) говорил: «Контрразведчик должен знать всегда, как никто другой, что верить в наше время нельзя никому, порой даже самому себе, – и добавлял: – Но мне – можно».

Что верить нельзя никому, Руслан усвоил еще в три года, когда брат играл с ним в солдатиков, а потом уронил Руслана с лестницы: так и неясно, случайно или нет, хотя у Руслана были на этот счет определенные предположения. Что запомнилось в той сцене из фильма, так это не сама цитата, но то, как Мюллер это произносил: с уверенностью и харизмой человека, который носит красивую форму и у которого всё схвачено.

Тем мглистым летом Руслан заболел Штирлицем. Он скачал себе в телефон и цитировал все анекдоты. Он сыпал цитатами из Штирлица: на вопрос мамы, почему он перестал ходить к русичке, Руслан неизменно отшучивался: «Опа, мы все под колпаком у Мюллера!» В конце концов это утомило и Люду, и однажды, когда они гуляли в парке имени 50-летия Октября, где Люда любила кормить уток, она обернулась к Руслану вполоборота и спросила, знает ли он, что́ находится в двух серых башнях позади них: бетонных сталагмитах, доставшихся проспекту Вернадского от восьмидесятых. Руслан не знал. Тогда Люда прыснула и сказала:

– Ну, я могла бы рассказать, но тогда ты опять начнешь про своего Штирлица.

Руслан снял бутафорскую тигриную голову, взял плюшевый хвост в руки и опустился на колено:

– Клянусь хвостом, не буду!

Люда поржала, а потом рассказала, что в башнях размещаются офисы двух главных спецслужб. И пока одна спецслужба собирает информацию и осуществляет непосредственную охрану чиновников, другая чем только не занимается – но завидует первой по части технической оснащенности.

Прямо как Штирлиц и радистка, подумал тогда Руслан, – а потом сказал вслух, начисто позабыв о своем только что данном обещании.

Он продолжал работать аниматором, но по вечерам вместо дома отправлялся в качалку: ему говорили, что в Академии ФСБ особое внимание на приеме уделяют физической подготовке. Он стал бриться налысо, потом, правда, ближе к выпуску отрастил челку, как у молодого Путина (хотел хоть в чем-то на него походить). Научился бегло говорить по-английски, смотрел «Доктора Хауса» и «Как я встретил вашу маму» в оригинале и пытался освоить немецкий – не из-за того, что в академию принимали с немецким, а по внутренней интуиции, которая подсказывала, что спецслужбисту совершенно необходимо знать немецкий. Словно между строчек, пробелов и маленьких просветов на стыке одной буквы с другой можно было уловить код, присвоив который, Руслан стал бы таким же, как Штирлиц. Человеком, который под носом у врагов провозит важную информацию, а потом улыбается сам себе в зеркало заднего вида и вкрадчиво произносит: «Ай да Штирлиц».

Испытания оказались легче, чем казалось Руслану, и поступил он с большим отрывом от детей полицейских и отпрысков спецслужбистских династий. Первый курс шел так, будто только Руслана и ждали в академии всё время ее существования.

А Люда уехала в Штаты. Поступила куда-то в Балтимор на искусствоведа, словно в России мало программ, выпускающих гуманитариев с подвешенным языком. Но Руслан на нее почти не обиделся: всё наше поколение – граждане мира, хочешь – уезжаешь, хочешь – остаешься и пускаешь корни. Так, по крайней мере, казалось тогда. Руслан с Людой переписывались по электронке, в основном вечерами, когда Руслан мог пользоваться собственной почтой, но еще с большей охотой они созванивались: сначала каждый вечер, потом раз в три дня, потом раз в неделю.

А потом случилась Болотная, и стало понятно, что радистка Кэт могла быть каких угодно взглядов – но не могла быть убежденной нацисткой. Сюжет распался бы, сериал бы потерял понятные координаты, появились бы опять размышления в духе Достоевского, и из окна задумчиво смотрел бы уже не профессор Плейшнер, а Штирлиц.

И всё же так просто обрывать контакты Руслан тогда еще не научился. Он был всего лишь на втором курсе. Однажды после бурного празднования чьего-то дня рождения, пока изрядно напившиеся друзья наблюдали, как Виталик на «Гелике» снова решил продемонстрировать свое умение дрифтовать, Руслан заперся в туалете и позвонил Люде. Позвонил – просто так… Они проболтали с полчаса, вспоминали башни и «тигриную клятву» Руса, а потом, когда он выходил из сортира, вернувшийся с дрифта пьяный в жопу Виталик сообщил, что уже вызвонил к себе на хату двух отменных шлюх, и предложил другу присоединиться. Рус отказался.

Руслан стал собирать документы на поездку в Штаты, и поначалу всё шло хорошо, даже у декана вопросов не возникло, но загвоздка случилась в канцелярии академии. Если есть какая-то порода женщин, с которыми нельзя договориться, наставлял Руслана отец, так это чиновницы. Батя-то был прав, оказалось. В представлении Руса чиновницей была пожилая дама с дородными формами, которая любит носить яркие платья и зависает в «Одноклассниках» вместо работы, а вечерами плачет над сериалами по второму каналу. Но в канцелярии академии заседала полная противоположность этого типа: сухая блондинка спортивного телосложения, слегка за тридцать. Она приветливо улыбнулась и приняла у Руслана документы, и Рус даже почувствовал к ней что-то вроде симпатии. Но, услышав, куда Рус собирается поехать, она тут же изменилась в лице и сообщила, что курсантам поездка за границу запрещена. Потом Руслану говорили, что Головина – так звали начальницу канцелярии – чуть ли не участвовала каким-то образом в войне с Грузией, симпатий к странам западнее Калининграда не питает и вообще лучше не говорить с ней о чем-то, что хоть как-то касается Америки и внешней политики.

В общем, в Штаты поехать не получилось. Рус с Людой вяло переписывались еще два года, а потом он после случайной перепалки у кого-то в комментах ее забанил.

Еще спустя пару лет, на Новый год, он, просматривая папки со старыми фотографиями, наткнулся на дурацкий снимок из парка: он – в костюме тигра, она, смеясь, отбирает у него сахарную вату… Он разблокировал ее, хотел отправить эту фотографию и предложить возобновить общение, – но увидел фотки Люды с младенцем на руках в плюшевом синем комбинезончике. Плюшевый ребенок сжимал в маленьких белых ладошках плюшевого тигренка. Руслан облизнул губы. Может, брат или племянник? Но скролл по страничке опроверг его предположения. В тот момент у него внутри будто вагон с невидимыми пассажирами сначала ухнул вниз, а потом резко пошел вверх, так, что пришлось принимать таблетку. Чего он ждал, собственно? Что она так и останется улыбчивой правильной Людой, влюбленной в него Людой, бариста с заплетенными косами, которая любит старые фильмы с Хамфри Богартом и гулять по Арбату в белых кедах на босу ногу, и готовит лучший в мире кофе? Нет, конечно. Наверно, он просто думал, что ей там будет не очень. Что она захочет вернуться. Что после того, что между их странами происходит, она поймет, и…

Но она выглядела счастливой. Очень счастливой.

И очень… свободной.

Руслану даже показалось, что он ее до тех фотографий толком и не знал.

Руслан молча закрыл вкладку и больше никогда не заходил на страницы Люды в соцсетях, даже когда алгоритмы сервильно подсовывали ему Люду в «рекомендуемых» – словно издевались.

Потом всё как-то утонуло в рутине, в работе, в разоблачении оппозиционеров и внедрении в нацболовские соцсети, так что чувства Руса притупились. Потом он еще выложил Виталику всё как на духу, когда они провели весь вечер в одном из баров на Китай-городе, и Виталик посоветовал ему номер девчонки, «которая охуенно минетит». В этот раз Руслан не стал отказываться.

Но привычка – вторая натура. На обед Руслан всегда ходил в маленькое уютное кафе через дорогу, в котором пахло свежей выпечкой, играл меланхоличный поп девяностых, а на стене висели часы с мультяшной коровой на циферблате, у которой появлялась дополнительная пара рогов. Так изо дня в день и проходил обед лейтенанта: матча, мамаши-подружки проходят с колясками мимо витрин, а внутри колясок чему-то своему смеются или просто спят младенцы. Дети тех, кто своих Люд не упустил.

Руслан одним глотком проглотил эспрессо, запил стаканчиком воды и принялся неторопливо хлебать борщ из маленькой миски. Торопиться ему теперь было некуда.

А когда добрался до чашки подостывшего матча-латте, зазвенел китайский колокольчик – и в кафе вошел рыжеволосый человек. Отодвинув стул, он присел напротив Руслана – безо всякого приглашения.

Руслан медленно опустил чашку на стол.

– Мы знакомы?

– Я не уверен, что знакомство – это самое ценное, что вы получите от нашей беседы, – улыбнулся человек в черном.

Руслан оценил ситуацию. Рыжий был без сопровождения. Напротив кафе через проспект было видно две серые башни. В одной из них Руслан пару часов назад подписал заявление об увольнении «по собственному желанию».

– Ладно, давайте так. Кто вы такой и что вам нужно? – помедлив, Руслан добавил: – И откуда вы знаете, куда я хожу обедать?

– Ну, мне известно не только это. – Улыбка рыжего могла означать что угодно. – Например, я знаю, что вас лишили должности. Лишили из-за обстоятельств, которые от вас, говоря совсем откровенно, не зависели. Ну, кто бы знал, что наши вездесущие СМИ пронюхают об обыске в театре? Кто знал, что вас там заметят? Да и кто знал, что следственной группой поставят руководить идиота? Вы с ним нянчились, делали свою работу. А теперь вот, пожалуйста, – перспективный молодой человек завис над тарелкой борща и не знает, что ему делать со своей жизнью.

Ну нет, с него хватит. Руслан поднялся, поднял руку, чтобы позвать официантку и расплатиться.

Рыжий усмехнулся и указал на стул:

– Руслан, присаживайтесь. Вам не нужно меня опасаться. Уверяю вас, если бы я хотел вам угрожать, наш диалог бы строился совсем иначе. Садитесь, садитесь, – он замахал рукой, заметив колебание Руслана. – Если у меня и есть какие-то вопросы в этом деле, то не к вам, а к Леонову.

Руслан, заинтригованный, сел обратно, и попросил у подошедшей официантки воды.

– Так. И что же вам известно о Леонове?

– Вот это уже деловой разговор, – одобрительно кивнул Стригоев. – Но скажите сначала, что знаете о нем вы?

Руслан задумался. Перед внутренним взором возник боярин, заседающий в своей телестудии с видом на Садовое, словно в палатах. У боярина есть свита и пара нужных номеров, добытых благодаря разговорам о русской нации и имперском величии, которое пора возрождать, и – деньгам, конечно, деньгам, полученным в том числе за разного рода услуги. Одним из полезных контактов был начальник Руслана – пока Рус подписывал заявление об уходе, тот с улыбкой разводил руками: ну что ты хочешь, Канабеев, в нашей профессии публично работать нельзя! Ну да, размышлял Руслан, а еще не надо бегать по неслужебным поручениям, особенно когда дело касается монархистов, православных и прочих фанатиков. Вляпаешься в историю и только.

В сущности, Леонова отличало от сумасброда Романова лишь то, что Леонов был стратегом, а не реконструктором. Просто стратег он был – плохой, а Руслан это вовремя не распознал.

– От него одни проблемы, – сказал Руслан. – Но никто этого не понимает. Радостно бегают, виляя хвостом.

– Уже нет, – покачал головой человек в черном. – Нет, потому что поняли то же, что и вы. И ваше увольнение – не единственное последствие истории с театром для вашего бывшего работодателя. Понимаете, Леонов – человек широких жестов, которыми он сносит всё на своем пути. Он думает, что самый простой способ разбираться с тем, что тебя не устраивает, – прихлопнуть это ладонью, как комара. Ну вот не нравится вам театр – давайте закроем! А еще проще – вообще все театры.

– А что, их надо с ложки кормить? Они власть ругают, а мы им денег даем – ругайте еще? – Руслан поморщился. – Куколдизм какой-то.

– Не куколдизм. Надо просто давать людям понять, что им нужно на самом деле. Не то, что они себе придумали по наивным каким-то соображениям, а то, что для них по-настоящему выгодно. И ладно отдельные люди там, мастера культуры, но, знаете, бывает так, что целые регионы – в нашей стране или не совсем нашей, неважно, – не знают, что им нужно делать. Собирается такой парламент, депутаты сидят – и никак не могут понять, какое решение самое выгодное. И тогда появляемся мы и говорим: ребята, вот же решение, чего вы тупите? У них дверь, условно, красная, я говорю: да вы глупые какие-то, ну кто в монохромный минимализм пихает красную дверь? Покрасьте ее в черный!

– Хотите сказать, – хмурился Руслан, – что и этому театру Шевченко можно сделать такое предложение?

– Конечно! Всё лучше, чем раздражать либеральную общественность и закрывать всё подряд. Больше скажу, – рыжий подался вперед, – даже ваше увольнение можно обратить на пользу. И вашу, и стране.

– Надо полагать, у вас есть идея, как это можно сделать? – улыбнулся Руслан.

– Ну конечно! Наконец-то вы поняли! Я же как Дед Мороз: приношу людям то, что они заслужили.

– Что-то у меня пока вместо подарков одни угольки.

Рыжий хмыкнул, достал из кармана сложенный вчетверо конверт и протянул Русу. Тот, хмурясь, развернул конверт и достал оттуда записку, над которой было встроено изображение двух косых синих скобок.

– Это то, о чем я…

– Ну конечно! Зачем пользоваться старыми технологиями поддержания порядка в стране, если есть новые? – улыбнулся человек в черном. – И заметьте: никто и слова не скажет о том, что вы переходите из одной службы в другую. Ну, просто надзирать вы теперь с коллегами будете не за культурой, а за интернетом. Ну, так и что? Да ваши друзья сами попросятся следом! Вот только… – Тут он перегнулся через стол и положил руку поверх ладони Руслана. Рука была чертовски холодная, и Рус едва не отдернулся. – Вот только мест уже не будет, потому что оно – ваше. И только ваше.

Рус повернул письмо другой стороной, ожидая, что там будет написано, что его разыгрывают. Потом серьезно посмотрел на рыжего.

– И что я должен дать взамен?

– Абсолютно ничего.

– Так не бывает. Всегда есть цена.

– Сегодня же ваш персональный Новый год. Позвоните по номерочку и празднуйте. – Рыжий поднялся, застегнул пиджак. – Я рад, что мы нашли с вами общий язык.

Когда он направлялся к выходу, Руслан его окликнул.

– Подождите, но вы так и не представились!

Рыжий человек обернулся.

– Можете звать меня Стригоевым. Но не думаю, что мы с вами еще увидимся.

Он вышел из кафе и исчез за поворотом.

Рус изучил письмо, заказал еще кофе, не спеша выпил.

Потом расплатился за обед, оставив щедрые чаевые, и, слегка пошатываясь, вышел из кафе. Обедать с тех пор он предпочитал в новом офисе.

Банкрот

Микроавтобус – разогретый печкой и яростью пассажиров новенький «мерседес» – подкатил со стороны улицы Казачкова. Отец Дионисий выбрался из принадлежащего епархии авто первым и теперь стряхивал сигаретный пепел на снежок, схваченный паутинкой вечерней гололедицы. Выгружались тягуче, с ленцой, некоторых пришлось вытягивать из телефона, словно бесов из одержимого.

Чертова дюжина молодых людей в черном, которые косили глаза на бородатого мужчину в возрасте с длинной бородой и в епитрахили поверх пуховика. Если бы их кто-то увидел со стороны – подумал бы, что это ролевики-толкиенисты вышли на последний бой эскапизма с реальностью.

У стеклянных дверей театра курили две девушки: одна в бордовой беретке и шарфе, другая в серой дубленке и высоких кожаных сапогах. Нос у нее был проколот. Обе смеялись. Потом первая увидела толпу черных злых мужчин во главе с пузатым священником в белой мантии (что такое епитрахиль, она узнала только вечером в гугле). Тут же перестала улыбаться. Она ткнула локтем вторую, и обе исчезли за стеклянными дверями театра. Почему-то думали, что плексиглас молодчиков удержит.

Не удержал.

– Привет-привет. Да, видел. Нет. Нет, послушайте меня: у меня мало времени, я вам плачу столько, сколько вы за всю жизнь не заработали бы сами, так что будем говорить, когда это мне удобно. Ясно выражаюсь?

В трубке молчали. В офисе было темно: вещание канала закончилось, новостная служба копошилась за стеной.

– Отче, хотите расскажу анекдот? Мой любимый, – и продолжил, не дожидаясь разрешения: – Умирает «новый русский», и, естественно, считает, что попадет в рай: много на благотворительность тратил, церкви строил. Подходит он к райским вратам, и ему говорят, что его в списках нет. Он просит перепроверить – первый раз, второй, третий. Ему говорят: совершенно точно, вас в списках нет, и он в возмущении говорит: да как же так, я столько монастырей восстановил, столько храмов построил, столько денег потратил на церковь! На что апостол Петр ему говорит: деньги мы вам вернем.

Отец Дионисий вздохнул в трубку. Его уже отпустили из отделения благодаря своевременному звонку Леонова.

– Что я могу сказать? Я же действительно старался ради веры. Вы сами просили устроить в театре что-нибудь… такое.

– Но я не просил избивать людей, – отрезал Леонов. – Зачем давать врагам повод лишний раз над собой насмехаться? Разбили двери в театр, привели каких-то пьяниц, один там с дубинкой какой-то, другой с электрошокером…

– Они были трезвые, – хрипло возразил отец Дионисий. – Все.

– Подождите, я сейчас говорю. Вот. Пришли, стали какую-то ахинею нести – вы что, правда думали, они вас будут слушать? Они увидели толпу ряженых, которым только дай возможность – они придут и начнут всё крушить. Разве так ведет себя христианин?

Отец Дионисий хмуро промолчал, потом выдал то, что ожидал Леонов:

– Христу это не мешало.

– Вы что же, отче, уже с Христом себя сравниваете? – ухмыльнулся бизнесмен.

Где-то фоном в трубку было слышно телевизор – Леонов прекрасно знал, что́ сейчас смотрит отец Дионисий; он тоже смотрел этот сюжет. На телике немного журили либералов, но в целом журналисты перешли на сторону разгромленного мероприятия – не в последнюю очередь потому, что под раздачу попали и несколько телепродюсеров. А главным заводилой протеста против «отечественных фундаменталистов» выступил худрук театра Цитрин, который в это время снимал кино в Питере.

«Я сейчас скажу очень странную вещь: я люблю ходить в церковь, – объяснял корреспонденту Цитрин. – Но не в нашу, не удивляйтесь, не в нашу, нет. А когда приезжаю на гастроли в Европу, стараюсь заглядывать. И вот почему-то, когда приходишь в берлинскую церковь или гамбургскую, или католический собор в Вене, – тебе никто не рассказывает о “традиционных ценностях”, тебя не изгоняют за то, что носишь джинсы. Зато говорят о смирении. Было бы здорово, если бы и у нас священники почаще об этом задумывались».

Дерзишь, режиссер! Неблагое помышляешь против православной церкви. Но Господь не любит дерзких. Надо сказать, Господь Леонова и отца Дионисия вообще мало кого любит, – но Леонов, по крайней мере, знает, как его можно задобрить.

…С другой стороны, в этот раз – как его задобрить?

На фоне поднявшейся после разгрома театра шумихи общественное мнение было целиком на стороне этих бесноватых. Слишком много защитников у них появилось – и прямо сейчас едва ли получится закрыть рассадник блуда.

Но Леонов умел ждать. Проиграна битва, но не война.

Трубку взяли не сразу. Голос был развязный – но, как всегда, не от алкоголя, а от наслаждения собственной властью.

– Фома Владиленович, давно не слышались! Кажется, последний раз это было, когда я еще работал в администрации?

– Да, Юрий Абрамыч.

Сдерживать злобу было очень трудно.

– Давайте сразу к делу. Его задержат завтра?

– Не понимаю даже, о ком идет речь.

– У меня был долгий день, Юрий Абрамыч. Очень долгий. А кроме того, – тут он вздохнул. – Вы и так уже выиграли.

На той стороне замолчали.

– Юрий Абрамыч?

– Да-да, я здесь, просто не каждый день тебе сдаются с церемониальной шпагой! Но я очень благодарен, – прокашлявшись, Бобров продолжил. – Да, Цитрина завтра задержат и пришлют в Москву. Прямо как курьерской доставкой. Жаль только, – в трубке мерзко захихикали, – что принимать подарок будут уже не ваши люди.

– А ваша ручная собачка – не помню имени, простите, – знает, для чего вам нужен театр?

– О, у нас будет время с ним поговорить об этом, не переживайте.

«Смотрите, как бы для вас подарок не оказался не по зубам», – пробормотал Леонов и бросил трубку. Хотел бросить буквально, но трубка была дорогая, так что он просто положил ее на стол. По телевизору показывали, как в Томской области задерживают дочь замгубернатора Мидренко. На дочери был костюм из последней коллекции «Gucci» и часы за двести тысяч долларов. Леонов выключил телевизор и вызвал такси.

Наташа

А еще были допросы.

На первый ее забирал следователь Сергей Сергеев – такой же возмутительно правильный, как и его имя. Сергеев был в джинсах, рубашке поло и маске доброжелательного лакея.

– Не на допрос, – улыбнулся молодой человек. – Шо вы так шуг’аетесь? Это быстро и недолг’о. Давайте я вам помог’у.

Ноги всё еще были тяжелые. Еще и сердце опять заныло…

– Мне очень плохо, – не в силах больше сдерживаться, простонала Наташа. Ведь не хотела же реветь, а само как-то получилось; вот она, идет по коридору в сопровождении трех человек; сзади – серость, и впереди – серость, и только лампочки под старыми плафонами слишком ярко горят и глаза слепят.

– Ну, возможно, мы сможем что-нибудь сделать, – молодой человек в рубашке поло обернулся через плечо и сочувственно улыбнулся. Наташа сделала над собой усилие и выдала ему в ответ тоже какое-то подобие улыбки. Черт его знает… Ей, конечно, говорили не доверять следователям и не подписывать ничего, но этот, молодой, собой хороший, с небольшой горбинкой на носу и открытым взглядом, казался вполне неплохим парнем. Ну, или отсутствие формы играло его облику на руку.

Они шли какое-то время по коридору, иногда сворачивая, а иногда спускаясь по грязным лестницам. Плотная надзирательница в высоких берцах посвистывала, стуча ключами по перилам лестницы, и ее шаги следовали за ними, словно домашнее привидение изолятора.

Потом Наташу посадили в железную коробку фургона, где было тесно и очень душно. Они катили по разморенным жарой московским улицам, в зарешеченное окошко дул ветерок, и в какой-то момент у Наташи даже перестала кружиться голова. Наташа не могла видеть, где они едут, но наверняка ведь ехали по обычным улицам, и там обычные люди шли по своим повседневным делам, – но теперь, из автозака, каждое их действие казалось Наташе чем-то вроде праздника персональной свободы. Вот мамаша в платье и джинсовой куртке катит коляску. Они останавливаются, мама берет ребенка на руки и начинает укачивать. Зареванное лицо у малыша, он крепко хватается за воротник маминой куртки. «Сколько лет пройдет, прежде чем он узна́ет, что людей можно сажать в душные комнаты с зарешеченными окнами?» – подумала Наташа.

…Их высадили у приземистого белого дома: фасад захвачен в скобы двух флигелей, а от протекающей рядом шумной московской суеты дом отгородился плотной стеной деревьев. Сильно выступающие карнизы придавали зданию сходство с полицейским, слишком глубоко надвинувшим на глаза фуражку.

Наташа попросила снять наручники с затекших запястий, но надзирательница лишь равнодушно покачала головой.

Через проходную они прошли быстро – заминка возникла только у лифта, потому что Наташе внезапно стало плохо, ее начало мутить, так что на час раньше пришлось принять таблетки, которые ей передавала старшая дочь Даша.

– И обязательно было везти меня сюда на допрос, а не допросить прямо в СИЗО? – спросила Наташа. – Я же без таблеток и передвигаться нормально не могу, сами видите.

– Распоряжение начальства, – пожал плечами Сергеев. – Можете потом ходатайствовать о дальнейшем проведении следственных действий в СИЗО.

В кабинет они зашли, пройдя по незапоминающемуся коридору, в котором всё еще был стойкий запах краски. Когда Наташа вошла в одну из обитых дерматином дверей, она услышала, как за ними щелкнул замок, а следом забряцали ключи.

Ее адвоката в комнате ожидаемо не было. За столом сидели двое. Они представились и пригласили садиться.

Спиной к окну, поблескивая звездочками в свете лампы, размещался следователь Романов. Он был заметно старше второго – тот, сутуловатый, с вытянутым лицом и немного усталый, по фамилии Уланов, был как раз похож примерно на то, что представляешь при слове «следователь».

Ровно посередине стола, словно установленная маниакальным перфекционистом на равном расстоянии от следователей, располагалась пепельница. Почти чистая, разве что на краю ее покоился разломанный бычок. Просыпавшийся на донышко пепел еще дымился.

В окно кабинета было видно тихий переулок, сквозь решетку в комнату проникало солнце.

Ощущение было примерно как в школе на политпросвете: тебе вроде можно делать что угодно, но из класса-то всё равно не выпустят. Сиди и терпи.

– Наталья Г’риг’орьевна, я хотел бы сразу вам сказать, – вкрадчиво нарушил тишину Сергеев. – Мы настроены только на разумное сотрудничество и рассчитываем на ответную открытость. Нихто не собирается на вас давить.

Наташа слегка улыбнулась, но внутренне напряглась.

– И в рамках сотрудничества, – голос Романова оказался глубоким и хриплым, но более мягким, чем она ожидала, – мы хотели бы, чтобы вы ознакомились с документом и сказали свое мнение.

Он извлек из папки лист бумаги и протянул его Наташе. Это был заполненный протокол допроса с показаниями Маславской Н. Г.

– Это предварительный документ, если что, – сказал Уланов. – Он вас ни к чему не обязывает.

Бумага говорила от имени Наташи, но не ее словами: словно сломанный радиопередатчик, который настроили на прием монотонного сигнала, начитанного незнакомым голосом. Голосом, от которого по коже побежали мурашки.

Наташа узнала из «показаний» бухгалтера театра Шевченко Маславской, что в 2011 году режиссер Цитрин уверил свою «преступную группу», состоявшую из Матвеева и Маславской, что с госдотации можно получить «хорошие деньги» в размере двухсот миллионов рублей. После этого новообразованная группировка хорошо отметила сделку, причем Цитрин заказал себе дорогой стейк с кровью и запивал двенадцатилетним виски.

Наташа подняла глаза от бумаги:

– Вы вообще знаете, кто такой Цитрин? Он же не пьет вообще! И вегетерианец!..

Старший следователь молча затянулся сигаретой и выпустил синеватый дымок.

– А это имеет какое-то значение? – хрипло спросил он.

Сергеев быстро глянул на него, а потом обратился к Наташе, как бы стараясь развеять повисший в комнате сигаретный дым:

– Вы потом обязательно сможете уточнить всю информацию в замечании к протоколу, Наталья Григорьевна, пока просто читайте. Что Цитрин скажет, мы у него сами узнаем.

– Значит, его тоже задержали? – удивилась Наташа.

Сергеев лишь молча улыбался, так что Маславская вернулась к чтению своих показаний.

Там же на веранде ресторана, говорила лже-Маславская, Матвеев и Цитрин предложили ей проводить операции по обналичиванию средств: ведь госдотация поступает в виде безналички, использовать которую на свое усмотрение невозможно, а вот с наличкой работать проще. При этом самой Маславской обещали неплохой процент от таких сделок.

Дальше механизм «мошеннической схемы» закрутился: с помощью подчиненных Маславская вела двойную отчетность театра – официальную и «черную». В одной перечислялись расходы на аренду помещений, установку декораций, закупку осветительных приборов, подвоз звуковой техники, зарплату актерам и ассистентам, а также студентам, музыкантам, звукорежиссерам и монтажерам, а еще траты на еду, установку и замену стульев, сценографию и гонорары выступающим лекторам, художникам, танцорам и так далее; а в другой – суммы откатов директорам компаний, которые обналичивали средства, реальные гонорары участников «преступной группировки», сумма оплаты личного водителя Маславской, который подвозил ее каждый день от дома до работы и обратно…

– Личного водителя? – пробормотала Наташа.

– Что-то не так? – учтиво поинтересовался Сергеев.

Наташа посмотрела на него так, будто он только что материализовался прямо из воздуха.

– У меня никогда не было личного водителя, молодой человек.

– То есть, к другим показаниям вопросов нет? – спросил Уланов. – Тогда сегодня мы быстро найдем взаимопонимание.

Далее в показаниях перечислялись фирмы-однодневки, которые участвовали в обналичивании средств. Упоминались и работники Министерства культуры, которые должны были наблюдать за грамотным расходованием бюджетных денег: одни оценивали экстетическую составляющую программы, другие проводили проверку финансовых показателей. Одним платили откаты, а другие были постоянными выгодоприобретателями. При этом гонорары платили только приглашенным артистам, а студенты Цитрина работали по-советски: за идею и за обед.

При этом сметная стоимость мероприятий всё время завышалась, а Маславскую настойчиво просили суммы не перепроверять, а просто обналичивать средства. То есть бухгалтерскую отчетность она даже не вела, только контролировала обналичку. Обналиченные деньги шли на покупку недвижимости: квартир, загородных домов.

Наташа дрожащими пальцами опустила на стол показания лже-Маславской и отодвинула подальше от себя.

Уланов сидел спокойно и как будто вообще не обращал на нее внимания. Сергеев прокашлялся:

– Наталья Г’риг’орьевна, с вами всё в порядке? Может, водички?

– Это бред, – сказала Наташа. – Чушь какая-то. Никто не поверит, что главный бухгалтер не будет знать, сколько денег через него проходит.

Начальник посмотрел на нее из-под темных с проседью бровей. Между его пальцев всё еще как будто вился душный дымок от выкуренной сигареты.

– А вы что же, деньги не обналичивали? – прохрипел Романов. – И «черную кассу» не вели?

Наташа запнулась и сложила руки перед собой; в комнате как будто стало холоднее.

– Обналичивала, – нахмурилась бухгалтер, после чего пробормотала: – Конечно, обналичивала. А как иначе работать? Вы вообще представляете себе, как устроен театр? По этому вашему 44-ФЗ нормально вообще же невозможно работать. Представьте – порвалось платье у актрисы, нужно срочно покупать новое. И по закону я должна разместить заказ на сайте госзакупок, спустя десять дней принять решение, кого я выбираю из тех, кто согласился сшить его, – выбрать, мол, лучшее коммерческое предложение, – потом внести в систему эту закупку, оплатить, потом дождаться поставки… А у этих артистов – спектакль через неделю! И так – на каждый чих: в декорациях сломалось ли что, или запчасти какие нужны им технические… Даже если затраты – копеечные! Мне что, на пару досок, если они сценографу понадобились, заявку государству оформлять? При том, что этому пьянице они нужны «прямо сегодня», иначе скандал… Вот и обналичивали, и проводили задним числом, и оформляли все мелочи скопом на одного поставщика одной закупкой… Иначе работа бы просто встала, поймите. Но «черной кассы» – не было! Всё тратилось только на театр. И спектакли – были. Я сама их видела!

– Наталья Григорьевна, – Уланов впервые улыбнулся, и лучше бы он этого не делал: улыбка вышла натянутая и какая-то казенная, будто выделенная в рамках бюджетного финансирования, – ну а вы сами-то этот, с позволения сказать, «театр» – как оцениваете? Все эти лекции там, или как их, «перформансы»…

Он задумался, как бы вспоминая, какие перформансы он в жизни сам видел. Скорее всего, никаких.

Наташа опустила подбородок на раскрытую ладонь. Воспоминания пришли сразу, но урывками: вот актеры прыгают через полицейские ограждения, вот перекрещиваются световые шахты софитов, белые и синие, как на мигалке; кто-то кричит, друг в друга врезаются обнаженные тела, а вот те же тела лезут вверх по колючей проволоке, а потом задник загорается красным, и вот один из актеров лежит в луже крови, а его обнимает актриса и говорит что-то из Овидия, а вот что именно – это уже поглотила в свое обширное черное нутро Наташина память, и извлечь оттуда содержание и смысл спектаклей не было никакой возможности.

– Ну, это было… странно, – проговорила Наташа. – Я такое не очень понимаю.

– Вот! – Романов хлопнул ладонью по столу так, что пепельница чуть подпрыгнула, а Наташа вместе с ней. – Ну, бегают какие-то сумасшедшие, орут, за ними ряженые с дубинками… Вот выйди на улицу, то же самое ведь увидишь, да? Только тут с тебя денег попросят, и еще возникнет вопрос: а вот эти миллионы, которые, – он постучал кольцом на безымянном пальце по бумагам, – которые якобы на спектакли там и на проекты тратились… Они где? Разве вот это стоит таких денег? Вы проверяли, куда расходуются средства, Наталья Григорьевна?

– Но ведь это дорого всё сто́ит… – пробормотала Маславская. – Зал оформить, поставить оборудование, техники куча, они еще видео и аудио с каждого спектакля записывали, и зарплаты артистам еще…

– Да кто ж в нашей стране студентам зарплаты платит-то! – рассмеялся Романов. – Вы как не в России живете! Вот, товарищ Сергеев, сколько ты получаешь?

Следователь как-то глупо захлопал глазами, а потом отчеканил:

– Тридцать пять тысяч рублей, если без премии, товарищ старший советник юстиции.

– Вот! А товарищ Сергеев по двенадцать часов в сутки работает, глаз над делами не смыкает, даже зрение испортилось. А, Сергеев?

Сергеев энергично покивал. Наташа посмотрела на его глаза, но особых признаков утомления не увидела.

– А эти попрыгают, подрыгают ногами вечером, и это… – Романов махнул рукой.

– А еще они там хуями машут, товарищ старший советник юстиции, – брякнул Сергеев.

Романов вздрогнул, как ошпаренный, и ошалело глянул на следователя.

– Кто машет? Где?

– Ну, эти, – Сергеев махнул рукой. – В театре.

– Вы о чем?

– Меня как-то подруг’а с собой потянула, ну а как, не обижать же ее? Пошли на спектакль этот, как его… – Молодой человек на пару мгновений прикрыл веки, как бы задумавшись, после чего очнулся и выпалил: – «Машина Мюллера», вот, да, и там по сцене ходили г’олые мужики в балаклавах и причиндалами трясли, много мужиков и много этих, ну вы понимаете, а потом…

– Избавьте нас от подробностей ваших увлечений, товарищ лейтенант, – поморщившись, махнул рукой Уланов, после чего обратился к Наташе. Горячие протесты Сергеева против того, чтобы называть однократное посещение театра «увлечением», остались без внимания. – Вот видите, Наталья Григорьевна, мало того, что воры и педики, извиняюсь, так еще и фашисты. «Машина Мюллера», мать его. А чё не «Машина Геббельса», зачем шифроваться-то, а?

Наташа промолчала. Несколько минут она наблюдала за тем, как Уланов перелистывает материалы дела, после чего сказала:

– Я не разбираюсь в театре, но билеты хорошо брали. И сейчас берут. Зайдите на сайт, сами посмотрите.

Романов откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и шумно вздохнул. Теплый свет лампы взреза́л его анфас, как нож масло. Широкие крылья носа сдувались и раздувались, как маленькие кузнечные меха.

А снаружи было очень тепло. По асфальту каблучки стучали, деревья стлали листья по ветру. Где-то рядом шумела Петровка: ее было едва слышно, но из-за стеклопакета с оторванной ручкой нет-нет да и доносились аккорды какого-то очередного хита Ленинградского рок-клуба, пережившего и сам клуб, и своих авторов.

– У меня ноги больные, – всхлипнула Наташа. – И голова болит. И так плохо. У вас тут так душно…

Уланов издал странный смешок, похожий на «бульк», и протянул Наташе портсигар. Наташа поколебалась, а потом все-таки потянулась за одной: курить хотелось страшно после недели в изоляторе. Грех от такого отказываться.

– А хотите, – прищурился Уланов, – прямо сейчас можете уйти и ничего не подписывать. А? Хотите?

Наташа подняла глаза от бумаги. Вообще, конечно, ей очень хотелось домой, но за неименением дома сойдет и шконка на первом ярусе. Ее шконка.

– А можно?

Интермеццо II

Сторона обвинения попросила в Тверском суде Москвы отправить под домашний арест до 19 октября режиссера Цитрина. Об этом сообщает корреспондент «Будущей газеты» из зала суда.

Адвокат режиссера попросил отпустить Цитрина под залог в 68 млн рублей. Он пояснил, что у режиссера нет причин уезжать: у него запланирован спектакль на 23 июля, от следствия он не скрывался, загранпаспорта нет.

«Прошу не применять ко мне меру домашнего ареста. Это не позволяет мне работать», – попросил Цитрин.

Суд к просьбе режиссера не прислушался.

Возле суда собралось в общей сложности около пятисот человек. Они требовали выпустить Цитрина и прекратить уголовное дело.

Марина

– А фигура у нее ничё, да?

Они стояли у одного из подъездов Верховного Суда. Ремарка относилась к возвышавшейся над фронтоном статуе Фемиды. Марину это слегка удивило: под хитоном, доходившим до пят и перехваченным у груди ремешком, фигуру богини оценить было едва ли возможно. Зато Марина завидовала ее укладке: прямой пробор будто порождал две сходящиеся волны.

– Не понимаю, как ты отсюда видишь, – пожала плечами Марина. – Разве что у тебя нашелся портативный рентген.

Дима хмыкнул и почесал подбородок.

– Знаешь, в нашей профессии учишься видеть людей насквозь.

– Но всё равно не помогает.

– Да.

Вот и Фемиде не помогло. Она вроде и была вопреки канону без повязки на глазах, но в ее случае это означало не принципиальность оценки всех обстоятельств судьбы простого смертного – на что, видимо, намекал скульптор, – но готовность пренебречь формальностями ради желаемого результата. И взгляд был у нее под стать работе: сухой, жесткий, властный.

– Мы идем? – Дима жестом пригласил ее пройтись в сторону Нового Арбата.

Сегодня Марина выглядела как супергерой на пенсии: без костюма, надела светлые джинсы в обтяжку и приталенную розовую блузу. Цвета скорее романтические – но Марина надеялась, что Дима не воспримет это как намек. Сам он был в деловом вельветовом пиджаке и серых брюках с орлом на пряжке ремня. Дима, на взгляд Марины, почти не изменился: суровый донкихотствующий романтик с вечно небритым подбородком и содержавшейся в образцовом порядке совестью, которая, впрочем, не мешала его самоиронии.

– А ты всегда носишь розовый? Очень тебе идет. Подчеркивает… запястья.

– Запястья?

– Ну да. Они у тебя… – Дима завис. – Не знаю, такие аккуратные и белые, им будто не хватает какого-то мягкого оттенка, и розовый хорошо дополняет.

Марина не сдержалась и захохотала в голос. Дима неловко улыбнулся.

– Что? Ну правда же! Лучше же правда, чем неправда?

– Ага, а свобода лучше, чем несвобода. – Она украдкой посмотрела на экран: не писали ли ей Егор или сын. – Плавали, знаем.

Дима усмехнулся. Что-то в нем было такое, что Марину не тревожило, но как бы щекотало на подсознательном уровне. Усталость? Ну да, дежурство по воскресеньям в хозяйственном управлении суда – нелегкая работа, но это было еще не всё. Что-то было еще такое в его позе, что заставляло Марину держаться не так свободно, как принято между бывшими сокурсниками и любовниками. Какая-то нервозность? Тревога? Странно.

Возможно, ей просто кажется. Трудная неделя выдалась, вот и всё.

Марина собралась с мыслями и рассказала ему о поездке в Мосгорсуд, избитом Егоре и неких наблюдателях, которые передавали приказы Константинычу и надзирали за ходом дела. Когда Марина жаловалась, как пришлось отправлять человека с больным сердцем в СИЗО, Дима остановил ее жестом.

– Погоди. Это понятно. Из какого управления дело курируют?

– Я не знаю, – пожала плечами Марина. – Я еще удивилась, потому что Константиныч сказал просто: Управление. Без подробностей.

Тут она заметила, что Дима как-то посерел лицом и как будто даже отодвинулся от нее подальше, будто у нее изо рта пахло.

– Что-то не так?

– Нет-нет, – заверил ее Дима, но сам на мгновение зажмурился, а потом вдруг начал разминать пальцы. – Просто… Голова болит. Да, непростые ребята, – он прокашлялся, отставил в сторону бокал пива и, приметив официантку, махнул ей рукой: – Закажу-ка я себе кофе, может, поможет.

– Так можно что-то сделать? – спросила Марина. – Потому что… Я не знаю. – Она пожевала губами. – Вроде ничего особенного, обычная работа, написали, я принимаю, но как-то… – Она закрыла глаза и представила себе вечно кислую мину прокурора Грызловой. – Они там такой бред понаписали, что принимать такое… Я могу служить государству, но вот так… Егор без работы теперь, да и мы еще ребенка планировали, так что я хочу быть председателем, но это… – В горле стоял ком. – Это же халтура какая-то. Мне за диплом свой стыдно.

Дима вслед за ней вздохнул.

– Понимаю. Я кое-что тебе расскажу. Я ведь не говорил, почему меня в итоге из Сочи уволили?

Марина покачала головой.

– В общем, было дело одно. Приватизировали портовый склад. По документам всё было окей, а на деле… Если без подробностей – один чувак просто подставил другого; а потом выяснилось, что первый связан с местным авторитетом, который вроде как держит несколько точек по городу и дружит с ментами… Я как это осиное гнездо увидел, так сразу глаза на лоб, вот как у тебя, и такой – сейчас вам как дам пи… прикурить. Все-таки не забыл следачье прошлое, – он подмигнул. – Ну и, короче, всё по маслу шло, уже и прокурор стушевался, готов было дело забрать, и тут… – Дима снова вздохнул. – И тут выяснилось, что связи у того дядьки не только с ментами.

– ФСБ?

Дима кивнул.

– В принципе, я и так это чувствовал. То есть… Бывает, идешь по улице – и точно знаешь, что за тобой следят. Когда ты заходишь на работу. Когда идешь домой. Когда идешь в магазин. Даже когда выходишь на набережную погулять. И это правда – ты потом начинаешь их узнавать и выделять из толпы. Они не то что бы не умеют хорошо прятаться – скорее не хотят, наверное. А потом… – Он усмехнулся. – А потом тебе уже кажется, что они повсюду. И ты уже не можешь. Выбегаешь из такси, чуть что. Бежишь от официанта в кафе. Я хочу сказать…

– Ты же никогда не был параноиком.

– Я и сейчас не параноик. Но они делают из тебя параноика, понимаешь? Чтобы ты начал неадекватить и… В общем, к звонку я уже был готов.

– И ты сделал то, о чем тебя попросили, – кивнула Марина.

– Нет. Нет, в том и дело, что нет. Мы задержали этого мужика и отправили в изолятор. Плюс, я так понимаю, у следаков свои были терки с госбезопасностью, так что дело шло быстро, но… – Он поиграл бровями. – Но потом меня вызвали в местное управление ФСБ, да.

Тут у Марины зазвонил телефон. Саша. Она о чем-то опять забыла?

Да, она о чем-то опять забыла. Планировали сегодня сходить на супергеройский боевик. Собственно, они еще успеют, если…

– Я скоро, Саш. Не забудь муравьям насыпать корм, хорошо?

Саша пообещал и отключился. На фоновой фотографии они с сыном держались в обнимку, стоя на пирсе. Таиланд пару лет назад. Егору тогда на Тае не понравилось – то ли потому, что было слишком жарко и много туристов, то ли потому, что его делового партнера только что посадили в местную тюрьму, но, в любом случае, потом Егор плевался и говорил, что больше в Тай – ни ногой, особенно на Пхукет. А вот у Марины с Сашей был тайный план: однажды, когда у мамы не будет так много дел…

– Всё в порядке?

– Да, да, – опомнилась Марина, отложив телефон в сторону. – Так что было дальше?

– А дальше я оказался у замначальника управления в кабинете. Он угостил меня кофе, мы мило поговорили. А затем он подошел к двери, закрыл ее на замок, достал объемную такую папку с делом толщиной с кулак и как давай меня по лицу хреначить.

Марина вытаращила глаза.

– Неужели они будут…

– Будут. – Дима невесело улыбнулся. – Вот он стоял, бил меня и приговаривал: «Тебя не учили разве, что нельзя идти против воли господствующего класса». Так, знаешь, с оттяжечкой – «клас-са». Чтобы лучше запомнилось, наверно.

Марина покачала головой.

– И после этого ты попросил о переводе.

– Ну, не совсем, я еще года полтора отработал, но уже скорее так… Знаешь, чтобы заработать хорошую репутацию и на нормальную должность перевестись.

– Почти то же самое, что у меня, – покачала головой Марина. – Только ведомство другое.

– Другое, – серьезно кивнул Дима.

– Ты что-то знаешь о них?

Дима посмотрел на подростков, которые бежали по улице. Один из них стащил у другого скейт, второй теперь пытался его догнать. Дима покачал головой.

– Кому-то очень потребовался этот театр, Марин. – Он посмотрел на нее, казалось, с каким-то сочувствием.

– Э… И что ты посоветуешь?

– Зависит от того, чего ты хочешь добиться. Если хочешь стать председателем суда, то – сотрудничай.

– Это я и сама понимаю. Но они избили Егора. И он всё еще под уголовкой! Месяц прошел, а ему всё назначают суды. Правда, тут же переносят… Но одно дело суды, а другое – избивать…

– И меня избили, – пожал плечами Дима. – Хочешь идти против них – пожалуйста. Но ты же видишь, что у меня получилось? Рискуешь лишиться мантии уже насовсем.

– И что, никаких связей у тебя нет?

Дима выдохнул.

– До Сочи, возможно, я мог бы помочь. Сейчас – нет. Тем более, с теми, кого ты упомянула.

Марина задумалась. Мимо по проспекту пролетали желтые и серые авто, к остановке мягко подкатывал автобус, гордо рекламирующий собственную экологическую чистоту, ехал велосипедист в беспроводных наушниках. Интересно, он едет по готовому маршруту или выбирает его на ходу?

– А если я соглашусь…

– Тогда готовься к тому, что просьбы могут быть разные. Самые разные.

– Насколько разные? – насторожилась Марина.

– Ну, сначала ты назначаешь меры пресечения, какие скажут. Потом принимаешь ходатайства, поданные после истечения срока. Потом закрываешь глаза на всякие внезапные вещи, которые обнаруживаются в деле и которые заметила только защита, потому что на этом этапе только защите не плевать, что находится в деле. А потом…

– Всё-всё, я поняла, – махнула рукой Марина. Дима попытался поймать ее ладонь, но промахнулся и сконфуженно опустил свою руку на колено – себе, пока что. – Куда ни кинь, всюду клин. Либо решай по совести, но досиживай до пенсии судьей-судейкой, либо… «господствующий класс».

Дима кивнул.

– Ну, есть еще третий путь. Передать следствию, что на тебя давят. Или защите.

– Ты с ума сошел? Тогда мне точно конец. И потом – просто сменят судью тогда, и всё.

– Нет. Это, конечно, тот еще риск, но, возможно, следователь – если там есть какой-нибудь совестливый – может дойти до тех, кто давит. И что-нибудь сделать. Есть у тебя такой?

«Да, теперь как раз такой и есть», – подумала Марина, вспомнив, что театральное дело передали от Романова к Фомину. Правда, с ним-то – учитывая историю с Егором (то издевательское задержание в квартире она до сих пор забыть не могла), – решить вопрос будет трудно…

Потом говорили о всяком, но перед глазами стояла картина: гэбэшник бьет Диму папкой по лицу и приговаривает свое «гос-под-ству-ю-ще-го клас-са».

Под конец Дима спросил:

– А еще – ты же не против повторить наш маленький ужин?

Скорее всего, если бы они переписывались, Дима бы поставил в конце этого предложения пару-тройку скобочек. Жест цифрового флирта, который в реальной жизни выглядел довольно жутковато. В Москве всё выглядит жутковато, когда западный ветер качает верхушки деревьев и с них ни с того ни с сего падают листья. Лето в этом году выдалось холодным, и всякая справедливость в мире исчезла.

Наташа

Лежала до самого вечера, слушая тюремные байки.

– Была у нас тут одна мамзель, – говорила старшая по камере Марьиванна, прислонившись к водосточной трубе и делая затяг, – по сто пятой. Типа, убила пацана какого-то, «неприязненные отношения», как менты обычно шьют, хотя они даже знакомы не были. Ну следаки за нее взялись будь здоров, там тыц-тыц – и через два месяца в суд уже дело передали. Ну всё, пизда девке, думаем. И тут хоп – про нее по телеку передачу показывают. Со съемками с видеокамер (не знала, что в метро камеры наблюдения вешают, слышь!), со свидетелями, все дела. Оказалось, пацан к ней приставал, прямо в вагоне лапал и все дела, хотел в уголок зажать и это самое, а время позднее было, кто бы ему чё сделал, ну вот, а у нее с собой перцовый баллончик был, ну она ему в лицо-то и это. А у чувака аллергия была. Ну и всё, привет. Зажмурился еще до того, как в больничку привезли, – Марьиванна сплюнула. – Ну девчонку подержали еще у нас месяцок, а потом, когда и по телеку крутанули еще раз, и в газете написали, – всё, взбрыкнул там не знаю кто, прокурор не прокурор, и пока, Ленка, получай условку. Потом, – она хохотнула, – потом ее вообще на телик звали сниматься, за какое-то серьезное бабло, но она их послала. А всё почему?

Курилка отвечала вежливым молчанием.

– Потому что зазвездилась баба-то! – крякнула Марь-иванна и зашлась хохотом.

Наташа не знала, что о ней думают на воле. Пишут ли. Снимают ли репортажи. Это мучило больше всего. Она себе не признавалась, но вполне догадывалась об этом: ее никто отмазывать не будет.

И всё же была у нее робкая надежда, что в газете, которую в камеры приносили бесплатно, хотя бы колоночкой, хотя бы сообщением небольшим… Но нет; репортаж из суда по Матвееву, обыски в театре, задержание и домашний арест Цитрина и – всё; а о ней, о бухгалтерше с диабетом, заслуженной бухгалтерше, между прочим, не было ни строчки. Пустота. Но если нет в газетах, то нет и в телевизоре наверняка, да? Такой принцип?

Единственная надежда была на то, что в интернете кто-нибудь писал. На крайний случай можно было бы связаться с каким-нибудь журналистом. Дать короткий комментарий… Так же делается вроде?

И тогда ее, возможно, вытащат.

А пока – нужно держаться. И добыть инсулин.

– Ладно, – сказала наконец Наташа. – Что нужно делать?

Диана заговорщически подмигнула ей.

– Дело очень срочное и важное. Нужно будет… – она выдержала мхатовскую паузу, которая отдалась в голове Наташи приступом мигрени. – Доставить в хату груз чая.

Наташе показалось, что она ослышалась.

– Чая?

– Чая.

И пока Диана объясняла детали, Наташа заметила краем глаза движение в камере: мимо них медленно, чтобы ее никто не задел и чтобы ненароком ее собственная рука не коснулась чьей-нибудь шконки, кралась Лада-детоубийца. Смотрела не перед собой – но на них с Дианой. И категорично качала головой.

Счет времени Наташа все-таки потеряла.

Она думала, что про тюрьму так говорят нарочно, чтобы попадать не хотелось. Мол, угодишь так разок – и всё, пока на воле жизнь, у тебя – существование.

Пробовала делать зарубки на стене – тяжело, пыталась оставлять пометы на спинке шконки, не так давно покрашенной заново, – и в этот раз получилось чуть лучше, но после того, как Наташа с болью в ногах пролежала несколько дней, почти не вставая, следить за временем с помощью зарубок потеряло всякий смысл: она никак не могла вспомнить, сколько раз солнце уже катилось мимо камеры и сколько раз поднимался ночной гвалт, когда с очередным грузом приходили малявы и сигареты. Жизнь перестала быть линией – то взлетающей, то опускающейся, но единой, – и превратилась в череду эпизодов, похожих на сны. Проснулся, поел, погулял – в тесном кирпичном дворе-колодце с видом на солнечное небо, которое почему-то вызывает воспоминания о море, – потом поспал, потом опять поел, а вечером – сокамерницы разбирают почту, которая приходит по «дороге», и раскладывают общак. Наташе, впрочем, никогда ничего не присылали, хотя письма дочерям она продолжала писать с прилежностью непонятого ученика. Спасибо, что хоть Диана обеспечила ей относительно комфортные условия существования – их со Стасей и Соней небольшая семейка заведовала общаком и поэтому могла питаться не только жиденькой кашицей и ухой со странным запахом, но порой перепадали и фрукты.

И всё же тюрьма оставалась тюрьмой. Тюремное начальство в ответ на просьбы о свиданиях с дочерьми и с адвокатом кивало на следствие, а следствие улыбалось и успокаивающим голосом обещало всё обеспечить в срок, – но, конечно, никогда своего обещания не выполняло.

Ко всем прочим напастям добавилось постоянное ощущение усталости. Раз в неделю Наташу возили на допросы, один другого бессмысленнее – ради пары малозначащих вопросов ее могли два часа продержать сначала в предбаннике СИЗО в ожидании конвойных, затем везти через всю Москву в душной коробке автозака, а потом мариновать на проходной следственного управления… Усталость стала ее второй сестрой и лучшей подругой. Наташа могла весь день пролежать на шконке – и всё равно чувствовать себя выжатой, словно лимон.

Наконец, в один из вечеров к Наташе подсела Диана и заговорщически зашептала:

– Ну что, сестра, настал твой звездный час?

Наташа испуганно захлопала глазами. Она никакого звездного часа не хотела, особенно в тюрьме.

– Ха-ха, да не стремайся ты так, – Диана заправила прядку волос за ухо и весело улыбнулась. В глазах у нее стоял какой-то алчный огонек, но Наташа тогда не придала этому значения. – Ты дежуришь сегодня просто.

– Дежурю?

– Будешь дорожницей. Дорогу плести умеешь?

– Твой чай едет, что ли?

Глаза Дианы блестели.

– Ага. И твой инсулин с ним, – она подмигнула.

Наташа сразу оживилась. В тюремной больнице ей только и предлагали, что анальгин. Все жалобы на диабет и на потребность в госпитализации доктор, шевеля желтушными усами курильщика, отметал. С одного взгляда осматривал Наташу, говорил – «выглядите нормально» – и отпускал со своим анальгином.

– В любой нормальной клинике его нахуй пошлют, – говорила бывшая медсестра из их камеры. – Я бы на его месте тоже бы приуныла и нахер бы посылала.

– Мог бы хотя бы нормальное что-то выписать!

– Было бы нормальное, выписал бы, – отвечала та. – Но нормальные лекарства появляются раз в полгода… И уходит всё быстро, а остается только анальгин. Так и живем.

Наташа заступила в настройщицы еще до отбоя, в восемь вечера. Правда, когда выяснилось, что просидеть придется всю ночь, она запротестовала:

– Я старая и больная, и как мне… Нельзя отдохнуть хоть часик, что ли?

Старшая по камере пыталась спорить, но Диана посулила подогнать ей плитку темного шоколада с изюмом и арахисом, так что Наташу пообещали отпустить после того, как она тот самый груз примет.

Начали плести «коня». У Наташи со времен уроков труда в школе с рукоделием было не очень, поэтому задачи, требующие мелкой моторики рук, она обычно кому-нибудь передоверяла. Вот и сейчас крупные, малоподвижные пальцы всё цеплялись за нитки простыней, и простыни валились из рук, косичка разваливалась, и Наташа чувствовала, как в уголках глаз закипают слёзы.

– Ну чего ты? – Диана взяла ее руку в свою и стала помогать, как маленькой. – Смотри, всё правильно получалось, вот тут только узел туже затяни, да, вот так, а теперь вот здесь, ага… А еще рыдать вздумала, ну смотри на нее.

Наташа отерла глаза рукавом и улыбнулась.

Потом к концу веревки привязали чулок с камушком – чтобы груз не оторвался от «дороги», если что. Когда узлы связали, стали налаживать контакт с соседними камерами. Те, что снизу, не спали – и отозвались сразу, а вот камера справа некоторое время хранила молчание.

– Их может начальник пасти, – шепнула Стася. – Хата хорошая, девчонки ровные сидят, но тут в некоторых сменах такие паскуды дежурят, хуже, чем в Бутырке.

«Дорогу» с остальными направлениями налаживали еще битый час, в течение которого Стася-Тодд сверялась с планом ожидаемых грузов и грузов, которые нужно было отправить в разные камеры. Рядом с планом была намалевана ручкой карта СИЗО с условно размеченными камерами. Некоторые из них были жирно заштрихованы красным.

– А с этими что? – поинтересовалась Наташа.

– А, это сучьи камеры, – сказала Стася. – Сами ничего не передают и стучат начальству о груза́х. Поэтому они в «дороге» не участвуют. А вот в этой, – она стукнула ручкой по камере наискосок слева от них, вверху, – сегодня будет шмон.

На удивленный взгляд Наташи Стася усмехнулась:

– В тюрьме всегда можно получить нужную инфу, если знать, кому подмахнуть.

Еще через час «дорогу» окончательно наладили, и груза́ стали ходить с регулярностью электричек. Кто-то получил мандарины, кому-то передали конфеты с запиской. В основном в передачках шли сигареты, прокладки, маникюрные ножницы, лак, парочка телефонов, сим-карты – всякая запрещенка. Кто-то умудрился даже закинуть упаковку рафаэлок с открыткой, в которой после смайлика шло поздравление одной из сокамерниц с днем рождения внука. Все тут же кинулись ее поздравлять, а Наташа тем временем примеряла на себя роль диспетчера приходящих и уходящих грузов. Через какое-то время ей даже показалось, что разница между работой дорожника и работой бухгалтера не такая уж и большая: там приход-расход и тут приход-расход.

Только Лада сидела у себя на шконке и мрачно смотрела на мельтешение в камере. Поймав взгляд Наташи, молча покачала головой, после чего отвернулась. Как бы ее перехватить, чтобы никто не видел, и спросить, чего ей надо?..

Около полуночи в камере сверху загромыхало, и Стася ткнула Наташу вбок:

– Вот и шмон, как по расписанию. Хорошо, что они нам «лопаты» свои скинули.

Наташа удивилась. Она даже не заметила, каким грузом в камеру передали смартфоны.

Один из них предназначался журналистке, которую обвиняли в экстремизме – за репост в фейсбуке кадра из «Великого диктатора» Чарли Чаплина.

– Простите, а можно у вас попросить телефон? На пару минут? – смущенно поинтересовалась Наташа.

Журналистка кашлянула табачным дымом и сухо улыбнулась:

– Да в общем… почему нет.

– Я на пять минут! – пообещала Наташа, чувствуя, как впервые за день биение сердца в груди стало сильнее сковывающей лодыжки боли. Она попросила Стасю посидеть на дороге и подключилась к Сети. Стала забивать в гугл всё, что приходило в голову. «театр маславская», «шевченко театр фигуранты», «шевченко театр аресты», «шевченко»… Ожидания ее не подвели. А ожидания были пессимистические. Да, в новостных заметках ее упоминали – но так, где-то ближе к концу, где одной строкой перечислялась вся цепочка событий. В зависимости от сайта события менялись, но она, Наташа, всегда была частью фона. Главных новостей было две: обыски в театре с фотографией молодого человека в штатском, который не то координирует работу следователей, не то просто так зашел выпить кофе (о чем заявил пресс-секретарь Следственного комитета, после чего мгновенно оскандалился), и арест Цитрина. Даже Матвеев ушел как будто на задний план. Для журналистов бездетный гендиректор и креативный режиссер были важнее бухгалтера…

Наташа перехватила запястье левой руки, вжала ногти в кожу ладони, чтобы стало больно, очень больно, так, чтобы разозлиться хорошенько. Не может быть, чтобы ее просто так забыли. Наверняка есть еще и запреты со стороны администрации, возможно, к ней еще хочет достучаться адвокат… Есть один способ проверить.

– Простите, – Наташа наклонилась к журналистке поближе, чтобы ее было слышно, – в камере всё еще стоял гул получающих и отправляющих груза́. – Простите, а вы не против, если я дочери позвоню?

Та очнулась от полудремы, удивленно моргнула – скорее из-за того, что к ней обратились на «вы» впервые за недели ареста, – и кивнула головой.

– Только недолго. А то разрядится, потом хер у кого выменяешь зарядник.

Наташа в ответ выстучала зубами что-то, сама не поняла, что именно, и стала нажимать пальцами по экрану. Какое, оказывается, странное действие, как она успела от этого отвыкнуть! А ведь сидит в тюрьме всего ничего. Еще и стекло кажется таким холодным, словно на улице не плюс пятнадцать. Скорее рефлекторно, чем сознательно, набрала Даше – считается же, что старшие дети ответственнее младших, хотя в их семье обычно было наоборот: выросшая без отца Даша была настоящей оторвой, тогда как тихая Надя отучилась на пятерки, пошла учиться на экономиста – как и хотела мама. Но право первенства всегда было у рано выпорхнувшей из гнезда Даши, и хотя в два часа ночи субботы будить человека – нехорошо, но Наташа почти уверена была, что старшая не спит и поможет. Хоть как-нибудь. Хоть голосом.

– М-м-м? Ты знаешь, сколько времени?.. – Дети растут быстро. Ошиблась. Спит. И не совсем соображает, что происходит. Наташа почти готова на нее разозлиться. – Ой, мама!

Слава богу, дошло.

– Привет-привет, да, привет. Меня хорошо слышно?

– Да, я просто… м-м-м…

– Я мешаю?

– Нет-нет, что ты, всё нормально! Как ты? Ты была у врача? Тебе шприц-ручки выдали?

Не реветь, только не реветь.

– Нет. Нет, ничего не дают. Я… – Нет, невозможно сдержаться. – Мне ничего не дают, кроме анальгина. У меня голова болит. У меня ноги болят. Я… Ко мне даже адвоката не пускают. Это просто… Я не знаю, я даже не знала, какой день сегодня, пока мне тут не дали телефон позвонить. Если бы вы с Надей могли прийти и как-то проведать, может, было бы полегче как-то…

– А мы приходили.

Наташу словно молнией прошибло. То есть как это – «приходили»? Ее никто не предупреждал о посетителях!

– М-мне говорили, что посетителей нет. Всегда спрашивала и… Даже удивлялась, что пишу-пишу вам с Надей дни посещения, а тут ничего и… Я подумала…

– Мам, слушай. – Слышен стук – кажется, закрылась дверь. Даша заговорила шепотом. – Адвоката к тебе тоже не пускали?

– Нет…

– Да уж. Положение, – Даша тяжело вздохнула. – Слушай, я не хотела говорить, но за нами с Надей слежка по ходу.

Наташа аж подпрыгнула. Ну, или ей так показалось. Слёзы по крайней мере как-то сами собой высохли.

– Как – слежка? Откуда?

– Я не знаю. Одна и та же машина. То за мной на работу, то за Надей. Надьку еще и до дома пасут. Там такой «ситроен» синий… Неважно. И мужик вроде бы один и тот же за нами ходит.

Теперь ладоням стало жарко. Очень жарко.

– С этим надо что-то делать, куда-то жаловаться! Если вам…

– Мам, слушай, тебя просили оговорить себя или что-то в этом роде?

Наташа вспомнила участливую улыбку следователя Сергеева. Как он говорит ей ласковые слова, но одними губами. А глаза – сухие, безэмоциональные, и ручкой всё водит да водит, и вопросы задает то про Матвеева, то про Цитрина.

– Н-нет.

– Ясно. Давай мы попробуем что-то сделать с этим, хорошо? Хотя бы добиться, чтобы к тебе адвоката пускали. И чтобы правозащитники пришли. И свидания. Ладно?

Наташа всхлипнула.

– Подожди, подожди! Скажи, а обо мне пишут хоть что-то в интернете? Ну там, Маславскую судят, Маславская в СИЗО, Маславской плохо… Нет?..

Даша отвечает не сразу, и еще до того, как она вздыхает – тяжело, будто пружину отпускает, как в детстве, когда Наташа спрашивала ее по поводу мальчиков во дворе, – Наташа знает ответ.

– Я попробую, мам, но видишь… Просто как раз в театре же обыски были, и директора посадили, и вот это всё сейчас на слуху. Но ты не переживай! Напишут еще, Надин хороший знакомый работает в РИА, придумаем что-нибудь! Ты только не переживай, слышишь?

– Да-да, – сказала Наташа, уже даже не плача.

Потом повесила трубку, едва попрощавшись, и вернула телефон журналистке. Которая, как оказалось, последние пару минут слушала их разговор.

– Так вы из-за?..

Наташа кивнула. Вопрос отозвался пустотой.

– Да, я читала. Сочувствую. У вас особый порядок?

– В каком смысле?

Критик посмотрела на нее, будто Наташа только что залетела в камеру вместе с очередным грузом.

– Тебе не говорил адвокат про особый порядок, серьезно?..

Наташа разговаривала с адвокатом всего пару раз, причем в первый раз он прибежал, сверкая лысиной, с опозданием на пятнадцать минут, и после небольшого разбора дела, во время которого Наташа в основном отвечала на его вопросы, убежал по каким-то своим делам. Второй раз их общение случилось уже на суде по мере пресечения Наташи. Неудивительно, что она даже забыла, как его зовут.

– У меня адвоката следователь назначил, и, в общем…

Журналистка закатила глаза.

– Понятно. Значит, еще предложат. Скажут: вот ты даешь нам показания, признаёшь вину, говоришь, что надо, – а мы тебе уменьшаем срок.

Наташа смотрела на нее недоверчиво, теребя в пальцах застежку от спортивного костюма.

– Но зачем им это? Они же видят, что я обычный человек, ничем таким не занимаюсь, а так вообще каждого бухгалтера привлечь можно. Так почему…

– А ты не догадываешься?

Наташа застыла на месте, даже застежку перестала теребить. «Матвеев не признаёт свою вину», «Цитрин называет процесс фарсом», «утверждается, что в ходе обысков в театре и в квартире режиссера были обнаружены…» Ничего они там не обнаружат. Потому что они и не ищут. Точнее, те, кто надо, не ищут. Они просто молча наблюдают. Ждут, пока Наташа не дойдет до нужной кондиции и не оговорит их всех.

Наташа вздохнула и снова села на место дорожницы у окна. Есть ли у нее надежда? Наверно, есть, хотя она ее почти не чувствовала – не чувствовала даже слабого ее дыхания. Зато дыхание загонщиков близко, совсем близко, а она – всего лишь маленький заяц, чьей шкурки не хватает, чтобы пошить хозяйке воротник.

…Дианин мешок чая появился только под утро, когда Диана уже мирно посапывала у себя на шконке, да и сама Наташа зависла где-то между сном и явью и ей уже мерещилось, что защищать ее пришел сам адвокат Борщевский и, смешно шевеля густыми усами, что-то жужжал.

– Эй, на вахте! Не спи, принимай!

Наташа вовремя опомнилась и перехватила груз, после чего подошла к Диане и легонько ткнула ее в бок.

Только там была не Диана. Женщина, почесав бок, повернулась к Наташе и оказалась молодой еще вполне девушкой азиатской внешности, со смуглым лицом и запекшейся кровью на костяшках пальцев.

– Что? – спросила девушка.

– Э-э-э-э… Диана?

Девушка в ответ что-то пробурчала, неопределенно махнула рукой в сторону тюремного коридора и повернулась на другой бок.

– Оставь у себя под шконкой, – раздался за спиной голос Стаси-Тодд – так внезапно, что Наташа вздрогнула. Лица Стаси из-за тени не было видно, только короткий силуэт.

– А где Диана?

– У врача, – сказала Стася. – Ты оставь груз у себя, утром в общак соберем.

– Да как же… Она разве не могла меня предупредить, что…

– Очень срочное дело, – сказала Стася, и Наташе показалось, что она улыбается. – Живот скрутило. Вот и увели. А ты ложись, утром отдашь чай. Не собираешься же ты его весь за ночь выпить?

Наташа не сдержалась и прыснула. Судя по размеру и весу мешка, чая там на всю хату хватило бы, еще и соседей бы пришлось угощать.

На обратном пути произошло еще кое-что странное. Наташа несла мешок с чаем и размышляла о том, кого бы попросить составить очередное ходатайство на имя следователя, чтобы к ней пустили наконец дочерей и адвоката, как вдруг две руки уперлись ей в грудь. Не вполне соображая, что происходит, Наташа инстинктивно перехватила чьи-то запястья, выронив злополучный мешок.

– Ты чего, ты чего это…

– Брось это, – шепнула Лада.

– С чего бы? Да отпусти ты, блин! – рявкнула Наташа, попытавшись выкрутить Ладины запястья, но та ловко вырвала руки, схватила с пола мешок и рванула к окну. Догадавшись, что последует дальше, Наташа бросилась за ней, не обращая внимания на занывшие лодыжки.

– Дай сюда, тварь! Отдай!

Наташа подскочила к Ладе сзади и, плотно обхватив ее за талию, потянула на себя. В это время к ним подскочили и другие девочки во главе со Стасей, стали разжимать захват, и в конце концов Наташе все-таки удалось оттеснить Ладу и отнять у нее мешок. Когда Ладу выпроводили обратно в угол камеры (где, как теперь думала про себя Наташа, ей и было самое место, бешеной), Наташа вернулась наконец на свою койку и, дабы удостовериться, что ничего не пострадало, развязала мешок. В свете луны блеснули шприц-ручки, склянки дружно звякнули, как бы здороваясь. Наташа облегченно вздохнула. Впервые за недели в камере появился хоть какой-то просвет. Она даже не стала копаться в содержимом мешка дальше – нет надобности; Диана свою часть сделки выполнила, а что там было еще у Дианы, Наташу не очень касается.

Наташа нажатием кнопки вытянула шприц-ручку, как следует прицелилась и уколола себя в живот. Теперь надо досчитать до десяти и медленно… Да, вот так. Вот так хорошо.

Теперь будет лучше. Всё будет лучше. Инсулина у нее хватит на время отсидки в СИЗО, а там… Там она еще за себя поборется.

С этой благостной мыслью Наташа и отправилась спать, предвкушая, как ее жизнь после пробуждения сделает резкий крен и пойдет вверх, прочь из самого дна, на которое ее опустила злополучная бухгалтерская работа. А там, может, и журналисты до нее доберутся, и дочерей пустят, и дадут поговорить с адвокатом!.. Наладилась жизнь-то! Будет жизнь-то теперь!

Егор

Ночь спикировала на пустырь далеким гулом самолетов и светом окон старых многоэтажек. Путь сюда лежал через съезд на шоссе у большого торгового центра, затем – через небольшой микрорайон и остатки бывшего гаражного кооператива. Асфальт в какой-то момент забормотал, потом превратился в хрусткую гравийку, а в конце концов и вовсе обернулся старой доброй русской грязью. А ведь только недавно машину помыл, подумал Егор. Раньше здесь была нормальная дорога, но ее раскатали дожди и грузовики, которые увозили прочь руины цирка.

Теперь на месте цирка был пустырь. Стальной забор расписан граффити, темнеют бутылки с непонятной жидкостью. Раздавленные бычки рядом. Не залитый до конца фундамент, торчащие из земли перекрытия и арматура, брошенная бетономешалка, расписанная цветами флага. Чуть дальше – вагончики для строителей. В одном из вагончиков дверь распахнута, держится на одной петле. Останки длинного монтажного каната от башенного крана. Еще один кран по другую сторону котлована, полуразобранный: стоит, ржавеет. В жирной грязи копошатся два голубя и делят между собой потрепанную этикетку от шоколадного батончика. За стеной новостроек на юге догорают последние лучи заката.

Так теперь выглядела его мечта. Так выглядела «Серебристая гавань».

Цирк снесли, а клоуны остались. Один клоун.

Егор достал из кармана пачку «Captain Black», прикурил, попытался аккуратно приземлиться на бетонное перекрытие – так, чтобы рёбра и спина не слишком заныли, – и вытянул ноги перед собой. Синий дымок поплыл по сумеркам, как по Гольфстриму.

Началось всё определенно с Шамсурова. Да, вслух его имя никто не произносил, но это было первое, о чем подумал Егор, когда его стукнули головой о стену в отделении. Это не могло быть что-то другое. Марина не совершала ничего такого, чтобы начали прессовать Егора, а вот Шамсурова… Шамсурова и реконструкцию комбината ему не забыли, конечно.

На том собрании, на котором, будь на дворе девяностые, дело бы дошло до перестрелки, как пить дать, он поднялся и открыто сказал, что кранты наступят этому их Перепятово, если вырубить лес. Все хотят жить рядом с лесом; никто не хочет жить с окнами на трассу, даже на платную. Не нужно быть профессиональным инвестором, чтобы понимать такие простые вещи. Но решение-то уже было принято, и принято не в совещательном зале, и, уж конечно, не в кабинете Шамсурова. Тем более не в кабинете Шамсурова.

Потом была еще красивая «Свеча», как ее называли, – проект офисных помещений для IT-сектора. Зданием тогда интересовалось какое-то Управление при президентской админке, но теми переговорами занимался Артем. Впрочем, уже на этапе фундамента все понимали, кажется, что из Перепятово новое Сколково никто делать не собирается.

Табак был непривычно горьким. Неделю не курил, это для Егора долго. Закашлялся. Опять заныли рёбра. Чудо, что ему ничего не переломали. Хотя, возможно, к этому шло, просто приказ пришел вовремя.

Да, а после «Свечи» Егор с Артемом занялись вплотную «Серебристой гаванью». Чтобы как-то покрыть расходы, приходилось браться и за совсем странные заказы – как реконструкция мэрии Томска. Благо, платили хорошо – можно было покрывать кредиты, которые «Гавань» засасывала, словно гигантская воронка.

И вот, вот… Вот как-то так оно всё и окончилось. Наручниками, подвалами, известковой пылью и укусом электрошокера.

…Лет в одиннадцать, когда Егор впервые попал в бассейн «Москва» и стоял в очереди на вышку, он оглядывал пространство воды вокруг, похожее на огромную перевернутую контактную линзу, и думал: как же получилось, что на месте Дворца Советов, гигантской махины, на которую были потрачены все ресурсы страны, теперь был обычный бассейн, в котором бултыхались его одногодки? Дворец Советов с некоторого времени завораживал его воображение: башня выше Эмпайр-стейт-билдинга, со статуей Ленина на высоте выше облаков, там, где только птицы и самолеты, а под ним – мрамор, ярус за ярусом, с десятками скульптур и бюстов. Такой дворец было бы видно даже из космоса! А внутри, внутри… Росписи, амфитеатр на тысячи человек – наверно, даже больше «Олимпийского»! Но дворца не было, только рябь в воде бассейна, которую Егор видел с края платформы для прыжков в воду, – и никакого Ленина в этих бликах не отражалось, лишь солнечный зайчик и синие трусы одноклассниц.

Теперь Егор смотрел на заваленный мусором пустырь, где должен был стоять его несостоявшийся Дворец Советов, – и понимал. Отлично понимал.

Егор сделал еще затяг и достал из кармана телефон. Набрал номер и под дымок сигареты наблюдал, как очередной самолет пересекает небо, бликуя огнями.

– Уроки сделал?

– Да, пап, тут уже немного осталось. – На фоне что-то взорвалось, и сын тихо, думая, что его не услышат, сказал «блять».

– Ты давай это, не расстраивай нас с мамой и Павла Сергеича. А то опять скажет, чё вы платите, если сын не работает. Всё, учись, я скоро приеду.

Если бы успели проложить трубы, сейчас весь центральный котлован был бы заполнен водой: по проекту корпуса́ «Серебристой гавани» стояли на берегу большого пруда. Под водой было бы и то место, где прямо сейчас сидел Егор.

Но он и так был как будто под толщей воды, прижатый тем, что творилось вокруг. Артема всё еще держали в «Медведе» без ясных перспектив.

Телефон зазвонил снова – подкравшийся к хлебным крошкам голубь крякнул и прорезал крыльями воздух. Егор сначала не хотел нажимать на зеленую иконку, но потом подумал – а что он теряет? Всё, что можно было потерять, и так было давно потеряно.

– Это Егор? Егор Костюченко?

Голос показался странно знакомым.

– А кто спрашивает?

– Это… Черт… Я не могу сказать, как меня зовут, потому что меня тогда… Блин…

– Я вешаю трубку.

– Нет, стойте! Ладно. Это Арсений Мидренко.

Мимо Егора проползла змея. Приглядевшись, он понял, что это всего лишь чьи-то брошенные шнурки.

– Кто?

– Ох, черт, Егор Михалыч, у меня нет времени! Мы с вами виделись два года назад. Томск! Помните?

А, вот откуда он его помнит. Маленький человечек, всё время улыбающийся и болтающий руками, зато в дорогом костюме. Конечно.

– Помню.

Стоп. Егор вспомнил кое-что еще. Сюжет, который крутили по телеку, когда его освобождали из-под стражи.

– А разве вашу дочь не задержали буквально на днях?..

– Да! Конечно! Поэтому я сейчас не в Томске. Я в Москве!

Вот только этого сейчас не хватало.

– Слушайте, я всё еще прохожу под уголовным делом, у меня подписка о невыезде, так что не уверен, что останавливаться у меня будет…

– Нет! Нет! Конечно, нет! Дело не в этом. Я как раз о деле, – тут он заметно замялся. – Э-э-э, в общем, Егор Михалыч, мне нужен номер вашего следователя.

Егор сначала подумал даже, что из-за порыва ветра ослышался.

– Вам нужно что?..

– Мне нужен кто-то, кому я могу рассказать правду о том, что со мной случилось! Это чистый наезд по беспределу!

Егор вздохнул.

– Тогда вам лучше пойти к журналистам, потому что…

– Нельзя! Нельзя к журналистам, тогда точно конец мне! А еще это связано с театральным делом! Напрямую, через одного человека! Пожалуйста, – взмолился Мидренко, – мне очень нужен номер следователя, какого-нибудь нормального, если такие у вас были.

Первый, кого вспомнил Егор (да, как же, забудешь такое), как раз таким и был. На фоне остальных, которые у него были потом, этот хотя бы на человека похож. И профессионал – как бы к нему ни относиться, после всех личных обстоятельств Егора, – крепкий, сразу видно; старая школа, следак-ищейка, из тех, что землю роют не за зарплату и не для очередной «палки» в отчетности, а повинуясь собачьему своему инстинкту.

– Сейчас я вам перешлю.

– Спасибо! Спасибо, черт, я в вечном долгу перед вами, я…

– Да-да.

Егор отключился, положил телефон в карман и прикурил еще одну. Потом поднялся с бордюра и стал просто бродить вдоль края котлована. Отправил номер на постучавшийся в сообщения контакт – московский, естественно; шифровался томский товарищ. Интересно, что дело Егора в какой-то момент забрали из московского комитета и передали главному управлению. Интересно, зачем… А сразу после этого Марине сделали предложение вести то самое театральное дело.

Пора разобраться в этой истории, пора.

Но делать это будет не он. С него хватит.

Фомин

Алексей Фомин сидел над томами экономических документов и мрачно перелистывал один за другим, не находя, за что бы зацепиться. Его взгляд не замечал ничего подозрительного, ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы событие преступления. По противоположную сторону стола сидел Сергей Сергеев, улановская креатура, и тряс ногой.

– Это всё, конечно, замечательно. Только скажите мне, пожалуйста, Сергеев, – Фомин перелистнул еще один счет, датированный 2014 годом, – а зачем вы всё это собрали?

Сергеев захлопал глазами.

– Ну, сказано было собрать всё, шо по хозяйственной деятельности… И мы это… Собрали…

– И даже не соображали, что собираете? – изумился Фомин. – Дайте-ка я взгляну на опись.

Опись содержала всё то же самое, разве что выделялись записи о видеофайлах с изъятых ноутбуков и жестких дисков. Вот там было куда интереснее: видео со спектаклей, прогонов, технические дорожки, записи репетиций оркестров. Набрано было бегло, почерком Прасковьюшки, позже самой же Прасковьюшкой расшифрованном в вордовском файле, – но, кажется, никто собственно просмотром этих записей не занимался. Потому что зачем же смотреть спектакли, если нужно доказать, что никаких спектаклей – не было, а деньги на них были сворованы? Но на всякий случай Фомин уточнил:

– Сергеев, а вот эти видео… Формата MP4, формата WAV… Вы их смотрели вообще?

– А они у нас не открываются, – быстро сказал Сергеев.

Фомин поднял глаза от бумаг.

– В смысле – «не открываются»?

– Прог’рамма не дает открыть, – пожал плечами Сергеев. – Пытались имеющимися прог’раммами открыть – не получилось.

– И что? Вы не попытались скачать другую программу?

– Так интернета не было, товарищ капитан, – сглотнул Сергеев. – Не положено в общежитии к сети подключаться.

Фомин провел пятерней по своей лысине и шумно выдохнул, словно паровоз, готовящийся отправиться в путь.

– Интернета не было, а сходить в кафе и найти вай-фай у вас не было – чего? Желания? Возможности?

– Так это ж не единственное дело у нас, товарищ капитан! – воскликнул обиженно Сергеев. – Мне из моего тульског’о управления десять материалов прислали, надо всё проверить. Тут уж не до кино, простите!

– Это не кино, а материалы дела, – парировал Фомин. – Дела, по которому пока вообще непонятно, было событие преступления или нет.

– Да как же, товарищ капитан? Ведь уже есть показания г’ражданки Маславской, есть бухг’алтерская документация, да и Матвеев вот…

Фомин усмехнулся и замахал рукой:

– В том и дело, что нет никакой документации бухгалтерской. Они будто вовсе записей не вели, или их кто-то… Уничтожил. – Потом пристально посмотрел на коллегу, который его уже порядком раздражал. – Сергеев, дорогой мой, давайте без комедий. Показания… Посадили бедную женщину в изолятор – и ждут, когда она заговорит.

Сергееву вдруг стало очень жарко. Он расстегнул пуговицы рубашки поло, приоткрыв бледную кожу груди. Лицо у него при этом было красное, как у человека, который только что пришел с пляжа. Они никогда не отдохнут, да? И никогда не уйдут в отпуск. А начальство сейчас в Адлере всё, пока они – по ноутбукам да по общагам…

Лето в Москве, лето. Холодное московское лето.

– А разве не всегда так делается, товарищ капитан? – спросил наконец Сергеев.

Фомин обернулся и посмотрел прямо на подчиненного – тень фоминской лысины накрыла половину узкого лица Сергеева, и казалось, что по голове следователя ползет солнечное затмение. Фомин надеялся, что Сергеев шутит. Но нет, он оставался абсолютно серьезен. Абсолютно серьезен – несмотря на то, что сказал лютую чушь.

– Сейчас – может быть, – сказал наконец Фомин. – Сейчас всё так делается, наверно. Но когда-то… – он вздохнул и махнул рукой. – Иди, Сергеев. Иди и постарайся хоть какой-нибудь из этих видосов запустить. А то совсем позор получается: дело есть, преступление есть, вроде как, а что они там на сцене показывали, мы не знаем.

– Понял вас, – кивнул Сергеев. – А по свидетелям…

– Да, этих мужиков, которые с Маславской работали – чем он там владел, автосервисом? А второй? Да, у второго был офшор, ну хорошо, – их допросите. Можете идти.

Сергеев встал, козырнул, как образцовый солдатик, и выскользнул из кабинета. Только и осталось от него, что запах какого-то горького парфюма.

Фомин подошел к окну. Было солнечно. На детской площадке через дорогу дети играли в волейбол. Мальчики и девочки. Такие счастливые. О чем волноваться, и правда – впереди всё детство, даже если смешанное со школой, о которой у Фомина были не лучшие воспоминания. А потом одного из них, или двух, или сразу трех, задержат опера, и Сергеев или один из его потомков будет шить им дело. Шить и думать, что вот так работа следователя и должна быть устроена. И еще козырять будет начальнику группы и говорить приятные слова на памятные даты.

Фомин очень устал.

Он подошел к столу, извлек из верхнего ящика планшет, в который загнано было написанное от руки заявление об увольнении по собственному желанию. Фомин сел за стол, достал из пачки «Pall Mall» сигарету и щелкнул зажигалкой. Стал перечитывать.

Вот они обложены двумястами томами дела. Которое еще не факт, что имеет смысл расследовать. А одиннадцать лет назад было не так. Первым делом, которое поручили Фомину, была сто тридцать девятая. Незаконное проникновение в жилище. Не двести листов, а шестьдесят пять. Все – по делу: протокол осмотра места происшествия, показания потерпевшей, свидетеля и жулика. Плюс характеризующий материал и процессуальные документы. А сейчас даже непонятно, были жулики или нет, – а уже извели целую березовую рощу на это долбаное дело. Не следователи – писари; а он, Фомин, главный среди них. И хрен знает, кому всё это надо.

А что теперь? Завели дело на мужа судьи и его подельника, потом забрали его вдруг у Фомина, мужа отправили под домашний арест, а потом и вовсе – под подписку, а подельника оставили мариноваться в «Матросской Тишине». Дело меж тем лежало в суде нетронутое, будто к нему приближаться боялись.

И так у них со всем.

Фомин щелчком отправил бычок в наполненную доверху обрезками и фантиками мусорную корзину, взял ручку, чтобы подписать заявление, и уже занес ее над бумагой – солнце как раз очень удобно падало на место для подписи.

Потом увидел рядом с описью диск, который принес Сергеев. Фомин вздохнул, достал старенький ноутбук «Toshiba», захрустел конвертом с диском. Ноутбук читал диск медленно, словно старенький библиотекарь, пыхтя и фыркая, разогреваясь от чего-то. Фомин отложил заявление в сторону и стал ждать.

Через минуту диск открылся, и у Фомина – вот так неожиданность – с первого раза получилось запустить видеофайл, поименованный «История солдата». В плеере ткнул курсором в случайное место.

Под потолком висели на железном обруче софиты, напоминая большую люстру. Люстра вращалась против часовой стрелки, выхватывая в конус света распластавшуюся на полу рыжеволосую девушку. Она полулежала, опираясь прямыми руками на подмостки, от которых поднималось облачко пыли. Вокруг девушки были другие артисты, все в черном; Фомин увидел их не сразу; они все подползали в сторону камеры – медленно, словно притаившиеся в кустах партизаны.

– А я никогда смерти не боялся. У меня прямо картинка перед глазами встала, – говорила рыжеволосая. Она опустилась на четвереньки и стала изображать ходьбу. – Идет старая женщина. Моя мама. Которая всё для меня сделала. Она меня вырастила без отца. А в глазах у нее – пустота, и она всё ждет, когда умрет. И это сделал я. Эта мысль мне прямо кровь сворачивает…

Артисты извиваются вслед за девушкой. Фомин смутно узнаёт вроде как балетные движения, но понятия не имеет, как они называются. Последний раз Фомин был на балете, когда ему было четырнадцать.

– Она мне писала. Теперь всё время слушаю радио, чтобы голоса были. Потому что без тебя – такая тишина.

Смена кадра. Тишину заполняет эмбиент, следом – звуки перестрелки и взрывов. Артисты в черной одежде вращаются на шестах: никакого секса, в их движениях – только смутная угроза.

Снова обрезка. Опять освещенная вращающимися софитами сцена, камера то приближается, то отдаляется. Артисты на подмостках совершают несинхронные движения; они похожи на стрелки сломанных метрономов, которые идут не в такт. Рыжеволосая девушка в черном вечернем платье кричит одному из них:

– …Потому что в голове у тебя – горы! Расставлены палатки и идет снег! Ребята уже поели, да? Скоро восемь, уже поели! Кто-то лег, а кто-то остался стоять.

К артисту подбегает со спины другой артист, с натянутыми на голову колготками, и валит его на пол. Что-то стучит. Работает что-то вроде пилы. Скрежет, скрип. Люди в балаклавах из колготок валят на землю людей без балаклав. Барабанщик бьет в тарелки. Звучит сирена, как на полицейской мигалке.

– А может быть, там – бой?

– Да нет. Просто кто-то лег, а кто-то остался стоять.

Затемнение.

Фомин некоторое время смотрел на черный экран. Потом увидел, что у него дымится палец: не заметил, как успел закурить. Отправил бычок в мусорку, выдохнул дым в солнечный конус и снова взял ручку.

«Не знаю, что́ это было, но никакого мошенничества тут точно нет, – думал он, выводя закорючки подписи в нужном окошке. – Никакого, блять, мошенничества».

Потом сложил рапорт вдвое, чтобы завтра подать с самого утра, и тут увидел кое-что в том самом ящике стола. Там была газетная вырезка – не пожелтевшая, серая, с прошлого месяца. Фомин не сразу вспомнил, извлек ее на свет.

«Джентльмены удачи. Раскрыто самое громкое коррупционное преступление Сибири: семья томского чиновника получит тюремные сроки».

Журналист в приступе пафоса переоценил российское правосудие. Жена и дочь Арсения Мидренко были под подпиской, пока сам Мидренко куда-то пропал. Бежал за границу, возможно. Нет, Фомин, конечно, понимал, как это работает, и знал, как такие дела создаются: конкуренты не поделили рынок госзакупок и назначили крайнего.

Вечно таким, как Фомин, не дают работать, и всё время играют в дурацкие кошки-мышки.

Долго он еще будет это терпеть?

Если уйдет – так и запомнят терпилой. Ну то есть, да, бандиты, да, одиннадцать лет, но чуть что околополитическое – терпила. Все вокруг терпилы, конечно, но Фомин-то считал себя настоящим профессионалом, из тех, что «Шерлоком Холмсом» зачитывались и честь смолоду берегли. И снова его заставляют терпеть вместе со всеми. Ходим как на параде, чеканя шаг, а на смену нам – курсанты из казачьих училищ. Следаки с нагайками. Тьфу, пропасть.

Фомин взял в руки заявление и быстро его разорвал: по диагонали, без определенного порядка, – и швырнул бумагу в мусорное ведро, в компанию к бычкам и пластиковым стаканчикам. Потом встал, отряхнулся, извлек диск из ноутбука и сложил обратно в конверт.

– Если есть дело, надо с ним разобраться, – сказал он про себя. – В этот раз сам решу, виновны или нет. По совокупности.

На столе завибрировал телефон – кнопочный «Black-Berry». На экране отобразился незнакомый номер.

– Фомин, слушаю.

– Алексей, это вы?

Бывало, что сидельцы или спасенные из заключения принимали Фомина за решалу и звонили ему по не требующим отлагательств вопросам. Как будто честно делающий свою работу человек уже такая редкость, что ему положен особый статус.

– Знаете, я на службе, сейчас рабочее время и…

– Погодите-погодите, дайте договорить. Я всё понимаю, но дайте договорить. Можно?

Фомин откинулся на спинку стула и вздохнул.

– Слушаю.

– Это Арсений Мидренко, я из Томска. Вы обо мне могли слышать.

Как говаривали в юные годы Фомина, легок на поминках.

– Да. Помню. Сразу могу сказать, что имена оперов, которые вас задерживали и потом… сопровождали, выдать не могу. Служебная тайна. И денег не предлагайте, пожалуйста, не люблю.

– Нет-нет, дело не в этом, конечно, я по другому вопросу. Вам имя Стригоев о чем-нибудь говорит?

Человек в черном. Погон с брильянтами на плече у Фомина. Ручка с Микки-Маусом.

– Впервые слышу. Это что-то молдавское?

– Алексей, вы знаете, вы плохо врете. Хе-хе. Не бойтесь, это не разводка, я сам опасаюсь, как бы за мной не выехали… В общем, я знаю, на кого Стригоев работает. Этот самый Стригоев, он… Как бы вам объяснить… Короче, дела последних лет, о которых я знаю, так или иначе замешаны на нем. Мое дело, потом дело с этим театром…

– Что конкретно вы имеете в виду?

Мидренко кашлянул.

– Давайте встретимся в нейтральном месте, и я вам всё изложу. Могу через секретный чат отправить адрес?

– Ну, если вам и правда что-то известно…

– Да! Дайте пару минут.

Фомин положил трубку. Посидел над раскрытой папкой, подумал.

Потом посмотрел адрес, который ему прислали в мессенджере, и вышел из кабинета.

Наташа

В шесть утра камеру разбудил шмон.

Не то чтобы их раньше оставляли наедине с полезными передачками и «самсунгами» предпоследней модели – но обычно они знали об обыске заранее. Тюрьма строится на взаимовыгодном сотрудничестве, и обитатели их камеры делали всё, чтобы заслужить расположение руководства. Кроме того, старшая по хате собирала с девчонок еженедельный сбор на «ремонт марафетов», который направлялся администрации (никому не хотелось узнавать, что будет с теми, кто захочет эту десятину «скрысятничать», поэтому платили все, а кто не мог, оставлял в счет уплаты свою часть общака). И когда в хату ворвалась толпа вертухаев и принялась потрошить мешки, тумбочки и полиэтиленовые пакеты, обитатели камеры оказались застигнуты врасплох.

Впрочем, довольно быстро выяснилось: искали что-то конкретное. Наташа высматривала Диану, но ее нигде не было видно.

Командир вертухаев, худощавый мужчина средних лет с землистым лицом и пустыми глазами, слегка прихрамывающий на правую ногу, молча шел вперед, пока его подчиненные наваливались на вещи очередной жертвы. Сзади него причитала старшая, макушка которой едва приходилась командиру по плечи. Она изобретала одну матерную конструкцию за другой и размахивала руками, как будто надеясь, что в какой-то момент надоест надзирателю и он обратит на нее внимание.

Бесполезно, его не интересовали крики старшей по хате.

О том, что его интересовало на самом деле, Наташа догадалась, когда командир поравнялся с соседней койкой, но было уже ясно, что там ничего интересного он обнаружить не собирается.

– Там всего лишь чай. И инсулин, – слабым голосом сказала Наташа, на всякий случай отходя к окну. – Пожалуйста, оставьте мне инсулин. Мне его не выписали здесь, так что пришлось… Пожалуйста…

Командир ее не слушал. Он молча достал мешок из-под матраса и быстрыми движениями развязал лямку. Не человек, а машина. Что ему от нее надо? Почему всегда во всём виновата она и все неприятности падают на ее голову? Почему?..

На едва застланную шконку, прямо на порванное одеяло посыпались пакетики с чаем, инсулин, пакет карамелек и… кое-что еще.

– Какого… – только и выдохнула Наташа.

Начальник цикнул и кивнул сам себе, потом повернулся к Наташе – лицо у него было какое-то сморщенное, пыльное что ли, усталое, а вовсе не торжествующее – и показал маленький целлофановый пакетик.

– Сама сознаешься или по-плохому будем?

Наташа почувствовала, как у нее подкосились ноги и, не спрашивая разрешения, упала на матрас. Только и могла, что беспомощно водить глазами по лицам выстроившихся за командиром соседок. Кто?.. Что за?.. Кто-то ее подставил, но кто именно и зачем?..

У нее тряслись руки. В надежде найти Диану и броситься к ней за поддержкой Наташа оглядывала лица зэчек – и вдруг увидела Ладу. Та смотрела на нее с суховатым прищуром, с выражением торжества на костистом лице.

– Вот она! Сука! – Выбросила вперед палец Наташа и закричала не своим голосом. – Ты мне подкинула это! Ты подсунула! Иди сюда, мразь!..

Забыв о больных ногах, Наташа вскочила с койки и, растолкав пару девушек, схватила Ладу за грудки.

– Ты подкинула мне! Подкинула ночью, мразь, когда инсулин выбросить хотела! Сейчас выбью из тебя срань!

– Ты дура, – сказала Лада сухо, с презрением. Изо рта у нее пахло луком. – Хоть и бухгалтерша, а всё равно дура. Мудозвонка. Тебя наебали, а ты срываешься на тех, кто слабее. Тех, на кого удобно.

– Что ты мелешь?

– А ведь мне было тебя жалко! Такая ранимая и добрая! Пока не оказалась, как остальные.

Наташа хотела уже врезать ей, но почувствовала, как ее схватили под руки.

– Это она мне подбросила наркоту! Она! Я видела! – кричала Наташа. – Детоубийца! Мразь!

– Сами разберемся, кто, кому и чего подкинул, – сухо прокомментировал командир. – А пока посидите обе в одиночке. Придет следователь, решим вопрос.

В одиночке было сыро и воняло тряпками и ржавчиной. Первое время Наташа лежала, положив голову на ладони и свернутое одеяло. Чтобы хоть немного мягче. Не помогало. Потом каким-то образом удалось заснуть.

Голоса дочерей она слышала теперь только во сне.

Наверно, кто-то из ее начитанных и талантливых начальников-театралов ввернул бы сюда какую-нибудь цитатку из Мандельштама или Солженицына, но ей вспоминалось только дурацкое «вскормленный в неволе орел молодой». Вот был пятый класс, и Наташа читала Пушкина со сцены в актовом зале, теребя от волнения красный галстук, а вот – тебе уже пятьдесят семь, одна дочь юристкой работает, другая недавно поступила, а ты сидишь в СИЗО, в одиночке.

Потопило тебя, Наташа, схватило за ногу и потянуло на дно, а ты виновата лишь в том, что не схватилась за проплывавшую мимо корягу.

«Вскормленный в неволе орел молодой…»

А еще, конечно, никто ее отмазывать не будет. В отличие от этих там, гендиректоров и Цитрина, надежды русской культуры, гениального режиссера и проч., и проч. За них будут подписывать письма, про них будут множиться посты в соцсетях, а Маславская? Да кто такая эта ваша Маславская? Кто-то вообще помнит людей, которые сводят дебит с кредитом целыми днями, чтобы налоговая лишний раз не нагрянула, а менты не устроили «маски-шоу»?

Однажды Даша повела ее на трансляцию спектакля в кино. Ну, странное мероприятие такое: типа как бы смотришь постановку хорошего театра английского, только в кино. И там Камбербэтч играл. Даше нравится этот новый сериал бибисишный про Шерлока Холмса, вот и потянула ее за собой на спектакль. Спектакль Наташа не поняла (может, просто потому, что где-то в середине первого акта заснула, и проснулась только во втором), но она хорошо запомнила, как ведущая перед представлением рассказывала о театре – и не забыла упомянуть: вот, режиссер и актеры – это здорово, конечно, но у нас еще есть бухгалтера и юристы, которые делают работу нашего театра возможной. И тут же показали белозубого юриста театра, который рассказывал что-то про новую систему соцобеспечения для пожилых артистов.

В российском театре ничего подобного услышать нельзя. Есть те, кто на сцене, и те, кто всегда в тени. Но «в тени» ведь не значит, что ты выполняешь ненужную работу! Просто ты не стоишь в свете софитов и не делаешь селфи со звездами с бокалом «Мартини» в руках.

И как раз поэтому, – думала Наташа, глядя в потолок, – заступаются за тех, кто умеет в нужный момент посветить лицом в нужном месте, а потом показать что-нибудь эдакое и обозвать «перформансом». А вот им, таким работягам, как Маславская, только и остается чахнуть над кассой, как над златом. И ведь над чужим златом!

А она как жила на одной из московских окраин со смешным деревенским названием, так и живет, и на все работы ездила одним и тем же маршрутом: утром набиваешься в микроавтобус, потом метро, а вечером тот же маршрут обратно. Ну, оплатила дочерям учебу. Отцу наняла сиделку. На лечение себе денег хватало едва-едва. Но мучениками, конечно, будут Матвеев, Цитрин и прочие театралы. А вот она, Наташа Маславская, будет страдать, потому что на нее всем плевать.

Пыталась спать, но сон всё не шел. Тихо было как в барокамере, а отвлечься – нечем: Наташа пыталась выписать книг из библиотеки СИЗО, но ее просьбы оставались без ответа. Заснуть удалось только под вечер, правда, ночью Наташа опять проснулась: ей всё чудилось, будто в решетку по-паучьи лезут Лада и ее мертвые дети.

Утром к Наташе снова пришли правозащитники, но она не смогла встать с кровати. Полчаса примерно потратили на то, чтобы натянуть штаны, но в итоге Наташа всё равно упала на шконку и зарыдала. Хотела держаться бодрячком и не жаловаться, но тут из нее полилось само: и про то, что дочерей не дают увидеть, и про инсулин, и про отсутствие хоть какой-то коммуникации с адвокатом, и что следователи регулярно вывозят ее на допросы лишь затем, чтобы задать пару дежурных вопросов, и возвращают ее обратно в изолятор. Правозащитницы – одна девушка помоложе и женщина с короткой стрижкой и строгим взглядом прокурора – обещали помочь и прислать врача. Но Наташа уже знала, что без воли администрации правозащитники ничего сделать не смогут, а чтобы тюремное начальство зашевелилось, нужно было давление активистов и общественности…

В общем, никто Наташе не поможет.

– Наталья Г’риг’орьевна?

В камеру вошел следователь Сергеев. Наташа попыталась привстать, но перед глазами тут же поплыли круги.

– Что, опять будете меня допросами мучить? – устало вздохнула она.

Сергеев как будто удивился, большие его глаза словно еще больше округлились.

– Мучить? Зачем же мучить, мы ведь беспокоимся о вашем здоровье! – улыбнулся молодой человек. – Вы уж простите, что приходится вас тягать туда-сюда. Работа такая. Давайте я вам помогу.

Когда ее уже вели по коридору, Наташа увидела Диану: та говорила с надзирательницей и щелкала в воздухе пальцами, как бы подтверждая сделку (ну, или так показалось Наташе). Проходя мимо них, Наташа воскликнула:

– Диана! Почему? Почему?..

Но Диана отвернулась, будто и не знала ее.

За что?..

Ну, а потом – опять: слёзы – наручники – душный коридор-автозак. Сергеев то подбадривает, то помалкивает, сверяясь с какими-то записями в телефоне. Снова утомительные стояния в пробках, в этот раз как будто даже более долгие, затем, наконец, белый дом с двумя флигелями, которому Наташа рада почти так же, как старому приятелю, настолько ей трудно было дышать в автозаке. Снова тот же самый кабинет и унылый филин капитан Уланов.

– Вы всё то же? Хотите, чтобы я подписала показания? – сказала Наташа, когда заботливый Сергеев подвинул ей стакан воды.

Уланов не проявил к ней особого интереса. Писал что-то в тетради, словно ее в комнате вообще не было. Наташе стало вдруг очень зябко – словно позади нее на полную мощность включили кондиционер или широко распахнули дверь холодильника.

– Ну, Наталья Григорьевна, – крякнул наконец Уланов. – Выбор у вас небольшой: либо по полной программе, да еще с контрабандой наркотиков…

…Наташа смотрела на бумажку с показаниями. Она уже едва видела текст, да, в общем, и так знала, что́ там написано; всё, что она чувствовала, – это то, как сильно она устала.

– Мне нужны гарантии, – услышала Наташа собственный голос; он звучал неожиданно твердо.

– Мы слушаем.

– Во-первых, – Наташа говорила медленно, стараясь контролировать дыхание. – Моим дочерям гарантируется безопасность.

Старший пожал плечами: мол, само собой разумеется, как без этого.

– Второе, – пожевала губами Наташа, – второе: мне сократят срок наказания. И уберут абсурдное обвинение с наркотиками.

– Завтра мы с вами поедем к прокурору, – сказал Уланов. – И подадим ходатайство о рассмотрении вашего дела в особом порядке, то есть без изучения доказательств, но с сокращенным сроком. Потребуется какое-то время на соблюдение формальностей, но я не думаю, что тут у нас с вами возникнут проблемы. А с наркотиками, – он усмехнулся, – вероятно, произошла какая-то досадная ошибка. Мы так и думали, что вы к этому непричастны.

– И третье, – Наташа глубоко вздохнула. – Меня выпустят из изолятора и посадят под домашний арест. Вы не знаете, что такое жить с диабетом без инсулина, товарищ подполковник. Без адвоката и без возможности видеть… Это всё выглядит, как какая-то пытка, если честно.

В глазах Уланова заплясали недобрые огоньки.

– Ваше счастье, что в нашем ведомстве пытки не практикуют.

– Как же не практикуют, если в интернете пишут…

– На заборах тоже пишут, – процедил Уланов, в момент из филина превратившийся в ворона. – А я вам ответственно заявляю, что в моем ведомстве никаких пыток нет. И если хотите, чтобы наше соглашение осталось в силе, – он кивнул на листок с показаниями Маславской, – не рекомендую рассказывать на суде, что вас кто-то там пытал или заставлял что-то делать.

– Терпение у нас не безг’ранично, Наталья Г’риг’орьевна, – поддакнул Сергеев.

– Но я не сомневаюсь, – Уланов выпрямился и нацепил улыбку обратно, – что мы с вами нашли общий язык и будем придерживаться плана, ведь так?

Наташа угрюмо кивнула.

– А про домашний арест – ну, это уж суду решать! В конце концов, у нас в стране правосудие независимо, и тут я повлиять не могу.

– Пусть хотя бы свидания разрешат, – тихо проговорила Наташа.

– А, это пожалуйста, – Уланов махнул рукой. – Ну что, подпишете?

…Петровка стала как будто ближе за последний час – так, по крайней мере, казалось. За окном шумело солнце. За окном класса шумело солнце, и пионерка Наташа Маславская смотрела, как мимо школьной ограды идут праздные люди – серьезные и не очень, с сумками и без, в рубашках с рукавами и без них. Потом она призналась – тихо, одними губами, – что выучить не успела, а признаваться было стыдно, но, когда Наташа призналась, ей почему-то вдруг стало легче – и словно огромная тяжесть, давившая ее изнутри, ухнула куда-то вниз и испарилась, и росчерк красной ручкой в дневнике теперь казался даже чем-то неизбежным, логичным. Наташа наслаждалась наполнившей ее легкостью, и если бы она вдруг превратилась в воздушный шарик, это ее совершенно не удивило бы.

Вот и сейчас она смотрела на свою подпись и уточняющую приписку как на путевку в санаторий. Теперь всё стало вдруг кристально ясным и понятным, как приходы-расходы маленького ИП.

Фомин

Когда Фомин вышел из метро, над головой бурчал гром, а потом и вовсе зарядил ливень. Трамвай сломался – и пришлось топать по грязи две остановки, так что на условленное место встречи Фомин опоздал на полчаса.

– Я уж думал, вас самого задержали. – Пожатие у Мидренко было крепкое, но быстрое, боязливое.

– Да кому мы нужны, – усмехнулся Фомин.

Мидренко был приземистый и какой-то очень зажатый, поэтому казался мелким.

– В этом городе все кому-то нужны, – возразил Мидренко и странно усмехнулся, будто крякнул. – Идемте, здесь недалеко.

Они прошли куда-то дворами и закоулками, и приземлились в одном из кафе у трамвайных путей. Мидренко выбрал самый дальний угол и попросил официантку выключить лампу над их столиком.

– Ну, это уж… – усомнился Фомин.

– Нет! Вы не знаете, на что они способны, – махнул рукой Мидренко. – В каждом заведении общепита установлены камеры с круглосуточной записью. Кому надо, тот видит всё… У меня с головой-то всё в порядке. Я когда в мэрии работал, считался самым перспективным сотрудником…

Мидренко вздохнул. На нем был спортивный костюм – недорогой, старый, черно-синий: в таких путешествуют в поездах, чтобы не заморачиваться. Куда намылился после их разговора Мидренко, Фомин догадывался: не зря тут финский визовый центр недалеко.

– Понимаете, мне терять уже нечего. Я всё потерял. У меня были две квартиры, у жены и дочки по квартире в Томске, в Москве дочке на учебу квартиру купили, и вот только-только купил дачу во Франции…

– Вы что же, Арсений Сергеевич, решили с чистосердечного начать? – благодушно уточнил Фомин.

Мидренко дернул лицом.

– Нет-нет, я не о том… Я вот не знаю, зачем я это всё вам рассказываю… Лицо у вас какое-то… не как у них у всех. Интеллигентное… Понимаете, начиналось-то хорошо: приходят три фирмы с инфраструктурными проектами, там мост, железнодорожная ветка и еще что-то. Говорю, ну, будем решать. А потом приходят мостостроители и говорят: ты или нам мост одобришь, или проблемы у тебя будут. Ну я такой: в смысле, вы что себе позволяете? Они там бабки бешеные обещали, но сам принцип-то какой? Я им кто, уборщица или замгубернатора?

Вопрос был явно риторический, так что Фомин промолчал.

– Я им, значит, всю область в золото превращаю, простите, а они мне это… Ну вот и еду в Петербург на форум, и там нагоняет меня этот ваш… Стригоев.

Мидренко поежился. В этот момент официантка принесла водку – и Мидренко тут же выпил полную стопку. Фомин к своей не притронулся.

– Я потом там справки навел. Оказывается, вот та фирма, которая мост строила, была прокладкой, и еще через пару прокладок вела к – кому бы вы думали? Юрию Боброву, – не дожидаясь ответа, продолжил Мидренко. – Бывший замглавы администрации президентской.

– Я пока не понимаю, какая связь между Стригоевым и…

– Люди делают со страной то, что им вздумается! – рыгнул словами Мидренко. – Только незаметно. Делают так, как им надо. У Боброва этого есть структура, называется Управление, и вот там состоит этот самый Стригоев и выполняет всякие поручения.

– Что, один состоит? Как-то негусто для могущественной организации, – не выдержал Фомин.

Улыбка у Мидренко была странной: уголок рта всё время дергался в нервном тике.

– Ну, знаете, соседней стране хватило. Вы понимаете, это целая сеть, сеть, в которую нас затаскивают, и это тянет на несколько уголовных статей…

– Погодите-погодите, – остановил его жестом Фомин, так и не притронувшийся к своей стопке, пока Мидренко опрокидывал одну за другой. – Допустим, всё, что вы говорите, правда, и Боброву надо влиять на ситуацию в стране и не в одной. Но с какой стати ему лезть в Томскую область и в театр?

Взгляд у чиновника изменился едва заметно, но достаточно, чтобы перемену заметил Фомин. Глаза Мидренко забегали, увлажнились – так выглядит чистый, беспримесный страх.

Мидренко резко вскочил со стула, едва не опрокинув его, бросился к сумке – лишь в последний момент его остановила хватка Фомина – и воскликнул:

– Он и к вам приходил! И вы согласились!

– Да успокойтесь вы, Мидренко, – рявкнул Фомин. – Чем больше вы орете, тем больше привлекаете ненужное внимание. Не успеете в свою Финляндию сбежать, повяжут вон прям на выходе.

Кажется, это убедило Мидренко, потому что он послушно плюхнулся обратно на стул.

– Потому что они не дураки. Они знают, что основной ресурс сегодня уже ни золото, ни нефть, ни газ, ни даже кремний какой-нибудь для всяких штук технологических. Ресурс – он вот здесь, мозги. Понимаете? Начать надо с научных центров, вот как Томск или Сколково, потом театры, потом, может, глубоко в науку руками полезут, кто его знает?

Фомин смерил собеседника скептическим взглядом.

– И вы ради этого меня сюда позвали?

Мидренко всплеснул руками; нервный тик у него так и не прошел.

– Ну как вы не понимаете? Единственное, что нас может спасти в этой ситуации, – это хорошее уголовное дело.

– Для уголовного дела нам потребуется свидетель, – улыбнулся Фомин. – Особенно учитывая некоторый, эм-м-м, контекст, которым вы так чистосердечно поделились…

– Нет! Нет! Тут без меня, пожалуйста, я еще пожить хочу, и желательно не в Магадане, – вскричал Мидренко.

Бывший замгубернатора в момент подхватил потасканную спортивную сумку, метнулся к двери и был таков.

Фомин пожал плечами, поднялся и дернул за шнурок светильника; потом достал из портфеля блокнот, раскрыл его на исчерканной странице и добавил туда пару пометок.

– Стригоев и Бобров, значит, – хмуро сказал он. – Ну что ж, начинали, бывало, и с меньшим.

Интермеццо III

Семнадцатое января две тысячи одиннадцатого. В Камергерском переулке – премьера: сыто, блеск, платья в пол, каблуки не ниже пяти сантиметров, охранники не ниже метра девяносто, ценник на авто не ниже пяти миллионов.

В желудке, в озере шираза, отобранного приглашенным австрийским сомелье, плещется свиное жаркое. Юре хорошо. Не только из-за приятного ужина в хорошей компании (Юлю пока удавалось прятать и от жены, и от назойливых коллег из администрации), и не только из-за того, что до растяжения на баскетбольном матче еще шесть лет и Юрины ноги нормально функционируют.

Главное – что его друг поставил спектакль. Спектакль лично для него. И по его книжке.

Нет, формально, конечно, идея принадлежала худруку театра Сметанному – человеку заслуженному, прижимистому и вхожему в высшие кабинеты. Сметанному пообещали неприятности после того, как один оппозиционный режиссер пару лет назад позволил себе мысль вразрез с действующей линией партии. Юре это было неприятно, потому что, во-первых, он любил театр, а во-вторых, он определял линию партии. Поэтому Сметанному поставили поведение сотрудника на вид, а в качестве извинения худрук поторопился представить публике спектакль по нашумевшей книжке, написанной Юрой (который, дабы соблюсти положенное реноме загадочного артиста при власти, свое авторство не подтверждал, но и не отрицал). Постановкой, правда, Сметанный занялся не сам – наверное, обиделся на разговор, который они однажды вели с Юрой.

– Юрий Абрамыч, ну что вы так на культуру наседаете? Хотите, чтобы одни ваши пляшущие обезьянки остались?

– А что, должны только ваши обезьянки плясать? – возразил Юра. – Извините, в свободной стране – свободная культура. Все точки зрения должны быть представлены. Пора к этому привыкать.

Прожженному либералу Сметанному ход рассуждений показался логичным, но с Юрой он больше напрямую контактировать не стремился.

Зато спектаклем занялся Цитрин – тогда модный среди Юриных друзей режиссер, с которым и сам Юра любил перекинуться кое-какими мыслями по поводу Шнитке или последнего романа Сорокина, которого Юра по старой памяти считал пророком и не осознающим своего подлинного таланта автором методичек для собственных сотрудников. Подробности постановки Цитрин не раскрывал, но обещал Юре, что будет «охуительно и с клоунами». Юра любил, когда охуительно и с клоунами – затем и пошел от нефтемагната работать в правительство, собственно, – поэтому в творческий процесс своего нового друга не вмешивался.

Теперь ему предстояло вместе с остальными оценить качество спектакля – эстетически и идеологически. Ну, и заодно – репутационно: в конце концов, все догадывались, кто на самом деле написал роман-первоисточник, а Юра понимал, что столичный бомонд книжки покупает для интерьера, а не для чтения, зато сходить по вечерам в театр очень любит. Так что, по спектаклю – в итоге – будут судить и о самом Юре.

Сначала всё было хорошо. Два клоуна из первой главы романа стали кем-то вроде Эбботта и Костелло, которые комментируют действие; то монолог из «Короля Лира» зачитают, то на волынке сыграют и джигу спляшут. Клоуны, короче, удались. Вот с «охуительно» было сложнее. Чем дальше и чем больше смеялся зал, тем более натянутой становилась Юрина улыбка. К концу четырехчасовой пытки, когда Юра уже готов был зареветь сицилийским быком, Юля шепнула ему на ухо:

– Санни, у тебя родинка трясется, – что означало, что к Юре вернулся нервный тик.

Юра извинился перед зампредседателя Внешэкономбанка по левую руку от себя и вышел в сортир. Вернулся только минут пятнадцать спустя, когда убедился, что тик прошел, – но уже был антракт, и тогдашний председатель совета директоров «Национального достояния» хлопнул Юру по плечу: «Ай да сукин сын!» – но Юра так и не понял: это была похвала, критика или приветствие без особенного повода.

Но добила, конечно, концовка.

В книжке Юра оставил заведомую двусмысленность: герой сидел в плену у своего врага на Кавказе, а потом – нет, не извинялся, а побеждал его, не то в фантазиях, не то в реальности. А благосклонный автор оставлял ему надежду: потерянная репутация, потерянная любовь? – не беда, всегда всё можно вернуть.

Но Цитрин решил изменить концовку. Видите ли, Цитрин не любил постмодернизм. Он был сторонником того, что по завету модных голландских философов назвали «метамодерном». Цитрину не нравилась светлая концовка для циничного героя Юры. Вот у Юры для таких оставалось хоть какое-то место: например, романтических декадентов вроде д’Аннунцио или Малларме. Ходить нагишом по улице с пулеметом на плече, нюхать кокс и трахать шлюх, пока можно, – и писать стихи. Молодежно и красиво.

И что с этим сделал Цитрин?

Мрак. Кладбище. Кошмар. Черепа, которые нужно целовать; смерть, которую нужно вкусить. Чернота, куда уходит герой романа. Чернота – не смерть и даже не фамилия украинского атамана. Чернота – это забвение. «В массовом масштабе не виден и виден не будешь» – таков был месседж режиссера.

А самое обидное, что поставлено было – первоклассно. Талантливо. Юра никогда такого в театре не видел. И потом никогда не увидит.

По факту, его обосрали из золотого горшка, чертежи которого он сам же и рисовал. Кого тут винить? Да некого.

И все будут помнить спектакль. И все забудут про книгу, не пройдет и пары лет.

А в конечном итоге – все запомнят Цитрина. И никто не запомнит Юрия Боброва. Так, остаток мраморной ноги в пустыне – авторство скульптуры не установлено, скульптура хранится в музейных запасниках. Еще один посыл – самый жесткий.

– Ну, как вам? – спросил его после премьеры Цитрин. В бейсболке с высоко поднятым козырьком, в ядовито-зеленых кедах. Юра одет много дороже, но на фоне режиссера выглядит серостью. Нет, после спектакля он и есть – серость. Medium is the message.

– Очаровательно, дружище, очаровательно, – улыбаясь, говорил Юра. – Вы явно переплюнули и меня, и самого себя с вашим же «Киже». А неоновая вывеска «Власть» – я просто готов повесить ее над Думой, это же гениально!

– Ой, ну это вообще световик придумал, – скромничал Цитрин. – Но рад, что автор рад!

Они обменялись еще парой дружелюбных и необязательных реплик и разошлись. Тема «художник и власть» закончилась, начиналась тема «художник и всласть». А власть в лице Юры оставалась с косой на обочине истории.

…Уже дома, на полке между Борхесом и Набоковым, он нащупал книжку и раскрыл на случайной странице. Там герой книги на последнем издыхании говорил «Я прав», после чего его убийца нависал над ним и произносил:

«Да, ты прав. Только знаешь, это тебя не спасет. Это еще никогда никого не спасало».

Тогда Юру точно ударило громом. Как яблоко упало на Ньютонову голову, так строчка диалога впиталась Юре в мозг. Сразу задвигались шестеренки: госзакупки, программы, поиск финансирования, шумиха в СМИ, маски и дубинки… Танец злобного гения.

Юра знал, что делать. Как нанести удар.

И, конечно, прав он не будет. Это никогда никого не спасало. И Цитрина не спасет. А Юра своего часа дождется.

Марина

В начале августа недалеко от площади трех вокзалов открыли новое здание суда. Новостройка представляла собой набор два-в-одном: туда перевозили Тверской и Мещанский районные суды. Она и выглядела, как подарочный набор: апельсиновая девятиэтажка, поверху окаймленная лазурной полосой. Почти торговый центр.

– Это действительно Дворец правосудия, оснащенный всем необходимым оборудованием, техникой. Можно сказать, «умный суд», – сказал Собянин на камеры и уехал.

После мучительно долгого инструктажа по работе с новой компьютерной системой «умного суда» Марина перекусила в столовой и отправилась осматривать отведенный ей зал.

Она поднялась на этаж, прошла мимо двух приставов, которые обсуждали, не пора ли им майнить «битки», после недолгих поисков нашла правильную дверь.

Это было белое, пахнущее кожей пространство, которое с первого взгляда было целиком покрыто целлофаном. Край упаковки качался на холодном ветру.

Марина пересекла комнату, закрыла форточку европластика, чтобы мурашки ее не сожрали. В окно было видно бетонную стену по ту сторону улицы. На стене поверх квадратов желтой и белой краски было огромными буквами выведено «СВОБОДА». А рядом какой-то шутник пририсовал «(не)».

Марина задумчиво присела за стол председательствующего. Стол был красного дерева. Кожа подлокотников кресла приятно скрипела. Целлофан перед ней раздражающе пах. Марина сканировала взглядом пустые ряды.

Постучала ногтями по столешнице, потом поднялась, прошла к новенькому «аквариуму» с затемненными стеклами. Стекло было холодным. На уровне лица сделаны отверстия для общения с защитником, хотя внутри аквариума собеседника было бы слышно хорошо и без них.

Марина провела рукой по еще не тронутой ручке «аквариума». Нажала на нее – дверь открылась, замок еще никто не отпирал и не запирал. Закрылась, присела на скамейку. Сквозь темноту стекла целлофан на сиденьях в зале казался снежной поляной, без конца и почти без края, а стол председательствующего оставался немарким пятном. Марина нажала носком туфли – и услышала отклик половицы. В старом здании был почти такой же.

В двух углах комнаты висели видеокамеры, в двух концах – детекторы дыма. Со скамьи подсудимых было хорошо видно дверь в совещательную комнату: она была приглашающе приоткрыта. Марина сложила руки на груди, посмотрела в сторону герба Российской Федерации на стене и пробормотала:

– Да, ваша честь. Нет, ваша честь. Нет, я не виновна. Нет, не признаю.

Она вдруг как-то глупо ощутила себя здесь. Одетая в летнее платье в пол и белую блузку, она словно оказалась на другой планете. На этой планете обитали подсудимые из ее классификации: борцы, ехидные и покорные. Сейчас она была одновременно всеми тремя: боевая ехидна, которой ничего не остается делать, кроме как быть покорной.

– Пятьдесят первая статья, ваша честь, – в полной тишине сказала Марина. Голос звучал странно – будто в микрофон на низкой громкости. – Нет, свидетель мне не знаком, ваша честь. И этот тоже не знаком, ваша честь. Есть ходатайство, ваша честь! – воскликнула она, после чего опять опустилась на скамью. – Нет, у меня всё, ваша честь.

Потом вздохнула, кивнула:

– Прошу о снисхождении, ваша честь.

В этот момент форточка качнулась и раззявила простуженный рот. Порыв ветра зашевелил целлофаном, и Марине стало зябко.

Она закрыла дверь «аквариума» и направилась к выходу из зала. На пороге оглянулась и тихо сказала:

– Спасибо, ваша честь.

Слышно было только, как неласковый восточный ветер качает целлофановыми крыльями.

Саша

Возможно, свидание в пивной – не самая лучшая идея. Но сейчас Саше мысль напиться казалась привлекательной, причем напиться надо было, так сказать, интеллигентно. Именно так называл свои загулы отец, когда исчезал, чтобы потом прокрасться в полной темноте домой и тихонько лечь спать.

Так что почему бы не выпить пива, тем более с – кем был этот чувак, программистом? А, киберспортсменом. Ничего себе. Можно будет себе приписать ачивку: была на tinder-date с киберспортсменом. Внушает, даже если не сможешь с первого раза выговорить. Да уж, думала Саша, хотела разнообразия ради посидеть в «Tinder» – вот и посидела: первым, кого встретила, был профессиональный гонятель в «доту». Недурно, Саш, недурно. Подождала бы еще, может, и астрофизика подцепила бы. Или крысолова. Интересно, еще существуют крысоловы?

Самое главное, что Сашу немного отпустило после приключений в театре и скандала со Светой. Она иногда проверяла статус Светы «вконтакте» – но Света редко заходила в онлайн. Фото на аватарке тоже не меняла. Вот оно, во весь Сашин экран, годичной давности: Света в зеленом худи (правая сторона лица, которую Света стеснялась, чуть скрыта тенью), широко улыбается, приобнимая невысокую елочку. Эту фотку делала Саша, когда они выбирались в… Она уже не помнила – кажется, это было Царицыно. Или Парк Горького?

«Ты не думаешь о наших отношениях!» Света, Света. Видела бы ты свое «Я не встречала более эмпатичного человека, чем ты» полуторагодичной давности. Что же с нами стало. Прекрасный мир, где же ты.

Идя на тиндер-дейт, ожидаешь максимально неловкой ситуации, по образцу ромкомов десятилетней давности. Но стереотипы сломались почти сразу.

Киберспортсмена по имени Роман, курчавого молодого человека с брюшком, который занял центральный столик зала в компании луковых колец и высокого бокала светлого, она нашла сразу. Саша подошла к столу, дунула на высвободившуюся прядку волос и сказала извиняющимся тоном:

– Сорян, что опоздала. Была на редзадании.

Неправда, конечно, но в каком-то смысле она получила редзадание задним числом: ее материал об отце как раз сейчас вычитывала и Элина из «Будущей», и товарищи из «Медиазоны». Так что телефон пришлось перевести в режим «Не беспокоить».

– Ну, главное, что АПМ у тебя нормальный, – сказал молодой человек. Голос у него был глубокий и выразительный, хотя киберспортсмен и безбожно картавил. – Роман.

– Саша, – кивнула Саша.

Роман был похож на свои виртуальные аватары, разве что брюшко в галерее «Tinder» было поменьше, и на фото он еще не отращивал бороду. Но ему, в принципе, шло.

Говорят, что человек ощущает симпатию за двадцать или тридцать миллисекунд, но тут у Саши возникли сложности. Роман в «Balenciaga» и штанах от Гоши Рубчинского выглядел слишком городско. Он был похож на слегка отстраненного обитателя Москвы внутри Садового, но при этом в пивной они сидели из тех, что попроще, да и легкая озабоченность на лице Романа выдавала в нем человека, которому было не наплевать, даже если это «не наплевать» касалось вкуса светлого крафта на разлив.

– А что такое АПМ? – Саша почему-то постеснялась сразу заглянуть в меню с алкоголем и сделала вид, что примеряется к салатикам. Девушка на свидании же должна есть салатик, да? Даже если хочется бухнуть, а потом уже всё остальное.

– Это actions-per-minute, – сказал Роман. – То есть, те действия, которые ты можешь выполнить за минуту. Обычно считается, что кто быстрее кликает мышью, у того преимущество, – он улыбнулся. – Но, вообще, это не главное.

– А что главное?

– Как и везде. Мастерство исполнения.

Улыбка делала его чем-то похожим на медвежонка Паддингтона или взбалмошную игрушку из комедии «Третий лишний», и Саша ощутила… Не знала она, что именно ощутила, но именно это ощущаешь, когда смотришь на Паддингтона или на японскую мультяшку. Ня, кавай.

– Вот ты на ходу успела ответить на сообщение, найти меня в зале и отключить телефон, – продолжал Роман. – Еще и в наушниках пришла, зачтем и это. В целом, неплохой результат, но есть, к чему стремиться. В смысле АПМ. Но мастерство выше всяких.

– Комплимент, которого я не ожидала.

– Я вообще мастер удивлять.

– Ломастер.

Роман хмыкнул, отпил еще пива.

Саша пролистала страницы меню и обернулась к пробковой доске над баром, где мелом были выведены сорта пива.

– Что ты пьешь?

– Бельгийское. Это традиция.

– У тебя есть традиция пить бельгийское пиво?

– Ну да. Каждый раз после тренировки у нас на базе, – пожал плечами Роман. – У всех должны быть свои ритуалы.

– У киберспортсменов есть тренировки? – удивилась Саша.

– Естественно, – на лице Романа снова нарисовалась паддингтоновская улыбка. – Надо же поддерживать спортивный дух, мораль в тиме и прочий корпоративный булщит.

«Корпоративный булщит» Сашу заинтересовал. Три бокала пива, две корзинки с картошкой фри и два бургера спустя Саша узнала о тонкостях игры за протоссов в «Старкрафте», о маркетинге команды, о том, каков процент православных среди зрителей соревнований и о том, как киберспортсмены относятся к театру. Роман любил театр – в отличие от своего отца, который почему-то избегал любых культурных мероприятий, если там нельзя познакомиться с «уважаемыми людьми», так что в основном ходил на дорогущие постановки в Большой.

– Он в последнее время что-то поехал на апокалиптической теме, – усмехнулся Роман. – Купил, слышь, большой такой альбом этого, как его… Ну скажи, немецкий хрен шестнадцатого века?

– Дюрера?

– Бля, да. Точно. Ну и начал оттуда вырывать страницы, я такой: бать, может это, провериться тебе сходить? А он говорит: знаки ищу. ХЗ, короче.

В последний раз Роман был на постановке «Смерти в Венеции» Николая Черновдовина, для которой режиссер воссоздал часть интерьера Дворца дожей. Предприятие по нынешним временам прямо-таки беспрецедентное по дороговизне.

– Да ладно, есть вещи, на которые деньги найти можно всегда, – отмахнулся рукой Роман. – Вот мой батя, к примеру…

Почему-то Роман то и дело съезжал на батю: батя то, батя се. И крестный ход может возглавить, и канал продюсировать. Команду его тоже спонсирует, естественно, батя.

– И что, команда у вас называется как-нибудь, – Саша прыснула, – типа «Хоругвеносцев»?

– Да нет, «Старскрим»… – сказал он и о чем-то задумался на пару минут, хмуро жуя последнюю картошку.

– Че загрузился?

– Я просто хотел спросить… – Он словно бы собрался с духом и выпалил: – А ты крещеная?

Саша еле удержалась от того, чтобы не заржать.

– В детстве меня крестили, да. Говорят, батюшка так неудобно держал подгузник, что я всё время орала. Но я атеистка. – Она пожала плечами. – Сейчас так у всех, наверно.

– Ну, не совсем… – сказал Роман, но развивать тему не стал.

Помолчали. Потом переключились на тему игр, сериалов и мемов, и остаток встречи проржали. Даже неловкое обычно на tinder-date прощание вышло очень даже ловким и ненапряжным. Договорились увидеться на выходные.

Ня, кавай.

Одна проблема беспокоила Сашу: чем все-таки занимался отец Романа, помимо насаждения духовности и спонсорской помощи киберспорту? Что-то ей попадалось на глаза в ленте, что-то не очень благостное…

Она решила выяснить это позже, но до выходных так и не набрала никакого запроса в поисковике – закрутилась и забыла… Всё время и силы уходили на поиск лекарств для отца и грустных учеников со всё более вытягивающимися от нагрузки лицами.

Допрос 4

Вопрос.

Благодарю, конечно, но это не ваше дело.

Вопрос.

Конечно, благодарен. Хотя пустить ко мне на свидание жену вы обязаны были и раньше. Но я рад, что голос совести у вас наконец проснулся. Может быть, вы даже перестанете переворачивать вверх дном мою камеру каждую пятницу, как по расписанию. Что вы всякий раз надеетесь там найти?..

Вопрос.

Всё в порядке. Точнее, не совсем в порядке, но это не ваша забота. На соседей не жалуюсь, гулять всё еще дают. Спасибо, что Агузарову включают, а не Алену Апину. Хотя как профессионал должен заметить, что звук у вас тут в «Лефортово» так себе. Кстати, а что это за господин с нами? Нас как-то не представили.

Вопрос.

Басня Крылова. И у Достоевского есть в «Бесах». Слона в музее-то он и не заметил. Вот и вы не заметили слона. Где мои адвокаты, которые ходатайствовали о явке, и почему допрос проходит без них? А, господа хорошие?

Вопрос.

Конечно. У меня их целых два. А что, полковник Романов вас не проинформировал? Ах да, наверно был занят вопросом проливов.

Вопрос.

Нет, не хамлю. Я и правда не знал, что он уже не занимается делом. Трудно следить за перипетиями дела, когда к тебе даже не пускают адвокатов.

Вопрос.

А я могу отказаться от дачи показаний в отсутствие защитника. Что было бы для меня крайне печально. Как я и объяснял вашему коллеге Романову, я сам больше всех заинтересован в том, чтобы рассказать, как всё было на самом деле, и развеять абсурдные обвинения.

Вопрос.

Потому что я сижу здесь вот уже почти три месяца, а допрашивали меня последний раз месяц назад. Компания в камере у меня приятная, конечно, – вы не были во Владивостоке, товарищ Сергеев, или как вас там? Зря, зря! Мне бывший тамошний мэр много рассказывал о местных достопримечательностях. О море. Должно быть, очень красиво.

Да, я отвлекся. Меня никто не допрашивал всё это время. Хотя товарищ подполковник едва не погоны готов был с себя срывать, ставя на то, что я вот-вот убегу из страны. Иных следственных действий тоже, насколько мне известно, не проводили. И это очень обидно, потому что в первую очередь именно я заинтересован в том, чтобы эти следственные действия были проведены. Потому что, если только начать проводить их по совести, станет очевидно, что никакого мошенничества ни я, ни мои коллеги не совершали.

Вопрос.

Нет, господин Сергеев, никакого ущерба государству я не наносил.

Вопрос.

Дают показания? Кто же это? Ах да, догадываюсь. Бедная Наталья Николаевна. Я плохо знаю ее, господин Уланов. Наталья Николаевна с коллективом общалась мало. И я этому был рад, честно говоря. Она проводила финансовые операции самостоятельно. Мне было от нее нужно, чтобы мы с Цитриным могли заниматься своим делом и не вдаваться в детали бухгалтерии. Лишь бы грант реализовывался и деньги были – а остальное уже заботы Натальи Николаевны и ее отдела.

Вопрос.

Нет, я занимался менеджментом, организацией мероприятий и трудовыми отношениями с коллективом. Выплатами занимались бухгалтеры. И даже при всей склочности и нехорошей таинственности Натальи Николаевны могу вас заверить, что все средства шли исключительно на нужды театра.

Послушайте, я вам так скажу. Вот вы, товарищ капитан. Вы любите свою работу?

Вопрос.

Нет, нормально делать работу может кто угодно, хотя вы знаете, что я думаю о вашей работе, – вы ее нормально не делаете. Но это в сторону, главное – любите ли вы свою работу?

Вопрос.

А если бы начальство не поощряло, вы бы ее любили? Сколько у вас таких, как я, товарищ капитан?

Вопрос.

Цитрин? А при чем здесь Цитрин?

Вопрос.

А, я понял. Вам спустили новую методичку? Теперь скандал со «Сном в летнюю ночь», которого якобы не было, забыли, – зато хотят подверстать Цитрина под основную фабулу, да? Сценографы из вас, ребята, так себе.

Вопрос.

Делюгу? Какую делюгу? О чем вы…

И позвольте, когда я все-таки смогу увидеть своих адвокатов?

Олег

– Гуляют.

– Но полчаса назад они тоже гуляли. Сколько у зэков длится прогулка?

– Не зэков, а заключенных, – угрюмо сказала надзирательница – худая блондинка с печатью Сизифовой муки на лице. – Двадцать минут по расписанию.

– Ну! Так посчитайте: если они уже гуляли полчаса назад и сейчас продолжают гулять, это уже почти час выходит, а не двадцать минут! – Продолжала разоряться Муравицкая.

– Согласно режиму, прогулка длится двадцать минут, – отрезала надзирательница. Она занималась сортировкой каких-то бумаг, так что под возмущенные восклицания Муравицкой и мурлыканье Арбениной из маленького радио в сухой бюрократический свет настольной лампы вплывали и выплывали мягкие белые пальцы с шариковой ручкой в обнимку.

– Да, но по факту, получается, она у вас длится час! У нас что, в «кремлевском централе» теперь либеральный режим ввели?

Надзирательница подняла глаза от бумаг и смерила неприязненным взглядом сначала Муравицкую, а потом и Олега.

– Говорят вам: прогулка. Не допускают адвокатов. Что непонятного?

– Да! И вообще, у нас здесь очередь!

За спиной обнаружился пыльный на вид, красивый, но полноватый мужчина в пиджачке и с черным кейсом.

– Какая очередь? – удивилась Муравицкая.

Мужчина, не снимая с нее гневного прицела глаз, поднял зажатый в правой руке клочок бумаги. Поплывшими чернилами там были в столбик записаны имена.

– У нас очередь тут стоит! Адвокатов! На встречи! Вы записывались?

Муравицкая закатила глаза. Теперь еще и ждать, пока всех очередников запустят, подумал Олег, но Муравицкая открыла глаза и спокойно сказала:

– В законе, кажется, ни о каких очередях речи нет. Вот и я записываться никуда не буду.

Возмутившийся адвокат налился краской и собирался уже, кажется, зачитать Муравицкой отповедь, – но дверь вдруг открылась, и оттуда в предбанник выбрались мужики неопределенного бочкообразного вида, в одном из которых по чуть более дорогой одежде можно было опознать адвоката.

Муравицкая поступила как не самая договороспособная сторона – и решительно бросилась в образовавшийся проем. От неожиданности Олег замер, не зная, как ему поступить.

– Эй, женщина, вы куда?.. – Захрипела надзирательница, вскочив с места. Вскочила, впрочем, слишком быстро – и задела рукавом кипу бумаг и журнал посещений на столе. Теперь бумаги полетели на пол, и надзирательница разразилась руганью, бросившись их собирать.

– Ну, чего встал?! Будешь еще пять часов очереди ждать? – Рявкнула Муравицкая, и Олег, опомнившись, двинул в коридор за ней. За спиной слышались матюки надзирательницы и причитания неудачливого коллеги.

– Как-то нехорошо получилось, – пробормотал Олег на ходу.

– Олеж, нехорошо – когда тебя вертухай к клиенту не пускает по беспределу, и даже не стесняется, – процедила Муравицкая. – Нехорошо – закон нарушать. Нехорошо – время в очереди терять, пока подзащитного могут в карцере пиздить. А пользоваться возможностями – хорошо. Понял?

Олег понимал, почему ему нравилось работать с Муравицкой. У нее был вайб очень яркого метеорита, который сметает на своем пути любые препятствия. Что-то похожее он чувствовал и в присутствии Оксаны Игоревны, когда та еще была жива. Но проблема метеоритов в том, что они слишком быстро сгорают в атмосфере.

Дела на Цитрина, Матвеева и Маславскую объединили, поэтому последние пару недель Олегу пришлось мотаться в офис к адвокату Долгушину, защищавшему Цитрина, – скромному дядечке с седыми усами а-ля Эркюль Пуаро и в очках с круглыми линзами, с вкрадчивым голосом, из-за чего он выглядел идеальным кандидатом на роль доктора Айболита в каком-нибудь фильме, – узнавая новые повороты сюжета. Например, выяснилось, что следователи, судя по всему, решили отказаться от материалов по «Сну в летнюю ночь», зато сумма «украденного» увеличилась до умопомрачительных 200 миллионов. Вдобавок следователи стали утяжелять материалы странными фактами, которые наверняка были враньем, но на проверку которых ушло бы много времени. Например, о том, как Матвеев якобы катался на яхте с чиновницей министерства культуры Жанной Орловой, которая теперь занималась молодежным театром. Дескать, во время той прогулки на яхте Матвеев и предложил Орловой участвовать в мошеннической схеме – при полном ведении Цитрина. Казалось, что в материалы дела кидали всё, что удалось найти во время обысков в театре и дома у фигурантов, включая контракты с актерами, зарплаты осветителей и монтажеров, гонорары перформерам и проч. Фигурировали и вещдоки, но их было совсем мало: ноутбуки и расписки; рояль из перечня вещдоков тихонько исчез.

В целом, выглядела картина так, словно двое маленьких детей пытались собрать мозаику, но в процессе поспорили – и каждый стал собирать свою. И в результате получился монстр Франкенштейна, отстаивать который в суде отказался бы любой адекватный обвинитель.

Но на обвинителей у Муравицкой и Олега надежды не было.

Тем временем другая защитница Матвеева, Леховицер, заболела неизвестной хворью, так что бремя защиты бывшего гендира театра Шевченко легло на метеор-Муравицкую и Олега, который всё еще пытался ухватить бегущее время за хвост, но всегда обнаруживал, что время оказывается на шаг впереди него. Впрочем, ничего нового: бывало, он просыпался с мыслью, что буквально вот вчера ему нужно было бы пойти на занятие к Оксане Игоревне, которая любила проводить урок с утра пораньше, – залетала с бумажным стаканчиком кофе в руке, шмякала его о столешницу и говорила скороговоркой, – а потом вспоминал, что Оксаны Игоревны больше нет, никогда не будет, а уроки эти закончились десять лет назад.

Отправились к камерам, где обычно проводили следственные действия. Муравицкая сразу решила, что категоричное нежелание надзирателей их впускать было связано с тем, что на Матвеева прямо сейчас давили, – и не ошиблась.

В «кремлевском централе» было шесть следственных кабинетов, и все они были заняты. Где-то что-то стучало, чей-то бас гремел загадочное «Ну кто твои подельники были?! И где пятьдесят рублей?!», а за одной дверью пели что-то из репертуара «Короля и шута» – но там, вероятно, в отсутствие подсудимого показания писал молодой следователь, решил про себя Олег. Кабинет, в котором заседали следователи и Мат-веев, определили практически сразу, когда громкий голос рявкнул «Цитрин!», а потом совершенно отчетливо: «Советую добровольно рассказать, как обстряпали свою делюгу».

За столом сидели трое: Матвеев в наручниках, следователь в униформе со злым взглядом, похожий на филина, и еще один в рубашке-поло.

При виде защитников щёки следователя в поло порозовели. Человек-филин выглядел заметно расстроенным.

– О, а вот и защитники. Мы…

– Не имели права начинать допрос без нашего присутствия, – отрезала Муравицкая, присаживаясь на стул рядом с Матвеевым. – Так что давайте начнем с самого начала. – Муравицкая нацепила маску дружелюбия. – Имя, звание, откуда будете.

– Сергей Сергеев, – сказал розовощекий. – Следователь по особо важным делам.

– Подполковник Уланов.

– Чудненько, – осклабилась Муравицкая. – Теперь давайте покончим с формальностями. Документы по делу можно, господин Сергеев?

Сергеев закатил глаза, но под усталым приказным взглядом Уланова сопротивляться не стал. Он протянул Муравицкой два постановления: первое – о передаче объединенного дела из московского управления следственного комитета в федеральное, и второе – о назначении новой следственной группы.

– Ого. Что, полковник Романов уже не возглавляет расследование?

– Полковник… занят другими делами.

– То-то я видела сообщения о его отставке, – угукнула Муравицкая, закинув ногу на ногу и просматривая документы. – А Алексей Фомин – это кто?

– Может, мы уже продолжим допрос? – С ноткой раздражения спросил Уланов. – Нам еще сегодня работать, знаете ли, а я тут с вами…

– А мы вас и не держим, – улыбнулась Муравицкая, возвращая ему документы. – Но понимаю: окно возможностей сужается, главное – эту возможность не проспать.

Уланов поморщился, после чего снова заглянул в лежащую перед ним бумажку и продолжил зачитывать вопросы, один похожий на другой до такой степени сличения, что казалось: можно просто оставить в протоколе отточия после слова «вопрос» и давать сразу Матвееву ответить: ничего, по сути, не изменится.

Наконец Матвеев, и без того выглядевший уставшим, хотя и старавшимся бодриться, чтобы не сдавать позиции, выдохнул:

– Слушайте, я не понимаю, зачем вы всё это у меня спрашиваете. Я не понимаю существа обвинения. Вы можете конкретно сказать, что́ я совершал и в каком году? А то у вас уже четырнадцатый год путается с двенадцатым и одиннадцатым, и у меня складывается такое впечатление, что я, не знаю, на машине времени летал в будущее, чтобы украсть у государства побольше.

– Машине времени? – встрепенулся Сергеев.

– Шутка.

Муравицкая, казалось, не вмешивалась в ход странного допроса. После еще пары вопросов по поводу деятельности театра в четырнадцатом году, которая к делу отношения не имела, Уланов устало вздохнул, и вдруг улыбка прорезалась под густыми усами.

– Вы бы все-таки рассказали о ваших делишках, Альберт Ильич. Было бы и нам, и вам гораздо проще. Мы и так уже всё, понимаете, всё знаем.

– А мы тоже, – вдруг сказал Олег.

Муравицкая и Уланов синхронно повернулись к нему, в глазах менторши – немой вопрос.

– Я тут заглянул в кое-какие старые публикации, – говорить это всё было страшно, но Олегу казалось важным перехватить у следователя инициативу, – и вспомнил, что на театр уже жаловались: сначала депутат Додонкин, требуя провести прокурорскую проверку, а потом и депутат Федоров. Это было два года назад. Как раз когда уволили московского министра культуры.

– И какое это имеет отношение к нынешнему делу? – прищурился Уланов.

– А теперь православные активисты приходят на гала-концерт в тот же театр по случаю юбилея одной радиостанции – и громят мебель и оборудование. Вызвали наряд полиции, но он просто стоял в стороне и ничего не делал. – Олег подался вперед. – И вы по-прежнему будете утверждать, что дело, которое вы ведете, не является заказным?

Уланов облизнул губы и перевел взгляд на Муравицкую. Та кашлянула в кулак.

– Простите моего коллегу, – сказала она. – Он слегка, э-э-э, усердствует.

В каком это смысле – усердствует?! Олег вытаращил глаза. Они же должны демонстрировать подоплеку этого обвинения, нет?

– Что он хотел сказать, думаю, – подхватила адвокат, – это то, что вы продолжаете задавать не имеющие отношения к делу вопросы, хотя наш подзащитный сидит под стражей уже… Сколько, Альберт Ильич?

– Три месяца. Без малого, – сказал Матвеев. – А жену за это время видел всего один раз. Мне с ней даже видеться не давали, представляете?

– Ну, справедливости ради… – начал было Уланов, но его прервала Муравицкая:

– Тут же целый ряд процессуальных нарушений. Вот смотрите…

Пока Муравицкая перечисляла статьи и постановления Верховного суда, следователь Сергеев всё больше мрачнел и всё больше косился на часы, как бы ожидая, когда эта пытка наконец закончится.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я понял. Думаю, на сегодня мы можем закончить.

– Слава богу, – не выдержал Матвеев.

– Но мне нужно еще кое-что, – не сдержал улыбки Уланов, доставая из-под стола портфель – в отличие от саквояжа Муравицкой, новенький на вид, поблескивающий лаком. Он расстегнул портфель и положил на стол готовую форму. – Это обязательство о неразглашении подробностей расследования.

Олег с Муравицкой переглянулись. Матвеев фыркнул.

– Вы на что это намекаете, товарищ Уланов?

– Ну, дело приобрело определенный… резонанс в средствах массовой информации, – он глянул сначала на Муравицкую, потом на Олега, – и у нас есть основания полагать, что это произошло не без некоторой помощи со стороны защиты.

Муравицкая вспыхнула.

– Мы не станем ничего подписывать!

Сергеев молча следил за их перебранкой, а Уланов меж тем смахивал на кота, который наконец-то дорвался до сметаны.

– Тогда я вынужден предупредить… об определенных последствиях, если вы откажетесь пойти навстречу…

– А? – Приподняла бровь Муравицкая.

– В таком случае нам надо будет подписать еще один документ! – вскинулся Уланов. – Отказ от подписи должен быть заверен двумя понятыми! – Уланов вышел в коридор и обратился к надзирателю, дремавшему, опершись на спинку стула.

Понятых нашли быстро: ими оказались двое зэков из хозотряда, которых не нужно было долго уговаривать. Подписи они поставили, один даже хлопнул Матвеева по плечу и пожал ему руку под мрачным взглядом следователя Уланова.

– Только есть проблема, – выпалил Олег.

Муравицкая, кажется, уже успела несколько раз пожалеть о том, что наняла себе помощника.

– Какая?

– Понятые обязаны предъявить паспорта, – пожал плечами Олег. Это же на руку защите, разве нет? – А паспорта зэк… заключенных хранятся в спецчасти.

Уланов прикрыл глаза и шумно выдохнул.

– Так… Ну-ка пошли отсюда, – рявкнул он зэкам, после чего разорвал лежащий перед ним протокол. Зэки вышли, тихо пожелав Матвееву удачи. – А с вами…

Он попытался взять себя в руки, но пару мгновений напоминал большой красный шарик.

– Приведут дилетантов на мероприятия, – бурчал Уланов, складывая бумаги в портфель. – А потом теряешь целый день на хуйню…

Он поднялся, застегнул форменный мундир и злобно зыркнул на Олега.

– Из-за таких, как вы, господин защитник, и вашей коллеги, клиенты потом по колониям чалятся и отыскать их не могут.

– О, какие новости, – съерничала Муравицкая, пропуская торопящегося покинуть комнату Уланова и семенящего за ним Сергеева. – А я думала, это из-за следователей, которые дела фабрикуют, и надзирателей, которые оставляют родственников в неведении.

Уланов фыркнул вместо ответа, вышел и громко хлопнул дверью.

Матвеев опустил голову на сжатые кулаки и провел в таком положении добрых пять минут. Потом посмотрел на копавшуюся в телефоне Муравицкую – она тактично ожидала, когда подзащитный заговорит сам.

– От Ани ничего не было?

– Нет. Только вот помогает связаться с правозащитниками и, – Муравицкая протянула листы бумаги и пару книг, а потом достала из саквояжа пакет с фруктами и положила перед Матвеевым на стол, – передала.

Матвеев взял одну из книг – это был Спиноза – пролистал. Улыбнулся.

– Это чудесно. Спасибо, – сказал Матвеев. – А тарелки принести не разрешили?

Жена Матвеева собиралась прислать мужу в тюрьму набор расписанной гжелью одноразовой посуды, но администрация СИЗО заартачилась.

– Нет. Пытаемся. Еще я принесла распечатки СМИ по вашему делу. Если надо, через «ФСИН-письмо» можно еще…

– Присылайте, конечно, присылайте, всё почитаю.

Он просматривал лист за листом и улыбался.

– Знаете, что смешно? Я же там меньше года работал, – сказал он, не отрываясь от бумаг. – В Шевченко. Шесть лет назад. И не так много даже успел мероприятий организовать. А они, видели? Сидят и бормочут: «совершали хищения, обстряпывали делишки». Я что, похож на рецидивиста какого? Мафиози?

Матвеев с седой короткой бородкой и усами больше всего напоминал Олегу Деда Мороза. Потрепанного тюрьмой Деда Мороза.

– Все мафиози так говорят, – усмехнулась Муравицкая. – Особенно за решеткой.

– Я всегда предпочитал Коломбо, – хмыкнул Матвеев. – Вот и об этой всей ерунде напишу. Детектив какой-нибудь. Или триллер. Или и то, и другое.

Когда решетчатые двери в продол закрылись, и Муравицкая с Олегом спускались по лестнице к предбаннику в СИЗО, адвокат сказала:

– Ну а теперь давай обсудим твое поведение.

– Какое?

– То, что ты следователю наговорил. Уланову.

Олег не понимал.

– Я же правду сказал. Дело заказное, и он и сам знает, что дело заказное.

– Разумеется, знает, – ласково улыбнулась Муравицкая. – Вот только не нужно тыкать человека в то, что он обосрался. Так ты его только ожесточишь. Надо показывать, почему то, что он делает, неправильно с точки зрения закона в первую очередь.

– Как будто ему есть дело до закона, – фыркнул Олег.

Муравицкая прищурилась.

– Олег, боюсь тебя разочаровывать, но тут не редакция и у нас нет времени на публицистику.

– А как же Кони? Он вполне мог быть публицистичным и одновременно следовал за законом.

– Кони был полтораста лет назад. Время было другое, и знаешь, что? Тогда адвокаты были посвободнее.

Тут Муравицкая заметила, что на ее полуботинках развязались шнурки. Думала, опустить ли саквояж или завязать так, покачала головой в ответ на вежливый жест Олега, и стала завязывать шнурки, держа саквояж на локте, и одновременно продолжала:

– Они хотя бы были уверены, что исход процесса не предрешен заранее, а следователь бы прислушался к нормам закона и судебной практике, а не то, как наш этот, Уланов, че-то хмыкнул, фыркнул, пернул и давай фурычить дальше.

– Так разве это не повод им указывать на то, что их раскрыли? – Уточнил Олег у адвокатского затылка. – Раз закон им не указ.

– Нет. Потому что они любят законность, Олег. – Теперь они спустились на первый этаж и шли по желтушному, освещенному тусклыми лампами коридору. – Они любят законность и справедливость. Просто понимают ее по-своему. Очень по-своему.

– По понятиям.

– Ну, да. И когда ты показываешь им, что их собственные от себя ожидания не соответствуют действительности… – Она щелкнула пальцами. – Бумс. Пузырек лопается. Они бесятся, конечно, но понимают, что мы правы.

Дежурные на входе сменились: теперь здесь сидел строгий молодой мужчина с острыми чертами лица, словно вырезанный из дерева; он двигался несколько дерганно, словно андроид, которому вовремя не обновили прошивку, и, не зная об их прорыве с боем сюда, без осложнений выпустил их из изолятора.

А Матвеева продержали в комнате допросов еще полтора часа. Потом два хмурых надзирателя распотрошили пакет с фруктами, пролистали книги (едва не вырвав страницу из Томаса Гарди). Довели его до камеры, тоже перевернутой вверх дном: разбросанные книги, кофты, спортивные штаны одного из соседей, занимавшегося программированием не совсем законных вещей, распотрошенные сигареты, из которых на пол щедро просыпался табак. Матвеева и соседа привели в камеру практически одновременно, и практически одновременно они матернулись. Потом подняли глаза друг на друга – и в голос захохотали.

Но обо всём этом Олег и адвокат Муравицкая узнали только две недели спустя.

Саша

Первым, что увидела Саша, когда проснулась, были ангелочки и маленькие не то дьяволятки, не то фавнята, которые плясали вокруг парящей в небе арфы на расписанном потолке. Первым, что услышала, был звонкий, с присвистом, храп Романа, отвернувшегося к окну. В окно было видно брызжущие солнцем окна соседних высоток и кусочек сизого неба.

В ее комнате на Преображенке по утрам было темно с редкими проблесками света, когда на деревьях шевелились листья. А на потолке пузырилась штукатурка после того, как хозяйку пару лет назад затопили соседи. В семь утра у тех самых соседей включался будильник с «Yesterday» на рингтоне, и Саше казалось, что она уминает разогретый в микроволновке сэндвич на пару с Маккартни и тоже ищет место, куда бы свалить – желательно сразу с этой гребаной планеты и желательно насовсем.

Саша встала, нет, выплыла из постели, натянула трусы и пошла на кухню за кофе. В коридоре посмотрелась на себя в зеркало – не так уж она и прибавила с прошлого лета, как ее уверяла Света, – и продолжила путь босиком.

Странные времена наступали у Саши. Со Светой они встречались два года, но казалось, что были вместе всю жизнь. Говорят, что к хорошему быстро привыкаешь, но на самом деле быстро привыкаешь ко всему, а Сашу еще и называли «хамелеоном»: дескать, что бы ни случилось, она найдет выход из ситуации и приспособится (и, конечно, видели в этом повод лишний раз Сашу поэксплуатировать). Пару месяцев спустя после того, как у них со Светой наладилась «челночная» жизнь (ночь – Света у Саши, другую ночь – в общаге), Саша привыкла, что ей пеняют на вечный беспорядок и чуть прибавившийся жирок на боках – причем всегда это заворачивалось в оболочку невинной шутки, на которую вроде как и обижаться было неприлично, – чтобы потом едкое настроение Светы разворачивалось на сто восемьдесят градусов, и вот уже без Саши ей и день прожить было тяжело. Саша-Саша, Саша-Саша – в какие-то моменты Саша начинала себя чувствовать чем-то средним между другом с преимуществами и мамой, с которой чадо разлучили рано в детстве и познакомили вновь. Каждый скандал с отцом по поводу Светы заканчивался еще одним скандалом позже, когда Света требовала порвать связи с родней во имя их отношений, а Саша оставалась тем самым камнем, который точит вода – точит-точит, а сточить, конечно, не может. Но от этого не было легче. Даже наоборот: Саша, которую тягали туда-сюда, словно канат на идиотских «веселых стартах», себя ненавидела. Она могла зависнуть в ванной и подолгу смотреть на себя в зеркало, старательно высматривая только минусы. Она видела вековые круги под глазами, которые не исправишь никакими патчами, бледную кожу с жирноватым блеском, те самые бока, которые не давали покоя Свете (увы, не по причине эротического возбуждения), – и отворачивалась. Лучше бы ей было себя вообще не видеть, и Саша пользовалась зеркалом лишь в том случае, когда надо было нанести макияж – и то, предпочитала карманное зеркальце.

А вот теперь ей к зеркалу даже захотелось вернуться. Как и многие парни, Роман во время секса бубнил про себя почерпнутые из порно фразочки и штампы, но в первый раз за долгое время Саша чувствовала, что ее безусловно хотят – и делала вид, что ее слух принадлежит иному измерению, чем штампы из кино специфического жанра.

На кухне Саша налила себе фильтрованной воды из-под крана, постучала ногтями по камню кухонного гарнитура и выглянула в окно, на сходящуюся и расходящуюся цепь машин. Где-то далеко была ее комната и дремлющий в ней пушистый Тео с черными ушками-кисточками, который заснул над заполненной кормом миской и не понял, почему хозяйка не ночевала дома. А Саша тоже чувствовала себя кошкой, запертой в квартире, – только уже не со Светой, а с Романом. Разница колоссальная. Одно дело брести босиком по скошенной крапиве, другое – когда громко грохочет трактор, но скашивает перед тобой кукурузу, и скашивает сам. Мастер стратегий, Роман взялся за Сашу, словно за захваченную на первых минутах партии вражескую базу, и при этом совершенно не торопился ее обустраивать под себя.

В углу гарнитура засветился забытый на зарядке смартфон, и Саша обнаружила пять звонков бабушки, два звонка Светы (в последнее время она стала сбрасывать либо игнорировать ее звонки) и одно сообщение Олега в «телеграме».

Привет! Сорри что рано пишу, решил сразу написать, пока не забыл:) У меня случайно оказалось два билета в Шевченко на спектакль по Кафке (комбо, хаха), не хочешь сходить?

So much for давай дружить. С другой стороны, может, Олег всё понял и хотел просто пообщаться? Тем более что дело с театром куда-то развивалось, Саше поручили его отслеживать, так что – может, и правда можно было согласиться? Вот только билеты у Саши уже были, правда, не в Шевченко, а в Большой, на новый балет Цитрина, который один раз по неизвестным причинам уже переносили. Причем пойти они должны были не вдвоем, а с отцом Романа, – несмотря на его нелюбовь к современному искусству, он вдруг как-то усиленно заинтересовался постановками Цитрина.

Саша подошла к окну, глотнула еще воды и позвонила бабушке по видео. Пока говорили, на заднем плане громко зевал и стучал тапочками по кафельному полу Рома. Но бабушка, кажется, ничего такого не заметила. Да даже если бы и заметила, разве не она говорила Саше: «Тебе просто мужика надо нормального найти»?

Когда Саша отключилась, на кухне появился Рома. Заспанный – явно привык просыпаться позже, – но уже в белоснежном халате и с небрежно наброшенным на плечо банным полотенцем. Патриций вышел на балкон.

– О, Ром, вот и ты. Я…

– Роман, – зевнув, сказал Роман. – Не сокращай. Роман и есть Роман.

– Роман «Роман».

Роман вопросительно поднял бровь.

– Я хотела спросить: ты куда сегодня поедешь? Если мы…

– Потом, – Роман прервал ее жестом и опять зевнул. – Я в душ, а потом обсудим всё.

Он ленивой походкой дошел до ванной и хлопнул дверью.

Всё же чем он обычно занимается?

С Романом Саша чувствовала себя пока безопасно, но странно. Он вроде и был заботливым и нетребовательным, даже каким-то куртуазным – вспомнилось словечко с пар по литературе, – но в их разговорах всё время приходилось натыкаться на невидимую стену. Как в видеоигре, когда ты не можешь пройти в какую-то локацию, пока не прокачаешься до нужного уровня. Вот только Саше казалось, что они достигли уже того уровня в отношениях, когда источники заработка партнеров были друг другу более-менее известны. Но как раз здесь Сашу ожидал неприятный сюрприз: хотя Роман и занимался три раза в неделю тренировками со «Старскримом», время от времени – на базе (о том, что киберспортсменам может понадобиться база, Саша узнала почти случайно – когда Роман прицепил геотег к очередному посту в соцсетях), где он пропадал остальные будни, она не имела ни малейшего понятия.

– Ты недооцениваешь киберспорт, – с заминкой говорил Роман, почесывая бороду. – На последнем мировом турнире по «Доте» миллионный приз даже третьему месту достался.

– Да, но вы же не соревновались пока на мировом турнире, – с еле сдерживаемой укоризной отвечала Саша. Она не хотела показаться навязчивой и подозрительной, но теперь как-то само собой получалось, что каждый предмет одежды (наручные часы с несколькими дисплеями, запонки с камушками, «Balenciaga») вызывал в первую очередь напряженную думу: откуда это и за какие деньги Роман себе это оплачивал. Не все же деньги он брал у папы, это Саша тоже знала: Роман гордо говорил, что у отца просит редко. Однако дальнейшие расспросы тоже оканчивались уклончивыми разворотами на другие темы. Саша обнаружила себя неожиданно на месте благовоспитанных женушек из триллеров шестидесятых, которые пытались выяснить, чем таким занимаются их суженые, когда их нет дома. Как Роману удалось заработать на собственный красный «Смарт» и аренду трехкомнатной квартиры в «Триумф-Палас», оставалось загадкой.

Как, кстати, и сами Романовы родители. Еще один «туман войны» на карте отношений. Саша быстро нагуглила, что отцом Романа был Фома Леонов-Юлианов, который успел и православный телеканал запустить, и поссориться с кучей политиков, и тусить с церковью, и засветиться в донбасских делах. Странным образом, на Романе родство почти не отразилось: он оставался принципиальным агностиком и политикой не интересовался. Правда, было одно пересечение: Леонов вкладывался в цифровые валюты – развивал отечественную альтернативу биткойну или что-то типа того, – но от подробностей Роман уходил уже в знакомой манере «просто сделай вид, что вы говорили о совсем других вещах, и как бы забудь». И, может, так оно и должно быть: едва ли после месяца отношений можно познакомиться с бизнесом и личными делами семьи партнера – но всё это заводило Сашино журналистское любопытство, которое теперь было подкреплено работой на две редакции. Она как-то быстро учуяла запах выгодных госзакупок, но решила пока попридержать своих ментальных гончих. В конце концов, сам Роман Сашиным бэкграундом интересовался мало и новость об отце-сидельце встретил с почти равнодушным пониманием: когда в стране сидит каждый сотый, «бинго» словить не так уж трудно. В этом бородач, постоянно носивший черное и увлекавшийся историей Византии, заметно отличался от других тиндер-собеседников. Саша даже завела шутку: в любой неподходящий момент упоминать, что отец сидит, и наблюдать за реакцией. Чаще всего собеседники просто исчезали. В том числе те, кто признавался, что пробил универ ради митинга и с нетерпением ждет, когда козлов наконец скинут и можно будет устроить люстрации.

Саша по-хозяйски открыла холодильник, обнаружила там готовую кашу якобы из четырех злаков, которую нужно только разогреть, – но каши внутри оказалось буквально на две столовых ложки. Саша шумно вздохнула, кинула так называемую кашу в мусорное ведро, после чего, порывшись в кухонном шкафчике, извлекла «Геркулес» в закрытой упаковке и как была, в одних кружевных трусах, стала разогревать воду в чайнике.

В этот момент завибрировал чей-то телефон. Загорелся экран у Романа.

Увидев фото звонившего, Саша сначала решила, что у нее дежа вю.

А потом сообразила. Вспомнила.

Это было за неделю до того, на свидании третьем уже или четвертом. Роман, побывавший, казалось, в каждой точке общепита Москвы, вытащил Сашу в какое-то свое секретное место на «Кузнецком мосту», которое на поверку оказалось крытой верандой с выходом прямо на улицу. «Что же здесь секретного?» – Интересовалась Саша. – «Сейчас увидишь», – подмигивал ей Роман, и уже спустя полчаса Саша уплетала одно из specials заведения, пока Роман продолжал нахваливать местных поваров и перечислять места, куда им нужно снова обязательно сходить. Саша пыталась справиться насчет чека, но спутник легко отмахивался, продолжая советовать напитки из местного бара.

Встречу с тем самым человеком с экрана его смартфона Саша попросту забыла. Вылетело из головы – ведь в тот вечер прямо возле веранды, в которой они, как выразился Роман, «заседали», Росгвардия разогнала еще одно шествие против нынешнего премьер-министра, простите, председателя правительства. В автобусы с тонированными стеклами, которые должны были подменять автозаки, хватали всех, кого ни попадя: Саша, увидев, как на подкармливавшего голубей старичка в сером пальто накинулись трое «космонавтов», машинально схватилась за телефон.

– У тебя так еда остынет, – насмешливо прокомментировал Роман.

– Это для редакции, им пригодится, – и продолжила снимать, успев схватить в кадр и ставший потом знаменитым эпизод, когда на фоне «Детского мира» двое росгвардейцев в черных шлемах со стеклянным забралом а-ля «Судья Дредд» схватили огромную резиновую уточку и попытались запихнуть ее в слишком узкие двери автозака.

– Пудинг лор! – радостно крикнул Роман в ответ одному из бегущих мимо него молодых людей. Вверх по улице выстроилась стена росгвардейцев, от нее в разные стороны растекалась река людей. Рома поднял руку и указал пальцем:

– О, Варламов вон идет! Только чет какой-то грустный.

Теперь уже Роман схватился за телефон и сфоткал грозу новостроек. Саша не смотрела на него, а погрузилась в переписку с Элиной.

Вот в этот момент и произошла встреча, о которой Саша теперь вспомнила.

Шествие оппозиции подходило к концу, начиналось шествие росгвардейцев, которые оттесняли людей в сторону Петровки и Трубной, и тут молодой человек с татуировкой в форме карточной пики на шее и с короткой светлой шевелюрой ткнул Романа в локоть.

– Здарова, босота латинская!

– Саня-я-я! Че как съездил?

Светловолосый приспустил солнцезащитные очки и подмигнул ему.

– Меньше знаешь, крепче спишь, братка. Меньше знаешь, крепче спишь.

Далее последовал малопонятный Саше разговор о серверах, кодинге и поездке в Таллин, который она слушала вполуха, читая онлайн-трансляцию с массовой акции. Вообще удивительно, конечно, что в тот вечер они еще остались вместе и даже поцеловались на прощание – на фоне здания ФСБ, вот уж романтика хтони, – но про светловолосого тезку Саша не спрашивала. Только один раз Роман усмехнулся и сказал:

– Да так, дела команды. Выбирали место для… Не забивай себе голову, короче.

Саша и не забивала себе голову, хотя после нескольких таких отмазок не забивать себе голову становилось всё труднее.

Вот и теперь – «Саня Новалайн». Что еще за «Новалайн»?

– Здаров, братух, мир Эпиру. Я че звонил: помнишь, мы ту большую шишку на эмтиси-один крякнули? Есть кое-какие результаты. Звякни, когда сможешь, или напиши в «Сигнал», есть че обсудить.

Это сработала запись сообщений на автоответчик. У Саши возник соблазн взять телефон и написать этому Сане в приложении от лица Романа, – но как раз в эту минуту хлопнула дверь, по коридору разлился мягкий свет светодиодных ламп, и на кухню вошел замотанный в полотенце Роман. Над перемоткой забавно покачивалось при ходьбе небольшое распаренное брюшко. Увидев напряженную позу Саши, Роман машинально перевел взгляд на смартфон – и расплылся в извиняющейся улыбке школьника, который принес домой порванный дневник, но не знает, как объясниться.

– И что такое «Новалайн»? – опередила его Саша. – И чего вы там крякали?

Роман набрал воздуха в грудь и выдал в ответ телегу о том, что они с командой подыскивали новое оборудование и новую базу, и этому самому Сане, который занимался их техническим обеспечением, нужно было разузнать подробности поставок и съема нового помещения, и вот как раз по одной из сделок удалось достигнуть новых со-глашений.

Всё это сказано было с минимальными паузами на набор воздуха, что, с точки зрения Саши, выдавало в этом небольшом монологе здоровенную концентрацию вранья.

– Ну ладно, – улыбнулась она самой милой улыбкой, которая была у нее в арсенале. – Допустим, я поверила.

– А ты так и будешь стоять на моей кухне в одних трусах, а? – Спросил Роман, и дотронулся ладонью до ее груди. Ладонь была холодной. Саша инстинктивно отдернулась.

– Что такое, не нравится? – осклабился Роман и придвинулся ближе. Опять потянулся к груди, уже не ладонью, а двумя пальцами.

– Ты прав, – сказала Саша. – Я, пожалуй, пойду оденусь и поеду работать.

– Ну зачем куда-то торопиться, – продолжал с улыбкой Роман, придвинувшись еще ближе, – мы могли бы устроить, например, эротическую фотосессию. У меня и камера есть, такое, знаешь, ретро… Откровенные полароидные снимки, м-м-м?..

Он то ли сознательно, то ли нет всё давил ее в сторону стены, так что скоро у Саши не осталось бы пространства для отступления. Ее бросило в холодный пот, и она стремительно увернулась от объятий Романа.

– Нет, Ром, прости, не сейчас. Я…

– Роман. У тебя роман с Романом, ты не забыла?

– Хорошо. Роман, давай потом, мне просто правда пора работать и…

Саша выскользнула из кухни, на ходу заплетая себе косу. Позади услышала смешок, короткий и едкий, и дала себе обещание пока что у Романа не ночевать.

В тот же день после недолгого гугления выяснилось, что «Новалайн» – странная ботоводческая ферма, которая как-то была задействована в торговле биткойнами. Но Саша об этом уже спрашивать Романа не стала.

И начала копать сама.

Олег

Когда позвонила мама, Олег занимался делом постыдным, но, как ему казалось, вполне нормальным: смотрел порно, актриса в котором была похожа на Сашу. Актрисе было хорошо, актеру, наверно, тоже. А вот Олегу было хуево, поэтому фильм он смотрел без особенного возбуждения или даже радости за веселящихся друг с другом партнеров. Странная выходила прокрастинация. Он должен был просматривать материалы дела, до которых их уже любезно допустили филин Уланов и ходящий в рубашках, подчеркивающих бицепсы, Сергеев, но зацепиться там было не за что. Больше того: как-то неожиданно выяснилось, что подчиненная Маславской бухгалтер Сорочинская взяла всю бухгалтерскую документацию и… сожгла. Ну, то есть, ее теперь не существовало в природе. А жесткие диски либо исчезли в недрах следствия, либо были отформатированы. То есть иначе, чем показаниями свидетелей, доказать чистоту Цитрина и Матвеева было сложно. Из следственного тупика Олег пока видел только один выход – на «PornHub».

Потом телефон заиграл один из хитов «Led Zeppelin», на экране появилась улыбающаяся мама с одной фотографии двухлетней давности, и Олег стал жать на отказывающийся отзываться трекпад, чтобы остановить ролик. Наконец это ему удалось, он ответил на звонок и поднялся со стула.

– Олежа, привет. Ну, как ты?

Мама всегда здоровалась в подчеркнуто приподнятом настроении, как бы приглашая отвечать ей настолько же воодушевленно; если в голосе Олега такого воодушевления не чувствовалось, мама начинала выяснять, что́ с ним не так, и советовать биодобавки к завтраку, которые могли бы исправить его состояние. Теперь Олег постарался звучать как можно более приподнято, хотя давалось это ему с трудом: на его запросы о поддержке Матвеева в основном не отвечали либо отвечали отписками, полными теплоты, объятий и понимания, и примерно тем же занимались тиндер-мэтчи, которых Олег находил во время ленивой русской сиесты с ногами на небольшом диванчике на кухне и дымящейся тарелкой пельменей на столе. Он чувствовал, конечно, что должен заниматься чем-то другим, но что было делать, если обнаружил себя посреди засасывающего болота безнадеги? Олег пытался себя представить на месте тех правозащитников и правозащитниц, которые с горящими глазами приходили в суды и готовы были ждать задержанных у ворот ОВД до глубокой ночи, лишь бы с их случившимся подзащитным всё было в порядке. Олег знал, что не может так. Этот уровень самоотверженности ему был недоступен.

И поэтому казалось, что каждая минута, проведенная не у ноутбука над документами, а в окошке с порно играет на руку тем, кто решил закрыть театр Шевченко и отправить его сотрудников в колонию. Поэтому Олег мысленно занимался самобичеванием. Каждый день.

Но всего этого Олег говорить не стал. А сказал как можно более непринужденно:

– Да всё в порядке. Нормально. Вот работаю.

Дома в Перепятово Олег бывал примерно раз в две недели. Он хорошо помнил, как, едва поступив на первый курс, думал: ну всё, теперь каждые выходные – домой, чтобы от этого ада отдыхать. Но вскоре оказалось, что и ад не очень-то ад, и тусовки с гитарой в общаге (куда без них) можно не просто терпеть. Так что поездки Олега стали реже, и это давало о себе знать: однажды Олег не был в Перепятово на протяжении трех месяцев, а когда приехал, обнаружил новенький торговый центр там, где раньше была автобусная остановка и пустырь, а на месте яблоневого сада на севере города возник жилой комплекс в духе варламовских «муравейников», который каждое утро собирал на окрестных улицах гирлянду из машин разного пробега и литражности.

И башня из стекла, конечно. «Свеча», будь она неладна.

– А чем занимаешься? Опять этим режиссером?

– Директором, мам. Театральным директором. И нет, сейчас он уже там не директор.

– А кто?

– Сейчас он занимается платоновским фестивалем, хотя из камеры сложно менеджерить целый фестиваль, но… Черт, это неважно всё.

Сейчас опять начнется разговор, которого Олег всякий раз старался избежать, но эти попытки неизменно с треском проваливались. Ну вот, мам, мы опять тут. И снова.

Глубокий вздох по ту сторону трубки. Многозначительный вздох. Как в фильме «Белый шум», когда по ту сторону от радиопомех с тобой пытается общаться кто-то, и не может подобрать слова.

– Ты сейчас на меня рассердишься, но я опять это скажу.

– Да, я знаю. Что с таким образованием я могу работать в нормальной фирме на нормальной должности и хорошо зарабатывать, а вместо этого пашу за копейки и…

– Я просто за тебя очень беспокоюсь. «Общественный защитник» звучит красиво, конечно, но будущее – какое?

Олег прикрыл глаза. Опять одно и то же. Будущее.

– А какое будущее, если никто такой защитой заниматься не будет? А? Тогда сажай кого хочешь, всем будет плевать и никто не придет на помощь. Антиутопия какая-то.

– Есть люди, которые готовы за идею бороться до конца, но не лучше ли им это и оставить? А ты бы работал на хорошей зарплате, сидел бы в офисе…

Олег вспомнил, как на последней офисной работе его заставляли бесконечное количество раз заполнять один и тот же шаблон кредитного соглашения, чтобы потом умный бот научился подставлять данные в основной шаблон, после чего Олег и его коллеги по младшему звену лишились бы работы. А еще начальник в конце каждой недели любил собирать их у себя и нудно рассказывать о достигнутых показателях и конкурентах, которых удалось догнать и перегнать. И всё это – с видом на Сити, точнее, на вечно замызганную дорогу между крайней башней, закрученной спиралью, и торговым центром. Премиум-вид, говорили они. Печенье и кофе в офисе, говорили они. Дружная команда, говорили они. Лицо Олега непроизвольно перекосило от отвращения.

– Ты же прекрасно знаешь, какая там атмосфера была в офисе. Так себе атмосфера.

– А сейчас, в подвешенном состоянии, не так себе? У тебя голос такой уставший…

– Ну нормальный голос, мам.

– У тебя деньги хоть есть? За обед есть, чем платить?

– Есть, представь себе. А в подвешенном состоянии сейчас все живут.

– И сокурсники твои?

– Да. Помнишь Арину? В Штаты переехала.

– Ну в Штатах-то с вашим образованием сам бог велел найти…

– Она художница, мам.

Оглушительная пауза.

– Художница?.. А как… Такая же умная девочка…

– Ну, видимо, поэтому и ушла из юристов.

Длиться это могло бесконечно, поэтому Олег перевел тему на здоровье дедушки и собаки, которую недавно стерилизовал «лучший перепятовский ветеринар», после чего разговор завершили на обещании Олега есть только «нормальную» еду и не злоупотреблять мучным.

– А, Олеж, и еще – может быть, сходим в театр?

В Большом как раз Цитрин поставил новый балет, и мама хотела сходить. Олег решил не отказывать и взял билеты – тем более, мог подтвердить так свою финансовую состоятельность.

…В чем мама была права, так это в том, что нужно было поменьше отвлекаться на ерунду и заняться делом. Олег и занялся – снова стал просматривать папку с отфотографированными документами, пытаясь выстроить позицию для суда по мере пресечения Матвеева. Но потом опять стал прокрастинировать, переключился на папку с почтой, посмотрел спам.

«Новое предложение! Только сегодня: “ДЯДЮШКИН СОН” в театре Твардовского! Студентам и пенсионерам скидки!»

Олег закрыл уже было вкладку, но тут его осенило. Он открыл мессенджер и написал Муравицкой.

21:45 Я тут чего подумал. Есть же театральные эксперты, которые в курсе, как работал театр по президентскому гранту?

22:05 Олеж, я не уверена, что есть эксперты, которые НЕ в курсе☺

22:06 Значит, мы можем заказать у них экспертизу, и они докажут, что средства расходовались правильно? Судебная экспертиза – надежное доказательство.

22:21 Анна Олеговна?

22:25 Да-да. Блин, ты гений. Серьезно. Щас прям серьезно.

22:31 Я сейчас скину пару контактов, можешь с ними поговорить?

22:32 Конечно, Анна Олеговна! Спасибо!

22:35 Хороший мальчик. Только давай с утра уже, а то на ночь глядя не найдем дураков

22:41 О’Кейси!

22:45 Что?

22:46 Ок*! Т9, простите

22:51)))

С чем с чем, а с начальством Олегу повезло больше, чем на предыдущей работе.

Фомин

До Академического театра на Тверском бульваре Фомин добрался пешком. Летний центр Москвы был пуст, только по обе стороны бульвара ездили поливальные машины. Одна из них чуть не окатила Фомина, но тот вовремя увернулся от струи, и поднялся по широким гранитным ступеням ко входу в театр. Прошел мимо афиши, уже пустой: сезон окончился. В последнем окне вывесили планы на осень: новые Чехов, Островский, Розов.

Навстречу Фомину воскрес охранник. Фомин назвал фамилию Рубцевича, и его пропустили. Мимо гардероба, освещенного зеленоватым светом ламп, и обшитого резными панелями буфета Фомин прошел к залу. Двери в зал, тоже зеленые, были приоткрыты, а изнутри доносился эмбиент.

На сцене, подсвеченные красным, стояли пустые декорации: усадьба, дуб, луна. «Чайка», недавно закончили репетировать. В проходе между партером и амфитеатром над пультом звукорежиссера колдовал бородатый худощавый мужчина в шапке и наушниках, лет на десять младше Фомина. Он курил и сбрасывал пепел в стоявшую рядом пепельницу, и вслед за движением рук по пульту менялась и музыка. Фомину казалось, что, чем ближе он подходит к звукорежиссеру, тем больше в мрачноватый звук вплеталось электроники и металлических запилов.

– Это был бы самый странный саундтрек для Чехова, – заметил Фомин, остановившись в паре шагов от пульта.

– Не, ну а что? – снял наушники Рубцевич и загасил сигарету о пепельницу. – Зато не скучно. Вы бы слышали, как они играют, – просто сдохнуть можно.

Он вытянул из пачки еще одну сигарету, сунул ее в рот и протянул руку:

– Алексей, полагаю?

Фомин кивнул, и Рубцевич, прикурив на ходу, направился в сторону выхода из зала:

– Давайте пообщаемся где-нибудь за пределами этой юдоли скорби.

– А что, есть где?

– Да пойдем в буфет, я тебе кофе налью, – Рубцевич полуобернулся, спросил: – Ничего, если на «ты»?

Фомин не возражал.

В буфете Рубцевич сделал Фомину эспрессо и предложил коньяк, но тот отказался. Себе звукорежиссер организовал кофе с молоком, поставил рядом с собой – и тут же закурил, опустив на стол пепельницу. Потом достал из кармана монетку и стал подбрасывать в воздух, наблюдая, какой стороной она падает.

– Обеденный ритуал? – поинтересовался Фомин.

– Нет. Проверка на адекватность.

– Чью? Свою? Или мою?

– Нет, – улыбнулся Рубцевич. – Реальности.

– Не понял.

Рубцевич подбросил монетку. Она упала орлом вверх.

– Если три раза выпадать будут разные значения, то с реальностью всё в порядке, – сказал Рубцевич, кладя монету на согнутый палец. – А если нет…

– То что, пора вызывать врача? – усмехнулся Фомин.

– Вроде того. Ну, или что-то прогнило в Датском королевстве. – Рубцевич оценивающе оглядел решку, будто удостоверяясь, что она не превратится обратно в орла, и подбросил монету еще раз. Потом глянул на Фомина. – Мне сказали, что ты ищешь специалистов для экспертизы по делу Цитрина?

– Да. Только теперь кое-чего не понимаю, – сказал Фомин, наблюдая, как из-под ладони Рубцевича появляется орел. – Я думал, что поговорить надо будет с директором театра, ну или там… замом…

Рубцевич чему-то улыбнулся и подвинул монетку на сторону Фомина.

– Так зачем тебе разговаривать с каким-то звуковиком?

Фомин кивнул.

– А кинь монетку.

– Зачем?

– Просто кинь.

Рубцевич наблюдал, как небрежно подброшенная Фоминым монета крутит «восьмерку» в воздухе, и сказал:

– Ну, скажем, Матфей и Гольдони были неправы, и слугой двух господ можно быть легко. Особенно если второе управление не так часто дергает. Зато я точно знаю, кто сделает нормальную экспертизу. Кто из театральных пацанов наш человек, а кто нет. Удобно.

– А другие сотрудники театра – они в курсе?

– Конечно. Ну, точнее, предполагают.

– И что, это не мешает?

Рубцевич улыбнулся.

– Ну, а что они скажут? Что у вас звукорежиссер – чекист? Да я последний раз хер знает когда лично отчитывался. Никто им не поверит, ну, или сделают вид, что не поверят. Своих дел по горло, еще вот только разоблачениями заниматься… – Он кивнул на монетку: – Ты кинь еще раз.

– Ты же уже… проверял?

– Никогда не поздно удостовериться еще раз.

Фомин пожал плечами, подбросил монетку, она едва не угодила в чашку, отскочила – второй раз выпал «орел», – и Фомин отпил кофе.

– Так что там с экспертами?

– Ну, смотри, есть две линии – линия Академического театра и линия Леонова. Такая, более консервативная, православная. Первая очень надежная, нормальные ребята сидят, правда, с цифрами вечная у них путаница, и еще… – Он затянулся. – Как бы сказать. На каждом суде к ним вопросы, на каждом. А один из этих стоит, рот разинул, а сказать ничего не может. Нет, наверное, для дел поменьше, не таких, как с этим твоим Шевченко, – оно бы и подошло. А тут… вопросов будет много.

Фомин понимающе кивнул. С экспертами он и сам постоянно мучался.

– А что со второй линией?

– По православной линии эксперты всегда надежные, идеологически правильные, знают, что́ на суде сказать надо, – Рубцевич затушил сигарету и только теперь притронулся к кофе, – но мы с Леоновым больше не работаем.

– Ого? Почему?

– Да нас тут встряхнули маленько, – поморщился Рубцевич. – После того, как одного сотрудника второго управления журналисты запалили на обысках в театре. Перетрясли всю службу, скандал стоял такой, что боялись, сейчас погоны со всех полетят… Обошлось в итоге малой кровью – лишь того паренька попросили на выход, ну, сам виноват, засветился… Но с Леоновым теперь никто из наших работать не будет.

Фомин нахмурился.

– Так это он кашу с театром заварил?

– Думаю, нет. Скорее, хотел воспользоваться. Пропихнул в дело «своего» следователя, договорился с нашей конторой – чтобы от нас человечек тоже наблюдал за ходом следствия… Ну, а дальше ты в курсе. Сам подумай: ну кто теперь захочет работать с человеком, от которого столько гонора – смотрите на меня, я то и се, спаситель русской цивилизации, нихуя себе, – а в итоге мы такие риски несем?

– Никто, – согласился Фомин.

– О чем и речь. А по твоему вопросу – давай я тебе сейчас список озвучу, а ты сам решай, с кем на суде заявиться.

Пока обсуждали список, Фомина не покидала одна мысль. Он наконец докрутил ее, как раз когда последний контакт был записан в память телефона.

– Я все-таки не понимаю. Вот ты работаешь звукарем в театре. И зачем ты помогаешь своих же топить?

– Ну, если честно, мне наш современный театр просто до пизды, – Рубцевич хмыкнул. – Видишь ли, они до сих пор думают, что Кастелуччи, Вырыпаев, Терзопулос, Цитрин, Уилсон – это охуеть какой авангард, что-то супер-инновационное. Пластика, мол, хуястика, мизансцены, театр как супер-зрелище, спектакли по тридцать шесть часов – смотрите, вот как надо, в эпоху быстрых медиа-хуедиа и так далее. А что по факту? А по факту как сидел зал перед сценой, так и сидит. Бля, это смешно, даже писатели уже поняли, что никому не интересно пассивно потреблять, тебе там и мультимедиа докручивают, и чаты прямо в тексте книги, чтобы обсудить. А эти всё еще делают вид, что всем интересно смотреть, как где-то на далекой сцене актеры дрыгают ногами, и за это дерут со зрителя десять тысяч рублей.

– А надо как-то по-другому?

– Конечно! – Рубцевич подался вперед. – Театр должен быть в постоянном контакте со зрителем! Театр должен быть перформансом! Когда идешь по улице – и актеры взаимодействуют с тобой, вторгаются в твое пространство, заполняют собой всё. И ты уже не понимаешь, где – театр, а где – не театр. Был один режиссер – он ставил спектакль: он сидит на ступеньках, ты протягиваешь ему билет на представление, а он тебя нахуй посылает! – Рубцевич засмеялся. – Вот это я называю нормальный театр.

– Кажется, мне не понять такого, – с вежливой улыбкой ответил Фомин.

– Правильно, старик. Потому что ты нормальный мужик и своим делом занят. А не эти, – Рубцевич поднялся, неопределенно махнув рукой. – По мне так гори они все огнем, эти академические театры, пусть искусство выходит на улицу.

– Но тогда ты останешься без работы, – заметил Фомин.

– Да и ебись она конем! У меня еще одна есть! – ухмыльнулся Рубцевич. Потом кивнул на лежащую на столе «орлом» вверх монетку. – Тебе третий раз осталось кинуть.

Рубцевич направился к выходу, а Фомин, посомневавшись, поднял монетку и подбросил. Она приземлилась прямо на грань, повращалась по деревянной столешнице и упала. Фомин удовлетворенно кивнул и вышел из буфета. Лампочки с датчиками движения потухли за его спиной.

Саша

Проблемы возникли на стадии гардероба. Что надеть, когда идешь в театр с православным магнатом и его сыном? В итоге остановилась на черном шифоновом платье с мелким звездным принтом, которое купила весной за две тысячи, чтобы сходить со Светой на концерт. Вроде две тысячи, а всё равно платье.

На крупном Романе пошитый под заказ костюм смотрелся великолепно; впрочем, было бы странно, если бы было наоборот.

– Мы поедем на твоей или?..

– Не-не, – отмахнулся Роман. – Отец не любит, когда я вожу «Смарт». Говорит, пидорство, – Роман посмотрел на часы. – Поедем на такси. Я сейчас вызову «бизнес».

Саша с сомнением смотрела, как экран телефона Романа рассекают красные и желтые линии. Это была карта Москвы.

– А может, на метро? Всё быстрее получится, чем по пробкам…

Роман расхохотался, запрокинув голову.

– Прости, я от неожиданности… – Он вернулся к экрану смартфона и серьезно сказал: – Леоновы на метро не ездят.

На сей раз фыркнула Саша.

Потом они ползли по Садовому, в красном блеске стоп-сигналов, и Саша смотрела, как по пешеходным переходам бегут девушки с каре, и думала, что она вполне могла бы быть среди них сейчас и, возможно, кто знает, была бы намного более счастливой.

Расстегнув пиджак на нарастающем хозяйском брюшке, Роман рассказывал о том, как на последних отборочных соревнованиях их обошла команда из Украины, точнее, из Украины и Татарстана (капитан команды был татарином), и что история повторяется: как раньше империю терзали казаки и татары, так и теперь они мешают русским добиваться своего. Саша слушала его рассеянно и ничего не отвечала, рассматривая велосипедистов, которые один за другим обгоняли их пробку.

За низким желтым домом виднелась мрачная трехэтажка из красного кирпича – место, где отца приговорили к сроку.

Отец жил отнюдь не в комфортабельных условиях, знала Саша, но лекарства ему выдавали. Так он писал в письмах. Еще он писал, что его пожалели и пристроили в колонии библиотекарем – очень редкая возможность, повезло. Теперь он мог коротать часы, читая скудный набор из классики с вырванными страницами («А кто такая эта Мерседес?») и любовных романов («Эта Анжелика ну прямо вылитая ты!»).

– Ты меня слушаешь вообще?

– А? Да-да. Татары и казаки.

– Какие еще татары, – нахмурился Роман и шмыгнул носом. – Нет, я тебе про отца и крипту рассказываю. Ты заснула, что ли?

Вот идиотка, могла же потом материал дополнить, когда всё закончится. Причем словами прямо из первых рук!

– Нет, просто задумалась. Так… о чем ты говорил?

Впрочем, ничего интересного Роман ей не рассказал. Даже наоборот: она видела, какие фрагменты истории он затушевывал, а какие выпячивал, чтобы показаться более важным, чем был на самом деле. В варианте Романа именно он помог отцу выйти на связь с криптовалютной биржей и прекратить мошеннические сделки и отмывание денег под угрозой взлома, который сделали бы «надежные ребята» (Саша знала, что «надежными ребятами» были «Новалайн» со связями в ФСБ, но вслух это произносить, понятно, не стала). И якобы именно Роман координировал операцию по поимке преступников и суду над ними.

– Так ты Супермен, оказывается? – Саша отстранилась от его ладони и ткнула его в бок, стараясь скрыть, как дрожат у нее пальцы.

– Ну, Супермен не Супермен, – усмехнулся Роман. – Но на какого-нибудь Сорвиголову уже тяну, а?

И положил руку ей на коленку. Ладони были потные; спасибо, Саша, что колготки надела. Она постаралась мило улыбнуться ему и отвернулась к окну.

Естественно, в театр чуть не опоздали. Леонов-Юлианов уже весь извелся и названивал им каждую минуту.

– А вот и вы! Наконец-то, – проревел бородатый магнат во фраке, с пошло торчащей из переднего кармана платком и раскрасневшейся шеей под накрахмаленным воротником. Леонов придирчиво оглядел Сашу и проворчал: – Роман, а почему твоя пассия носит такое дерьмо?

Саша замерла, как в детской игре, не зная, как ей реагировать. Леонов, кажется, был этому даже рад, потому что он подхватил двумя пальцами ее рукав и тыкнул в лицо сыну.

– Вот это что за дешевая хренотень? – Леонов, кажется, уже успел посетить буфет. В бороде качался кусок капусты, который при каждом выкрике приближался к Сашиному лицу, так что она боялась, что рано или поздно они встретятся. – Че тебе, денег не хватает бабу свою одеть?

– Надеть, – заметил Роман.

– Не дури, балбес, я знаю, как правильно произносится! – рявкнул Леонов. – В данном случае правильно «одеть»! И правильно не носить эту, – он посмотрел прямо в лицо Саше, – хрень.

«Только не порви сраное платье, пожалуйста, не порви платье», – мысленно молилась Саша – и молитва, кажется, помогла, потому что Леонов от них отстал и, качая головой, направился к официанту, который разносил на подносе шампанское.

Шампанского Леонову не хватило, и отец с сыном направились в большой буфет, чтобы усиленно подкрепиться. Там он заказал себе водки, сыну и его партнерше – вина, вдобавок взял салат, крабовые котлеты со спаржей, тарелку пельменей, несколько бутербродов и рюмку коньяка.

Пока трапезничали, к ним подошли двое – так незаметно, что Саша сначала даже подумала, что их пришли задерживать. Образ дополняло то, что оба были в черном. У первого было бледное лицо с большой родинкой на подбородке, белые лайковые перчатки и трость со страшным черепом на набалдашнике, – лишь после его приветствия Саша признала в нем бывшего замглавы президентской администрации Боброва и проглотила ком в горле. Зато сопровождавшего его человека в черном она узнала мгновенно – и едва не вскрикнула. К ее ужасу, человек в черном тоже улыбнулся и кивнул. Он ее помнил. Тогда, в театре, на обыске.

– А вот позвольте представить, – Бобров хлопнул своего рыжеволосого сопровождающего по плечу. – Стригоев, мой доблестный сотрудник.

– Ну, с юной леди мы уже знакомы, – сказал Стригоев и подмигнул ей, приспустив очки. Один глаз был голубой, другой ореховый.

– Ого, это откуда? – поинтересовался Роман.

– Ну, мы занимались вместе кое-какими театральными делами. Александра, я же правильно помню?

Саша замерла, словно статуя.

– О, это прекрасно, мы с Юрием Абрамычем тоже любим театр! – воскликнул красный Леонов и обменялся взглядами с Бобровым. – И большие поклонники Цитрина, не так ли?

– О да, – любезно улыбнулся Бобров. – Один из моих любимых режиссеров. Мы работали с ним вместе какое-то время назад.

– Очень жаль, что не получилось поработать втроем.

– Очень жаль, да.

– Погодите, так вы работали вместе? – вмешался Роман, глядя то на отца, то на Боброва.

– О да, – натянуто улыбнулся Леонов. – У нас был кое-какой общий бизнес в четырнадцатом году…

– Общий проект, – уточнил Бобров, поднося к губам шампанское. – Мы были чем-то вроде двух крепостей, не так ли, Фома Владиленович?

– Да, – покивал Леонов, отправляя в рот оливку и шумно чавкая. – Очень жаль, что всё закончилось.

Стригоев не сводил глаз с Саши. Она чувствовала себя неловко, сбежать хотелось прямо сейчас, и чувство это усилилось еще больше, когда она услышала знакомый голос у себя за спиной:

– Саш, привет, это ты, что ли?

Боже, вот только тебя здесь и не хватало.

– Ой, Олежа, это что, Бобров?

Под руку Олег держал женщину немного ниже и сильно старше себя, в красивом синем пальто в пол и очках; через них она теперь внимательно рассматривала Боброва, которого раньше видела только по телевизору – пока он оттуда не пропал лет пять назад.

– Э, да. Здравствуйте. Мам, можешь пока заказать что-нибудь…

– Да-да, Олеж, конечно, я сейчас. – Маленькая женщина убежала к очереди в буфет, пока Олег с потерянным видом смотрел на Сашу. Саша нацепила улыбку и показала рукой на Олега:

– Простите, это Олег Руцкой, мы дружим. Он – адвокат по театральному делу.

– О, очень приятно с вами познакомиться, молодой человек, – протянул ему руку Бобров. – Занимаетесь правильным делом.

– Это защитник Матвеева, что ли? – угрюмо спросил Леонов.

Олег оторопел.

– Э… Ну… Да…

– Зря вы отстаиваете этого проходимца, – Леонов нахмурился. – Если человек – вор, он должен сидеть в тюрьме. А еще лучше – исповедоваться, как всякий честный христианин.

Улыбка Саши стала натянутой. Первым молчание неожиданно прервал Роман, разведя руки в извиняющемся жесте:

– Отец просто шутит. Он очень строго относится к традициям и…

– Я сказал не это, – оборвал его Леонов. – Я сказал, что враги Веры, враги Культуры должны получать по заслугам. И…

– О, Фома Владиленович, каким вы стали догматиком, – проворковал Бобров и ткнул Леонова в пуговицу фрака. – Мы же с вами сами пришли на балет Цитрина, который тоже сидит сейчас под арестом. Несправедливый поворот вещей – приговаривать творческого человека к такой несвободе…

– Ну, зато такой поворот вещей открывает немало возможностей, – усмехнулся Леонов и откусил бутерброд с большим красным ломтем лосося. – Кто знает, может, отправят Цитрина в колонию, и театру потребуется новый худрук. Вот, например, такой, как вы, Юрий Абрамыч. Человек творческий и… с амбициями в области художественного, не правда ли?

– Я не знал о такой возможности, – обернулся к начальнику Стригоев.

– Ой, полно вам, Стригоев, не всё же вам обязательно знать, – отмахнулся Бобров. По лицу Стригоева было заметно, что он чем-то стал резко недоволен. Но он попытался это скрыть, глубже надвинул на глаза очки и повернулся к Олегу.

– И как идет процесс защиты, молодой человек?

– О, всё просто замечательно! Конечно, небольшие трудности были с содержанием Матвеева под стражей, – запальчиво начал Олег. – Но сейчас начали допрашивать, конечно, и человек не просто так сидит. Там есть проблема с тем, что бухгалтер дала показания, но там самооговор явный, при этом вещдоков нет ни у нас, ни у следствия. Мы решили заказать экспертизу у Вениамина… Ой, Саш, что?..

Саша попыталась спрятаться под маской невинности. Кажется, никто из присутствующих не заметил, как она пихнула его в бок, – кроме Стригоева, который с ухмылкой переводил взгляд с Саши на Олега.

Потом разошлись, пожелав друг другу приятного вечера, а Саша задержалась, подхватила Олега за рукав и потащила в сторону лестницы, крикнув Роману через плечо: «Мы скоро!».

Саша втолкнула Олега в ближайший женский туалет и закрыла дверь кабинки.

– О, вау, а чем мы…

– Олег, помнишь, ты говорил, что твоя бывшая называла тебя долбоебом?

– Э, ну, не совсем в таких выражениях, но…

– Так вот, она была права! – Саша обхватила Олега за плечи и перегнулась через стены кабинки. Никто, кажется, не подслушивал.

– Я что-то не понимаю, что ты…

Саша шумно выдохнула.

– Заткнись, или сейчас врежу, серьезно. Ты знаешь, кто этот человек в черном?

– Который был с Бобровым? Ну, я подумал, охрана…

– Охрана, угу, – фыркнула Саша. – Он был в театре, когда там проходили обыски.

Олег вытаращил глаза.

– Более того, он запалил меня, но не стал ничего делать. Знаешь, что я думаю? Я думаю, он работает на Боброва и делает всё, чтобы Цитрина с Матвеевым посадили.

Олег на мгновение лишился дара речи.

– А я ему про экспертизу…

– Да, Олег, а ты большой молодец, и все планы ему выложил. Хорошо, что я вовремя тебя остановила, и ему хотя бы потребуется какое-то время, чтобы узнать, кто именно из театралов согласился сделать экспертизу. Что, впрочем, лишь отчасти исправляет проблему твоей пустой головы и болтливого языка, защитник хренов… Всё, разбегаемся, пока они меня там не хватились.

– А как ты вообще в этой компании оказалась?

– Да так, замутила случайно тут с одним… А он сыном олигарха оказался. Зато, прикинь, у меня теперь выйдет на «Медиазоне» материал о бизнесе Леонова. Они, видишь ли, вместе с сыночком перехватили контроль над одной криптовалютной биржей – и перекачивали оттуда деньги в нужные карманы, а бывших владельцев стращали уголовкой. Одного вроде бы даже держали под охраной, чтобы не съебал никуда, – ну, так, по крайней мере, мой источник утверждает. И я точно знаю, что Роман был в курсе, потому что он помогал отмывать деньги через финансирование «Старскрима».

Олег, судя по его обалдевшему виду, ничего не понимал.

– Через финансирование че…

– Киберспорт. Неважно. Так что так, – Саша поджала губы и вздохнула. – Я в жопе.

Олег, разумеется, засуетился:

– Может, я помогу тебе чем, что-то сделать, ну там…

Саша схватила его запястья и заглянула в глаза.

– Пообещай мне сейчас, что ничего не будешь делать, ладно? Мне ты помочь не сможешь, а себя поставишь под угрозу. Я справлюсь. – Она обняла его. – Всё будет в порядке, Робин Гуд. Всё будет в полном порядке.

Потом они вышли из кабинки, удостоверившись, что никого в туалете нет, и направились к выходу, но из-за поворота появился Стригоев.

Саша дернулась в сторону, и Стригоев почти успел схватить ее, но лишь дернул за рукав и порвал платье. Саша выбежала и бросилась сразу к лестнице. Стригоев набрал воздуха в легкие, плотно закрыл дверь, развернулся и сложил руки на груди.

– Если что, я под защитой закона об адвокатском самоуправлении, – сказал Олег. – Так что вы не имеете права…

– Ну, вообще-то, еще нет, – улыбнулся Стригоев. – Не под защитой. Но разве я вам чем-то угрожал? Это вообще не в моем стиле. Просто хотел поговорить.

– Не думаю, что нам есть, о чем разговаривать.

– О, вот тут вы ошибаетесь. Я очень хорошо знаю такой тип людей, как вы. Вы жаждете справедливости, не так ли? Печетесь о правах и свободах человека, да? Смею заверить: в этом мы похожи.

– Сомневаюсь.

Стригоев усмехнулся.

– Внешность обманчива, знаете ли. Мне столь же дороги человеческие ценности, как и вам. Разве что понимаем мы их с вами, может, слегка по-разному… Но, увы, так устроена жизнь, что не все люди ценят данные им права и возможности. Вот вы, например, используете их так, как надо. А ваши, скажем, подзащитные – ну, сомнительно.

– А, теперь вы судите, кому сидеть в тюрьме, а кому нет?

– О, я думаю, из меня вышел бы лучший судья, чем какая-нибудь Марина Костюченко, – хмыкнул Стригоев больше не своей остроте, а тому, как изменилось лицо Олега. – Судья, которая не умеет пуговицы застегивать и у которой мужа судят за мошенничество, – так себе образец справедливости, не правда ли? Но речь не об этом. Вы – перспективный молодой человек. С большим потенциалом. А защищаете – мошенников…

– Невиновных, – возразил Олег.

– Невиновные, полагаю, не сжигают бухгалтерскую отчетность, – усмехнулся Стригоев. – А главное – невиновные не пилят выделенные на культуру гранты, понимаете? Вы в курсе, что Цитрин себе квартиру в Вене купил? И давно у нас доходы режиссеров так выросли?

Олег молчал.

– Вы же не глупый парень, и видите, что происходит вокруг. Что они делают с нашей страной. Вам самому не противно работать на такую дрянь?

Олег смотрел в свое отражение в очках Стригоева. Стекло. Башня из стекла. Пустующая, с разбитыми стеклами, сквозь которые сияет закат. Там гуляет ветер, шурша брошенными коробками и упаковками из-под чипсов, которые не убрали за собой рабочие. А всего в полукилометре от нее – простой могильный крестик и улыбающаяся Оксана Игоревна на выцветшей фотографии. И свежий букет гвоздик и хризантем лежит на выровненной могиле, и ветер качает ржавой оградкой, от которой отваливается краска. И запах жимолости идет по земле.

– Нет. Я знаю, за что борюсь, – сказал Олег. – А вот разделяет ли ваш начальник Бобров те же ценности, которые вы сами исповедуете?

Улыбка спала с лица Стригоева.

– Вы слишком хорошо осведомлены для начинающего журналиста, – прищурился Стригоев. – Смотрите, как бы это не принесло вам неприятностей. Многие знания – многие печали.

– Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное, – Олег выдержал его взгляд.

Стригоев хмыкнул, открыл дверь и медленно двинулся по коридору.

Олег выдохнул с облегчением.

Алиса

Алиса любила приходить в зал суда первой. Когда здесь еще пусто, когда секретарь вывел предыдущих участников, а судья вышел пить кофе. Раскрыты форточки, шторы осторожно шевелятся, словно боясь коснуться воздуха. Так тихо, что, кажется, выгляни в окно – и не увидишь ни одного человека. Только улочки, переулочки, квартальчики, многоэтажки – и ничего кроме, никого во всём городе больше не осталось, и Алиса осталась одна. Наконец-то одна.

Ну хорошо, не совсем одна, а…

Но она не знала, как сказать Андрею об этом. О том, что твоя главная фантазия – как вы остаетесь вдвоем в гигантском городе, и можете быть где угодно и делать что угодно…

Алисе всегда было трудно говорить о чувствах. Считалось, что первый шаг должен делать мужчина, а женщина – неизвестно, кто и зачем это придумал, – обязана ограничиваться намеками и яркой косметикой. Смешно, что у животных было наоборот: яркая раскраска всегда у самцов, самые громкие и намекающие – самцы. Да даже в школе намекать было привилегией мальчиков: Алиса была еще из того поколения, которое жаловалось маме на то, как их дергают за косички и шарахают портфелем по голове, а мамы советовали спокойно принимать это за ухаживания. Как будто насилие всегда было частью обязательного ритуала, который нужно терпеть.

Только теперь им опять нужно было терпеть и намекать. Даже если вы работаете вместе уже пять лет подряд, и все эти пять лет ты должна делать вид, что вы просто очень хорошие коллеги, а его фотки из отпуска в инстаграме с какой-то очередной бабой тебя не очень волнуют.

Вообще-то здорово было бы это сделать прямо сегодня. Прямо вот сейчас. Если бы он тоже пришел пораньше, если бы не вошла секретарша судьи и скрипучим своим голосом не стала задавать всякие вопросы, если бы у них были лишние пять минут, если бы, если бы… Она с детства ненавидела ту новогоднюю песенку Гурченко про пять минут: казалось, словно и без того сладкий и фальшивенький праздник намазали патокой, и получилось настолько приторно-сладко, что есть невозможно. Но вот теперь, глядя в окно на крыльцо суда и ожидая, когда там появится Андрей – как всегда безупречно подстриженный, с аккуратными височками, в плотно застегнутом кителе, словно на дворе февраль, с дергаными немного движениями, словно у куклы-марионетки, как поздоровается с приставами, как с немного отрешенной улыбкой поздоровается с ней, и вот тут-то, и вот тут-то, – о, она многое отдала бы за эти пять минут без кухонных сплетней и начальственного коньячка.

Но мама учила: сказок не бывает. Мама всё об этом знала: ее пятнадцатилетний брак, казавшийся сказкой, закончился слишком уж не по-сказочному, – и мама была права. Даже в мелочах. Размышления Алисы прервал стук в дверь, вошла секретарша и – вовсе даже не скрипучим, а очень миленьким, но резанувшим по самому сердцу голосом – сообщила, что сейчас тут будет заседание, так что Алисе надо на время выйти, чтобы зал проветрился; как будто одна маленькая Алиса могла этому проветриванию помешать.

Потом они, конечно, все пришли: сначала адвокаты подсудимого Матвеева скандалили, что их подзащитного всё еще не привезли из тюрьмы, хотя вторая подсудимая – Маславская, они оба проходили по тому же самому делу, по сто пятьдесят девятой, – уже была тут, вот ее уже посадили в клетку, угрюмую, помятую и рыжеволосую, и она всё просила воды, а ее растерянный адвокат с пыльным лицом партийного работника семидесятых обещал решить вопрос, как только в зале заседания появится судья. И Алиса уже не любила эту Маславскую, хотя и не успела подробно почитать материалы дела и понять, можно ли ее не любить за что-то конкретное, – потому что не любить просто за то, что она не дала ей остаться наедине с Андреем, было как-то глупо.

Потом пришел и Андрей, только не улыбчивый, как обычно, а какой-то смурной, и попытка разговорить его успехом не увенчалась. Алиса многое бы отдала, чтобы эти глаза цвета форменной сорочки хотя бы чуть потеплели, но, видимо, не сегодня. Ей как-то и в голову не могло прийти, что Андрей мог расстроиться из-за дела, которое они готовились слушать: мера пресечения – дело обычное, она слушала такие по два-три раза на неделе, а Андрей – и того чаще, и Алисе захотелось даже написать, как в школе, на клочке бумаги вопрос и тайком передать его под столом, чтобы никто не запалил, ну или быстренько воспользоваться смартфоном, но…

…Но всё пошло не по плану, как обычно. В зал попытались набиться журналисты, а с ними – какая-то толпа крикунов, зрители театра, который Матвеев когда-то возглавлял, – и многие из них собирались стать зрителями и в суде. Алису прошиб холодный пот: давненько ей не приходилось обвинять при полном зале, да под фото- и телекамерами.

Вот тебе и любовь: ты даже не знаешь, что в голове у человека происходит, а уже себе что-то про него придумала.

Потом вошла судья Костюченко – почему-то в первый момент Алисе показалось, что она заплаканная, но нет, просто тени странно легли, – подождала, пока фотокорреспонденты сделают свое черное дело, и открыла заседание. Бодрый следователь Сергеев зачитал фабулу обвинения, напомнил, что вина подсудимых в мошенничестве подтверждается показаниями свидетелей и признанием подсудимой Маславской, и потребовал продлить срок содержания под стражей. Защитники – молодой человек в шляпе и женщина, нервно перебиравшая что-то в ноутбуке, – заерзали на кресле и покачали головами, почти синхронно, пока Матвеев наклонился к Маславской и что-то прошептал ей. Прошептал, видно, что-то не очень приятное, потому что Маславская резко сказала ему что-то в ответ, и тот отшатнулся; больше они не общались.

Потом в атаку пошла защита. Парень в шляпе, по фамилии Руцкой, стал запальчиво объяснять, что в деле нет ни одного доказательства вины их подзащитного; более того – и самого дела нет, поскольку ни на одном листе тома Матвеев в качестве обвиняемого не фигурирует. Алиса заметила, что в этот момент следователь Сергеев что-то активно набирал в телефоне, пока Руцкой продолжал разглагольствовать о недопустимости доказательств, а за ним, уже более спокойным тоном, вступила адвокатесса. Она терпеливо стала перечислять поручителей, которые заручились за Матвеева (и ни один из них – за Маславскую), посулили большой залог и перечисляли справки о болячках бывшего театрального директора, которые помешали бы ему сидеть в изоляторе. Ни один из поручителей Алисе знаком не был.

Речевка защиты оборвалась только через час, причем к тому моменту адвокатесса по фамилии Муравицкая умудрилась сорвать голос, а Руцкой покрылся испариной и снял шляпу. Алиса прекрасно его понимала: сама бы с удовольствием сейчас сняла форму и облачилась бы во что-то легкое, допустим, платье с открытыми рукавами и лифом, чтобы Андрей… Ой, куда-то не туда ее несет. А процесс продолжался, адвокат Маславской – тот, что по назначению – жаловаться ни на что не стал, только упрекнул следователей в том, что те до сих пор держали его подзащитную в изоляторе в одиночке, хотя у нее больные кости и она во всём созналась. Но не успел защитник завершить свой в целом молельный спич, как вдруг следователь Сергеев вскочил со своего места и потребовал перерыва – следствие захотело дополнить дело какими-то новыми материалами. Андрей, на протяжении всего заседания что-то устало черкавший в блокноте, удивленно глянул на него и нахмурился. Такие ходатайства в суде обычно не проходят, но Костюченко неожиданно согласилась – и всех вывели в коридор, а Сергеев куда-то убежал.

– Андрей, что происходит? – спросила Алиса, когда они оба зашли за угол.

Во взгляде коллеги всё еще не появилось теплоты. Только тревога. И что-то еще.

– Ну, ты смотрела материалы дела?

– Я… Дело в том, что… Я всю прошлую ночь писала отчет и…

– Понятно, – вздохнул Андрей. – Ну ты же слышала защиту?

– Ну, да, но…

– Они молодцы. В деле вообще нет ничего на Матвеева.

– Но Маславская же говорила, что…

Андрей фыркнул. Почти презрительно. Алисе почудилось, что она буквально на мгновение стала холоднокровной.

– Буквально всем понятно, что Маславская оговорила себя, и Матвеева, и вообще всех. Ты лицо ее видела? А дела на Матвеева по-прежнему нет.

– И что нам теперь делать?

– Не знаю.

Следователь Сергеев вернулся так же быстро, как и уходил, почти вприпрыжку. Заседание открылось – и Сергеев сослался на то, что следователи по делу поменялись, в связи с чем необходимо продлить подсудимым срок пребывания под стражей.

Защита – преимущественно адвокатесса Муравицкая, потому что у ее молодого амиго было такое лицо, будто он сейчас блеванет от происходящего, – опротестовала запрос, заявив, что сторона обвинения четыре месяца не проводила следственных действий, не говоря уже о том, что ходатайство о продлении должно подаваться за семь дней до окончания срока содержания под стражей, а срок истекал сегодня, – и потребовала освободить Матвеева в зале суда (сам Матвеев, почесывая бороду, увлеченно читал книжку). Но судья Костюченко защите отказала.

Тут-то и случилось то, чего Алиса ожидала меньше всего – а с ней и весь зал заседаний.

– Ваша честь, ввиду новых открывшихся обстоятельств, – заговорил Андрей (пальцы, ладони, сильные, сильные руки, бумага шуршит о бумагу, ткань мундира шуршит о ткань), – я просил бы… Просил бы продлить меру пресечения подсудимой Маславской, а подсудимого Матвеева отпустить под залог – по ходатайству защиты.

Надо было видеть лицо следака Сергеева, который, казалось, хотел броситься и схватить Андрея за рукав форменного кителя, аж костяшки на пальцах побелели и явно проступил шрамик на среднем пальце, но в последний момент сдержался, отвернулся. Мог бы – выругался бы вслух, наверно, подумала Алиса – и только тут поняла, что сейчас сделал Андрей, ее Андрей, такой надежный и сильный. Он просто взял и сдал процесс защите! Но почему? Что такого сделал Сергеев, что Андрей решил ему поставить подножку? Не может быть, чтобы Андрей просто так взял и поставил квартальную премию под угрозу, а ведь вообще-то он поставил ее под угрозу: ничего себе – отпустить подсудимого в зале суда прямо из клетки! Это же сразу показатели обрушит. Когда-нибудь она спросит его об этом, когда-нибудь, но пока, пока…

Пока Костюченко буркнула что-то и вышла из зала заседания, чтобы вернуться пятнадцать минут спустя к утомившемуся за день залу, который явно не ожидал встретить что-то вроде местечкового аналога «Хорошей жены», и сказать, что все остаются под стражей.

Андрей встал и молча вышел из зала заседания, когда всех отпустили.

Алиса вышла следом – и… И увидела, как побледневший подсудимый мешком лежал у стены и напоминал камень, буквально камень, с недвигающимися глазами, и Алисе стало страшно, так страшно, что она закричала, и уже не помнила, что́ именно кричала, и, кажется, еще были слёзы, потому что кто-то предложил ей салфетку, а она махала рукой и кричала, а потом, когда появились камеры, когда кто-то забегал, кто-то вызванивал «Скорую», – она вдруг споткнулась глазами об Андрея – и сразу упала на него объятиями, словно и не было этих лет недомолвок и бесплодных скроллов инстаграма, и Андрей обнимал ее, и смущенно гладил по спине, пытаясь успокоить.

Марина

Это ее же рук дело, да? Ее.

Чьих же еще.

«Это убийство», – вот это красное словцо, молодец Матвеев, ай, молодец, хорошо для журналистов сработал, но вот он лежит, сцепив руки у сердца, и его трясет, рядом на корточках сидит Муравицкая и орет в телефон. И вот она стоит и смотрит, как трясет Матвеева, как дергаются складки его лица, на руках вздулись жилы, и знаешь, что, Марина, знаешь, что? Это и твоих рук дело, это ты сейчас продлила ему арест, а не кто-то другой. Вот как-то так и получается, что еще вчера ты отстирываешь кровь с мужниной сорочки – а сегодня у тебя подсудимый корчится на скамейке, и судейские-то тебя поймут, конечно, они и не такое видали, наверное. Та же прокурор Грызлова наверняка ввернула бы что-нибудь вроде: «Ну инфаркт, ну и что? Главное, чтоб на заседании не помер, а то позориться же перед людьми». Но судейские ничего не скажут – а вот что тебе скажет совесть?

Сбоку подбегают приставы и – что они делают, что они делают, куда они его собираются нести?!

– Стоять!

– Но Марина Дмитриевна, подсудимый же…

– Стоять, я сказала! На месте!

Вот-вот из рук выпадет папка. Кружится голова. Кто-то рыдает – наверное, Аня. Перед глазами всё плывет.

– Марина Дмитриевна, нам этапировать его надо, опаздываем.

– Марина Дмитриевна, а че он всё еще лежит?

– Марина Дмитриевна, а чего ждем-то?

– «Скорую», сборище одаренных, «скорую», – скрежещет зубами Марина.

– Но скорая уже здесь.

Появляется доктор. Марина пьет воду из полупустой бутылки, которую ей одолжил один из журналистов. Интересно, что на это всё сказал бы Константиныч. Или Дима. Дима бы побеспокоился для начала о ее здоровье, а потом опять нашел бы повод к ней подкатить. Константиныч? Скабрезно бы пошутил.

Марину окружают мрази.

– Инфаркт, – говорит доктор сквозь пленку в Марининых ушах. – Надо срочно в больницу.

– А че, его в «Скорой» не подлатают?

– Вы в своем уме, уважаемый? Тут нужна реанимация, и срочно.

– У нас указание доставить подсудимого в изолятор, – продолжает упираться пристав.

– Вы хотите, чтобы у вас в автозаке человек умер? Чтобы вас уволили нахер?

– Хоть раз подумайте о чем-нибудь, кроме ваших блядских инструкций! – орет Марина.

– Да забирайте пациента своего куда хотите, – пристав вздыхает и уходит дальше по коридору. Медбратья раскладывают носилки.

…Марина стоит у распахнутого окна и дышит. Воздух чересчур свежий. Это ебаное холодное лето никогда не закончится, да?

Пристав в бронежилете стоит, раскачиваясь с пятки на носок, и смотрит, как «Скорая» увозит подсудимого.

Интересно, как пристав реагирует, когда у его дочери температура тридцать восемь.

Интересно, сколько денег он подарил детям коллеги на свадьбу.

Интересно, сколько раз в год его жена приносит в травмпункт синяки со словами «у холодильника дверца распахнулась, ударилась лицом».

Интересно, сколько стоит приобрести или смастерить прибор отключения совести. Интересно, доставляют ли их к месту службы приставов уже собранными.

Интересно, дотянет ли Марина домой, не отрубившись.

Интересно, остались ли еще таблетки.

Остались. Не отрубится.

Пока Марина едет домой, она думает о словах Димы. О том, как его избивали папкой. «Власть господствующего класса». Ее тоже сегодня избили папкой. Своего рода. Ну, частично она сама этому поспособствовала.

Прошу о снисхождении, ваша честь.

Фомин

В конце августа начали рассматривать дело по существу. К тому моменту Матвееву стало лучше, но адвокаты всё равно выезжали на следственные действия без него.

Им удалось назначить экспертизу, вопреки противодействию со стороны прокуроров и капитана Уланова, – и во многом благодаря расположению судьи Костюченко, которая неожиданно одобрила экспертизу, и даже не возражала против приглашения экспертов со стороны защиты, которые близко были знакомы с Цитриным и Матвеевым. Но выбора у них, в общем, не было: нельзя найти театрального эксперта, который не был бы знаком с тем, чем занимаются в Шевченко, – это и в обвинении хорошо понимали. Фомин, по крайней мере, понимал.

А еще он понимал, что на кону новое уголовное дело, но на сей раз справедливое. Ему нужно только немного помочь.

Защита уже была на месте – это Фомин понял по усиленному движению в коридоре третьего этажа, – но вот то, как выглядело ознакомление с материалами дела, повергло его в шок.

В комнате было шесть человек: защитники Матвеева Муравицкая и Руцкой, Цитрин со своим адвокатом Долгушиным, Уланов и Сергеев. Но помимо людей, тут теснились несколько башен из картонных коробок, уставленные томами дел полки и еще разложенная на столе Уланова аппаратура неизвестного происхождения. Защитники постоянно толкались друг с другом, пытаясь фотографировать материалы дела, которые как раз и хранились в безразмерных картонных коробках.

– О, Алексей, заходите, – махнул рукой Уланов. – Поприсутствуете при следственном действии.

– Скорее, при следственном издевательстве! – возвысила голос Муравицкая. – Нам тут и так продышать нельзя, а на осмотр у нас осталось – да, полчаса. Как вы сами нам любезно и сообщили.

– Вся следственная группа должна присутствовать при следственном действии, – безразлично пожал плечами Уланов. – Ничего не знаю.

– Уланов, можно вас на пару слов? – поманил его пальцем Фомин и отступил в коридор. Он покурил пять минут назад, а курить опять уже очень хотелось.

– Вы опаздываете, Фомин, – Уланов остановился в метре от него и сложил руки на груди. В такой позе он был похож на палочника, который не нашел для себя ветки и обхватил сам себя. – Это не очень профессиональное поведение с вашей стороны.

Фомин воззрился на него, облизнул губы. Посчитал до десяти, прежде чем ответить, и старался отвечать без гнева.

– Это издевательство. Они имеют право в нормальных условиях отфотографировать дело. А вместо этого тут происходит… Что это за пиздец происходит, Уланов?!

– Суд определил срок ознакомления с материалами дела, – пожал плечами Уланов. – Срок короткий. Поэтому приходится вот так изворачиваться.

Фомина перекосило.

– Я понимаю, что он вам много наобещал. Но вы видели утренние новости?

– Видел, – улыбнулся Уланов. – И я знаю, чью сторону выбрал.

– Чью же?

– Ту, у которой сила. А значит, и правда. Ничего, – он хлопнул Фомина по плечу. – Придет время, научишься выбирать и ты.

– Мы можем это закончить прямо сейчас. Завести дело. Расследовать всё, что они сделали. И потом…

Уланов отступил на шаг и рассмеялся.

– И как скоро такое дело дойдет до суда? Быстрее, чем тебя закроют? – Он смотрел на Фомина иронически. – Ну или признайся: тебе нахрен не всрались полковничьи погоны, да и капитанские тоже, и просто очень хочется на пенсию – чаек пить и котиков гладить?

Фомин прищурился.

– Уланов, вы же что-то крутое оканчивали, да? Типа МГУ? Прежде чем прийти на службу? Вас же там учили, наверно, основам права, да? Тому, что права человека превыше всего. Конвенции там, первая глава Конституции, что-то там про международные принципы и нормы?

Уланов едва не расхохотался.

– Удивляюсь, как долго ты со своими либеральными принципами продержался на этой службе, – он опять хлопнул Фомина по плечу и направился обратно в захламленный кабинет. – Бывай. А я пошел за своими погонами.

А всего пару часов и пять сигарет спустя Фомину позвонил сам Бобров. С одной небольшой просьбой и обещанием помочь.

Стригоев

Погода мерзкая была, слякоть. Ночью не выспался – шумели соседи, орала сигнализация под окнами, на их улице опять перекладывали асфальт… Лишь под утро удалось часок прикорнуть, а потом надо было выгуливать рыжего Баргеста, причем обязательно сорок минут, иначе Баргест начинал выть на дверь и рвать обои. Приютское прошлое не отпускало пса, но Стригоев привык.

Позавтракал яичницей с беконом. По ящику показывали, как в Хельсинки задержали бывшего замгубернатора Томской области Арсения Мидренко и переправили в Питер. На последней фотографии в инстаграме Мидренко обнимался с позолоченным человеком на одной из финских улиц. Ухмыляясь, Стригоев разгрыз сочный кусок бекона и облизнул жир с тонких губ.

Потом залез в шкаф, почти пустой: там висела старая куртка цвета хаки и фотография с военных сборов в Молькино. Еще в шкафу висел единственный черный костюм, черная же сорочка, а под ними – начищенные до блеска туфли.

В такси просматривал ленты новостей. Обсуждали, конечно, как Мидренко за три месяца скатился с самого могущественного человека в Томске до слоняющегося по столице другой страны политического беженца в спортивках. То ли еще будет, ребята, то ли еще будет, думал Стригоев.

Расплатился за такси наличными, пересек небольшую площадь. По дороге попался голубь, который безуспешно воевал с хлебной коркой и, наклонив голову, поглядывал на Стригоева. Тот обошел голубя кругом и взлетел по одному из подъездов управления, потом нажал на допотопный звонок у деревянной двери и вошел, когда ему открыли.

Прямо на этаже Управления в небольшой нише сидел секретарь и что-то печатал на планшете.

– У себя? – Кивнул ему мимоходом Стригоев.

– Конечно. – Секретарь махнул рукой. – Давно вас ждет, вообще-то.

Стригоев подошел к двери и нажал на кнопку видеозвонка.

– Пароль? – Поинтересовался измененный электронно голос Боброва.

Стригоев устало вздохнул. Ролевые игры в шпионов продолжались.

– Юрий Абрамыч, ну может мы уже как-нибудь без этого…

– Пароль, – настойчиво повторил динамик.

Ну да, как обычно. Стригоев воздел очи горе и продекламировал:

– Пепел Клааса стучит в моем сердце.

Дверь едва слышно щелкнула, и Стригоев вошел в кабинет с видом на Старую площадь, выдержанный в скандинавском дизайне.

Бобров сидел, закинув ноги на стол и закрывшись огромной книгой с надписью «Solve et Coagula». К креслу была приставлена старая трость с черепом.

– Это значит «разделяй и властвуй»? – поинтересовался Стригоев, присаживаясь напротив начальника.

– Нет. Это я пытаюсь писать роман, и ищу материал. И кстати, я не приглашал садиться.

Стригоев сконфузился, но не подал вида.

– Ну, я думал, что сегодня мы как обычно…

– Не как обычно. Но ты сиди.

Бобров захлопнул книгу и отправил ее в вечную стопку справа от себя. Стригоев с удивлением обнаружил, что начальник выглядит сонным и очень уставшим – на Боброва с его одержимостью спортом и здоровым отношением к работе это не было похоже.

– Ты уже видел утренние новости?

– Про задержание Мидренко?

– Скорее, про то, что последовало за ним. У нашего томского друга язык без костей. Посмотри, – Бобров протянул ему распечатку.

Стригоев пробежал глазами, откашлялся. Поправил черный галстук, который вдруг слишком сильно стал сжимать ему шею.

– Это неприятно.

– Очень, – кивнул Бобров. – Поэтому Управление расформировывается.

Стригоев замер.

– Подождите, но мы ведь все эти годы… Из-за такой ерунды…

– Не ерунды, – Бобров достал большую кружку кофе откуда-то слева и отпил. Кружка не дымилась. – Я же предупреждал: не надо слишком давить, не надо слишком светиться! Нет, обязательно было делать вот так.

– Раньше работало, – проворчал Стригоев.

– Раньше публика была другая! – воскликнул Бобров. – А теперь что? Ходим, раздаем посылы и угрозы – и вот тебе на?

– И что теперь будет? – после минутной паузы спросил Стригоев. Впервые за многие годы он почувствовал первобытный, животный страх.

– Ну, я буду писать роман и засяду за статьи, – вздохнул Бобров. – Наверное, на какое-то время отойду от политики. А разбираться с вот этими всеми, – он ткнул в распечатку, – будем потом; но этим уже пусть другие люди занимаются.

Стригоев не сразу осмыслил услышанное.

– А что же я?

– А ты, ну, – Бобров почесал подбородок. – Если успеешь, можешь уехать из страны. Тебе препятствовать никто не будет. А если нет, – он посмотрел на Стригоева и улыбнулся. – То тогда как получится.

Стригоев не выдержал и вскочил со стула:

– Погодите, это с чего я должен уезжать куда-то? Здесь вообще-то моя страна, моя родина!

– «А г’де твоя родина, сынок? Сдал Г’орбачев твою родину американцам – шоб тусоваться красиво! А теперь твоя родина две войны и Крым просрала. Русских людей в Прибалтике – сдала! Сербов на Балканах – сдала! Родина… Сегодня родина там, где задница в тепле, и ты лучше меня это знаешь!» Впрочем, нет, вот как раз ты – этого не знаешь… А вот я, в отличие от тебя, всегда работал ради собственной выгоды, а не ради идеалов, – улыбнулся Бобров. – Макиавелли писал: «Нанося обиду, стоит устранить возможность мести». А ты что сделал? Нет бы тонко работать по театру, но нет же – надо размахивать кулаками: я, патриот… – Бобров с грустью посмотрел в окно. – Да, не видать мне почетной пенсии во главе театра Шевченко, спасибо тебе, удружил. Одна радость – хорошо мы все-таки Леонова по носу щелкнули.

Стригоев снял очки и теперь зло смотрел на него глазами разного цвета.

– Ой, давай только без этого, на меня так сегодня уже насмотрелись, – отмахнулся Бобров. – Всё, вахта окончена, свободен.

– Не думайте, что всё так просто закончится, – тихо сказал Стригоев.

– Всё, всё, наслушались, – махнул рукой Бобров, роясь в телефоне. – Освободи помещение, пожалуйста.

Стригоев сжал кулаки, поднялся и вышел, громко хлопнув дверью. Бобров криво улыбнулся, потом полез в телефонную книгу и пару минут спустя сделал звонок Фомину.

Саша

Глазок дверной ТЖ-002.

Клей «Момент» для обоев. Смешно: во всех остальных школах «Момент» нюхали, а в их школе – нет. В их школе курили дурь. Наверно, немецкий уклон сработал.

Дрель. Просто дрель: там было обозначение и марки, и какое-то мудреное название, но Саша запоминать не стала.

Звонок дверной. С десятью мелодиями.

…Так она и кружила по строительному рынку на одной из радиальных станций, переходя от одной полосатой палатки к другой, от желтых надписей на мелованной бумаге к подмокшим и полустершимся синим печатным плакатам. Не лучший способ проводить выходной летом, но – тут ей было спокойнее, тут ее не душил хромированный потолок «Леруа Мерлен».

А главное – здесь ее сложнее было отследить. После выхода на «Медиазоне» расследования о Леоновых Саша всерьез опасалась «ответки», поэтому ночевала у друзей и проводила дни в таких вот странных местах.

Случайно увидела себя в отражении зеркала, которое висело прямо на витрине. Перекрасилась в рыжий, надела коричневые линзы – но всё равно слишком узнаваема, слишком. Отвернулась. Привыкла так отворачиваться в детстве, когда жутко стеснялась веснушек. Но теперь она не стеснялась, а маскировалась: когда выпускаешь почти подряд две опасные вещи, начинаешь опасаться каждого прохожего.

Изучение ассортимента стройрынка прервали два мужика, будто сошедших с тех самых фоток в тиндере, где «я и мой железный конь» и «содержанки и шлюхи мимо». Помятые, за сорок, в кожаных куртках, какие носили бандиты на излете эпохи всеобщего накопления, они молча перегородили Саше дорогу. «Александра Шпак?» – спросил тот из них, что был в футболке с надписью «Русская смерть» и скрещенными костями на обширном брюхе. «А это так ваша организация называется?» – хотела пошутить Саша, но шутки как-то сами собой исчезли из головы, когда ее тренированными движениями ухватили под локотки и потащили к «Мазде» красного цвета, припаркованной аккурат напротив рынка и совершенно не привлекавшей внимания на фоне всеобщего летнего гудения людей-пчелок и людей-стрекоз. Хорошо хоть отправить геопозицию Олегу она успела; главное, чтобы он увидел – и чтобы телефон не разрядился.

Прошла минута, две, три – и вот не было на строительном рынке уже никакой Саши, и не было никакой «Мазды», только черные сумерки и пустота.

Стригоев

Комната Вениамина Кондратьева располагалась на последнем этаже театра: там, где хранился лишний реквизит и куда даже сотрудники редко заходили. Может быть, и одиноко, но Кондратьеву здесь нравилось: в окно было видно фонари и улицу, видно было, как листья слетают с деревьев в теплый вечер. У стен пылились старые декорации: замок из «Тайн мадридского двора», станция метро из «Мастера и Маргариты», будка стражника из «Гамлета», в которой Кондратьев любил переспать минут пятнадцать-двадцать посреди рабочего дня. Ему казалось странным, что у испанцев есть традиция сиесты, а у наших – нет. Еще здесь был деревянный Буратино в человеческий рост. Настоящий, аж жуть разбирала. Кондратьев выделил ему почетное место у книжного шкафа, и порой вел с куклой задушевные разговоры, – из того рода разговоров, которые больше ни с кем вести не хотелось.

В этот вечер Кондратьев копался в документах по делу театра Шевченко. На его компьютере они грузились медленно, и он развлекал себя тем, что жаловался старому другу Буратино:

– Просят: хотите стать экспертом, а то другие отказываются? Ну я говорю: братцы, старый же совсем стал, я теперь и спектакли даже не ставлю! Говорят: нет, вот человек с вашим опытом, историей публикаций… Ну я сдался, говорю, ладно, дело благородное, надо помочь – помогу. Так кто ж знал, что там такое! Я всю жизнь сценографией занимался – а они мне тут что? Договора подряда, документацию какую-то, бумажки… Да ебись оно всё в рот!

Буратино молчал. Но по глазам было видно – понимал.

Кондратьев подул на чай, отпил из стакана с железнодорожным подстаканником. И не заметил, как в кабинет вошли.

– Чаевничаете, Вениамин Васильевич? – Рыжеволосый человек в черном костюме остановился посреди комнаты, сложив руки в карманы и оценивающе оглядывая комнату.

– Да, балуюсь тут чайком, – ответил Кондратьев, держа стакан на весу. – Вас угостить? У меня кипяточек остался…

– Нет, спасибо, я ненадолго. Я с просьбой по поводу экспертизы вашей.

Кондратьев захлопал глазами.

– Я хочу, чтобы вы удалили все файлы в вашем распоряжении по делу театра Шевченко. Прямо сейчас. И больше к ним не возвращались.

– Но… – Кондратьев непонимающе перевел взгляд на экран с шестью раскрытыми документами, а потом обратно на Стригоева. – Я как раз пишу заключение…

– Да, старик, вот именно, пишешь, а дописывать не будешь, – рявкнул Стригоев. – Ну или будешь дописывать в колонии, в сыром карцере драном, где у тебя даже деревянного друга не будет поговорить. И дописывать будешь прямо на стене монеткой или ногтями своими, пока они у тебя не покроются плесенью и не сгниют. – Он подошел вплотную к столу и навис над Кондратьевым. – Ты меня понял? Удаляй! Быстро.

– Очень уж громкие слова для человека, чье ведомство расформировывают, – не находите?

Стригоев обернулся и осклабился – на пороге стоял Фомин, рядом с ним – Олег Руцкой, а позади виднелись фуражки полицейских.

– Управление никогда не прекратит свою работу, – сказал Стригоев. – Страна развалится, если нас не станет.

– Ну, как сообщил ваш бывший начальник, Управление все-таки закрывается, – с теплой улыбкой отозвался Фомин. – А вот вы нас очень интересуете своим превышением полномочий.

Стригоев не успел возразить – его прямо там же, возле стола Кондратьева, заковали в наручники и вывели из комнаты.

– Вы же понимаете, что это ненадолго? – глядел ему вслед Олег.

– О да. Но зато какое удовольствие! Ни с чем не сравнить, уж поверьте. И да, – он приглашающим жестом показал на комнату, – эксперт ваш.

Олег провел еще час, консультируясь с экспертом по поводу документов, которые нужно было достать для дела.

А потом ему пришел геотег от Саши. Только геотег странный: он двигался куда-то прочь по Минке, в сторону области.

Олег извинился и вышел из комнаты, на ходу набирая Фомина и молясь, чтобы следователь всё еще был недалеко.

Олег

Им, конечно, чудовищно повезло: геотег на полчаса замер рядом с заправкой на Минском шоссе, и этого времени Олегу с Фоминым хватило, чтобы добраться до точки.

Когда они прибыли на место, из «мазды» с псковскими номерами и тонированными стеклами вышли два мужика: один лысый, другой с серьгой в ухе и ростом под два метра.

– Какие-то проблемы? – с улыбкой поинтересовался лысый.

– Проблемы, да. Но не у нас, – выступил вперед Фомин с раскрытой корочкой. – Давайте отпустим девочку, ребят, и разойдемся мирно? М?

Во взгляде лысого была заметна явственная внутренняя борьба; взвешивая расклады, он оглянулся в сторону машины, – но тот, что с серьгой в ухе, внезапно попытался его остановить: «А с Леоновым ты сам разбираться будешь?»

Услышав знакомую фамилию, Фомин заметно оживился; заметив это, лысый посмотрел на своего товарища как на идиота, и кивнул Фомину:

– Ладно. Забирайте девку, и вопрос закрыт: ты ничего не слышал.

…Потом, уже у машины Фомина, Саша с улыбкой поправила Олегу шляпу и сказала:

– Тебе идет.

– Правда? – удивился Олег.

– Да. – Саша обняла его. От нее пахло вишней с кардамоном – как тогда, у метро. – И еще ты отлично защищаешь людей, Олег. Ты станешь отличным адвокатом.

Олег был рад, что сумерки скрыли его раскрасневшиеся щёки.

Потом ехали в Москву и слушали «The Lumineers», подпевая одному из их хитов: «О-о-фелия-а!».

Ветер был теплый, и по обочине разлетались желтые кленовые листья.

Скоро осень, понял Олег. Скоро осень.

Марина

В приемной сидела долго. В окне было видно проснувшуюся и очень занятую Москву. Москву, которая всё время стояла в пробках и не могла придумать, что с ними делать, только еще больше одевалась в бетон. Мимо сновали рабочие в синих комбинезонах, все с коробками, какими-то прямоугольниками, завернутыми в картон, – картинами, что ли? – и всё время кто-то говорил по рации, словно сотрудники этажа готовились к особенной спецоперации, о которой не говорили никому другому.

Наконец, ее пригласили к начальнику.

Первым бросился в глаза стол из белого, отражавшего блики яркого света керамогранита, высокое черное кресло, на столе же – iMac последней модели; на обшитой деревянными панелями стене – портреты: только не Путина, а Джокера и Бэтмена. А между портретами – герб Российской Федерации, с небольшими изменениями: в лапах орел сжимал две пилы, как на эмблеме одного из проектов известного блогера; Бобров мог позволить себе немного пошутить. На столе лежали книги эзотерического содержания: книжка Блаватской, «Малый ключ Соломона», толстенный алхимический том и Уголовный кодекс Российской Федерации.

– О, Марина Дмитриевна! С чем пожаловали? – Бобров поднялся из-за стола и приглашающим жестом показал на диван. – Вы садитесь, пожалуйста, не стесняйтесь!

Марина кашлянула, присела.

– Может, кофе?

В этот момент в комнату вошел рабочий и, небрежно поддев руками портрет Джокера, стал снимать его со стены.

– Аккуратней, пожалуйста! Он дороже, чем ваша месячная зарплата, – проворчал Бобров, после чего вернулся к Марине. – Так что, чай, кофе?

– За что? – устало выдохнула Марина, глядя куда-то в окно – туда, где солнце освещало пустевшую Старую площадь.

– В смысле – за что? За что чай или кофе? Просто я радушный хозяин, вот и…

– Ну не придуривайтесь, – прикрыла глаза Марина. – Вы же понимаете. Три месяца мою семью терзали. Сначала моего мужа по подложному делу задержали, мучали в СИЗО, избивали. Потом меня замордовали этим делом с театром. Вот я и пришла спросить: за что? За что нам такие мучения? Я не знаю, наверное, я глупый человек, но у всего же есть какая-то цель, наверно, зачем-то нам надо было пострадать, чтобы мой сын не спал ночами и плакал, да? Вот я и пришла, – она посмотрела на Боброва, – узнать у того, кто всё это устроил: за что нам всё это?

– Устроил? Я?! Боже упаси! – усмехнулся Бобров, после чего успокаивающе поднял руку: – Нет, я лишь воспользовался возможностью. Вы, наверное, думаете, Марина Дмитриевна, что это я инициировал дело против театра? Но уверяю вас: я не знаю, как это было, – он развел руками. – Просто я услышал, что такое вот дело заведено, проходят обыски, людей арестовывают… А мне, так уж совпало, как раз нужен был свой небольшой театр, – произнес он с какими-то кошачьими интонациями и обаятельной улыбкой. – А потом была небольшая аппаратная борьба, только и всего. Ну, немножко заигрались в процессе, теперь вот – переезжаем.

– Вы не ответили на вопрос, – у Марины задрожали губы. – За что?

– Дорогая Марина Дмитриевна! Ну разве вам самим не хотелось бы взять отпуск, отдохнуть немного от судейской мантии, которая с вас нет-нет да и падает? Ну вот и мне хотелось отдохнуть от вот этого всего. Политика, борьба, интриги… Ну захотелось мне театр свой, чтобы там представления ставить. Плохое желание, что ли? Непонятное? Ну, люблю я искусство! – воскликнул он. – Не мыслю я себя без него! Чего ж теперь, с моими возможностями – это всё упускать?

Марина молчала. В уголках глаз появились слёзы; она пыталась их сдерживать, но потом одна сбежала вниз по щеке, и Марина заплакала.

– О, Марина Дмитриевна, простите, что так вас расстроил! Может, водички принести? Андрюша! – он крикнул секретарю в проход. – Принеси даме воды! А вы, Марина Дмитриевна… – он сделал шаг вперед и наклонился.

Марина вскочила и вышла из комнаты так же быстро, как и вошла, едва не сбив с ног растерянного секретаря.

– Роскошная женщина, – цокнул Бобров ей вслед. – Еще и блондинка.

Андрей всё еще стоял со стаканом воды и непонимающе глядел на начальника.

– Ну давай его сюда, чего добру пропадать.

Бобров потягивал воду и смотрел в окно, пока мимо него сновали рабочие с коробками, веревками и крюками, и шумно заворачивали вещи. Бобров смотрел, как ветер подхватывает падающие с деревьев листья и несет их прочь по пустой Старой площади, куда-то в сторону Зарядья, туда, где зеленая Москва-река хранила свои секреты, а впридачу и всю таблицу Менделеева.

post scriptum[5]

Дело театра Шевченко переходило к еще двум судьям. Экспертиза Кондратьева не обнаружила признаков хищения – ее результаты перепроверялись еще двумя экспертами, один был нанят следствием, другой – защитой. Дело закончилось приговором: Цитрина, Альберта Матвеева и Наталью Маславскую признали виновными и приговорили к штрафу и условному сроку.

Марина Костюченко не дождалась конкурса на замещение вакантной должности председателя Н-ского районного суда и уволилась со службы.

Егора Костюченко признали виновным и приговорили к полутора годам решения свободы условно. Его партнеру по бизнесу Артему повезло меньше – он уехал в колонию на четыре года, на последнем слове божась, что все бизнес-решения принимал в компании Егор, и «Серебристая гавань» была его идеей.

Саша Костюченко ходит в школу и учится на отлично. Ему купили второй формикарий, куда уже не помещаются все муравьи.

Олег Руцкой сдал экзамен на адвоката и теперь работает в одной юридической фирме с Анной Муравицкой.

Алексей Фомин был уволен со службы и подался в адвокатуру. Одновременно с этим он завел свой телеграмканал.

Уланов провел еще несколько громких политических дел и получил звание полковника.

Юрий Бобров пишет статьи и книги.

Стригоев избежал уголовной ответственности. По слухам, он уехал в Черногорию, где продолжает выполнять поручения российского правительства. Рыжий пес Баргест вернулся в приют, но быстро нашел новых хозяев.

Саша Шпак перебралась из Москвы в Мытищи к бабушке. Она устроилась учительницей в небольшую частную школу и готовится поступать в следующем году на бюджет в педагогический универ. «Тиндер» Саша удалила. Элина предлагала иногда написать что-то для «Будущей», но Саша всякий раз отказывалась. Тео растет здоровым, упитанным и наглым котом.

Анатолия Шпака отпустили по УДО. Рак его ухудшился во время заключения, но оставались еще надежды, что всё обойдется. Надежды рассеялись в 2024 году.

Фомин

4506 подписчиков

По поводу того самого дела и мягкого приговора.

Любители дискутировать о «борьбе башен» уже возбудились, но всё было гораздо проще. Давайте назовем этот феномен «войной из-за ведра». При чем тут ведро? Объясняю.

В 1325 году между итальянскими городами Болонья и Модена произошло сражение. Погибли 2000 человек. К тому моменту города уже давно не любили друг друга – долго конфликтовали, случались стычки, но серьезного столкновения не происходило. А горячая фаза началась – с ерунды. Несколько солдат из Модены пробрались в Болонью и… украли деревянное ведро, стоявшее у колодца. А затем вернулись в свой город и, забавы ради, хвалились трофеем. Разъяренные и обиженные до глубины души горожане Болоньи потребовали немедленного возвращения ведра. Модена отказалась – и Болонья объявила ей войну; собрала войска, позвала союзников – дальше вы уже знаете.

Театральное дело тоже было «войной из-за ведра». Объясняю на пальцах.

У следака не подбиваются показатели по экономическим преступлениям. Он видит, что вокруг определенного театра постоянно происходят скандалы, а раньше этот театр брал президентский грант. Отличный повод нарисовать «палку».

Или у высокого церковного чина разболелась голова. Его достают в епархии, надо на ком-то выместить гнев. Отец видит где-нибудь возле Лубянки стенд с театральной афишей – и звонит, кому надо, чтобы хотя бы похабщиной его не раздражали.

Или полковник СК съедает в буфете театра пирожное. Всю ночь у него болит живот, а на следующее утро на руководство театра заводят дело.

Неважно, что стало «ведром». Свою роль оно уже сыграло. Матч начался.

В красном углу ринга – поехавший на церковной теме олигарх. Трудное детство, мания величия, паранойя – идеальный клиент для мозгоправа. Но мозгоправа нет, зато есть связи в органах, много денег и желание покончить с «плохой» культурой. А еще – ручной следак. Он берется «расследовать» театральное дело, собирает следственную группу. «Неожиданный» поворот: общественность не собирается просто так мириться с потерей театра. И тут появляется второй боец.

В синем углу – когда-то очень могущественный человек в стране. Теперь он из почетной отставки рулит разными процессами в политике. Помогает ему в этом специалист по наведению патриотического воспитания неконвенциональными средствами. Но бойцу в синем углу скучно. Он гений, озорник, любитель книг. Так ему хочется думать. А еще он хранит старую обиду на худрука очень известного театра. Сюрприз: театр в центре уголовного дела, идут обыски. Только боец из красного угла желает уничтожить театр целиком – а политику из синего угла это не нравится: он любит современное искусство и любит с ним играть.

В ходе матча калечат судьбы людей, мучают их в тюрьмах, плюют на закон. Есть журналисты и адвокаты, которые помогают довести это безобразие до какого-то хорошего конца. Оба бойца проиграли, матч окончен, зал пустеет.

Вот только ринг никуда не денется. Когда институты правосудия сломаны, а вместо закона – клиентела и «понятия», «война за ведро» будет повторяться снова и снова.

Вопрос в том, что станет этим ведром в следующий раз.

post post scriptum[6]

Вы – генерал Следственного комитета. Заслуженный, уважемый человек. У вас награды, большие фуршеты, громкие слова, решительные действия. Вам хорошо в ваших погонах, они не тяжелят вас.

У вас есть дочка – взрослая уже, но капризная, как все блондинки, мать их так. Дочка приходит к вам с необычной просьбой о подарке на день рождения: она хочет на первый ряд на известную постановку в театр имени Шевченко. Вы спрашиваете, зачем такой умнице и красавице хохлы. Шевченко умер сто пятьдесят лет назад, папа, говорит дочка, а театр хороший, там современные постановки. Вы соглашаетесь, но она требует, чтобы и вы пошли с ней. На самом деле втайне дочка надеется, что вы после спектакля немного измените свои взгляды и с вами за столом по вечерам станет менее душно. Надеется она напрасно, но безумству храбрых поем мы песню.

И вот вы с трудом влезаете в свой старый черный костюм, надеваете бордовый галстук, идете в театр и садитесь на первый ряд. Вы уже не очень довольны, потому что голодны, а в буфете наливают, но вместо еды – одни десерты. Вы успокаиваете себя, что спектакль продлится, должно быть, недолго, вы можете немного поспать, а пожрать – потом.

Но нет, проходит час, второй, на сцене бегают, пляшут, дрыгают ногами, бьют вам в лицо белым светом, играет странная, сатанинская музыка, по дисплею наверху бегают субтитры, но голову задирать лень, поэтому вы перестаете заморачиваться. В животе уже прямо урчит, вы недовольно мнетесь, уже и задница устала сидеть, стулья такие неудобные, пиздец, может, им производителя посоветовать, есть же нормальные производители?

Но тут у вас вообще всё вылетает из головы, потому что на сцене вы видите это.

Актер в полицейской форме начинает танцевать. Дрыгает ногами, руками, задницей, палочкой машет. Ну ладно, думаете, какой-то странный перформанс, скоро закончится.

Но нет. Он снимает фуражку и под радостные вопли возбужденного охлоса бросает ее в зал. Потом медленно начинает расстегивать форму, качая бедрами под возмутительно бахающий западный шлягер. Под рубашкой показывается волосатая грудь и полосатая майка. Лже-полицейский хватает себя ладонями за грудь и начинает совершать вращательные движения, крутя головой и бедрами. При этом он подпевает в такт певице.

Вы чувствуете тревогу и какое-то странное волнение. Оно беспокоит вас. Потом вы решаете наконец, когда вслед за фуражкой в зал летит сорочка под восторженные крики публики (и вашей собственной дочери, с ужасом понимаете вы), что с вас достаточно, и выходите из зала в коридор – как думаете вы, продышаться.

Но быстро приходит понимание: в театре оскорбляют правоохранительные органы и пропагандируют гейские игрища, всякие непотребства!

Вы идете на улицу курить, но поскальзываетесь на полу (вы очень неаккуратны, несмотря на надпись «Скользко») и с размаху падаете лицом в плитку. Потом вы кое-как приподнимаетесь – и видите лица сотрудников и зрителей, которые тоже вышли подышать. Они обеспокоены, но вам кажется, что все над вами смеются. Даже фигура человека на стене подписана именем известного режиссера как-то с ухмылкой.

Короче говоря, вечер не задался, жизнь какая-то тупиковая, и пусть уж тогда плохо станет не только вам.

Вы вызываете подчиненного, который всё еще торчит на дежурстве и ненавидит всё на свете, включая вас, но скуку он пока ненавидит больше, так что берет под козырек и делает, что надо, чтобы запустить следственную проверку, а потом сделать обыски по нужным адресам – вы пока их не знаете, но адреса быстро найдутся.

Вы кладете трубку и смотрите в зеркало на свое отражение. Вы улыбаетесь – своей несвободе.

А потом открываете ссылку с погодой в браузере, чтобы узнать, каким будет лето.

2020–2021

Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить моих наставниц – Марину Степнову и Майю Кучерскую, благодаря которым я и сотни писателей научились облекать речь в текст. Отдельное спасибо Марине Степновой за то, что подала мысль заняться романом о российском суде, помогала советом и конструктивной критикой и поддерживала во время работы над книгой.

Благодарю Юрия Лысенко, адвоката Юрия Итина, за ценную информацию о реальном ходе «театрального дела», которая помогла в работе над книгой.

Благодарность Валерию Печейкину за некоторые подробности театральной жизни и личный взгляд на «театральное дело».

Благодарю редактора Алексея Портнова за тонкую, вдумчивую, заботливую редактуру, благодаря которой книга подсушилась и нарастила мускулы. Наша совместная работа многому меня научила.

Отдельная благодарность Елене Данииловне Шубиной за то, что поверила в эту книгу и в мои (скромные) писательские способности.

Теперь очередь за друзьями.

Спасибо Вере Богдановой за взаимную поддержку и совет дебютанту.

Спасибо Юле Ореховой из Челябинска и всем друзьям за проведенное вместе время, которое помогло не сойти с ума от работы над книгой и новостей за эти два года.

Спасибо Людмиле Гриневой, что поверила однажды, что у пятиклассника, который принес ей сказку про похищенную из дневника оценку, есть какой-то потенциал. Жаль, что не могу вам показать эту книгу лично. Уже четырнадцать лет как не могу.

Спасибо маме с папой, что не разочаровались в сыне и поддержали даже такую его безумную идею, как пойти в литературу.

Маме отдельное спасибо, что прислушалась и смогла увидеть некоторые вещи под новым углом.

Спасибо и тебе, дорогой читатель, что дочитал эту книгу до конца.

Цитаты

В книге использованы отрывки из мемуаров Алексея Малобродского «Следствие разберется» (М.: АСТ, 2020).

Цитируются песни:

«Nouvelle Vague» – «Simple Russian girl»;

«The Lumineers» – «Ophelia».

Приводятся отрывки из спектаклей «Отморозки» и «История солдата» «Седьмой студии».

Образ и история Димы вдохновлены историей судьи Дмитрия Новикова из Сочи.

Отдельные эпизоды навеяны репортажами автора для «Новой газеты».

Источники и литература

Кирилл Титаев, Мария Шклярук, Элла Панеях. Траектория уголовного дела: институциональный анализ. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2018.

Арина Дмитриева, Вадим Волков, Кирилл Титаев, Михаил Поздняков. Российские судьи: социологическое исследование профессии. – СПб.: Норма, 2015.

Андрей Солдатов, Ирина Бороган. Новое дворянство: Очерки истории ФСБ. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2012.

Алексей Федяров. Невиновные под следствием. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

Алексей Малобродский. Следствие разберется. Хроники «театрального дела». – М.: АСТ, 2020.

Кирилл Титаев, Мария Шклярук. Российский следователь: 12 эмпирических фактов. – URL: https://enforce.spb.ru/products/papers/6598-12

Журнал «Театр» № 32, 2017. – URL: http://oteatre.info/issues/ 2017-32/

Госкорпорация «Правосудие». – Проект. медиа[7], 2019: https://www.proekt.media/research/nezavisimost-sudey/

Егор Сковорода. Судовой журнал. – Медиазона[8], 2015: https://zona.media/article/2015/15/01/secretary

Примечания

1

Мусорное пятно [в океане] (англ.).

2

Да, верно. Так что же такое «мусорное пятно» и где оно находится? Когда оно было обнаружено?

3

Жутковатый. (англ.)

4

Посмотрим. (англ.)

5

Чем всё закончилось.

В смысле – закончилось у нас; в реальности закончилось хуже, но это вы и так знаете.

6

С чего всё началось.

Чтобы вы увидели, успокоились и закрыли книжку – ну, или начали читать с начала, за что я вам был бы очень благодарен.

7

Внесен Минюстом в реестр организаций, исполняющих функции иностранного агента.

8

Внесена Минюстом в реестр организаций, исполняющих функции иностранного агента.

Content

Сергей Лебеденко
(не)свобода

Примечания