Ти Джей Клун

Под шепчущей дверью

© Солнцева О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается Эрику

Надеюсь, ты проснулся в каком-нибудь интересном месте.

Автор предупреждает

В этой истории исследуются жизнь и любовь, равно как потеря и горе.

Речь здесь идет о разных видах смерти – тихой смерти, внезапной смерти, самоубийстве.

Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Глава 1

Патрисия плакала.

Уоллес Прайс ненавидел, когда люди плачут.

Неважно, делают они это тихо, громко или же рыдания сотрясают их с головы до ног.

Слезы бесполезны и лишь отсрочивают неизбежное.

– Как вы узнали? – спросила она. Ее щеки были мокрыми, и она потянулась к коробке с бумажными салфетками. Гримасу на его лице она не заметила. И это, вероятно, было к лучшему.

– А как я мог не узнать? – Он скрестил руки на дубовом столе, офисное кресло скрипнуло, когда он устраивался на нем для лицезрения того, что, как он был уверен, обернется неубедительным спектаклем. При этом он старался не обращать внимания на вонь хлорки и средства для чистки стекол. Ночная уборщица, вероятно, что-то пролила в его кабинете, и амбре было сильным и приторным. Уоллес отметил для себя, что следует уведомить всех, что он крайне чувствителен к запахам и не способен работать в подобных условиях. Прямо-таки варварских.

Жалюзи на окнах были плотно закрыты и не пропускали полуденного солнца, кондиционер работал во всю свою мощь, и это держало Уоллеса в тонусе. Три года назад кто-то попросил выставить термостат на двадцать градусов. И он только рассмеялся в ответ. Тепло – основа лени. Когда тебе холодно, ты не можешь не двигаться.

Его фирма работала как хорошо смазанный механизм, продуктивный и самодостаточный, ни в чем не испытывающий нужды – то есть именно так, как любил Уоллес. Он не достиг бы подобного результата, если бы ему приходилось контролировать каждого сотрудника. Хотя, разумеется, он пристально следил за всеми и вся, и его подчиненные знали, что им необходимо работать так, будто от этого зависит их жизнь. Клиенты были для него самыми главными людьми на свете. И когда он велел прыгать, то ожидал, что все, для чьих ушей это предназначено, будут прыгать, не задавая неуместных вопросов вроде как высоко?

Он вернулся мыслями к Патрисии. Механизм сломался, и хотя никто не безупречен, Уоллесу необходимо было заменить неисправную деталь на новую. Он вложил слишком много сил в свое дело и не мог допустить, чтобы где-то случился сбой. Прошедший год был самым удачным в истории фирмы. А нынешний должен оказаться еще лучше. Неважно, в каком состоянии пребывает мир: всегда есть на кого подать в суд.

Патрисия высморкалась.

– Я не думала, что это имеет для вас какое-то значение.

Он посмотрел на нее:

– Почему вы так решили?

Патрисия слабо улыбнулась:

– Вы не такой человек.

Он рассердился. Как смеет она говорить нечто подобное, особенно своему боссу? Десять лет назад, когда она проходила собеседование на должность младшего юриста, он не думал, что одобрение ее кандидатуры вот так аукнется ему. Она была девушкой жизнерадостной, и Уоллес не сомневался, что со временем это ее качество поблекнет, она поймет, что юридическая фирма – не то место, где можно радоваться жизни. Как же он ошибался.

– Конечно, я…

– В последнее время мне приходилось трудно, – сказала она так, будто он молчал. – Я пыталась держать все в себе, но от вас же ничего не скроешь.

– Вот именно, – отозвался он, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. Чем скорее он покончит с этим, тем лучше будет для них обоих. Патрисия в конце концов согласится с ним. – А теперь, если бы вы…

– А вам не все равно, – упорно продолжала она. – Я знаю это. Поняла в тот самый момент, когда вы в прошлом месяце подарили мне на день рождения такой красивый букет. Я поняла, что вы пытались этим сказать. Что вы цените меня. А я, в свою очередь, ценю вас, мистер Прайс.

До него не доходило, о чем она. Он ничего ей не дарил. Должно быть, это сделала его помощница. А сам он собирался только переговорить с Патрисией. И в цветах не было нужды. Зачем? Поначалу они красивые, но потом умирают, листья и лепестки сморщиваются и засыхают; если цветов не дарить, всего этого мусора не будет. Подумав об этом, он взял свою невероятно дорогую авторучку и написал записку-напоминание (ИДЕЯ ДЛЯ РАССЫЛКИ: РАСТЕНИЯ – ЭТО УЖАСНО, ОНИ НИКОМУ НЕ НУЖНЫ). Не поднимая глаз, он произнес:

– Я вовсе не пытался…

– Кайла уволили два месяца назад, – сказала она, и у него ушло больше, чем он готов был признать, времени на то, чтобы сообразить, о ком она говорит. Кайл был ее мужем. Уоллес виделся с ним на одном корпоративном мероприятии. Кайл был изрядно нетрезв, поскольку с удовольствием налегал на шампанское, которым «Мур, Прайс, Хернандес & Уортингтон» поила сотрудников и гостей по поводу завершения еще одного удачного года. Кайл, с пылающим от выпивки лицом, потчевал собравшихся какой-то длинной историей, смысла которой Уоллес и не пытался уловить, тем более что Кайл, по всей видимости, считал способность говорить громко и с преувеличениями необходимым качеством рассказчика.

– Мне очень жаль, – холодно бросил он, перекладывая с места на место телефон. – Но мне кажется, мы должны сосредоточиться на деле…

– У него не получается найти другую работу, – пожаловалась Патрисия, комкая одну салфетку и беря другую. Она вытерла глаза, макияж размазался по лицу. – И это случилось в самое неподходящее время. Наш сын летом женится, и мы должны оплатить половину свадьбы. Не знаю, как мы с этим справимся, но что-нибудь да придумаем. Как и всегда. Это просто еще один ухаб на нашей многотрудной дороге.

– Примите мои поздравления, – ответил Уоллес. Он понятия не имел, что у нее есть дети, поскольку не вникал в личную жизнь своих сотрудников. Дети отвлекали от работы, и ему это не нравилось. Из-за них работники тратили уйму времени на всяческие утренники и болезни, так что коллегам приходилось подменять их. И раз уж, по утверждению отдела кадров, он был не вправе требовать от них безбрачия («Вы не можете сказать им, чтобы они просто завели собаку, мистер Прайс!»), то он часто имел дело с матерями и отцами, которые отпрашивались с работы ради того, чтобы прислушиваться к рвотным позывам детей или внимать визгливым песенкам о причудливой форме облаков и прочей бессмыслице.

Патрисия снова громко высморкалась, и от этого протяжного и невыносимо влажного звука у него по коже побежали мурашки.

– А кроме того, у нас есть дочь. Я думала, у нее нет цели в жизни и она кончит тем, что заведет десяток хорьков, но потом фирма любезно предложила ей стипендию, и она наконец определилась. Бизнес-школа – подумать только. Разве это не замечательно?

Он искоса взглянул на нее. Надо будет поговорить с партнерами. Он не знал, что они раздают стипендии. Да, они занимаются благотворительностью, но это сполна окупается налоговыми льготами. Он не понимал, какую отдачу можно получить от предоставления стипендии для обучения в столь нелепом заведении, как бизнес-школа, даже если это позволяет снизить налоговую базу. Дочь Патрисии захочет, вероятно, совершить нечто идиотское – открыть, например, ресторан или какую-нибудь некоммерческую организацию.

– Думаю, у нас с вами разные представления о том, что замечательно, а что нет.

Она кивнула, но он не думал, что она услышала его.

– Эта работа очень важна для меня, особенно сейчас. Мы здесь как одна большая семья. Поддерживаем друг друга, и я вряд ли достигла бы чего-то без этой поддержки. И вот вы почувствовали, что у меня неприятности, и пригласили сюда, чтобы я могла выговориться, и это значит для меня больше, чем вы можете себе представить. Мне плевать, что о вас говорят, мистер Прайс. Вы хороший человек.

И что, интересно, это значит?

– И что обо мне говорят?

Она побледнела.

– О, ничего плохого. Сами знаете. Вы основали эту фирму. Ваше имя значится на фирменном бланке. И это… потрясающе.

Уоллес расслабился. Ему стало лучше.

– Да, ну, я полагаю…

– То есть да, кое-кто утверждает, что вы можете быть холодным и расчетливым, и если не получаете немедленно, чего хотите, то так сильно повышаете голос, что всем становится страшно, но эти люди не чувствуют вас так, как чувствую я. Я знаю, что за фасадом дорогих костюмов скрывается отзывчивый человек.

– За фасадом, – повторил за ней он, довольный тем, что она восхищается его чувством стиля. Его костюмы действительно были роскошными. Самыми лучшими. Вот почему памятка для новых сотрудников включала детальный список «правильной», по его мнению, одежды. Хотя он не требовал, чтобы все одевались в дизайнерские вещи (особенно учитывая кредиты, взятые на обучение), но все же, если кто-то носил одежду, несомненно, приобретенную на распродажах, его неминуемо ждал разговор о необходимости выглядеть достойно.

– Вы жесткий снаружи, но внутри вы маршмеллоу, – заявила она.

Его никто еще так не обижал.

– Миссис Райан…

– Пожалуйста, зовите меня Патрисией. Я много раз просила вас об этом.

Да, так оно и было.

– Миссис Райан, – твердо сказал он. – Я радуюсь вашей высокой оценке моей персоны, но мне кажется, нам есть что еще обсудить.

– Верно, – поспешила ответить она. – Конечно. Я знаю, вы не любите, когда вас хвалят. Обещаю, что не буду больше говорить вам комплименты. Мы ведь, в конце-то концов, встретились не для того, чтобы обсуждать вас.

Он почувствовал облегчение.

– Вот именно.

Губы у нее дрожали.

– Мы разговариваем обо мне и о том, что в последнее время мне приходится очень трудно. Вот почему вы вызвали меня к себе после того, как застали плачущей в кладовке.

Он подумал тогда, что она делает там инвентаризацию и у нее аллергия на пыль.

– Думаю, нам нужно перейти к…

– Кайл не прикасается ко мне, – прошептала она. – Вот уже несколько лет я не ощущаю его рук на своем теле. Я говорю себе, что такое бывает, если люди живут вместе очень долго, но боюсь, причина не только в этом.

Он вздрогнул.

– Не уверен, что допустимо…

– Знаю! – воскликнула она. – Это абсолютно недопустимо! Знаю, я работала по семьдесят часов в неделю, но разве это так уж много – просить мужа выполнять свой супружеский долг? Мы же клялись делать это.

Какой ужасной должна была быть их свадьба. Они наверняка праздновали ее в «Холидей Инн». Нет. Хуже того. В «Холидей Инн Экспресс». Он содрогнулся от этой мысли. Вне всяких сомнений, там было и караоке. Судя по тому, что он помнил о Кайле (а помнил он совсем немного), тот, скорее всего, пел мешанину из «Джорни» и «Уайтснейк», время от времени делая глоток того, что называл пивасиком.

– Но я не возражаю против сверхурочных, – гнула свое она. – Это часть работы. Я знала об этом, когда вы нанимали меня.

Ага! Лазейка!

– Кстати, если говорить о найме…

– Моя дочь сделала пирсинг в носу, – грустно покачала головой Патрисия. – И стала похожа на быка. Моя маленькая девочка хочет, чтобы за ней гонялся матадор и втыкал в нее всякие ужасные штуковины.

– Черт побери, – пробормотал Уоллес, проводя рукой по лицу. У него нет времени на все это. Через полчаса начнется собрание, к которому еще надо подготовиться.

– Знаю! – снова воскликнула Патрисия. – Кайл сказал, что это – составляющая взросления. И что мы должны позволить ей расправить крылья и совершить свои собственные ошибки. Но я и подумать не могла, что она вденет в нос это проклятое кольцо! И даже не спрашивайте меня о сыне.

– О'кей, – согласился Уоллес. – Не буду.

– Он хочет, чтобы еду на свадьбу поставляла «Эпплбиз»! «Эпплбиз».

Во взгляде Уоллеса застыл ужас. Он не знал, что склонность к организации преотвратных свадеб передается по наследству.

Патрисия яростно кивнула:

– Будто мы можем позволить себе это. Деньги не растут на деревьях! Мы сделали все, чтобы дать нашим детям представление о том, что такое финансы, но когда ты молод, подобные вещи доходят до тебя с большим трудом. А теперь его невеста беременна, и он ждет помощи от нас. – Она театрально вздохнула. – Утром я способна встать с постели исключительно потому, что знаю: я приду сюда и… спрячусь от моих проблем.

Он почувствовал какое-то странное шевеление в груди и потер ее. Похоже на изжогу. Не надо было есть чили.

– Я рад, что мы являемся для вас убежищем, но попросил вас о встрече не поэтому.

Она шмыгнула носом.

– О? – И снова улыбнулась. На этот раз еще радостнее. – А в чем же тогда дело, мистер Прайс?

Он сказал:

– Вы уволены.

Она моргнула.

Он ждал. Теперь до нее, несомненно, дошли его слова, и он сможет вернуться к работе.

Она огляделась вокруг, смущенно улыбаясь.

– Это какое-то реалити-шоу? – наконец рассмеялась она, и на ее лице появилась тень прежнего радостного возбуждения, которое, как он считал, давно уже должно было улетучиться. – Меня снимает скрытая камера? Сейчас кто-нибудь откуда-нибудь выскочит с криком сюрприз? И как называется шоу? Вы уволены, но это неправда?

– Очень в этом сомневаюсь, – ответил Уоллес. – Я не давал разрешения на съемку. – Он взглянул на сумочку на ее коленях. – И на запись тоже.

Ее улыбка слегка поблекла.

– Тогда я ничего не понимаю. Что вы хотите сказать?

– Я не знаю, как выразиться еще точнее, миссис Райан. С сегодняшнего дня вы больше не являетесь сотрудницей компании «Мур, Прайс, Хернандес & Уортингтон». Когда вы выйдете отсюда, охранники позволят вам собрать ваши вещи и выпроводят из здания. Отдел кадров в самом скором времени даст вам подписать заявление о… да как же это называется? – Он пролистал лежащие на столе бумаги. – Ах да. О пособии по безработице. Ведь даже будучи безработной, вы сможете присосаться к груди государства за счет уплаченных мною налогов. – Он покачал головой. – Так что в некотором смысле я продолжу платить вам. Хотя и немного. И не за работу. Потому что вы здесь больше не работаете.

Она больше не улыбалась.

– Я… что?

– Вы уволены, – медленно проговорил он, не понимая, почему ей так трудно понять очевидное.

– Почему? – требовательно вопросила она.

Теперь они наконец-то вступили в диалог. Отвечать на вопросы почему? было коньком Уоллеса. Ничего, кроме фактов.

– Из-за экспертного заключения по делу Кортаро. Вы предоставили его спустя два часа после дедлайна. И оно было принято лишь потому, что судья Смит был кое-чем обязан мне, и даже это удалось мне с большим трудом. Я был вынужден напомнить ему, что видел его и его любовницу-няню в… впрочем, это неважно. Вы могли лишить фирму нескольких тысяч долларов, не говоря уже об ущербе, который был бы нанесен нашему клиенту. Такие ошибки не прощают. Я благодарен вам за годы преданной работы в «Мур, Прайс, Хернандес & Уортингтон», но, боюсь, в ваших услугах мы больше не нуждаемся.

Она резко встала, кресло проскрипело по твердому деревянному полу.

– Я не опоздала с заключением.

– Опоздали, – спокойно возразил Уоллес. – Могу показать вам временную метку, сделанную в канцелярии, если вы того пожелаете. – Он постучал пальцами по лежащей на столе папке.

Ее глаза сузились. Но, по крайней мере, она больше не плакала. А с гневом Уоллес умел справляться. В его первый день в юридической школе ему сказали, что, хотя юристы и необходимы для функционирования общества, они, тем не менее, всегда вызывают чей-то гнев.

– Даже если я и предоставила его с опозданием, то такое произошло впервые за все годы моей работы здесь. В первый и в последний раз.

– И теперь вы можете расслабиться и не бояться, что нечто подобное повторится, – сказал Уоллес. – Потому что вы здесь больше не работаете.

– Но… но как же мой муж? И мой сын? И моя дочь?!

– Ах да. Я рад, что вы затронули эту тему. Если мы платили вашей дочери стипендию, теперь мы ее, разумеется, аннулируем. – Он нажал кнопку на телефоне на столе. – Ширли? Отметь для отдела кадров, что дочь миссис Райан не получит больше от нас никаких денег. Я не знаю, как это делается, но уверен: они должны заполнить какую-то форму, которую я потом подпишу. Займись этим немедленно.

Раздался голос его помощницы:

– Хорошо, мистер Прайс.

Он посмотрел на свою бывшую сотрудницу.

– Вот так. Понятно? Все учтено. А теперь, прежде чем вы уйдете, я хотел бы напомнить вам, что мы профессионалы. Вам нет нужды кричать, или кидаться вещами, или угрожать, потому что это, вне всякого сомнения, будет классифицировано как тяжкое преступление. И пожалуйста, если можно, забирая свои вещи, не прихватите чего-нибудь, принадлежащего фирме. Заменившая вас сотрудница приступит к работе в понедельник, и мне будет очень неприятно, если в ее распоряжении не окажется степлера или держателя для клейкой ленты. Хотя, разумеется, вы унесете с собой все безделушки, накопившиеся на вашем столе за то время, что вы работали у нас. – Он взял в руку мячик для снятия стресса с логотипом фирмы. – Они просто замечательные, верно? Помню, вы получили такой мячик по случаю семилетней годовщины вашей работы здесь. Возьмите его с моего благословения. Мне кажется, он вам пригодится.

– Так вы это серьезно, – прошептала она.

– Я серьезен, как сердечный приступ. А теперь, с вашего позволения, я должен буду…

– Вы… вы… вы чудовище! – закричала она. – Я требую от вас извинений!

Еще бы она их не требовала.

– Извинения предполагали бы, что я сделал что-то неправильное. А это не так. Если уж на то пошло, это вам следует извиниться передо мной.

Ее ответный вопль не был похож на извинение.

Уоллес, сохраняя хладнокровие, снова нажал на кнопку телефона.

– Ширли? Охранники пришли?

– Да, мистер Прайс.

– Хорошо. Пусть скорее идут сюда, пока в мою голову не полетело что-нибудь тяжелое.

Уоллес Прайс в последний раз видел Патрисию Райан, когда ее, лягающуюся, и визжащую, и совершенно игнорирующую его предупреждение о преступных действиях, тащил прочь амбал по имени Джеральдо. Он был невольно впечатлен тем, что миссис Райан настойчиво угрожала засунуть то, что она называла раскаленной кочергой, ему в горло, чтобы эта самая кочерга – по ее словам – проткнула его тело сверху донизу и у него случилась бы смертельная агония.

– Вам повезет! – крикнул он от двери, зная, что его слышат все работающие на этаже. Он хотел, чтобы они знали: ему это небезразлично. – Дверь закрывается, окно открывается, и все такое. – Двери лифта сомкнулись, и ее приступ ярости остался за ними.

– Ох, – вздохнул Уоллес. – Так-то оно лучше. Возвращайтесь к работе, все. Нечего бездельничать только потому, что сегодня пятница.

И все мгновенно зашевелились.

Прекрасно. Механизм снова заработал – четко и слаженно.

Он вернулся к себе в кабинет и закрыл за собой дверь.

В тот день он вспомнил о Патрисии всего один раз – когда получил письмо от начальницы отдела кадров, где она сообщала, что займется вопросом о стипендии. Изжога возвратилась, но в этом не было ничего страшного. По пути домой он заедет в аптеку и купит нужное лекарство. И больше он о Патрисии Райан не думал. Только вперед, сказал он себе, перемещая письмо в папку ЖАЛОБЫ СОТРУДНИКОВ.

Только вперед.

Ему стало лучше. По крайней мере, в груди было спокойно.

На следующей неделе приступит к работе новая сотрудница, и он доведет до ее сведения, что не потерпит ее ошибок. Лучше уж с самого начала внушить страх, чем разбираться с последствиями некомпетентности позже.

* * *

Но ему не выпало такой возможности.

Потому что спустя два дня Уоллес Прайс умер.

Глава 2

Народу на его похороны собралось немного. Уоллес был недоволен этим. У него не было четкого представления о том, как он попал туда. Какое-то мгновение он смотрел на свое тело. А потом моргнул и обнаружил, что стоит перед церковью, двери которой распахнуты, а колокола звонят. Бросающаяся в глаза табличка, гласившая ПАМЯТИ УОЛЛЕСА ПРАЙСА, только запутывала. Честно говоря, эта табличка ему не нравилась. Совсем не нравилась. Может, кто-то в церкви объяснит ему, что, черт побери, здесь происходит?

Он сел на скамью неподалеку от входа. Церковь совмещала в себе все, что он ненавидел: она была претенциозной, с большими витражами и несколькими изображениями Иисуса в разных позах, свидетельствующих о боли и страдании, его руки были прибиты к кресту, сделанному, похоже, из камня. Уоллеса ужаснуло, что никто, собственно, не возражал против лицезрения предсмертных судорог Христа. Нет, он никогда не поймет религию.

Он стал ждать, когда в церкви наберется побольше людей. Табличка у алтаря гласила, что панихида начнется ровно в девять. Судя по часам на стене (еще один Иисус с руками-стрелками, что, видимо, должно напоминать о том, что единственный сын Бога был акробатом), сейчас без пяти девять, а в церкви присутствовали всего шесть человек.

Он знал пятерых из них.

Первой была его бывшая жена. Их развод оказался делом трудным, полным беспочвенных взаимных обвинений, так что адвокаты с трудом удерживали супругов, сидящих за столом напротив друг друга, от гневных выкриков. После развода она перебралась на противоположный конец страны, чтобы оказаться подальше от него. И он не винил ее в этом.

Почти.

Она не плакала. И это по не вполне понятной ему причине раздражало его. Разве ей не полагалось всхлипывать?

Второй, третьей и четвертой известными ему персонами были его партнеры по юридической фирме «Мур, Прайс, Хернандес & Уортингтон». Он ожидал, что к ним присоединятся другие сотрудники фирмы, учитывая то обстоятельство, что «МПХ&У» двадцать лет назад начала с работы в гараже, но со временем выросла в одну из самых влиятельных фирм штата. Он думал, что здесь появится хотя бы его помощница Ширли – с разводами макияжа на лице и зажатым в кулаке носовым платочком, – причитающая, что не знает, как ей теперь жить и работать без него.

Ширли в церкви не было. Он сосредоточенно высматривал ее, отчаянно желая ее появления. Она должна была стенать, что это несправедливо, что ей просто необходим босс вроде Уоллеса, не позволяющий ей сбиться с пути истинного. Но она так и не пришла, и в глубине его сознания затрепыхалось беспокойство.

Партнеры собрались неподалеку от входа, рядом со скамейкой, на которой сидел Уоллес, и тихо разговаривали между собой. Прайс оставил попытки дать им знать, что он все еще здесь – сидит прямо перед ними. Они не видели его. И не слышали.

– Печальный день, – сказал Мур.

– Очень печальный, – согласился Хернандес.

– Худший из всех дней, – подытожил Уортингтон. – Бедная Ширли – плохо же ей пришлось, когда она обнаружила его тело.

Партнеры замолкли и обратили взгляды на переднюю часть церкви и почтительно наклонили головы, когда Наоми, в свою очередь, посмотрела на них. Она криво улыбнулась им и снова повернулась к алтарю.

А потом:

– Заставляет задуматься, – произнес Мур.

– Что правда, то правда, – согласился Хернандес.

– Воистину так, – подытожил Уортингтон. – Заставляет задуматься об очень и очень многом.

– Ты ни разу в жизни не высказал ни одной оригинальной мысли, – попрекнул его про себя Уоллес.

Партнеры опять на какое-то время замолкли, и Уоллес не сомневался, что они погрузились в отрадные воспоминания о нем. С минуты на минуту они начнут делиться ими, станут по очереди рассказывать короткие истории о человеке, которого знали половину своей жизни, о том влиянии, которое он оказал на них.

Может, они даже уронят слезу или две. Он надеялся на это.

– Он был засранцем, – наконец выдал Мур.

– Большим засранцем, – согласился Хернандес.

– Сущим засранцем, – подытожил Уортингтон.

И они рассмеялись приглушенным смехом, стараясь не допустить, чтобы его отразило эхо. Уоллес был шокирован по двум причинам. Во-первых, он очень сомневался, что в церкви позволено смеяться, особенно во время заупокойной службы. Он думал, что это против правил. Впрочем, он не был в церкви вот уже несколько десятилетий, и, возможно, эти правила давно изменились. А во-вторых, с какой это стати они называют его засранцем? Их почему-то не поразила молния, и это расстроило его.

– Покарай их! – крикнул он, подняв глаза к потолку. – Покарай их прямо… сейчас… – взмолился он, но быстро замолчал. Почему его слова не сопроводило эхо?

Мур, по всей видимости, решивший, что с него довольно горевать, спросил:

– А вы, ребята, смотрели вчера игру? Родригес был в прекрасной форме. Не могу поверить, что судья…

И они куда-то направились, разговаривая о спорте, словно их бывший партнер не лежал в красном вишневом гробу за семь тысяч долларов в дальнем конце церкви – руки сложены на груди, кожа бледная, глаза закрыты.

Уоллес, сжав челюсти, решительно обратил взгляд вперед. Они все вместе учились в юридической школе и сразу после ее окончания решили, к ужасу родителей, основать собственную фирму. Они, молодые идеалисты, были друзьями. Но со временем их дружба переросла в нечто большее: они стали коллегами, что имело гораздо большее значение для Уоллеса. У него не было времени на друзей. Они были не нужны ему. У него была работа, которой он занимался на тринадцатом этаже самого высокого небоскреба в городе: импортная офисная мебель и слишком большая квартира, где он проводил совсем немного времени. Все это у него было, а теперь…

Ладно.

По крайней мере, его гроб был дорогим; впрочем, он старался не смотреть на него.

Пятого человека в церкви он не узнал. Это была молодая женщина с коротко стриженными, взъерошенными черными волосами. С темными глазами над тонким, слегка вздернутым носом и бледными губами. В ушах в проникающем сквозь окна солнечном свете поблескивали сережки-гвоздики. Одета она была в элегантный черный костюм в тонкую полоску, и на ней был ярко-красный галстук. Агрессивный такой галстук. Агрессивней некуда. Уоллесу он понравился. Все его галстуки тоже были агрессивными. Нет, в данный момент на нем такого галстука не было. Видимо, после смерти ты остаешься в той одежде, в которой преставился. И ему не повезло умереть в своем офисе в воскресенье. Он пришел туда, чтобы подготовиться к следующей неделе, в спортивном костюме, старой майке с изображением «Роллинг Стоунз» и шлепанцах, поскольку знал, что в офисе никого не будет. И, к сожалению, именно эти вещи были на нем сейчас.

Женщина посмотрела в его сторону, словно услышала его. Он не знал, кто она такая, но предполагал, что каким-то образом повлиял на ее жизнь, раз уж она здесь. Может, она была его благодарной клиенткой… Со временем клиенты начинали восприниматься им как единая безликая масса. Возможно, он подал от ее имени иск крупной компании за слишком горячий кофе, или за домогательства, или за что-то еще, и она получила большую компенсацию. Разумеется, она была благодарна ему. А кто бы не был?

Мур, Хернандес и Уортингтон, похоже, милостиво решили оставить разговор на спортивные темы и прошли мимо Уоллеса, практически не глядя на него, и направились в глубь церкви с самыми серьезными выражениями на лицах. Не обратив никакого внимания на молодую женщину в костюме, они остановились рядом с Наоми и по очереди принесли ей свои соболезнования. Она кивнула каждому из них. Уоллес ждал, что она вот-вот разразится слезами – плотина явно была готова прорваться.

Потом партнеры постояли у гроба, низко склонив головы. Чувство неловкости, наполнявшее Уоллеса с того момента, как он обнаружил, что находится перед церковью, усилилось, стало еще более ужасным и неуместным. Вот он сидит в задней части церкви и смотрит на себя, лежащего в гробу, который стоит в передней ее части. Уоллес не считал себя красивым мужчиной. Он был слишком высоким, слишком нескладным, скулы резко выступали на бледном худом лице. Однажды на корпоративе по случаю Хеллоуина присутствующим там ребятишкам очень понравился его костюм, и один смелый отрок сказал, что он вылитый Мрачный Жнец, только косы не хватает.

Но на нем не было маскарадного костюма.

Он изучал себя с того места, на котором сидел, пока партнеры топтались вокруг гроба, и ужасное ощущение, что происходит нечто неправильное, грозило поглотить его. Тело было обряжено в один из его лучших костюмов – в двойку из шелковистой шерстяной ткани от Тома Форда. Он хорошо сидел на костлявом теле и подчеркивал зеленые глаза. Справедливости ради надо заметить, что сейчас костюм не льстил ему – ведь его глаза были закрыты, а щеки так сильно нарумянены, что он казался скорее куртизанкой, чем высококлассным юристом. Лоб у него был странно бледным, а короткие темные волосы были зачесаны назад и влажно поблескивали в свете ламп.

Наконец партнеры сели на скамью по другую сторону прохода от Наоми, их глаза были сухи.

Открылась дверь, Уоллес повернулся и увидел священника (которого также не узнал, отчего снова почувствовал некий диссонанс, грузом лежащий на груди, и его снова посетило чувство неправильности происходящего). Священник прошел через притвор, одеяние на нем было столь же нелепым, как и церковь. Он пару раз моргнул, словно не мог поверить, что церковь почти пуста. Потом, оттянув рукав, посмотрел на часы, покачал головой и в конце концов одарил присутствующих тихой улыбкой. Мимо Уоллеса он прошел, не заметив его.

– Прекрасно, – сказал ему вслед Уоллес. – Уверен, ты чувствуешь себя большой шишкой. Ничего удивительного, что организованная религия находится в столь плачевном состоянии.

Священник остановился рядом с Наоми, взял ее руку в свою и мягко произнес банальные соболезнования: сказал, что очень сожалеет о ее потере, что пути Господни неисповедимы и что, хотя мы не всегда понимаем Его замысел, тем не менее он существует и эта смерть – часть его.

Наоми ответила:

– О, я не сомневаюсь в этом, святой отец. Но давайте опустим все это мумбо-юмбо и приступим к делу. Он должен быть похоронен через два часа, а я должна успеть на дневной рейс.

Уоллес закатил глаза.

– Боже, Наоми. А как насчет того, чтобы выказать хоть какое-то уважение? Ты же в церкви. – А я мертв, хотелось добавить ему, но он не сделал этого, потому что тогда происходящее стало бы реальностью, а оно никак не могло быть таковой. Не могло, и все тут.

Священник кивнул:

– Разумеется. – Он похлопал ее по руке и подошел к скамьям, на которых сидели партнеры. – Я сожалею о вашей потере. Пути Господни неисповедимы…

– Конечно, – сказал Мур.

– Совершенно неисповедимы, – согласился Хернандес.

– Ох уж это руководство и его планы, – подытожил Уортингтон.

Женщина – незнакомка – фыркнула и покачала головой.

Уоллес посмотрел на нее.

Священник подошел к гробу и склонил голову.

Перед смертью Уоллес ощутил боль в руке, жжение в груди и яростные позывы тошноты. На какую-то секунду он почти убедил себя, что это последствия чили, съеденного предыдущим вечером. Но потом он оказался вдруг на полу своего кабинета, на персидском ковре, на который потратил кучу денег. Он лежал на нем, пытался вдохнуть и слушал, как в коридоре журчит фонтан.

– Чертово чили, – удалось выговорить ему, и это были последние его слова. А потом он стоял над своим телом, и ему казалось, что он находится сразу в двух местах: смотрит на потолок и в то же самое время вниз, на себя. Очень скоро эта двойственность исчезла, и он остался с широко разинутым ртом, и единственным звуком, выходившим из его горла, было тихое шипение, будто сдувался воздушный шарик.

И это было хорошо, потому что он всего лишь упал в обморок! Вот и все. Это всего лишь изжога и потребность поспать на полу. Такое рано или поздно может случиться с каждым. В последнее время он слишком много работал. Что не могло не сказаться на его самочувствии.

Придя к такому мнению, он перестал очень уж расстраиваться из-за того, что на нем спортивный костюм, шлепанцы и старая футболка, в то время как он находится в церкви на собственных похоронах. Вообще-то он не любил «Роллинг Стоунз». И понятия не имел, откуда у него взялась эта майка.

Священник прочистил горло и посмотрел на немногочисленных собравшихся. Он начал:

– Библия учит нас, что…

– О, ради всего святого, – пробормотал Уоллес.

Незнакомка поперхнулась.

Уоллес дернул головой.

Священник продолжал бубнить.

Женщина приложила руку ко рту, словно пыталась проглотить смешок. Уоллес рассердился. Если она находит его смерть чем-то забавным, то какого черта явилась сюда?

А может…

Нет, этого не может быть, верно?

Он стал разглядывать ее, пытаясь понять, кто же все-таки она такая.

Что, если она была его клиенткой?

Что, если он, занимаясь ее делом, получил далеко не лучший результат?

Может, это был коллективный иск? И ей досталось меньше денег, чем она надеялась? Начиная работать с новым клиентом, он всегда обещал добиться справедливости и огромной денежной компенсации. Его имя произносили шепотом и с большим почтением в освященных традициями судебных залах. Он был безжалостной акулой, и каждый, кто вставал у него на пути, оказывался поверженным на лопатки, так и не поняв, что, собственно, произошло.

Но, может, все обстояло еще круче.

Может, их первоначальные отношения, обычные для адвоката и клиентки, переросли во что-то интимное? Может, она запала на него, очарованная его дорогими костюмами и способностью заворожить всех в зале суда. И сказала себе, что Уоллес Прайс будет ее и ничьим больше. Она преследовала его, стояла ночью под его окнами, смотрела, как он спит (то обстоятельство, что его квартира находилась на пятнадцатом этаже, не развеяло это видение; он знал, что она взобралась по стене дома к его балкону). И когда он был на работе, она проникла в его квартиру и, приникнув к его подушке, вдыхала его запах и мечтала о том дне, когда станет миссис Уоллес Прайс. А затем, возможно, он невзначай отверг ее, и любовь, которую она испытывала к нему, обернулась черной ненавистью.

Вот как-то так.

Это все объясняло. Ведь прецедент уже был, верно? Патрисия Райан тоже, видимо, была одержима им, судя по ее достойной порицания реакции на увольнение. Вероятно, они были в сговоре, и когда Уоллес сделал то, что сделал, они… что? Объединились, чтобы… Подождите. О'кей. Что-то тут не сходится, но все же.

– …А теперь я хочу дать всем, кто хочет сказать несколько слов о нашем дорогом Уоллесе, такую возможность, – безмятежно улыбнулся священник. И когда никто не вызвался сделать это, его улыбка слегка померкла. – Ну хоть кто-нибудь.

Партнеры опустили головы.

Наоми вздохнула.

Очевидно, они были сломлены горем и не могли найти нужных слов, чтобы обрисовать достойно прожитую жизнь. И Уоллес не винил их в этом. Ну как можно в двух словах дать представление о том, чем он был? Успешный, умный, трудяга, почти трудоголик и много чего еще. Разумеется, они не спешили высказаться.

– Встаньте, – пробормотал он, глядя на людей перед ним. – Встаньте и скажите обо мне что-нибудь хорошее. Сейчас же. Приказываю вам.

Тут встала Наоми, и у него перехватило дыхание.

– Сработало! – пылко прошептал он. – Да. Да.

Священник кивнул и посторонился, давая ей место на возвышении. Наоми довольно долго смотрела на тело Уоллеса, и он увидел, что ее лицо перекосилось, словно она вот-вот заплачет. Наконец-то.

Наконец кто-то готов был выразить хоть какие эмоции. Он гадал, бросится ли она на гроб, требуя ответа на вопрос, почему, почему, почему жизнь так несправедлива, и, Уоллес, я всегда любила тебя, даже когда спала с садовником. Ну ты знаешь, тем самым, который не надевал рубашку во время работы, солнце сияло на его широких плечах, пот стекал по его точеным брюшным мускулам, словно он был чертовой греческой статуей, и ты тоже притворялся, что не смотришь на него, но мы оба знали, что это ложь, потому что нам с тобой нравились одни и те же мужчины.

Она не заплакала.

А просто чихнула.

– Простите, – сказала она, вытирая нос. – Долго сдерживалась.

Уоллес вжался в скамью. Этот казус плохо сказался на нем.

Она встала рядом со священником. И начала:

– Уоллес Прайс был… определенно жив. А теперь уже нет. И, хоть убей, я не могу сказать, что это ужасно. Он не был хорошим человеком.

– О, Господи, – пробормотал священник.

Наоми проигнорировала его бормотание.

– Он был упрямым, легкомысленным и думал только о себе. Я могла выйти замуж за Билла Николсона, но вместо этого взяла билет на «Экспресс Уоллеса Прайса», направлявшийся в сторону пропущенных обедов, забытых дней рождения и годовщин и отвратительной привычки оставлять остриженные ногти на полу ванной. Ну почему он так поступал? Ведь мусорка стояла прямо рядом. Почему ты не мог выбросить эти отвратительные обрезки?

– Ужасно, – сказал Мур.

– Точно так, – согласился Хернандес.

– Разве трудно было сделать это? – вопросил Уортингтон.

– Подождите, – громко обратился к ним Уоллес. – Вы ведете себя неправильно. Вам положено горевать и, утирая слезы, вещать о том, чего во мне вам теперь не хватает. Ну какие же это похороны?

Но Наоми не слушала. Да и была ли она способна услышать его?

– Узнав о его смерти, я несколько дней пыталась вспомнить какой-нибудь эпизод из нашей жизни, который не вызвал бы у меня сожаления, или апатии, или жгучей ярости – будто я стою на поверхности Солнца. У меня ушло на это немало времени, но все же я вспомнила нечто хорошее. Однажды, когда я болела, Уоллес принес мне чашку бульона. Я поблагодарила его. А потом он ушел на работу. И я не видела его целую неделю.

– Да что же это такое? – возмутился Уоллес. – Ты издеваешься надо мной?

Выражение лица Наоми посуровело.

– Знаю, когда кто-нибудь умирает, мы должны вести себя соответственно, но я здесь для того, чтобы сказать вам: все это чушь собачья. Простите, святой отец.

Священник кивнул:

– Все в порядке, дитя мое. Выскажите все, что у вас на душе. Господь не…

– Сказать, что он больше думал о работе, чем о создании семьи, – значит ничего не сказать. Я отметила в его рабочем календаре дни своей овуляции. И знаете, что он сделал? Прислал мне открытку: ПОЗДРАВЛЯЮ С ПОЛУЧЕНИЕМ ДИПЛОМА.

– Все не можешь забыть, да? – громко спросил Уоллес. – Как там твоя терапия, Наоми? Похоже, тебе стоит потребовать деньги назад.

– Вот черт! – буркнула сидящая на скамье женщина.

Уоллес взглянул на нее.

– Хотите что-нибудь добавить? Знаю, я хорошая добыча, но вы не имели права убивать меня только потому, что я не любил вас.

Остается только вообразить, какой звук он издал, когда женщина посмотрела прямо на него и к тому же довольно громко сказала:

– Не-а. Ты не мой тип, а убивать нехорошо, разве не знаешь?

Уоллес чуть не свалился со скамьи, а Наоми тем временем продолжала оговаривать его в доме Господнем, словно странная женщина не раскрывала рта. Он схватился за спинку, так что его ногти вонзились в дерево, и посмотрел на женщину выпученными от изумления глазами.

Она улыбнулась и изогнула брови.

Уоллес попытался вновь обрести способность говорить.

– Ты… вы видите меня?

Она кивнула, повернувшись на скамье и положив локоть на спинку.

– Вижу.

Он задрожал, так крепко вцепившись в скамью, что испугался, что ногти у него потрескаются.

– Как. Что. Я не… Что?

– Знаю, ты в смятении, Уоллес, и, возможно…

– Я не говорил вам, как меня зовут! – почти выкрикнул он, безуспешно стараясь прогнать дрожь из своего голоса.

Она фыркнула:

– Возле алтаря висит табличка с твоей фотографией и именем.

– Это не… – Что? Чем именно «это» не являлось? Он выпрямился. Ноги не вполне слушались его. – К черту табличку. Что вообще здесь происходит?

Женщина улыбнулась:

– Ты помер.

Он расхохотался. Да, он видел свое тело в гробу, но это совершенно ничего не значило. Это какая-то ошибка. Он перестал смеяться, поняв, что женщина не собирается присоединиться к нему.

– Что? – безжизненно повторил он.

– Ты мертв, Уоллес. – Она наморщила лоб. – Держись. А я попытаюсь вспомнить, в чем там было дело. Это мой, можно сказать, дебют, и я немного нервничаю. – Ее лицо просветлело. – Ах да! Сердечный приступ.

И тут он понял, что происходящее не имеет никакого отношения к действительности. Сердечный приступ? Чепуха на постном масле. Он никогда не курил, ел только здоровую пищу и делал зарядку, если вспоминал о ней. Во время его последнего визита к доктору тот сказал, что, хотя давление у него слегка повышенное, все остальное, похоже, в полном порядке. Он не мог умереть от сердечного приступа. Не мог, и все тут. Так он ей и сказал.

– Угууууу, – медленно протянула она, словно он был идиотом. – Ненавижу сообщать неприятные новости, чувак, но так оно и было.

– Нет, – покачал он головой. – Я бы знал, если… Я бы почувствовал… – Почувствовал что? Боль в руке? Трепыхание в груди? То, как он судорожно и безрезультатно пытался глотнуть воздуха?

Она пожала плечами.

– Ну, что-то вроде этого. – Она встала со скамьи и направилась к нему. Он вздрогнул. Она оказалась ниже ростом, чем ему это представлялось, ее макушка, вероятно, едва доходила ему до подбородка. Он попытался как можно дальше отстраниться от нее, но у него это плохо получилось.

Наоми тем временем вещала о путешествии на Поконос, которое они, оказывается, совершили («Он не отрывался от телефона. А это был наш медовый месяц!»). Незнакомка же села на одну с ним скамью на некотором расстоянии от него. Она была даже моложе, чем он поначалу подумал – ей было лет двадцать пять, – и это осложняло дело. Цвет лица у нее был чуть темнее, чем у него, на губах играла тень улыбки, обнажающей мелкие зубы. Побарабанив пальцами по спинке скамьи, она снова посмотрела на него.

– Уоллес Прайс. Меня зовут Мэй Ин, но ты можешь называть меня просто Мэй, как месяц, только немного иначе пишется и произносится. Я здесь для того, чтобы отвести тебя домой.

Он ошарашенно воззрился на нее.

– Хм. Вот уж не думала, что мои слова лишат тебя дара речи. Но начать надо с этого.

– Я никуда с тобой не поеду, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Я тебя не знаю.

– Надеюсь, так оно и есть. Было бы очень странно, если бы знал. – Она над чем-то поразмышляла. – По крайней мере, страннее. – Она кивнула в направлении алтаря. – Хороший гроб, кстати говоря. Вроде как не из дешевых.

Он ощетинился:

– Конечно. Только самое лучшее для…

– О, тут не может быть никаких сомнений. И все же. Довольно стремно смотреть на собственное тело в нем, верно? Хотя выглядит оно весьма и весьма прилично. Немного худощаво, на мой взгляд, но о вкусах не спорят.

Он опять рассердился:

– Должен сказать, мне вполне подходит мое худощавое… Нет. Я не позволю запудрить мне мозги! Требую, чтобы ты объяснила, что происходит.

– О'кей, – спокойно согласилась она. – Я так и сделаю. Понимаю, это может оказаться трудным для понимания, но у тебя отказало сердце и ты умер. Было произведено вскрытие, и оказалось, что у тебя была непроходимость коронарных артерий. Могу показать тебе Y-образный разрез, если желаешь, хотя и не советую смотреть на такое. Он довольно устрашающ. Тебе известно, что иногда при вскрытии вынутые органы помещают обратно в пакете с опилками? – с воодушевлением поведала она. – О, и я твой Жнец – пришла сюда, чтобы отвести тебя куда следует. – А затем, словно происходящее и без того не было донельзя странным, сделала джазовые ручки: – Та-да.

– Жнец, – ошарашенно повторил он. – А кто это… такой?

– Это я, – ответила она, придвигаясь к нему. – Твоя смерть. Умерший не сразу способен разобраться, что к чему. Ему трудно понять, что происходит, и он пугается.

– Я не пугаюсь! – Это была ложь. Ему было страшно, как никогда в жизни.

– О’кей, – кивнула она. – Значит, ты не боишься. Это хорошо. Но это самое настоящее испытание для кого бы то ни было. Совершающему переход требуется помощь. И тут на сцене появляюсь я. Я здесь для того, чтобы этот переход был осуществлен как можно более гладко. – Она немного помолчала. И продолжила: – Вот как обстоят дела. Кажется, я ничего не забыла. Мне пришлось очень много чего выучить, чтобы получить эту работу, и я могла упустить те или иные детали, но суть я передала верно.

Он смотрел на нее с широко открытым ртом. И едва слышал вопли Наоми, обзывающей его эгоистичным ублюдком без малейших признаков рефлексии.

– Переход.

Мэй снова кивнула.

Ему не нравилось это слово.

– Переход куда?

Она улыбнулась:

– Всему свое время, чувак. – Она подняла руку, обратив к нему ладонь. Затем соединила кончики большого и среднего пальцев и щелкнула ими.

Нежаркое весеннее солнце светило ему в лицо.

Он сделал шаг назад, споткнулся и дико огляделся.

Кладбище. Они были на кладбище.

– Прошу прощения, – сказала Мэй, появившись рядом. – Я еще не наловчилась. – Она нахмурилась: – Ведь я в этом деле новичок.

– Что происходит?! – визгливо завопил он.

– Тебя хоронят, – ободрила его она. – Не паникуй. Тебе захочется посмотреть на эту процедуру. И это зрелище развеет все оставшиеся у тебя сомнения. – Она схватила его за руку и потащила за собой. Он зацепился ногой за другую свою ногу, но ему удалось удержаться в вертикальном положении. Шлепанцы хлопали по пяткам, пока он старался не отстать. Они петляли между надгробиями под уличный шум; нетерпеливые водители такси громко сигналили и выкрикивали ругательства в открытые окна. Он попытался высвободиться из хватки Мэй, но та держала его крепко. Она была сильнее, чем казалась.

– Вот мы и пришли, – наконец сказала она, останавливаясь. – Как раз вовремя.

Он посмотрел поверх ее плеча. Здесь была Наоми, а также партнеры, все они стояли вокруг свежевырытой прямоугольной ямы. Дорогой гроб опускали в землю. Никто не плакал. Уортингтон часто посматривал на часы и театрально вздыхал. Наоми трепалась по телефону. Больше всего Уоллеса потрясло отсутствие могильного камня.

– Где табличка? На ней должно быть мое имя. Дата рождения. Вдохновенные слова о том, что я жил на полную катушку.

– А что, это правда? – спросила Мэй. Было непохоже, что она подсмеивается над ним, просто ей было интересно.

Он вырвал руку из ее руки и вызывающе сложил руки на груди.

– Да.

– Супер. А могильные камни устанавливают не сразу. Их надо выточить и все такое. Это долгое дело. Не волнуйся по этому поводу. Посмотри. Началось. Помаши себе на прощание!

Он не стал махать.

А Мэй помахала, покачав пальцами влево-вправо.

– Как мы здесь очутились? – недоумевал он. – Мы же только что были в церкви.

– Ты очень наблюдательный. Это хорошо, Уоллес. Мы действительно только что были в церкви. Я горжусь тобой. Я намеренно пропустила пару моментов. Нам нужно быстрее идти вперед. – Она состроила гримаску. – Это моя вина. Не пойми меня неправильно, я этого не хотела, но получилось так, что я добралась до тебя с небольшим опозданием. Я впервые работаю самостоятельно и потому немного оплошала. И случайно оказалась в неправильном месте. – Она блаженно улыбнулась. – Ну что, без обид?

– Еще чего, – прорычал он.

– О! Какая досада! Прошу прощения. Обещаю, это не повторится. Я наберусь опыта и все такое. Надеюсь все же, ты выставишь мне десятку в опросной анкете. Это очень много значит для меня.

Он понятия не имел, о чем она толкует. Он почти убедил себя, что она безумна и является плодом его фантазии.

– Прошло три дня!

Она ответила ему ослепительной улыбкой:

– Точно! И это сильно облегчает мне работу. Хьюго будет ужасно доволен мной. Очень хочется рассказать ему обо всем как можно скорее.

– И кто, черт побери, этот…

– Подожди. Это один из самых любимых моих моментов.

Он посмотрел, куда она показывала. Партнеры выстроились в ряд, за ними маячила Наоми. Он смотрел, как они, один за другим, наклоняются, берут пригоршни земли и бросают в могилу. От звуков ударов земли о крышку гроба у Уоллеса задрожали руки. Теперь у могилы стояла Наоми. На ее лице промелькнуло и тут же исчезло какое-то странное выражение. Она покачала головой, бросила землю и развернулась. И он увидел свою бывшую жену в последний раз – она спешила к поджидавшему ее такси, на ее волосах играло солнце.

– Вот все и возвращается к тому, с чего началось, – сказала Мэй. – Полный цикл. Из праха мы созданы, в прах и обратимся. Это очень красиво, если вдуматься.

– Что происходит? – шепотом спросил он.

Мэй коснулась его руки. Ее кожа была прохладной, прикосновение не было неприятным.

– Тебе нужно, чтобы я тебя обняла? Я могу сделать это, если хочешь.

Он отдернул руку:

– Не нужно меня обнимать.

Она кивнула:

– Границы. Понимаю. Уважаю. Обещаю не заключать тебя в объятия без твоего на то согласия.

Однажды, когда Уоллесу было семь лет, родители взяли его на океанское побережье. Он стоял в воде во время прибоя и смотрел, как между пальцами ног просачивается песок. Странное ощущение поднималось по ногам к желудку. Он тонул, а сочетание вихрящегося песка и белой вспененной воды усиливало впечатление. Все это напугало его, и он отказывался с тех пор входить в океан, хотя родители умоляли его об этом.

Именно такое чувство Уоллес Прайс испытывал и сейчас. Может, причиной того стал стук земли о гроб. А может, то, что его фотография красовалась рядом с открытой могилой, а под фотографией стоял погребальный венок. На ней он сдержанно улыбался. Его волосы были идеально уложены и зачесаны направо. Глаза были яркими. Наоми как-то сказала ему, что он напоминает ей пугало из страны Оз. Если бы только у тебя были мозги, посетовала она. Это случилось во время одного из судебных заседаний по поводу их развода, и он расценил ее слова как стремление уязвить его.

Он тяжело сел на землю и опустил пальцы ног в траву. Мэй устроилась рядом, поджав под себя ноги. Она сорвала одуванчик и поднесла к его губам.

– Загадай желание, – сказала она.

Он не стал загадывать желание.

Она вздохнула и дунула на одуванчик сама. Его семена образовали белое облачко, облачко подхватил ветерок, и оно рассеялось вокруг могилы.

– Тебе нелегко с этим свыкнуться, я знаю.

– Правда? – пробормотал он, спрятав лицо в ладони.

– Не по собственному опыту, – признала она. – Но представление имею.

Он посмотрел на нее, прищурив глаза.

– Ты же говорила, что делаешь это в первый раз.

– Так оно и есть. Впервые я работаю в одиночку. Но я прошла обучение и добилась значительных успехов. Кстати, тебе нужно сочувствие? Я это умею. А может, тебе хочется ударить по чему-нибудь, потому что ты зол на весь мир? Я помогу тебе и с этим. Только меня не бей. Можно, например, поколотить стену. – Она пожала плечами. – Или мы можем посидеть здесь и дождаться, когда приедет маленький бульдозер и забросает твое прежнее тело землей, и все будет окончено. Выбирай.

Он посмотрел на нее.

Она кивнула:

– Верно. Я могла выразиться и получше. Прости. Я все еще учусь.

– А что?.. – Он попытался проглотить вставший в горле ком. – Что все-таки происходит?

Она сказала:

– Происходит то, что ты прожил жизнь. Ты делал, что делал, а теперь она закончилась. По крайней мере, часть ее. И когда ты будешь готов уйти отсюда, я отведу тебя к Хьюго. И он все тебе объяснит.

– Уйти, – пробормотал он. – К Хьюго.

Она покачала головой:

– Ну да, в каком-то смысле это так. Потому что он – перевозчик.

– Кто-кто?

– Перевозчик, – повторила она. – Он поможет тебе осуществить переход.

Его мозг лихорадочно работал, не в силах сосредоточиться на чем-либо. Все это было слишком сложно для понимания.

– Но я думал, это ты должна…

– Ах. Я тебе нравлюсь. Мне очень приятно. – Она рассмеялась. – Но я всего лишь Жнец, Уоллес. Моя задача – доставить тебя перевозчику. А он уж сделает все остальное. Сам увидишь. Когда мы окажемся там, все станет просто. Хьюго именно так воздействует на людей. Он все тебе объяснит еще до перехода. Даст ответы на беспокоящие тебя вопросы.

– Переход, – глухо проговорил Уоллес. – Куда?

Мэй наклонила голову:

– Ну, к следующему этапу.

– На небеса? – Он сильно побледнел, его пронзила ужасная мысль. – В ад?

Она пожала плечами:

– Ну конечно.

– Это ничего не объясняет.

Она сказала со смехом:

– Знаю. Но все это так весело. Вот я и веселюсь. А ты?

Нет, ему было не до веселья.

* * *

Она не торопила его. Они оставались на том же самом месте, даже когда на небе начали проступать розовые и оранжевые полосы – мартовское солнце медленно клонилось к горизонту. Они по-прежнему сидели там, когда приехал обещанный бульдозер. Им ловко управляла женщина с зажатой в зубах сигаретой, дым она выдыхала через нос. Яма была засыпана быстрее, чем ожидал Уоллес. К тому времени, как женщина закончила с этим, начали появляться первые звезды, в загрязненном небе над городом они казались блеклыми.

Такие вот дела.

От Уоллеса Прайса остались лишь горка земли и тело, годившееся исключительно на корм червям. Это был совершенно опустошающий опыт. Уоллес никак не ожидал, что все будет вот так. Странно, подумал он. Очень и очень странно.

Он взглянул на Мэй.

Она улыбнулась ему.

Он сказал:

– Я… – И не смог сообразить, как закончить фразу.

Она коснулась его руки.

– Да, Уоллес. Все это взаправду.

И – о, чудо из чудес – он поверил ей.

Она сказала:

– Тебе хочется познакомиться с Хьюго?

Нет. Ему не хотелось знакомиться с ним. Хотелось убежать. Хотелось кричать. Хотелось негодующе воздеть кулаки к звездам и прореветь о всеобщей несправедливости. У него были планы. У него были цели. Столь многое оставалось несделанным, а теперь он никогда… он не сможет…

Он вздрогнул, почувствовав, что у него по щеке катится слеза.

– У меня есть выбор?

– В жизни? Всегда.

– А в смерти?

Она пожала плечами:

– Смерть немного более… регламентирована. Но это ради твоей же пользы. Клянусь, – быстро добавила она. – То, что все происходит именно так, не случайно. Хьюго все объяснит. Он очень крутой парень. Сам увидишь.

Но лучше ему не стало.

И все же, когда она встала и протянула ему руку, он секунду-другую смотрел на эту руку, а потом взял ее в свою и позволил помочь ему подняться.

Он обратил лицо к небу. Вдохнул и выдохнул.

Мэй сказала:

– Возможно, ощущение будет странным, потому что в этот раз мы переместимся на большее расстояние. Все закончится раньше, чем ты поймешь это.

И не успел он отреагировать на ее слова, как она снова щелкнула пальцами, и за этим последовал мощный взрыв.

Глава 3

Когда они приземлялись на мощеную дорогу в чаще леса, Уоллес пронзительно кричал. Воздух был холодным, но, хотя он кричал без передышки, из его рта не вылетало облачко пара. Все казалось неправильным. С какой стати ему холодно, если он уже умер? Он действительно дышит или… Нет. Нет. Надо сосредоточиться. Сосредоточиться на том, что происходит сейчас. Не все сразу.

– Ты в порядке? – спросила у него Мэй.

Он понял, что все еще кричит, и закрыл рот, больно прикусив язык. Что, разумеется, еще больше вывело его из равновесия. Разве он способен чувствовать боль?

– Нет, – пробормотал он и отпрянул от Мэй, его мысли перепутались, образовав огромный клубок. – Нельзя просто так взять и…

И тут на него налетела машина.

Подождите.

Машина должна была сбить его. Она была совсем близко, фары у нее горели. Он успел закрыть лицо руками, но машина проехала сквозь него. Краешком глаза он увидел, как в нескольких дюймах от его лица пронеслось лицо водителя. Но он ничего при этом не почувствовал.

Машина помчалась дальше и, сверкнув задними фарами, скрылась за поворотом.

Он застыл на месте, его руки были вытянуты вперед, одна нога поднята, бедро прижато к животу.

Мэй громко расхохоталась:

– Ох, чувак. Видел бы ты себя со стороны. О боже, это было потрясающе!

Он медленно опустил ногу, почти уверенный в том, что сейчас провалится сквозь землю. Этого не произошло. Его ноги стояли на земле твердо. Но он не мог унять охватившую его дрожь.

– Как. Что. Почему. Что. Что?

Мэй, продолжая хихикать, вытерла слезы.

– Виновата. Мне нужно было предупредить тебя, что такое может случиться. – Она покачала головой и неуверенно спросила: – Однако все обошлось, верно? Я хочу сказать: очень здорово, что тебя теперь не может сбить машина.

– Ты считаешь, это важно? – недоверчиво спросил он.

– Этого совсем не мало, если хорошенько подумать.

– А я не хочу думать об этом, – выпалил он. – Не хочу думать ни о чем таком!

Она неизвестно почему сказала:

– Хотеть не запрещается.

И пошла по дороге. Он смотрел ей в спину.

– Это ничего не объясняет.

– Только потому, что ты упрям как осел. Взбодрись, чувак!

Он пошел за ней, не желая оставаться один в этой глухомани. И увидел впереди, на некотором расстоянии от них, огни, по всей видимости, небольшой деревни. Местность была ему незнакома. Мэй тем временем тараторила со скоростью миля в минуту, и у него не получалось вставить хоть слово.

– Он не приверженец этикета, так что можешь не беспокоиться о том, как себя вести. И не называй его мистером Фриманом, он этого терпеть не может. Для всех он просто Хьюго, о'кей? И перестань так сильно хмуриться. Хотя это на твое усмотрение. Я не буду навязывать тебе линию поведения. Он знает, что ты… – Она закашлялась. – Ну, ему известно, что все непросто, и потому ни о чем не волнуйся. Задай все вопросы, на которые хочешь получить ответы. Для этого мы сюда и пришли. – А потом: – Ты уже видишь эту штуку?

Он собрался было спросить, о чем, черт побери, она говорит, но тут она кивком указала на его грудь. Он сердито посмотрел вниз.

И вместо того чтобы ответить что-нибудь язвительное, закричал от ужаса.

Из груди у него торчала изогнутая железяка, очень похожая на рыболовный крючок размером с его ладонь. Она была серебристого цвета и слегка поблескивала. Боли он не чувствовал, хотя казалось, она должна была быть очень сильной. К другому концу железяки был привязан… трос? Он, казалось, был пластиковым и неярко светился. Трос лежал на дороге перед ними и уходил вдаль. Он хотел похлопать себя по груди, чтобы выбить крюк, но его руки провалились в никуда. Свет, излучаемый тросом, стал ярче, крюк завибрировал, и он почувствовал облегчение, которого не ждал, ведь его грудь была пронзена непонятно чем.

– Что это? – крикнул он, продолжая хлопать себя по груди. – Вынь его. Вынь!

– Не-а, – ответила Мэй, хватая его за руки. – Так будет лучше, поверь мне. Это не больно. Я не вижу его, но, судя по твоей реакции, он точно такой же, как и все другие. Не волнуйся. Хьюго все тебе объяснит, обещаю.

– Да что же это такое? – продолжал сердиться он, кожу у него покалывало. Он посмотрел на лежащий на дороге трос.

– Связь. – Она стукнула его по плечу. – Это твоя страховка. Она приведет тебя к Хьюго. Он знает, что мы уже рядом. Вперед. Не могу дождаться вашей с ним встречи.

* * *

В деревне было спокойно. Похоже, здесь имелась всего одна широкая улица, проходившая через ее центральную часть. Машины не гудели, на обочинах не толпились люди. Мимо проехали два автомобиля (Уоллес отпрыгнул в сторону, не желая еще раз пережить только что случившееся), но в остальном все было тихо. Магазины уже закрылись, витрины были темными, таблички на дверях обещали, что утром все снова откроется. Над тротуарами простирались магазинные навесы, они были яркими – красными, и зелеными, и синими, и оранжевыми.

По обе стороны улицы стояли фонари, их свет был теплым и мягким. Улица была вымощена булыжником. Мимо проехали на велосипедах ребятишки, и Уоллес посторонился. Они не обратили на него и Мэй никакого внимания. Они смеялись и кричали, к рамам велосипедов были прикреплены прищепками картонки, издававшие треск при движении, дыхание детей висело облачками в воздухе. Уоллес почувствовал легкий укол зависти. Они были свободны, как он не был свободен уже долгое время. Он не мог выразить это ощущение словами. А потом оно пропало, он казался себе опустошенным и дрожал.

– Это место настоящее? – спросил он, чувствуя, что крюк у него в груди стал теплее. Трос не ослабевал по мере того, как они шли дальше. Уоллес боялся, что будет спотыкаться о него, но он по-прежнему был туго натянут.

Мэй подняла на него глаза:

– Что ты имеешь в виду?

Он и сам толком не знал этого.

– Все здесь… мертвы?

– О. Ага, нет. Я поняла тебя. Да, оно настоящее. Нет, они не мертвы. Думаю, здесь все так же, как и везде. Нам пришлось забраться довольно далеко, но ты мог бы доехать сюда сам, если бы решил выбраться за город. Хотя непохоже, что ты часто делал это.

– Я был слишком занят, – пробормотал он.

– Теперь у тебя уйма времени, – сказала Мэй, и его поразило, насколько это верно. Трос, привязанный к крюку в его груди, натянулся еще сильнее, Уоллес усиленно заморгал из-за внезапного жжения в глазах. Мэй неторопливо шла вперед, то и дело оглядываясь, чтобы удостовериться: он следует за ней.

И он следовал, но только потому, что не хотел остаться в одиночестве в незнакомом ему месте. Дома, только что казавшиеся почти красивыми, теперь словно зловеще надвигались на него, темные окна походили на глаза мертвецов. Он смотрел на свои ноги и сосредоточенно ставил одну впереди другой. Поле его зрения стало сужаться, по коже побежали мурашки. Крюк в груди беспокоил все больше и больше.

Никогда еще ему не было так страшно.

– Эй, – услышал он голос Мэй и, открыв глаза, обнаружил, что весь скрючился, обхватив руками живот, а пальцы так сильно впились в кожу, что на ней наверняка останутся синяки. Если такое в принципе возможно. – Все в порядке, Уоллес. Я здесь.

– Это радует, – с трудом проговорил он.

– Мы можем остановиться на минуту и посидеть, если тебе это нужно. Я не буду торопить тебя.

Он сам не знал, что ему нужно. Не мог мыслить здраво. Он попытался взять себя в руки, мысленно опереться на что-либо. И когда ему это удалось, в нем словно призрак всколыхнулось забытое воспоминание.

Ему девять лет, отец попросил его прийти в гостиную. Он только что вернулся домой из школы и делал на кухне бутерброд с арахисовым маслом и бананом. Он замер на месте, гадая, в чем мог провиниться. Да, он выкурил сигарету за трибунами на стадионе, но с тех пор прошло уже несколько недель, да и родители никак не могли узнать об этом, если только им кто-то не наябедничал.

Он положил бутерброд на стол, перебирая в голове возможные извинения вроде Я больше не буду и Клянусь, я сделал это всего один раз.

Родители сидели на диване, и он похолодел, увидев, что мать плачет, хотя, казалось, и пытается справиться с собой. На щеках у нее виднелись следы слез, она комкала в руке бумажную салфетку. Из носу у нее текло, и хотя она попыталась улыбнуться ему, ее плечи дрожали. До этого он видел ее плачущей только раз, когда она смотрела какой-то фильм, в котором собака преодолевала несусветные трудности (иглы дикобраза) ради того, чтобы воссоединиться с хозяином.

– Что случилось? – спросил он, не понимая, как себя вести. Он знал, как можно утешить человека, но никогда еще этого не делал. В их семье не было принято открыто выражать свои чувства. В лучшем случае, если они были довольны им, отец мог пожать ему руку, а мать легонько стиснуть плечо. Так уж у них повелось.

Отец сказал:

– Умер твой дедушка.

– О, – выдохнул Уоллес, у него внезапно зачесалось все тело.

– Ты понимаешь, что такое смерть?

Нет-нет, он этого не понимал. Он знал, что это такое, знал, что значит это слово, но смерть представлялась ему чем-то туманным, она могла настигнуть только других, очень далеких ему людей. Уоллесу никогда не приходило в голову, что может умереть кто-то, знакомый ему. Дедушка жил в четырех часах езды от них, в его доме всегда пахло кислым молоком. Он любил мастерить всякие штуки из банок из-под пива: самолеты с пропеллерами, которые действительно могли летать, котят, которых подвешивали к козырьку над крыльцом.

И поскольку Уоллес столкнулся с понятием, еще не доступным его разумению, с его губ сорвалось:

– Его кто-то убил?

Дедушка любил рассказывать о том, как он сражался на войне (Уоллес не знал, на какой именно, потому что не умел задавать уточняющие вопросы), и пользовался при этом такими словами, что мама Уоллеса начинала кричать на него, зажимая при этом Уоллесу уши, а потом говорила своему единственному сыну, чтобы он никогда не повторял их, потому что они ужасно расистские. Так что, если дедушку убили, он вполне мог понять это. Это имело бы глубокий смысл.

– Нет, Уоллес, – выдавила из себя мать. – Все было не так. У него был рак. И потому он не мог больше жить. Все… все кончено.

И в эту минуту Уоллес Прайс решил – как это часто делают дети, бесстрашно и раз и навсегда, – что он никогда не допустит, чтобы такое случилось и с ним. Дедушка жил, а потом его не стало. Родители горевали о нем. Уоллес не любил горевать, не любил расстраиваться. Вот он и подавил в себе это чувство, засунул его в коробку и запер на ключ.

* * *

Он медленно моргнул, возвращаясь мыслями к настоящему. Он все еще в деревне. Все еще с этой женщиной.

Мэй села перед ним на корточки, ее галстук свесился между колен.

– Все хорошо?

Он, не решившись заговорить, кивнул, хотя ему было крайне далеко до хорошего самочувствия.

– Это нормально, – сказала она, постукивая пальцами по своему колену. – Такое случается со всеми. Не удивляйся, если это повторится. Тебе очень многое придется усвоить.

– Откуда тебе знать? – промямлил он. – Ты же говорила, я у тебя первый.

– Первый, с кем я имею дело самостоятельно, – поправила его она. – А до этого я много, больше ста часов, практиковалась. – Ты можешь стоять?

Нет, он этого не мог. Но все же стоял. Ноги плохо слушались его, и он слегка покачивался из стороны в сторону, но потом, собрав волю в кулак, умудрился встать прямо. Из груди по-прежнему торчал крюк, трос по-прежнему слабо светился. Ему почудилось вдруг, что кто-то легонько потянул за него, но полной уверенности в этом у него не было.

– Ну вот, другое дело, – обрадовалась Мэй и похлопала его по груди. – Ты хорошо справляешься, Уоллес.

Он взглянул на нее:

– Я не ребенок.

– О, я знаю. С детьми, если хочешь знать, работать гораздо проще. Проблемы обычно возникают со взрослыми.

Он не знал, что на это сказать, и потому не сказал ничего.

– Пошли, – сказала Мэй. – Хьюго ждет.

* * *

Скоро они добрались до края деревни. Дома кончились, извилистая дорога шла через хвойный лес, и запах елей напомнил Уоллесу о Рождестве, когда весь мир забывает – пусть ненадолго – о том, что жизнь может быть очень жестока.

Он хотел было спросить, долго ли им еще идти, но тут они вышли на проселочную дорогу за пределами деревни. У дороги был установлен деревянный указатель. Уоллес не мог разобрать в темноте, что на нем написано, пока не подошел ближе.

Буквы были высечены в дереве с предельной тщательностью:

ПЕРЕПРАВА ХАРОНА

ЧАЙ И ВЫПЕЧКА

– ХАрон? – удивился он. Никогда прежде ему не встречалось это слово.

– ХарОн, – медленно поправила его Мэй. – Это вроде как шутка. У Хьюго своеобразное чувство юмора.

– Я не понимаю смысла этой шутки.

Мэй вздохнула:

– Конечно не понимаешь. Но ты не волнуйся. Как только мы доберемся до чайной лавки, станет…

– Чайная лавка, – повторил за ней Уоллес, с пренебрежением глядя на указатель.

Мэй немного помолчала, а потом спросила:

– Вау, ты имеешь что-то против чая, чувак? Ему это не понравится.

– Я ничего не имею против чая. Но я думал, мы встретимся с Богом. Так с какой стати ему…

Мэй звонко рассмеялась:

– Что? Ты это о ком?

– О Хьюго, – смутился он. – Кем бы он ни был.

– Ни фига себе. Ох, чувак, мне не терпится рассказать ему об этом. – Но она тут же осеклась: – А может, я и не стану ничего ему говорить.

– Не понимаю, что здесь смешного.

– Вот что смешно. Хьюго не Бог, Уоллес. Он перевозчик. Я тебе уже говорила об этом. А Бог… идея Бога принадлежит человеку. Все это сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Что? – слабым голосом проговорил Уоллес. Он гадал, а может ли у него случиться второй сердечный приступ, если он мертв. И тут понял, что больше не чувствует своего сердцебиения, и им снова овладело желание свернуться в клубочек. Хоть он и считал себя агностиком, но никак не ожидал, что такое невероятное утверждение может быть высказано так просто.

– О нет. – Мэй схватила его за руку, дабы удостовериться, что он твердо стоит на ногах. – Мы не станем укладываться здесь. Осталось совсем чуть-чуть. В доме нам будет удобнее.

Он позволил ей потащить себя дальше по дороге. Деревья здесь росли гуще, старые ели, касающиеся верхушками звездного неба, казались пальцами Земли. Уоллес не мог вспомнить, когда в последний раз был в лесу, тем более ночью. Он предпочитал никогда не умолкающие звуки большого города. Шум означал, что он не один, неважно, где он и с кем. А здесь стояла тишина, всеобъемлющая и тягостная.

Скоро дорога сделала поворот, и он увидел сквозь деревья теплые огни, словно его подзывал, подзывал, подзывал свет маяка. Казалось, его ноги едва касаются земли. Он подумал даже, что, возможно, летит, но не посмел посмотреть вниз, чтобы выяснить, так ли это.

Чем ближе они подходили к месту назначения, тем сильнее ему казалось, будто кто-то тянет его к себе. Это чувство не раздражало, но игнорировать его не получалось. Трос по-прежнему лежал на земле.

Он собрался было спросить Мэй, почему оно так, но тут уловил впереди на дороге какое-то движение. Он вздрогнул, представив, что из полного теней леса выползает чудище с острыми когтями и горящими глазами. Но увидел всего лишь быстро идущую по дороге женщину. Чем ближе она подходила, тем лучше можно было разглядеть ее. Похоже, она была среднего возраста, ее губы образовывали тонкую линию, она старалась плотнее закутаться в пальто. Под глазами у нее были мешки, казавшиеся татуировками на лице. Уоллес, сам не зная почему, ожидал, что они поздороваются друг с другом, но она прошла мимо, не взглянув в их сторону, светлые волосы летели ей вслед.

Мэй мельком посмотрела ей в лицо, но женщина помотала головой.

– Пошли скорее. Не надо заставлять его ждать дольше, чем уже заставили.

* * *

Он, прочитав слова на указателе, не понял, что их ждет. Он никогда не бывал в чайной лавке. Свой утренний кофе он покупал с тележки рядом с офисом. Он не был хипстером. Не стягивал длинные волосы в узел на макушке, не придерживался иронического стиля в одежде, пусть даже сейчас его прикид был довольно странным. Очки, в которых он читал, были дорогими и в то же время практичными. Он не мог представить, что когда-нибудь посетит заведение под названием «чайная лавка». Что за нелепая идея!

И потому он порядком удивился тому, что лавка выглядит как дом. Конечно, он не был похож на дома, виденные им до того, но тем не менее это был дом. С деревянным крыльцом с фасада, большими окнами по обе стороны от ярко-зеленой двери и льющимся изнутри мерцающим светом – казалось, там горят свечи. На крыше возвышалась кирпичная труба, из нее шел легкий дымок.

Но на этом сходство с прежде виденными Уоллесом домами заканчивалось. Отчасти потому, что трос, тянущийся от крюка в его груди, исчезал в закрытой двери. Сквозь закрытую дверь.

Сам дом выглядел так, будто его начали строить в одном стиле, а потом строители решили вдруг пойти совершенно иным путем. Лучше всего, мнилось Уоллесу, можно было описать это так: дети громоздили один кубик на другой до тех пор, пока не получилась весьма непрочная башня. Казалось, ее способен обрушить легчайший ветерок. Печная труба покосилась, кирпичи торчали из нее под самыми невозможными углами. Нижний этаж дома казался прочным, но второй будто съехал в одну сторону, третий – в противоположную, четвертый располагался посередине, и в результате получилась башня с многочисленными окнами, задернутыми занавесками. Уоллесу почудилось, что одна занавеска шевельнулась, словно кто-то тайком смотрел в окно, но это, возможно, была просто игра света.

Снаружи дом был обшит досками.

Но еще и выложен кирпичом.

И… сырцом?

Одна стена была выстроена из бревен, словно на каком-то этапе строители хотели соорудить избушку. Эта избушка была родом из сказки, являлась подобием необычного, прячущегося в глубине леса сказочного домика. Возможно, в нем жил добрый лесник или же ведьма, готовая испечь Уоллеса в печке, так что его кожа, почернев, потрескалась бы. Уоллес наслушался в свое время рассказов о всяких ужасах, творившихся в подобных домиках, – и все это ради Очень Важного Урока. И потому чувствовал он себя очень и очень неважно.

– Что это за место? – спросил Уоллес, когда они остановились у крыльца. Рядом с клумбой стоял небольшой зеленый скутер, цветы были невероятно яркими – желтыми, красными и белыми, но темнота приглушала их сияние.

– Потрясающе, правда? – сказала Мэй. – А внутри все еще более причудливо. Люди стекаются отовсюду, чтобы посмотреть на этот дом. По вполне понятным причинам он знаменит на всю округу.

Она хотела было взойти на крыльцо, но тут он выдернул свою руку из ее руки:

– Я не пойду внутрь.

Она оглянулась на него:

– Почему?

Он махнул рукой в сторону дома:

– Он не кажется мне безопасным, потому что построен не по правилам и может рухнуть в любой момент.

– Откуда тебе знать?

Он воззрился на нее:

– А разве ты сама не видишь? Я не желаю оказаться погребенным под развалинами, когда это произойдет. Это подсудное дело. А я знаю все о таких делах.

– Хм. – Мэй, как можно дальше запрокинув голову, окинула дом внимательным взглядом. – Но…

– Но что?

– Ты мертв. И потому неважно, рухнет он или нет.

– Это… – Он сам не знал, что собирался сказать.

– И кроме того, он всегда был таким, сколько я здесь живу. И еще не упал. И вряд ли упадет сегодня.

Он вытаращил на нее глаза:

– Ты живешь здесь?

– Ну да. Это наш дом. Так что, может, проявишь хоть какое уважение? А о доме не беспокойся. Если бы мы все время беспокоились по пустякам, то упустили бы много чего важного.

– Тебе говорили, что ты любишь говорить афоризмами, словно печенье с предсказаниями? – съязвил Уоллес.

– Нет. Потому что намекать на то, что я азиатка, – это расизм.

Уоллес побледнел:

– Я… это не… я не хотел…

Она долго смотрела на него, позволяя бессвязно оправдываться, а потом наконец сказала:

– Ага. Ты не имел в виду ничего такого. Рада слышать это. Знаю, тебе все тут в новинку, но ты все же думай, прежде чем говорить, о'кей? Тем более что я одна из немногих, кто способен видеть тебя.

Она взошла на крыльцо, перешагивая сразу через две ступеньки, и остановилась у двери. С потолка свисали длинные вьющиеся растения в горшках. В окне была табличка с надписью ЗАКРЫТО НА СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ. На двери имелся старинный металлический молоток в форме листа дерева. Мэй подняла его и три раза постучала.

– Почему ты стучишь? Ты же живешь здесь, – удивился он.

Мэй посмотрела на него:

– Да, живу, но сегодня все не как обычно. Ты готов?

– Может, придем сюда позже?

Она улыбнулась, будто он насмешил ее, и Уоллес, хоть убей, не понял, что такого забавного он сказал.

– Нынешний момент ничуть не хуже любого другого. Просто нужно решиться на первый шаг. И ты способен сделать его, Уоллес. Знаю, трудно верить во что-то, особенно перед лицом неведомого. Но я верю в тебя. А ты хоть немного веришь мне?

– Я тебя совсем не знаю.

Она еле слышно промурлыкала:

– Разумеется, не знаешь. Но существует только один способ исправить это, верно?

– Стараешься заслужить свою десятку?

Она рассмеялась:

– Как и всегда. – И положила ладонь на дверную ручку: – Идешь?

Уоллес оглянулся на дорогу. Она была погружена в темноту. На небе светило больше звезд, чем он когда-либо видел. Он чувствовал себя маленьким, незначительным. И потерявшимся. О, как же основательно он потерялся.

– Первый шаг, – прошептал он себе под нос.

Он снова повернулся к дому. Сделал глубокий вдох и расправил грудь. Взбираясь по ступенькам, он не обращал внимания на то, как хлопают по ним его шлепанцы. Он способен сделать, что ему предназначено. Он Уоллес Финес Прайс. Люди ежились, заслышав его имя. Стояли перед ним в страхе. Он был холоден и расчетлив. И все время делал круги по воде, словно акула. Он был…

…он споткнулся на последней, покосившейся ступеньке и чуть было не навернулся лицом вниз.

– Ага, – проговорила Мэй. – Осторожно тут. Прошу прощения. Нужно сказать Хьюго, пусть ее починят. Мне не хотелось бы, чтобы ты отвлекался от происходящего. Все это очень важно.

– Все это я ненавижу, – произнес Уоллес сквозь стиснутые зубы. Мэй распахнула дверь в «Переправу Харона. Чай и Выпечка». Петли скрипнули, и из дверного проема полился мягкий свет, сопровождаемый явственным запахом специй и трав: имбиря и корицы, мяты и кардамона. Он понятия не имел, как сумел определить, чем там пахнет, но как-то сумел. Помещение внутри не было похоже на офис, оно показалось ему более знакомым, чем его собственный дом, куда воздух попадал через кондиционер, где стоял запах чистящих средств, где все было металлическим и не оставалось места воображению, и хотя он ненавидел стоявшее там зловоние, но все же привык к нему. Оно обеспечивало безопасность. Оно было реальностью. Чем-то знакомым. Оно было всем, что он знал, с ужасом подумал он. И что это, скажите на милость, говорит о нем самом?

Трос, привязанный к крюку, опять завибрировал, таща его вперед.

Ему хотелось убежать как можно дальше – куда ноги способны унести его.

Но вместо этого Уоллес, которому теперь было нечего терять, вошел вслед за Мэй в дом.

Глава 4

Он ожидал, что внутри дом будет выглядеть так же, как и снаружи – мешаниной архитектурных наворотов, малопригодной для проживания и готовой развалиться.

И его ожидания оправдались.

Свет здесь был приглушенным, он исходил от разномастных светильников, привинченных к стенам, и от неприлично большой свечи на маленьком столике у двери. Со сводчатого потолка свисали растения в плетеных корзинках, и хотя ни одно из них не цвело, их запах поражал воображение и смешивался с сильным запахом пряностей, который, казалось, издавали даже стены. Вьющиеся растения доставали до полу, они тихо покачивались на легком ветерке, проникавшем через открытое окно в дальней стене. Уоллес потянулся было к одному из них, внезапно загоревшись желанием ощутить прикосновение листа к коже, но в самый последний момент отдернул руку. Он чувствовал их запах и потому знал, что они действительно здесь есть, даже если глаза обманывали его. Мэй могла дотронуться до него – он все еще ощущал призрак ее пальцев на коже, но что, если ничего другого он не сможет ощутить? Уоллес никогда не был человеком праздным, не останавливался, чтобы понюхать розы, или как там еще говорится по этому поводу. И теперь его одолевали сомнения, пригибавшие его к земле.

Посередине большой комнаты стояла дюжина столиков, столешницы блестели, словно их только что основательно протерли. Стулья, задвинутые под столики, были старыми и видавшими виды, но не ветхими. Они тоже все были разными – некоторые с деревянными сиденьями и спинками, на других лежали толстые, выцветшие подушки. Он заметил даже в одном из углов кресло-мешок. Такие кресла не попадались ему на глаза с самого детства.

Он едва услышал, как Мэй закрыла за ними дверь. Его поразили стены комнаты. Они были увешаны фотографиями и постерами, некоторые из которых были в рамках, а другие крепились кнопками. Он подумал, что эти фотографии что-то означают, но не понимал, что именно. Была здесь фотография водопада во фрактальном облаке радужных брызг. А также снимок острова в лазурном море, деревья на котором росли так густо, что земли не было видно. Имелось и гигантское изображение пирамид, сделанное ловкой, но непрофессиональной рукой. Он обратил внимание и на фотографию какого-то замка на скале: скала была выщербленной и поросла мхом. И на обрамленный постер с вулканом, возвышающимся над облаками: из него горячими арками извергалась лава. Увидел он также городской пейзаж: город застыл на нем в ожидании зимы, его огни были яркими и почти что мерцали, их свет отражался от девственно-чистого снега. Странно, но от всего этого в горле Уоллеса встал ком. Ему вечно не хватало времени на посещение таких вот мест, и теперь он уже не увидит их воочию.

Покачивая головой, он пошел дальше и дошел до занимавшего половину стены справа от него камина, тлеющие угли в котором отбрасывали отблески на стены. Камин был сооружен из белого камня, а каминная полка – из дуба. На полке стояли, лежали маленькие безделушки: вырезанный из камня волк, еловая шишка, увядшая роза, корзиночка с белыми камешками. Над камином висели часы, похоже, неисправные. Секундная стрелка подрагивала, но оставалась на месте. Перед камином стояло кресло с высокой спинкой, с подлокотника свисал тяжелый плед. Все это выглядело… гостеприимно.

Уоллес посмотрел налево и увидел стойку, на которой стояли касса и пустая, темная витрина, к ее стеклу были приклеены скотчем маленькие рукописные таблички, рекламирующие разные виды кондитерских изделий. За стойкой вдоль стены выстроились банки. Некоторые были наполнены тоненькими листочками, другие – разных цветов порошками. Перед каждой банкой был написанный от руки ярлык со сведениями о данном сорте чая.

Над банками, рядом со створчатой дверью с небольшими окошками, висела меловая доска. На ней зеленым и синим мелками были нарисованы олененок, белки и птицы, они окружали меню, казавшееся бесконечным. Зеленый чай и травяной чай, черный чай и улун. Белый чай, желтый чай, ферментированный чай. Сенча, роза, мате, сенна, аспалатус, чага, ромашка. Гибискус, эссиак, матча, моринга, пуэр, крапива, одуванчик… и тут ему вспомнилось кладбище, где Мэй сорвала одуванчик и дунула на него, и прочь полетели маленькие белые пушинки.

По центру доски шел небольшой текст, слова были выведены заостренными буквами с наклоном вправо:

Если ты пьешь чай с кем-то в первый раз, ты для него незнакомец.

Если ты пьешь чай с кем-то во второй раз, ты почетный гость.

Если ты пьешь чай с кем-то в третий раз, значит, у тебя появилась семья.

Все, что предстало здесь его взору, казалось порождением горячечных галлюцинаций. Такого не могло быть в действительности. Оно было слишком… Уоллес никак не мог подобрать точное слово. Он встал перед витриной и смотрел на надпись на доске, не в силах отвести от нее взгляд.

Так он и стоял, пока из стены не выбежала собака.

Он, не веря своим глазам, быстро подался назад и пронзительно вскрикнул. Собака, большая черная дворняжка с белым пятном в форме почти что правильной звезды на груди, бросилась к нему, безудержно лая. Ее хвост яростно мотался из стороны в сторону, она обежала вокруг Мэй, прижимаясь к ней боком и виляя задницей.

– Кто у нас хороший мальчик? – сюсюкала Мэй. – Кто самый лучший в мире мальчик? Ты? Думаю, да.

Пес, видимо соглашаясь с тем, что он – лучший мальчик на свете, радостно лаял. Уши у него были большими и заостренными, одно из них загнулось. Он улегся перед Мэй, перевернулся на спину и задрыгал ногами. Мэй встала на колени, не обращая внимания на то, что была в костюме, и, к ужасу Уоллеса, стала гладить пса по животу. Тот смотрел на Уоллеса, высунув язык. Потом перевернулся и встал.

А затем прыгнул на Уоллеса.

Пес сбил его с ног. Уоллес упал на спину, пытаясь защитить лицо от яростного, горячего языка, лизавшего все открытые участки его тела.

– Помогите! – крикнул он. – Он хочет убить меня!

– Не-а, – отозвалась Мэй. – Он хочет не совсем этого. Аполлон не убивает. Он любит. – Она нахмурилась. – И довольно страстно. Аполлон, нет! Мы не трахаем людей.

И тут Уоллес услышал сухой, хриплый смешок, а вслед за этим чей-то скрипучий голос:

– Обычно он не приходит в такой раж. Интересно, почему это он так возбудился?

И прежде чем Уоллес смог переключить внимание на говорящего, пес спрыгнул с него и направился к закрытой двойной двери за стойкой. Но вместо того чтобы распахнуть ее, прошел сквозь нее, дверь при этом осталась неподвижна. Принявший сидячее положение Уоллес успел увидеть, как исчезает кончик его хвоста. Трос, тянущийся из груди пса, скрывался за стойкой, и Уоллес не понимал, куда он идет дальше.

– Что, черт побери, это было? – вопросил он, слыша, как пес лает где-то в доме.

– Это Аполлон, – ответила Мэй.

– Но… он прошел сквозь стену.

Мэй пожала плечами:

– Ну конечно. Он мертвый, как и ты.

– Что?

– Быстро же ты сюда добрался, – произнес все тот же скрипучий голос, и Уоллес повернулся к камину. При виде старика, изучающе взирающего на него с кресла, он невольно вскрикнул. Старик казался совсем древним, его темно-коричневая кожа была испещрена морщинами. Он улыбнулся, и его крепкие зубы блеснули при свете огня в камине. Брови у него были густыми и кустистыми, седые курчавые волосы походили на легкое облако. Он снова рассмеялся, причмокивая губами. – Хорошая работа, Мэй. Я знал, что ты справишься.

Переминающаяся с ноги на ногу Мэй покраснела.

– Спасибо. Поначалу возникли некоторые трудности, но я все уладила. – Уоллес почти не слушал ее, он продолжал переживать по поводу появления из ниоткуда сексуально озабоченного пса-призрака и старика. – По крайней мере, мне так кажется.

Старик встал с кресла. Он был невысокого роста и немного сгорбленным. Уоллес удивился бы, если бы выяснилось, что в нем есть хотя бы пять футов. Он был одет во фланелевую пижаму и старые тапки. К креслу была прислонена трость. Старик взял ее и, шаркая, направился к Мэй. Остановившись рядом с ней, он посмотрел на сидящего на полу Уоллеса. А потом постучал тростью по его лодыжке.

– А, – сказал он. – Вижу-вижу.

Уоллес не желал знать, что он там видит. Не надо было входить с Мэй в чайную лавку.

Старик спросил:

– Ты вроде как малость шебутной, да? – И снова постучал тростью по Уоллесу.

Уоллес оттолкнул ее:

– Может, хватит?

Но старик не прекратил своего занятия.

– Хочу кое-что объяснить тебе.

– Да что вы… – И тут Уоллес понял. Перед ним, вероятно, Хьюго, тот самый человек, к которому должна была привести его Мэй. Он не Бог, а, как она называет его, перевозчик. Уоллес не знал толком, чего он ожидал; возможно, представлял его в белых одеждах и с длинной бородой, излучающим ослепительный свет и с деревянным посохом вместо трости. А этому старику, казалось, тысяча лет. В нем было что-то такое, чему Уоллес не мог дать определения. И это… успокаивало? Или что-то вроде того. Может, происходящее было частью действа, которое Мэй называет переходом? Уоллес не понимал, зачем его надо бить тростью, но если Хьюго полагает это обязательным, то кто он такой, чтобы возражать ему?

Старик убрал трость.

– Теперь понятно?

Нет, непонятно.

– Наверное.

Хьюго кивнул:

– Хорошо. Вставай-вставай. Нечего рассиживаться на полу. А не то продует. И ты простынешь и помрешь. – Он захихикал, словно очень смешно пошутил.

Уоллес тоже посмеялся, хотя и через силу:

– Ха-ха. Ага. Очень смешно. Я понял. Это шутка. Вы шутите.

Глаза Хьюго блестели от неприкрытого удовольствия.

– Хорошо посмеяться, даже если не в охотку. Когда смеешься, не печалишься. Обычно оно так.

Уоллес медленно поднялся на ноги, с опаской глядя на старика и Мэй. И отряхнулся, понимая, как смешон в их глазах. Выпрямился во весь рост и расправил плечи. При жизни он выглядел довольно устрашающе. И не хотел, чтобы над ним издевались только потому, что он умер.

Он сказал:

– Мое имя Уоллес…

– А ты высокий парнишка, да?

Уоллес моргнул:

– Э… наверное.

Старик кивнул:

– Может, ты сам того не знаешь. Как там наверху погодка?

Уоллес уставился на него:

– Что?

Мэй прикрыла рот рукой, но Уоллес успел заметить, что ее губы растягиваются в улыбке.

Старик (Хьюго? Бог?) снова прошелся тростью по ноге Уоллеса.

– О-ох. Ладно. Все понятно. Думаю, с этим можно работать. – Он, наклонившись к Уоллесу, ущипнул его за бок. Уоллес вскрикнул и оттолкнул его руку. Хьюго, сделав вокруг него круг, покачал головой и снова встал рядом с Мэй, опираясь на трость. – Ничего себе, первое задание, да, Мэй?

– А то. Но вроде бы я достучалась до него. – Она хмуро посмотрела на Уоллеса. – Мне так показалось.

– Ты вообще ничего не сделала, – выпалил Уоллес.

Хьюго кивнул:

– Мы с ним хлопот не оберемся. Сама увидишь. – Он ухмыльнулся. Морщины вокруг глаз стали еще глубже. – Люблю проблемных ребятишек.

Уоллес ощетинился:

– Меня зовут Уоллес Прайс. Я юрист из…

Хьюго не слушал его, он смотрел на Мэй и улыбался.

– Как добралась, дорогуша? Немного заблудилась, да?

– Ага, – подтвердила Мэй. – Мир больше, чем я помню, особенно если действуешь в одиночку.

– Тем он и прекрасен. Но теперь ты дома и потому ни о чем не беспокойся. Надеюсь, какое-то время побудешь у нас.

Мэй кивнула и вытянула руки над головой, в спине у нее что-то громко хрустнуло.

– В гостях хорошо, а дома лучше.

Уоллес предпринял еще одну попытку:

– Мне сказали, я умер от сердечного приступа. Я хочу подать официальную жалобу, учитывая…

– Он довольно спокойно принимает, что помер, – сказал Хьюго, смерив Уоллеса любопытным взглядом. – Они обычно кричат и вопят, да еще и угрожают. Люблю угрозы.

– О, у него свои закидоны, – ответила Мэй. – Но в целом не так уж он и плох. Угадай, где я его нашла.

Хьюго, прищурившись, снова оглядел его.

– Там, где он окочурился. Нет, подожди. У него дома, когда он пытался понять, почему там ничего не работает.

– На его похоронах, – сказала Мэй, и Уоллеса покоробила неприкрытая радость в ее голосе.

– Нет, – выдохнул Хьюго. – Правда?

– Он сидел на скамье и все такое.

– Вау. Это усложняет дело.

– Между прочим, я здесь, – возмутился Уоллес.

– Я заметил, – беззлобно согласился Хьюго. – Но спасибо, что дал нам знать.

– Послушайте, Хьюго. Мэй сказала, вы можете помочь мне. Она сказала, что должна привести меня к вам, потому что вы перевозчик и сделаете… что-то. Признаюсь, я не обратил особого внимания на ее слова, но это несущественно. Не знаю, что у вас тут за дела и кто у вас за главного, но если возможно, я хотел бы не быть мертвым. У меня очень много работы, и потому меня это совершенно не устраивает. У меня клиенты. А в конце недели должно состояться совещание, которое никак нельзя отменить! – выдал он за один присест, его мозг лихорадочно работал. – А в пятницу я обязательно должен выступить в суде. Вам известно, кто я такой? Потому что если известно, то вы должны понимать, что у меня нет времени на все, что сейчас происходит. У меня имеются обязанности, чрезвычайно важные обязанности, которые не могут быть проигнорированы.

– Ну конечно, я знаю, кто ты такой, – сухо сказал Хьюго. – Ты Уоллес.

Уоллес почувствовал такое сильное облегчение, какого никогда прежде не испытывал. Он попал к нужному человеку. Мэй, кем бы – или чем бы – она ни была, похоже, у них мелкая сошка. А вся власть у Хьюго. Всегда, всегда, для того чтобы добиться своего, нужно иметь дело с главным.

– Хорошо. Тогда вы понимаете, что так дело не пойдет. И потому я буду очень благодарен вам, если вы примете необходимые меры, дабы исправить имеющееся положение дел. – А затем, не будучи абсолютно уверен в том, что перед ним не Бог, добавил: – Пожалуйста. Спасибо. Сэр.

– Хм, – произнес Хьюго. – Да это какой-то винегрет из слов.

– Он любит так выражаться, – громко прошептала Мэй. – Может, потому что юрист.

Старик снова смерил Уоллеса взглядом.

– Называет меня Хьюго. Ты слышала?

– Слышала. Может, нам стоит…

– Хьюго Фриман, к вашим услугам. – Старик отвесил самый низкий поклон, на какой только был способен.

Мэй вздохнула:

– Или так…

Хьюго фыркнул:

– Умей радоваться тому, что имеешь. Не вечно же унывать. Так на чем мы остановились? Ах да. Я Хьюго, а ты не рад, что мертв, но не потому что у тебя есть друзья, или семья, или еще какие розовые слюни в сахаре, но потому что должен работать. А собственная смерть причиняет тебя неудобства. – Он немного помолчал, над чем-то раздумывая. – Адские неудобства.

Уоллес расслабился. Он ожидал, что придется спорить и доказывать. И был рад тому, что нет нужды грозить судебным разбирательством.

– Именно. Именно так.

Хьюго пожал плечами:

– Хорошо.

– Правда? – Он сможет вернуться в свой офис самое позднее завтра днем или послезавтра в зависимости от того, как долго ему придется добираться до дома. Придется потребовать, чтобы Мэй доставила его обратно, поскольку у него нет с собой бумажника. Если совсем прижмет, он позвонит на фирму и велит помощнице купить ему билет на самолет. У него, конечно, нет при себе водительских прав, но что-то столь тривиальное не остановит Уоллеса Прайса. В крайнем случае он может поехать на автобусе, но, по возможности, следует избежать этого. Он не работал почти неделю, так что придется нагонять, но это не слишком большая цена за возвращение. Придется как-то объяснить всю эту суету с похоронами и гробом, но он все уладит. Наоми расстроится, потому что ничего из его имущества ей не достанется, ну и черт с ней. Она подло вела себя на его похоронах.

– О'кей, – сказал он. – Я готов. Как мы это проделаем? Вы… что-то произнесете или что? Может, нужно принести в жертву козу? – Он состроил гримасу. – Хотя я очень надеюсь, этого не потребуется. Я плохо переношу вид крови.

– Тебе повезло, – ответил Хьюго. – Козы у нас закончились.

Уоллес вздохнул с облегчением.

– Прекрасно. Я готов воскреснуть. Я усвоил преподанный мне урок. Обещаю лучше относиться к людям и бла-бла-бла.

– Радость, которую я испытываю, не имеет границ, – заверил его Хьюго. – Подними руки над головой.

Уоллес сделал, как было велено.

– А теперь попрыгай вверх-вниз.

Уоллес попрыгал. Трос поднимался с пола и снова опускался.

– Повторяй за мной: Я хочу быть живым.

– Я хочу быть живым.

Хьюго вздохнул:

– Ты должен прочувствовать это. Скажи так, чтобы я поверил.

– Я хочу быть живым! – крикнул Уоллес, прыгая вверх-вниз с поднятыми руками. – Я хочу быть живым! Я хочу быть живым!

– Так-то лучше! – в свою очередь крикнул Хьюго. – Чувствую, что-то происходит. Что-то приближается. Продолжай! Прыгай кругами!

– Я хочу быть живым! – вопил Уоллес, нарезая круги. – Я хочу быть живым! Я хочу быть живым!

– А теперь стоп. Ни в коем случае не шевелись.

Уоллес замер на месте: руки над головой, одна нога поднята, со ступни свисает шлепанец. Он чувствовал, что все получается. Он не знал, как это работает, но это работало. Скоро все закончится. И он вернется к жизни.

Глаза Хьюго расширились.

– Стой так до тех пор, пока я не скажу, что можно расслабиться. И даже не моргай.

Уоллес не моргал. Он стоял совершенно неподвижно. Он сделает все, что угодно, лишь бы все вернулось на круги своя.

Хьюго кивнул:

– Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты повторял за мной: Я идиот.

– Я идиот.

– И я мертв.

– И я мертв.

– И я никак не смогу вернуться к жизни, потому что это невозможно.

– И я никак… что?

Хьюго согнулся пополам от разбиравшего его скрипучего смеха.

– О. Видел бы ты свое лицо. Такого ни за какие деньги не купишь!

Кожа под правым глазом Уоллеса задергалась, он опустил руки и медленно поставил ногу на пол.

– Что?

– Ты мертв, – сказал Хьюго. – И тебя нельзя оживить. Так не бывает. Честно. – Он толкнул Мэй локтем в бок. – Видишь? Каков придурок. Он мне нравится. Жалко будет, когда он уйдет. Такой смешной.

Мэй посмотрела на дверь.

– Из-за тебя у нас будут неприятности, Нельсон.

– Пфф. Смерть необязательно печальна. Надо научиться смеяться над собой, прежде чем мы…

– Нельсон, – медленно проговорил Уоллес.

– Старик посмотрел на него:

– Что такое?

– Она назвала вас Нельсоном.

– Так меня зовут.

– А не Хьюго.

Нельсон помахал рукой:

– Хьюго – мой внук. – Он прищурился. – И ты не расскажешь ему, что мы тут вытворяли, если ты не враг себе.

Уоллес вытаращился на него:

– Вы это… вы это серьезно?

– Я серьезен, как сердечный приступ, – ответил Нельсон, а Мэй, казалось, поперхнулась. – Упс. Слишком рано?

Уоллес неуверенно шагнул к старику, сам не зная, что собирается сделать. Он ничего не соображал, не мог выговорить ни единого слова. Зацепился за собственную ногу и упал в сторону Нельсона, его глаза расширились, изо рта вырвалось что-то вроде скрипа двери.

Но он не очутился на Нельсоне, потому что тот исчез, и Уоллес рухнул ничком на пол.

Он поднял голову, как раз когда старик снова предстал его глазам. Он стоял у камина и грозил Уоллесу пальцем.

Уоллес, глядя в потолок, перекатился на спину. Грудь у него вздымалась (что было особенно досадно, если учесть, что легкие теперь были ему без надобности), кожу саднило.

– Вы мертвый.

– Мертвее некуда, – согласился Нельсон. – И смерть стала для меня облегчением, правду тебе говорю. Старое тело порядком поизносилось, и, сколько я ни старался, не мог заставить его работать так, как мне хотелось. Иногда смерть – благословение, даже если мы не сразу понимаем это.

И тут раздался еще чей-то голос, глубокий и теплый, произносимые им слова, казалось, имеют вес, и за крюк в груди Уоллеса словно сильно потянули. Ему должно было быть больно. Но больно не было.

Он почувствовал едва ли не облегчение.

– Дедушка, ты снова шалишь?

Уоллес повернулся на звук этого голоса.

В дверях появился человек.

Уоллес медленно моргнул.

Человек спокойно улыбнулся, обнажив невероятно белые зубы. Два передних были чуть кривыми, что странным образом добавляло ему очарования. Он был, вероятно, на дюйм-два ниже Уоллеса, руки и ноги у него были худыми. На нем были джинсы и рубашка с отложным воротником, а поверх этого фартук с вышитыми словами ПЕРЕПРАВА ХАРОНА. Фартук немного топорщился, повторяя очертания небольшого животика. Кожа темно-коричневая, глаза почти орехового цвета с зелеными крапинками. На голове, как и у старика, была прическа афро, только волосы были черными, а не седыми. Он казался молодым; не таким молодым, как Мэй, но определенно моложе Уоллеса. Дощатый пол скрипел при каждом его шаге.

Он поставил поднос, что был у него в руках, на стойку, чайник звякнул об очень большие чашки. Он обошел стойку. Аполлон бегал вокруг него и сквозь его ноги. Человек смеялся, глядя на Уоллеса.

– Я все видел. Это было забавно, правда?

Пес согласно лаял.

Уоллес смотрел на приближающегося к нему человека. Сам не зная почему, он сосредоточился на его руках: пальцы на них были странно тонкими, кожа ладоней оказалась светлее, чем на тыльных сторонах, ногти походили на маленькие луны. Он потер руки и сел на корточки рядом с Уоллесом, хотя и на некотором расстоянии, словно считал его человеком непредсказуемым. И только тут Уоллес заметил, что трос, прикрепленный к его груди, тянется к этому человеку, хотя никакого крюка у того не было. Трос просто исчезал в грудной клетке – там, где должно быть его сердце.

– Привет, – сказал человек. – Вы Уоллес, верно? Уоллес Прайс?

Уоллес кивнул, не в силах произнести хоть что-нибудь.

Улыбка человека стала шире, крюк в груди Уоллеса нагрелся.

– Меня зовут Хьюго Фриман. Я перевозчик. Уверен, у вас есть ко мне вопросы. И я очень постараюсь ответить на них. Но все по порядку. Хотите чаю?

Глава 5

Уоллес никогда особенно не любил чай. Если его настойчиво угощали им, он говорил, что не понимает, почему этот напиток пользуется такой популярностью. Это всего лишь сухие листья в кипятке.

Он по-прежнему во все глаза глядел на человека по имени Хьюго Фриман, и оттого ситуация становилась только напряженней. Движения Хьюго были полны изящества, казались продуманными, словно он танцевал. Он не протянул Уоллесу руку, чтобы помочь встать, а предложил подняться самостоятельно. Уоллес послушался, но подходить к Хьюго не стал. Если Бог и существовал, то им был именно этот человек, что бы там ни говорила Мэй. Возможно, это был еще один трюк, проверка с целью выяснить, как поведет себя Уоллес. Ему нужно быть осторожным, особенно если придется настаивать на том, чтобы стоящий перед ним человек воскресил его. И не имело никакого значения, что трос, похоже, осуществлял связь между ними – он то натягивался, то провисал, в зависимости от того, как близко они оказывались друг к другу.

Аполлон сидел рядом со стойкой у ног Хьюго и взирал на него с обожанием, тихо постукивая хвостом по полу. Мэй помогала Нельсону, хотя тот и ворчал, что способен справиться со всем сам.

Уоллес смотрел, как Хьюго берет с подноса заварочный чайник. Он поднес его к лицу и сделал глубокий вдох. Потом кивнул и сказал:

– Он должен был уже настояться. Так что можно пить. – Он посмотрел на Уоллеса почти виноватым взглядом. – Это органический чай, что на первый взгляд вам не очень подходит, но у меня глаз наметанный. Я думаю, вы любите все органическое. И мятное.

– Я не люблю ничего органического, – пробормотал Уоллес.

– Это хороший чай. – Хьюго начал разливать чай. – Думаю, он вам понравится. – На подносе стояли четыре чашки с разным цветочным рисунком. Хьюго попросил Уоллеса взять чашку, рисунок на которой уходил внутрь.

– Я мертв, – сказал Уоллес.

Хьюго широко улыбнулся ему:

– Да. Да. Мертвы.

Уоллес стиснул зубы.

– Я не… забудьте. Разве, черт побери, я могу взять чашку?

Хьюго рассмеялся. Низкий смех зародился у него в груди и выплеснулся изо рта.

– А. Понятно. Где-либо еще так оно и было бы. Но только не здесь. Попробуйте взять ее. Обещаю, вы не будете разочарованы.

Ни у кого не могло быть полной уверенности в этом. Уоллес был способен коснуться лишь Мэй и земли под ногами. Да еще Аполлона, но вот его касаться совсем не хотелось. Происходящее воспринималось им как проверка, и он ни на йоту не доверял этому человеку. Уоллес не знал, что такое йота, но полагал, что она не очень большая.

Он вздохнул и потянулся к чашке, ожидая, что его рука пройдет сквозь нее, готовый посмотреть на Хьюго и спросить: Видите?

Но тут он почувствовал исходящее от чашки тепло и ахнул от изумления, когда пальцы коснулись ее поверхности. Она была твердой.

Она была твердой.

Его рука дернулась вверх, и чай, перелившись через край, попал ему на пальцы. Уоллес зашипел, потому что было горячо, но скоро это ощущение исчезло. Он посмотрел на пальцы. Они имели свой обычный цвет, ожога на них не было.

– Это особые чашки, – объяснил Хьюго. – Для таких, как вы.

– Для людей вроде меня, – глухо повторил за ним Уоллес, по-прежнему глядя на пальцы.

– Да. – Хьюго кончил разливать чай и поставил чайник обратно на поднос. – Для тех, кто расстался с одной жизнью и готовится к другой. Они обернулись бесценным подарком для меня, когда я стал тем, кем являюсь сейчас.

– Перевозчиком.

Хьюго кивнул:

– Да. – Он побарабанил пальцами по вышитым на фартуке буквам. Казалось, он не замечает троса, его пальцы проходили сквозь него.

– Вы знаете, кто такой Харон?

– Нет.

– Он был греческим перевозчиком, сопровождавшим души в Аид через реки Стикс и Ахерон, которые разграничивали мир живых и мир мертвых. – Хьюго издал короткий смешок. – Знаю, я поступил не слишком деликатно, но я был моложе, когда давал название этому месту.

– Моложе, – повторил Уоллес. – Вы по-прежнему молоды. – А затем, испугавшись, что, может, обижает божество, которое, по всей видимости, ответственно за… за что-то там, быстро добавил: – По крайней мере, вы молодо выглядите. То есть я не знаю, как у вас тут все устроено, и…

– Спасибо, – сказал Хьюго, его губы дернулись, словно волнение Уоллеса показалось ему забавным.

– О-хо-хо, – вздохнул Нельсон, беря свою чашку и шумно прихлебывая из нее. – Теперь он старик. Может, не такой древний, как я, но дело к тому идет.

– Мне тридцатник, – коротко проинформировал Хьюго. – Он жестом показал на чашку перед Уоллесом. – Пейте. Чай лучше пить горячим.

Уоллес посмотрел на чай. На его поверхности плавали какие-то темные крошки. Он не был уверен, что ему хочется пить такое, но Хьюго внимательно наблюдал за ним. Похоже, эта бурда никак не навредила Мэй и Нельсону, так что Уоллес осторожно взял чашку и поднес к лицу. Чай сильно пах мятой, и глаза Уоллеса рефлекторно закрылись. Он слышал, что Аполлон зевает, как это обычно делают собаки, и что дом скрипит, и вот пол и стены отвалились, а крыша взлетела в небо, и он оказался, он оказался, он оказался…

Он открыл глаза.

Он был дома.

Не в своем теперешнем доме, не в многоквартирной высотке с заграничной мебелью, где архитектурным акцентом служила красная стена, которую он все думал перекрасить, а также с панорамным окном, выходящим на город из металла и стекла.

Это был дом его детства, со скрипучими ступеньками и нагревателем воды, в котором горячей воды всегда было недостаточно. Он стоял в кухонном дверном проеме, из старого радиоприемника раздавался голос Бинга Кросби, желавшего всем, кто слушал его, отпраздновать свое маленькое веселое Рождество.

– Отныне, – подпевала его мать, кружась по кухне, – нам придется как-то продираться.

За окном шел снег, на шкафах и подоконниках висели гирлянды. Плита дзинькнула, и мать рассмеялась. Она взяла со стойки прихватку со снеговиком, открыла дверцу плиты – раздался пронзительный звук, напоминающий визг, – и вынула из нее противень с домашними леденцами. Это было ее праздничное фирменное блюдо, его рецепт она унаследовала от своей матери, грузной полячки, называвшей Уоллеса pociecha[1]. Кухню наполнил запах мяты.

Мать смотрела на него, а он стоял в двери, и ему было десять и сорок лет одновременно, и на нем был спортивный костюм и шлепанцы, и в то же самое время фланелевая пижама, его волосы были растрепаны, босые ноги холодил голый пол.

– Посмотри, – сказала она, показывая на леденцы. – Думаю, это лучшая партия. Мамуся гордилась бы мной.

Уоллес сомневался в этом. Его бабушка была наводящей страх, острой на язык грубиянкой. Она умерла в доме для престарелых. И Уоллес ощутил тогда не только печаль, но и облегчение, хотя держал свои чувства при себе.

Он шагнул к матери, и в то же самое время чай потек по его горлу и добрался до желудка. Его вкус был таким же, как запах леденцов, и это было чересчур, это шокировало, потому что такого не могло быть. И все же он явственно чувствовал запах и вкус леденцов и сказал:

– Мама? – Но она ничего ему не ответила, а лишь продолжала подпевать Бингу Кросби, певшему теперь о голубых глазах.

Он медленно моргнул.

Он был в чайной лавке.

Он снова моргнул.

Он был в кухне в доме своего детства.

Он сказал:

– Мама, я… – И почувствовал укол в сердце, резкий удар, заставивший его охнуть. Его мать умерла. Только что она была здесь и вдруг исчезла, и его отец с мрачным видом говорил в телефонную трубку, что все произошло очень быстро, что, когда доктора выявили болезнь, было уже слишком поздно. Речь шла, как потом объяснил ему один из его двоюродных братьев, о метастазе у нее в легких. Она не хотела, чтобы Уоллес знал об этом, тем более что они не общались вживую целый год. И он ужасно сердился на нее за это. И вообще за все.

Вот какой вкус был у чая. Вкус воспоминаний. Дома. Юности. Предательства. Горько-сладкий и теплый.

Уоллес моргнул и обнаружил, что все еще находится в чайной лавке, чашка тряслась у него в руке. Он поставил ее на стойку, чтобы из нее не пролилось еще больше чая.

Хьюго сказал:

– У вас есть вопросы.

Уоллес дрожащим голосом ответил:

– Это, возможно, самое сильное приуменьшение, когда-либо сделанное человеком.

– Он пытается говорить гиперболами, – сказала Мэй Хьюго, словно это что-то объясняло.

Хьюго поднял свою чашку и сделал глоток. Его брови на какой-то момент сошлись на переносице, но потом вернулись на место.

– Я постараюсь ответить на них как можно вразумительнее, но всего я и сам не знаю.

– Не знаете?

Хьюго покачал головой:

– Конечно не знаю. Откуда?

Разочарованный Уоллес выпалил:

– Тогда я задам самые легкие вопросы. Почему я здесь? В чем смысл этого?

Мэй рассмеялась:

– И ты называешь эти вопросы легкими? Классно, чувак! Я тащусь.

– Вы здесь, потому что умерли, – сказал Хьюго. – Что же касается второго вопроса, то не знаю, способен ли я дать на него исчерпывающий ответ, по крайней мере, на том уровне, на котором вы его задаете. Да и вряд ли кто способен на это.

– Тогда я спрошу: а в чем ваш смысл?

Хьюго кивнул:

– Ну, это действительно просто. Я перевозчик.

– Я уже говорила ему об этом, – прошептала Мэй.

– Бывает трудно усвоить полученную информацию сразу же, – в свою очередь прошептал Нельсон. – Дадим ему чуть больше времени.

– А чем занимается перевозчик? – спросил Уоллес. – Вы единственный или есть и другие?

Хьюго покачал головой:

– Нас много. Людей, которые… Ну скажем так: людей, получивших задание помогать таким, как вы, постичь, что вы чувствуете.

– У меня уже есть психотерапевт, – огрызнулся Уоллес. – Я хорошо плачу ему, и у меня нет к нему претензий.

– Неужели? – изумилась Мэй. – Нет претензий. Совершенно никаких претензий.

– Мэй, – снова предостерегающе произнес Хьюго.

– Конечно-конечно, – пробормотала она и сделала глоток чая. А потом со слегка расширившимися глазами выхлебала тремя большими глотками все, что оставалось в чашке. – Черт побери, до чего же хорошо. – Она посмотрела на Уоллеса: – Хм, не ожидала такого от тебя. Поздравляю.

Уоллес не понял, что она имеет в виду, и не озаботился спросить. Крюк у него в груди стал тяжелее, и хотя его потягивание было приятным, все эти ощущения начали раздражать его.

– Я в горах.

– Да, – согласился Хьюго.

– Рядом с городом нет гор.

– Нет.

– Значит, мы проделали долгий путь.

– Проделали.

– Даже если вы не единственный перевозчик, то я все равно не понимаю, как это работает. Люди все время умирают. Сотнями. Тысячами. И здесь должно было бы находиться куда больше народу. Так почему у вашей двери нет очереди?

– Большинство городских жителей поступают к перевозчице в городе, – ответил Хьюго, и Уоллеса удивило, с какой тщательностью он, похоже, подбирает слова. – Но иногда их присылают ко мне.

– Переизбыток клиентов.

– Что-то вроде этого. Честно говоря, я не всегда понимаю, почему людей вроде вас направляют сюда. Но мне не пристало спрашивать почему. Вы здесь, и имеет значение только это.

Уоллес вытаращился на него:

– Вы не спрашиваете почему? Но почему, черт побери? – Вопросы, начинающиеся с «почему», были коньком Уоллеса. Задавая их, можно было докопаться до того, что люди пытаются скрыть. Он посмотрел на Мэй, и она улыбнулась ему. От нее не приходилось ждать помощи. Остается Нельсон, который в той же лодке, что и он. Может, от него и будет какая польза. – Нельсон, вы…

– О нет, – поторопился сказать Нельсон, посмотрев на свою кисть. – Взгляните на часы. Я уже должен сидеть в кресле у огня. – И он, опираясь на трость, зашаркал к камину. Аполлон потрусил за ним, хотя и оглядывался при этом на Хьюго, словно желал удостовериться, что тот остается там, где был.

От всего этого лучше Уоллесу не стало.

– Пусть кто-нибудь ответит на некоторые мои вопросы, пока я не… – Уоллес не смог сообразить, как закончить начатую фразу.

Хьюго потер шею:

– Послушайте, Уоллес… Могу я называть вас Уоллесом? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Уоллес, смерть – это… сложно. Я даже не пытаюсь представить, что сейчас происходит у вас в голове. С разными людьми бывает по-разному. Нет двух одинаковых людей ни в жизни, ни в смерти. Вам хочется возмущаться, и бушевать, и сыпать угрозами. И я вас понимаю. Вам хочется торговаться. Заключить сделку. Мне понятно и это. Скажите все, что хотите сказать, и, может, вам станет хоть немного легче. Никто вас не осудит.

– По крайней мере, вслух, – уточнил устроившийся в кресле Нельсон.

– У вас случился сердечный приступ, – спокойно продолжал Хьюго. – Он был внезапным. Вы никак не могли предотвратить его. И в этом не было вашей вины.

– Знаю, – зло ответил Уоллес. – Я ничего и не делал. – Он помолчал. – Подождите, а откуда вам известно, как я…

– Просто знаю, вот и все. Вернее, мне это показывают. Иногда я вижу все… смутно. Лишь в общих чертах. А в других случаях – предельно ясно, хотя такое бывает редко. В вашем случае как раз все было ясно.

– Да уж, наверное, – холодно отозвался Уоллес. – Куда уж яснее. Отошлите меня обратно.

– Я не могу сделать этого.

– Тогда найдите того, кто сможет.

– Тоже не могу. Это так не работает, Уоллес. Река течет лишь в одном направлении.

Уоллес кивнул, лихорадочно обдумывая, что узнал и понял. Он, несомненно, не был услышан. И помощи здесь ждать нечего.

– Тогда я вынужден откланяться и потребовать, чтобы меня вернули в город. Если вы не способны помочь мне, я устрою это сам. – Он не знал толком, как это можно сделать, но все, что угодно, предпочтительнее того, чтобы сидеть здесь и слушать, как эти три идиота толкут воду в ступе.

Хьюго покачал головой:

– Вы не можете покинуть нас.

Уоллес прищурился:

– Хотите сказать, я угодил в западню? И вы удерживаете меня здесь против моей воли? Что совершено похищение? Я призову вас к ответственности за это. Да, так я и сделаю.

Хьюго сказал:

– Вы стоите.

– Что?

Хьюго кивком показал вниз:

– Вы ощущаете пол под ногами?

Уоллес согнул пальцы ног. Сквозь тонкие шлепанцы он чувствовал, как пол давит на его ступни снизу.

Хьюго взял с подноса ложку и положил на стойку.

– Возьмите эту ложку.

– Зачем?

– Затем, что я попросил вас об этом. Пожалуйста.

Уоллес не хотел брать ложку. Не видел в этом никакого смысла. Но вместо того чтобы вступать в спор, подошел к стойке. И посмотрел на ложку. Такую маленькую. На ручке были выгравированы цветы. Он протянул руку, чтобы взять ее. Руки у него дрожали. Он обхватил ложку пальцами и поднял ее.

– Хорошо, – сказал Хьюго. – А теперь положите ее обратно.

Уоллес с тихим ворчанием сделал, что ему было велено.

– И что теперь?

Хьюго посмотрел на него:

– Вы призрак, Уоллес. Вы мертвы. Возьмите ее снова.

Уоллес, округлив глаза, хотел было сделать это. Но его рука прошла сквозь ложку. И более того, погрузилась в столешницу. По коже прошел какой-то странный зуд, и он, тяжело дыша, отдернул руку, будто прикоснулся к чему-то очень горячему. Все пальцы были на месте, зуд прекратился. Он попытался снова взять ложку. И снова. И снова. И каждый раз рука проходила сквозь нее и погружалась в стойку.

Хьюго вытянул руку, вроде бы намереваясь коснуться руки Уоллеса, но вдруг остановился, и его ладонь нависала теперь над его кистью, не приближаясь к ней.

– В первый раз вы смогли взять ложку, потому что вам это всегда удавалось. Потому что так оно работало всегда. Но затем я напомнил вам, что вы мертвы, и вы разучились делать это. Ваши ожидания стали иными. Вам надо было не ожидать этого. – Он постучал себя по голове. – Все зависит от работы мозга и умения сосредоточиться на чем-либо.

У Уоллеса началась паника – перехватило дыхание, руки задрожали.

– Чепуха какая-то!

– Вы привыкли к одним правилам. А сейчас все вокруг изменилось.

– Еще чего! – Он снова потянулся к ложке, но его рука снова прошла сквозь нее, и он снова ее отдернул. Когда он проделывал это в очередной раз, то задел чашку, и она перевернулась. Чай пролился на столешницу. Уоллес, покачиваясь, отошел от стойки, глаза у него были выпучены. Зубы стиснуты. – Я… я не могу здесь оставаться. Я хочу домой. Отпустите меня.

Хьюго, хмурясь, обогнул стойку:

– Уоллес, вам нужно успокоиться, о'кей? Сделайте глубокий вдох.

– Не надо меня успокаивать! – закричал Уоллес. – И если я мертв, почему вы велите мне дышать? Это невозможно.

– Он наконец-то понял, что к чему, – сказала Мэй, приканчивая вторую чашку чая.

На каждый шаг, сделанный к нему Хьюго, Уоллес отвечал тем, что отступал на шаг назад. Нельсон взирал на это, повернувшись к ним в своем кресле, его рука лежала на голове Аполлона. Собака стучала по полу хвостом, будто отбивал такт метроном.

– Держитесь от меня подальше! – рявкнул Уоллес.

Хьюго успокаивающе поднял руку:

– Я не собираюсь причинять вам вред.

– Я вам не верю. Не подходите ко мне. Я ухожу, и вы не сможете остановить меня.

– О нет, – выдохнула Мэй. Она поставила чашку на стойку и смотрела на Уоллеса. – Это определенно плохая идея. Уоллес, ты не можешь…

– Не смей говорить мне, что я могу, а чего не могу! – взревел он, и лампочка в одном из светильников с шипением погасла, стекло треснуло. Уоллес повернул голову на этот звук.

– О-ох, – прошептал Нельсон.

Уоллес развернулся и побежал.

Глава 6

Первым препятствием оказалась дверь.

Он взялся за ручку.

Его рука прошла сквозь нее.

Сдавленно вскрикнув, он прыгнул на дверь. Сквозь дверь. Открыв глаза, обнаружил, что находится на крыльце чайной лавки. Оглядел себя. Все у него вроде бы было на месте, при этом крюк и трос никуда не делись, последний тянулся обратно в лавку. К двери с шумом метнулось что-то большое, он поспешил спрыгнуть с крыльца и приземлился на гравий. В небе трепетали звезды, деревья казались более зловещими, чем когда он увидел их в первый раз. Они клонились и раскачивались, словно подзывали к себе. Он споткнулся обо что-то, уловив, как ему показалось, некое движение среди деревьев слева – огромное животное с рогами, как у оленя, наблюдало за ним. Но это наверняка была лишь игра теней, потому что, моргнув, он увидел пред собой только ветки.

Он побежал по дороге – той, по которой пришел сюда с Мэй. Если он сможет добраться до деревни, то найдет там кого-нибудь, кто поможет ему. И Уоллес расскажет этому человеку о свихнувшихся людях в чайной лавке посреди леса.

Крюк у него в груди вдруг резко потащил его назад, трос, натянувшись, врезался в бок. Он чуть было не упал на колени, но умудрился выпрямиться. Шлепанцы мешали ему. И с чего он решил, что они – хорошая идея?

Он оглянулся на лавку как раз в тот момент, когда Мэй и Хьюго вылетели на крыльцо, что-то крича ему. Мэй сказала:

– Это самая идиотская затея из тех… – а Хьюго одновременно с этим крикнул:

– Уоллес, Уоллес, не надо, вы не знаете, что вас ждет… – Но Уоллес во всю прыть рванул по дороге.

Бегун из него был аховый. Правда, в кабинете у него стояла беговая дорожка, и он имел обыкновение проходить большие расстояния во время телефонных совещаний. Ни на что другое времени не оставалось, но это было хоть что-то.

Он удивился тому, что сердце в груди не колотится как сумасшедшее и бок не болит. Даже шлепанцы не слишком замедляли бег. Воздух вокруг был странно спертым, тяжелым и душным, но он бежал, бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Он в шоке посмотрел на свои ноги. Они казались ему почти что расплывчатыми пятнами, по очереди касавшимися ведущей к деревне дороги. Он невольно рассмеялся, издав какое-то дикое квохтанье, на которое не был способен прежде. Казалось, он наполовину выжил из ума.

Он снова оглянулся.

И ничего и никого не увидел. Никто не гнался за ним, никто не звал его. Только пустая темная дорога, ведущая неведомо куда.

Ему должно было стать лучше.

Но не стало.

Он изо всех сил бежал к автозаправке впереди, натриевые фонари светили ему словно маяк, вокруг них вилась мошкара. Около одной из колонок стоял видавший виды фургон, и он видел копошащихся в нем людей. Он побежал дальше и остановился только перед автоматическими дверями.

Они не открылись.

Он принялся прыгать и размахивать руками.

Никакого результата.

Он крикнул:

– Откройте дверь!

Человек за прилавком продолжал со скучающим видом нажимать на кнопки телефона.

Женщина в глубине магазина стояла перед холодильником с напитками, зевала и почесывала подбородок.

Он тихо зарычал и хотел было раздвинуть двери. Его руки прошли сквозь них.

– Ах да, – сказал он себе. – Я же мертв. Черт побери.

И прошел сквозь двери.

В тот самый момент, как он вошел в магазин, флуоресцентные лампы на потолке вспыхнули и зажужжали. Человек за прилавком – юнец с невероятными бровями и лицом, усыпанным веснушками, – нахмурился и поднял голову. Но потом пожал плечами и вернулся к телефону.

Уоллес выбил его у него из рук.

По крайней мере, попытался.

Но ничего не получилось.

C ровно таким же успехом он попытался схватить парня за лицо. И с отвращением вздрогнул, когда его большой палец угодил парню в глаз и вошел в него.

– До чего же все это глупо, – пробормотал он. Он повернулся к женщине в черном, все еще взиравшей на холодильник. И ни на что особо не надеясь, подошел к ней. Она не слышала его. Она его не видела. Она просто взяла двухлитровую бутылку «маунтин дью».

– Кошмар, – сказал он ей. – Вам должно быть стыдно. Вы хоть знаете, из чего его делают?

Но его мнение опять же не было услышано.

Автоматические двери раздвинулись, и Уоллес пригнулся, потому что продавец произнес:

– Привет, Хьюго, ты сегодня припозднился.

– Не мог заснуть, – ответил Хьюго. – И надумал кое-чего купить.

Уоллес попытался спрятаться за полкой с картофельными чипсами. И выругался, когда провалился сквозь них и очутился в полке. Он дернулся вперед, готовясь драпануть из магазина, но тут двери опять открылись. И он застыл на месте, потому что парень за прилавком сказал:

– Привет, Мэй. Тебе тоже не спится?

– Сам знаешь, как оно бывает, – отозвалась Мэй. – Босс на ногах, значит, и ты вместе с ним.

Парень мог видеть ее.

А это значило…

Уоллес понятия не имел, что это могло значить.

Но прежде чем он начал перерабатывать новую для себя информацию, случилась странная вещь: вокруг него вихрем взметнулись пылинки.

Он нахмурился, глядя, как они, проплывая мимо его лица, устремляются к потолку. Пылинки были какого-то странного цвета, преимущественно телесного. Он протянул руку, чтобы схватить довольно большую пылинку, но замер, увидев, что является источником пыли.

Его собственная рука.

Кожа на ней постепенно отшелушивалась, верхний ее слой поднимался вверх и улетал прочь.

И он вскрикнул, яростно потирая одной рукой другую.

– Попался, – сказала Мэй, появляясь рядом с ним. А потом: – Вот дерьмо. Уоллес, нам нужно тебя…

Он наклонился к холодильнику.

Сквозь холодильник.

Бессвязно крича, он пролетел сквозь ряды бутылок с газировкой и сквозь бетонную стену. И снова оказался на улице рядом с магазином. Провел ладонями по предплечьям и выяснил, что его кожа продолжает шелушиться. Крюк в груди как-то сердито повернулся, трос шел к стене, через которую он только что продрался. Он забежал за магазин. Там, под бесконечным ночным небом, простиралось пустое поле. По другую его сторону было еще одно селение. Дома там стояли близко друг к другу, в некоторых горели огни, другие были темными и казались зловещими. Он направился к ним, все еще яростно потирая руки.

Он пересек поле и пошел между двумя домами. В доме справа ревела музыка; дом слева был темным и тихим. Он прошел сквозь забор, окружавший правый дом, потом сквозь стену и очутился в спальне, где женщина в комбинезоне из красной кожи, стоя у кровати, постукивала по ладони стеком, все ее внимание было сосредоточено на мужчине в пижаме, произносящем:

– Это будет потрясающе.

– О боже милостивый, – хрипло прошептал Уоллес и попятился к стене.

Почувствовав под ногами дорожное покрытие, он остановился. Он не знал, куда теперь идти. Кожа на ногах по-прежнему расслаивалась и проникала сквозь спортивный костюм. В ушах у него звенело, мир вокруг был подернут дымкой, его цвета смешивались воедино. Трос светился, крюк подрагивал.

Он быстро пошел по тротуару, желая уйти как можно дальше. Но, казалось, его шлепанцы расплавились, и каждый следующий шаг давался труднее, чем предыдущий, словно он шел по воде. Он зарычал от напряжения. Звон в ушах усилился, и он никак не мог ни на чем сосредоточиться. Он стиснул зубы и пошел дальше. Ноготь на мизинце правой руки сполз и рассыпался.

Он, посмотрев вперед, сжал кулаки. Посреди улицы стоял мужчина.

Но что-то в нем было неправильным, и по коже Уоллеса побежали мурашки. Мужчина, наклонившись, стоял спиной к Уоллесу. Его обнаженный торс был обтянут серой, болезненного вида кожей, из спины резко выпирал позвоночник. Плечи ходили ходуном, словно его рвало. Штаны сползали с бедер. Кроссовки были грязными и изношенными. Руки безжизненно висели вдоль тела.

Уоллес сделал шаг к нему, по спине у него по-прежнему бежали мурашки, все в нем кричало, призывая повернуть назад, убежать, и тут мужчина повернулся к нему. Уоллес не хотел видеть его лица, оно наверняка было столь же ужасно, как и все остальное. Все звуки казались ему приглушенными, будто его уши были забиты ватой. Когда он заговорил, ему почудилось, что надтреснутым голосом говорит кто-то другой.

– Привет? Вы… вы меня слышите?

Мужчина дернул головой и поднял ее, его руки тоже задергались. Они были по локти покрыты отвратительными волдырями.

Он медленно повернулся.

Уоллес Прайс всегда был неимоверно внимательным. Он замечал обычно даже самые мелкие детали, которые другие вполне могли упустить, например, пару слов, оброненных во время дачи показаний. И благодаря этой своей черте он обратил самое пристальное внимание на все особенности мужчины перед ним: тусклые мертвые волосы, открытый рот с почерневшими зубами, ужасающе пустой взгляд. Он имел обличье человека, но казался диким и опасным. И Уоллеса охватил страх, какого он никогда прежде не испытывал. Ошибка. Он совершил чудовищную ошибку. Ни в коем случае нельзя было заговаривать с… с этой вещью, чем бы она ни была. И Уоллес попробовал шагнуть назад.

Ноги не послушались его.

Звезды на небе погасли, вокруг Уоллеса сгустилась тьма, со всех сторон, подступая все ближе и ближе, потянулись к нему тени.

Мужчина тоже пошел к нему, но двигался очень неуклюже, словно колени у него не гнулись. При этом он раскачивался из стороны в сторону. Он поднял руку, его пальцы, за исключением того, что был наставлен на Уоллеса, смотрели в землю. Он снова открыл рот, но из него не вырвалось ни слова, одно лишь звериное мычание. Мозг Уоллеса от ужаса переклинило. Он знал, что кожа мужчины тонка, как бумага, и невероятно суха, а прикосновение его окажется смертельным. И хотя ему твердили, что Бога нет, Уоллес впервые за многие годы начал молиться.!!ПОМОГИ МНЕ О ПОЖАЛУЙСТА ПРЕКРАТИ ЭТО!! метеором пронеслось у него в голове. Внезапно между ними спиной к Уоллесу появился Хьюго. И облегчение, какого Уоллес никогда в жизни не испытывал, наполнило его, яростно прорвавшись сквозь грудную клетку. Трос, тянущийся от Уоллеса к груди Хьюго, был теперь не больше двух футов длиной.

Хьюго сказал:

– Нет, Камерон, нет. Нельзя. Он не твой.

Раздался негромкий клацающий звук, и хотя Уоллес не видел мужчину, он понял, что тот стиснул зубы.

– Знаю, – спокойно сказал Хьюго. – Но он не для тебя. И никогда не был.

Тут рядом с Уоллесом появилась Мэй, и он резко повернулся к ней. Она стояла на цыпочках и хмуро смотрела на него поверх плеча Хьюго.

– Вот дерьмо. – Она опустилась на пятки и поднесла руки к груди, обратив левую ладонь к небу. Пальцами правой руки она отрывисто барабанила по ней, и в результате из ладони вырвалась маленькая вспышка света. Мэй взяла Уоллеса за руку.

– Отведи его домой, – сказал Хьюго.

– А ты что будешь делать? – спросила она, уже таща Уоллеса прочь. Его кисть прошла сквозь ее хватку, и ее лицо исказила гримаса.

– Я догоню вас. Мне нужно убедиться, что Камерон останется здесь.

Мэй вздохнула:

– Только не наделай глупостей. На сегодня нам их довольно.

Перед тем как Мэй завела его за угол, Уоллес обернулся. Камерон стоял, обратив лицо к небу, его рот был открыт, белый язык высунут, словно он пытался поймать им снежинки. Позже Уоллес сообразил, что ловил он отнюдь не снег.

* * *

На обратном пути он не произнес ни слова.

Мэй же все время бормотала себе под нос, что, разумеется, ее первое задание должно было стать занозой в заднице, что он действует ей на нервы, но, ей-богу, она обязательно доведет дело до конца, даже если это последнее из всего, что она когда-либо совершила и может еще совершить.

Мозг Уоллеса лихорадочно осмыслял происходящее. Он почему-то с немалым страхом отметил, что чем ближе они подходят к чайной лавке, тем меньше шелушится его кожа. А когда они ступили на грязную дорогу, ведущую к «Переправе Харона», то шелушение и вовсе прекратилось. Он посмотрел на свои руки и обнаружил, что выглядят они как обычно, хотя волоски на них и стояли дыбом. Крюк и трос все еще были на месте, но трос тянулся теперь туда, откуда они только что пришли.

Мэй втащила его на крыльцо и втолкнула в дверь.

– Оставайся здесь, – приказала она и хлопнула дверью перед его носом. Он подошел к окну и выглянул из него. Она стояла на крыльце и заламывала руки, глядя в темноту.

– Что за чертовщина? – прошептал Уоллес.

– Видел одного, да?

Он развернулся. Перед камином сидел в своем кресле Нельсон. В камине остались практически одни угли: красные и оранжевые головешки. Аполлон лежал на спине перед креслом, дрыгая в воздухе ногами. Перевалившись на бок, он издал некое подобие храпа, зевнул, обнажив челюсти, и закрыл глаза.

Уоллес покачал головой:

– Я… не знаю, что это было.

Нельсон хмыкнул и встал, опираясь на трость. Уоллес почему-то только сейчас заметил, что войлочные тапки на нем имеют вид кроликов с потрепанными, обвисшими ушами. Он снова повернулся к окну. Мэй вышагивала по темной, пустынной дороге перед лавкой.

Нельсон, причмокивая, зашаркал к Уоллесу. Оглядев его с головы до ног, он посмотрел в окно.

– Похоже, ты цел и невредим. Благодари свою счастливую звезду.

Уоллес же очень сомневался в собственной целости и невредимости. Казалось, его мозг вкупе с другими частями тела унес ветер. Он не мог ни на чем сосредоточиться, и ему было холодно.

– Что со мной произошло? Тот… человек. Камерон.

Нельсон вздохнул:

– Горемыка. Я подозревал, что он все еще где-то там скитается.

– Что с ним не так?

– Он мертвец. Вот уже два года или около того. У здешнего времени свои закидоны. Иногда оно останавливается. А иногда мчится вперед большими скачками. Такова уж жизнь рядом с перевозчиком. Послушай, мистер Прайс, тебе надо…

– Уоллес.

Нельсон моргнул, как филин. И за этим последовало:

– Уоллес, тебе нужно позаботиться о себе. Камерон не имеет к тебе никакого отношения. Ты ничего не можешь для него сделать. Как далеко ты успел уйти, прежде чем наткнулся на него?

Уоллес хотел было сделать вид, что не понимает, о чем говорит Нельсон, но вместо этого произнес:

– До автозаправки.

Нельсон присвистнул:

– Нужно отдать тебе должное, это дальше, чем я думал. – Он, казалось, немного посомневался. – Тот мир для живых. Он больше не принадлежит нам, усопшим. И те, кто пытается остаться там, теряют себя. Неважно, как это называть – безумием или другим видом смерти. В тот самый момент, что ты выбегал в эту вот дверь, он начал затягивать тебя. И чем дольше ты оставался бы там, тем хуже бы тебе пришлось.

Уоллес, ужаснувшись его словам, сказал:

– Но я был там. Несколько дней. Мэй появилась рядом со мной только на моих похоронах.

– Процесс ускоряется, как только ты оказываешься в «Переправе Харона». И если ты попытаешься покинуть это место, с тобой произойдет то же, что и с Камероном.

Уоллес сделал шаг назад:

– Я здесь в ловушке.

Нельсон вздохнул:

– Это не…

– Это именно что ловушка. Вы говорите мне, что я не могу уйти. Мэй похитила меня и доставила сюда, и теперь я чертов узник!

– Ну и чушь ты порешь. В задней части дома есть лестница. Я доведу тебя до четвертого этажа. Там есть дверь. Ты можешь пройти через нее, и все это исчезнет. Ты оставишь сей мир позади и будешь ощущать одно лишь спокойствие.

И тут до Уоллеса дошло то, чего он прежде не учитывал. Хотя это было ясно как день.

– Вы до сих пор здесь.

Нельсон бросил на него настороженный взгляд:

– Да.

– И вы мертвы.

– От тебя ничего не скроешь, верно?

– Вы не осуществили переход, – голос Уоллеса взлетел. – И значит, все, что вы говорите, яйца выеденного не стоит.

Нельсон положил ладонь на руку Уоллеса и сжал ее сильнее, чем тот ожидал.

– Это не так. Я бы не стал лгать тебе – о таком не лгут. Если ты покинешь это место, то кончишь как Камерон.

– Но с вами же этого не произошло.

– Верно, – медленно проговорил Нельсон. – Потому что я никуда отсюда не уходил.

– И как долго вы…

Нельсон фыркнул:

– Невежливо расспрашивать кого-либо о его смерти.

Уоллес побледнел и, что было нехарактерно для него, сконфузился:

– Я не хотел…

Нельсон рассмеялся:

– Да я шучу. Стараюсь получать удовольствие везде, где могу получить. Я мертв вот уже несколько лет.

Уоллес пошатнулся. Несколько лет.

– Но вы все еще здесь, – еле слышно проговорил он.

– Да. И у меня есть на то свои причины, неважно какие. Я остаюсь здесь, потому что таков мой выбор. Я знаю, чем рискую. Я понимаю, что это значит. Меня пытались выгнать, но я не дался. – Он покачал головой. – Но это никак не повлияет на то, что Хьюго нужно сделать для тебя. Оставайся здесь сколько заблагорассудится. Торопиться не следует, при условии что ты понимаешь: это место – последняя остановка перед переходом. Ты должен понять это ради твоего же блага. И тогда все будет в порядке. Смотри, вот и он.

Уоллес снова повернулся к окну. По дороге с засунутыми в карманы фартука руками и со склоненной головой шел Хьюго.

– Он такой хороший мальчик, – с любовью сказал Нельсон. – Эмпатичен до ужаса еще с тех пор, как был совсем крохой. Несет на своих плечах всю тяжесть мира. Прислушивайся к нему и учись у него, это пойдет тебе на пользу. Вряд ли ты когда-нибудь окажешься в лучших руках. Вспомни об этом, прежде чем начнешь обвинять его в чем ни попадя.

Мэй поджидала Хьюго на крыльце. Он посмотрел на нее и устало улыбнулся. Они заговорили друг с другом, их голоса звучали приглушенно, но отчетливо.

– Все в порядке, – сказал он. – С Камероном все… хорошо. Камерон – это Камерон. А как Уоллес?

– Он в доме, – ответила Мэй. А потом спросила: – Как считаешь, случившееся приведет сюда Руководителя?

Хьюго покачал головой:

– Скорее всего, нет. Но, бывало, имели место и более странные вещи. Если он здесь объявится, мы сумеем все объяснить ему.

– Руководитель? – прошептал Уоллес.

– Тебе лучше не попадаться ему на глаза, – пробормотал Нельсон, беря трость и направляясь к креслу. – Поверь мне. Это начальник Мэй и Хьюго. Довольно противный парень. Молись, чтобы тебе не довелось встретиться с ним. А если такое произойдет, то, думаю, придется делать все, что он скажет. – Он погладил Аполлона по спине. Пес, радостно лая, носился туда-сюда у двери. Она отворилась, и он отпрыгнул от нее. Вошла тараторящая с невероятной скоростью Мэй, вслед за ней шел Хьюго. Аполлон принялся нарезать круги вокруг них обоих. Хьюго вытянул руку. Аполлон обнюхал его пальцы и попытался облизать, но его язык прошел сквозь руку Хьюго.

– Все в порядке? – спросил Хьюго, Мэй тем временем не отрывала взгляд от Уоллеса.

Нет, Уоллес был далеко не в порядке. Ну какой тут мог быть порядок?

– Почему вы не сказали мне, что я пленник?

Хьюго вздохнул:

– Дедушка.

– Что такое? – вскинулся Нельсон. – Нужно было хорошенько припугнуть его, до посинения. – Он помолчал, раздумывая над чем-то. – Почему тебе это в голову не пришло? Ты ж и сам голу…

– Дедушка.

– Я стар. И мне дозволено говорить все, что мне заблагорассудится. И тебе известно об этом.

– Моя головная боль, – пробормотал Хьюго, но Уоллес заметил ласковую улыбку на его лице. Крюк тихо подергивался у него в груди, теплый и будто мягкий. Хьюго перевел взгляд на Уоллеса, и улыбка исчезла с его лица. – Пойдемте со мной.

– Я не хочу проходить в дверь, – выпалил Уоллес. – Я не готов.

– Дверь? – повторил Хьюго.

– Там, наверху.

– Дедушка.

– Ась? – Нельсон приложил руку к уху. – Что-то я плохо тебя слышу. Глохну, должно быть. Горе мне! Будто моя жизнь и без того не была тяжела. Не говорите со мной сегодня, я должен собраться с мыслями.

Хьюго покачал головой:

– Я до тебя еще доберусь, старик.

Нельсон фыркнул:

– Ты не прав.

Хьюго посмотрел на Уоллеса:

– Я не собираюсь подводить вас к двери. Я сделаю это, только когда вы будете готовы. Обещаю.

И Уоллес, сам не зная почему, поверил ему.

– А куда мы тогда идем?

– Я хочу вам кое-что показать. Это не займет много времени.

Мэй смотрела на него:

– Если ты еще раз попытаешься сбежать, я приволоку тебя обратно за волосы.

Уоллесу не раз угрожали и до того – такова уж жизнь юриста, но он чуть ли не впервые воспринял адресованную ему угрозу всерьез. В устах столь миниатюрной особы она прозвучала особенно страшно.

Не успел он отреагировать на ее слова, как Хьюго обратился к ней:

– Мэй, ты не могла бы закончить подготовительную работу к завтрашнему дню? Тебе, наверное, немного осталось. Я в общем и целом просмотрел сделанное тобой до возвращения.

Проходя мимо Хьюго, Мэй пробормотала еще несколько угроз и пошла к двойной двери за стойкой. Когда она открыла ее, Уоллес увидел что-то вроде большой кухни. Она была напичкана всяческими бытовыми приборами и приспособлениями, пол был выложен квадратной плиткой.

Хьюго кивком показал на коридор:

– Вперед. Думаю, вам понравится.

Уоллес сильно сомневался в этом.

Глава 7

Похоже, Аполлон понимал, куда они направляются, и горделиво шествовал по коридору, виляя хвостом. При этом он то и дело оглядывался, желая удостовериться, что Хьюго от него не отстает.

Хьюго миновал еще одну прихожую, не удосужившись посмотреть, не отстал ли Уоллес. Стены коридора были оклеены обоями, старыми, но чистыми: маленькие цветочки казались живыми, хотя Уоллес подумал, что, может быть, это просто игра света и тени. Дверь справа вела в маленький кабинет, на столе рядом с древним компьютером лежали какие-то бумаги.

Дверь слева была закрыта: похоже, через нее также можно было попасть в кухню. Оттуда до них доносились звуки шагов Мэй и звон посуды. Мэй во весь голос распевала какую-то рок-песню, которая, наверное, была старше нее. Но поскольку Уоллес не знал, сколько ей лет (а если честно, то и кто она такая), то решил оставить это свое соображение при себе.

За еще одной дверью справа был туалет, табличка на ней гласила: ДЛЯ ПАРНЕЙ, ДЕВЧАТ И НЕБИНАРНЫХ РЕБЯТ. За дверью рядом располагались ступеньки, и если бы сердце Уоллеса могло биться, то его пульс, не сомневался он, зашкалил бы.

Но Хьюго, не принимая этого в расчет, быстро поднимался по лестнице к двери в конце коридора. Аполлон просто прошел сквозь нее. Уоллес же понял, что все еще не навострился делать такие вещи, и потому подождал, когда дверь откроет Хьюго.

Она вела на улицу и в темноту.

Уоллес помедлил на пороге, но Хьюго жестом пригласил его переступить через него.

– Все в порядке. Это всего-навсего задний двор. Ничего плохого с вами здесь не случится.

Во дворе было прохладно. Уоллес дрожал и удивлялся тому, что дрожит. Он видел впереди хвост Аполлона, но его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к темноте. Тут Хьюго нажал на выключатель у двери, и Уоллес тихонько ахнул.

Висевшие над их головами гирлянды лампочек ожили. Хьюго с Уоллесом стояли на задней веранде. Здесь было много столов, на них лежали перевернутые стулья. Гирлянды были развешаны по перилам веранды и по карнизу. Вниз свисали растения с закрывшимися на ночь яркими цветами.

– Вот, – сказал Хьюго, – смотрите. – Он подошел к краю веранды, где опять же были ступени, нажал на другой выключатель на деревянной балке, и новые огни вспыхнули перед верандой, освещая сухую песчаную почву и ряды…

– Чайные кусты, – ответил Хьюго на еще не заданный Уоллесом вопрос. – Я стараюсь вырастить сколько могу и покупаю листья только тех сортов, которые не выживают в нашем климате. Ничто не сравнится с чашкой чая, приготовленного из листьев с кустов, выращенных собственноручно.

Уоллес смотрел, как Аполлон ходит туда-сюда между чайными кустами, изредка останавливаясь, чтобы понюхать листья. Уоллес гадал, чувствует ли он их запах. Сам Уоллес ощущал отчетливый запах земли, и он успокаивал его сильнее, чем можно было ожидать.

– А я и не знал, что чай растет на земле, – признался Уоллес.

– А вы думали где? – удивился Хьюго.

– Я… никогда над этим не задумывался. У меня нет времени на такие вещи. – И как только эти слова слетели с его губ, он понял, как они прозвучали. В нормальной обстановке он не стал бы обращать на это внимание, но сейчас для него наступили странные дни. – Не то чтобы от этого мне было плохо, но…

– Жизнь ускользала от вас, – просто сказал Хьюго.

– Ну да, – пробормотал Уоллес. – Что-то вроде этого. – А затем добавил: – Но почему именно чай?

Он вслед за Хьюго спустился по ступенькам. Растения были высокими, самые высокие и зрелые доходили Уоллесу до пояса. Краем сознания он отметил, что трос между ним и Хьюго сильно натянулся.

Он остановился, когда Хьюго наклонился, чтобы прикоснуться к листьям одного из самых высоких растений. Листья же на нем были маленькими, гладкими и зелеными. Хьюго провел пальцем по одному из них.

– Отгадайте, сколько лет этому кусту.

– Понятия не имею. – Уоллес окинул взглядом другие кусты. – Полгода? Год?

Хьюго издал короткий смешок:

– Нет, немного больше. Он появился у меня довольно рано. На следующей неделе ему исполнится десять лет.

Уоллес моргнул:

– Сколько-сколько?

– Выращивать чай – это не для всех. Многие растения достигают зрелости только в три или четыре года. Можно собрать листья и раньше, но во вкусе и запахе будет чего-то не хватать. И потому нужно иметь терпение. Поспешив, можно погубить куст, и придется начинать все сначала.

– Мы говорим о чем-то одном, но вы имеете в виду нечто совершенно иное?

Хьюго пожал плечами:

– Я говорю о чайных кустах, Уоллес. А вы так не считаете?

Уоллес не знал, верить ему или нет.

– Я много чего считаю.

Хьюго сказал:

– Осенью некоторые кусты цветут – маленькими цветами с желтой середкой и белыми лепестками. Аромат стоит неописуемый. Он смешивается с запахом леса, и ничто в мире не может с этим сравниться. Осень – мое любимое время года. А у вас?

– А вам какая разница?

– Мне просто интересно, Уоллес.

Уоллес пристально смотрел на него.

Хьюго не стал заострять внимание на этой теме.

– Иногда я разговариваю с моими кустами. Знаю, звучит странно, но, согласно некоторым исследованиям, растения реагируют на человеческий голос. И здесь важны не убедительность и не собственно слова, а голосовые вибрации. Я хочу когда-нибудь установить здесь колонки, чтобы чай слушал музыку. А вы разговариваете с растениями?

– Нет, – ответил он, завороженный рядами зеленых кустов на фоне темной земли. Они были посажены на расстоянии четырех-пяти футов друг от друга, их листья блестели при свете звезд, и пахли они так, что Уоллес непроизвольно сморщил нос. Запах был не противным (совсем наоборот), а просто ошеломляющим. – Это глупо.

Хьюго улыбнулся:

– Немного. Но я все же делаю это. Кому от этого плохо, верно? – Он снова обратил взгляд на растения перед ним. – Нужно быть осторожным, собирая листья. Иначе можно погубить кусты. Мне потребовалось немало времени на то, чтобы понять это. Вы не можете представить, сколько растений мне пришлось выкорчевать и выбросить из-за моей поспешности.

– Растения живые, – заметил Уоллес.

– Да. Не так, как вы и я, но на свой манер.

– А бывают растения-призраки?

Хьюго воззрился на него с широко открытым ртом.

Взгляд Уоллеса стал злым:

– Не надо так на меня смотреть. Сами велели мне задавать вопросы.

Хьюго закрыл рот и покачал головой:

– Не бывают – хотя я никогда не думал об этом. Интересно. – Он искоса посмотрел на Уоллеса. – Мне нравится, как вы мыслите.

Уоллес отвел взгляд.

– Нет, – сказал Хьюго. – Не думаю, что бывают такие растения, хотя это было бы интересно. Да, они живые. И, может, реагируют на наше желание общаться с ними, поддержать их. А может, и нет, и это всего-навсего выдумка, благодаря которой мир кажется нам более загадочным, чем он есть на самом деле. Но души у растений нет, по крайней мере, я так считаю. И в этом заключается разница между нами и ими. Они умирают, и все. Мы умираем, и…

– Против воли оказываемся в чайной лавке посреди нигде, – горько сказал Уоллес.

Хьюго вздохнул:

– Давайте поговорим о чем-нибудь еще. Вам нравилось быть живым?

Опешивший Уоллес ответил:

– Конечно нравится. – И тут его лицо посуровело: – Нравилось. Конечно нравилось. – Но это прозвучало слишком фальшиво даже для его собственных ушей.

Хьюго медленно вытер руки о фартук.

– А что вам в этом нравилось? – продолжал выспрашивать он, уже шагая вдоль кустов.

Уоллесу не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

– А разве это не всем нравится?

– Думаю, большинству нравится. Хотя я не могу говорить за всех. Но вы не большинство, и здесь кроме вас никого нет, вот мне и пришлось обратиться с этим вопросом к вам.

– А что в этом нравится вам? – переадресовал Уоллес заданный ему вопрос. Его раздражение росло.

– Много чего, – легко ответил Хьюго. – Ну, во-первых, растения. Земля под ногами. Это место. Здесь все обстоит иначе, и не только потому что я тот, кто есть, и занимаюсь тем, чем занимаюсь. Я долго не мог дышать. Мне не хватало воздуха. Я чувствовал себя… подавленным. Потерпевшим крах. Словно на мои плечи взвалили непомерный груз и я не знал, как сбросить его. – Он снова посмотрел на Уоллеса: – Вам знакомо это состояние?

Да, знакомо, но он не собирался признаваться в этом здесь и сейчас. Он никогда в этом не признается.

– Вы не мой психотерапевт.

Хьюго покачал головой:

– Да, согласен. Для этого у меня нет нужных навыков, хотя время от времени мне приходится играть такую роль. Это составная часть моей работы.

– Работы, – повторил за ним Уоллес.

– Я продаю чай, – продолжал Хьюго. – Сюда приходят люди, и некоторые из них сами не понимают, чего ищут. Вот я и стремлюсь выяснить, что они из себя представляют, и только потом решаю, какой чай им нужен. Это процесс познания. И обычно мне удается это, хотя и не всегда.

– Мята, – сказал Уоллес.

– Мята, – согласился Хьюго. – Я угадал?

– Вы даже еще не были знакомы со мной.

Хьюго пожал плечами:

– Иногда у меня бывают предчувствия.

– Предчувствия. – Уоллес не смог утаить послышавшегося в его голосе презрения. – Сами должны понимать, как это звучит.

– Да, понимаю. Но это же просто чай. Так что нечего заводиться.

Уоллес почти что закричал:

– У вас было предчувствие, что это должна быть мята.

– Да. Все так. – Хьюго остановился перед еще одним кустом, наклонился, подобрал с земли завядшие листья и с крайней осторожностью положил в карман фартука, словно боялся раскрошить их. – Я ошибся?

– Нет, – нехотя признал Уоллес. – Не ошиблись. – Он подумал, что Хьюго попросит его объяснить, что значит для него мята.

Но он этого не сделал.

– Хорошо. Мне нравится попадать в десятку, но, как я уже говорил, такое случается далеко не всегда. И я стараюсь быть осторожным. Нельзя за деревьями терять лес.

Уоллес понятия не имел, о чем это он. Все казалось ему перевернутым вверх тормашками. Крюк в груди снова стал слегка подергиваться. Ему хотелось вырвать его, наплевав на возможные последствия.

– Мне нравилось быть живым. И я хочу снова стать живым.

– Кюблер-Росс.

– Что?

– Была такая женщина. Звали ее Элизабет Кюблер-Росс. Вы слышали о ней?

– Нет.

– Она была психотерапевтом…

– О боже милостивый.

– Психотерапевтом, занимающимся проблемами смерти и тем, что происходит с людьми, оказавшимися на волосок от смерти. Ну вы знаете: ты поднимаешься над своим телом и летишь на яркий белый свет, хотя, подозреваю, все это немного сложнее. И многое из этого чрезвычайно трудно понять. – Он потер челюсть. – Кюблер-Росс работала с такими понятиями, как трансцендентность, эго и пространственно-временные границы. Это сложно. А я человек простой.

– Неужели? – скептически буркнул Уоллес.

– Осторожно, Уоллес, – отозвался Хьюго, его губы были готовы сложиться в улыбку. – Это звучит почти как комплимент.

– Это не было комплиментом.

Хьюго проигнорировал его слова.

– Она была известна по многим причинам, но, пожалуй, самым большим ее достижением стала модель Кюблер-Росс. Вам известно, что это такое?

Уоллес отрицательно покачал головой.

– Вы наверняка знакомы с этой теорией, только не знаете, как она называется. И, разумеется, новейшие исследования не всегда подтверждают ее, но, думаю, для начала это было неплохо. У горя пять стадий.

Уоллесу хотелось снова оказаться в лавке. Хьюго же опять повернулся к нему лицом. Он не стал подходить ближе, но Уоллес не мог сдвинуться с места, у него пересохло в горле. Он был чайным кустом, укорененным в почве, недостаточно зрелым для того, чтобы с него снимали урожай. Трос между ними тихо гудел.

Хьюго сказал:

– Я на практике убедился, как она права. Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. Такой порядок необязателен, и не все эти этапы реализуются в каждом отдельном случае. Возьмем, к примеру, вас. Вы, похоже, перемахнули через отрицание. Гнев вы явили в его совершенной форме, и к нему примешалось немного торга. Возможно, больше, чем «немного».

Уоллес напрягся:

– Непохоже, что эта теория годится для мертвых. Она для продолжающих жить близких. Я не могу горевать по себе.

Хьюго медленно покачал головой:

– Еще как можете. Мы все время занимаемся этим, неважно, живы мы или нет, мы горюем как по несущественным поводам, так и по существенным. Каждый из нас все время немного печален. Да, Кюблер-Росс занималась живыми людьми, но ее теория прекрасно подходит и к людям вроде вас. И, может быть, даже лучше, чем к живым. Я часто гадал, а каково ей пришлось после смерти? Прошла ли она через все это самостоятельно или же тут нас могут поджидать какие-нибудь сюрпризы? А вы как считаете?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О'кей.

– О'кей?

– Конечно. Вам нравятся растения?

Уоллес уставился на него:

– Растения – это растения. Всего лишь растения.

– Тише. Они могут услышать ваши слова, а они очень чувствительны.

– Вы сумасшедший.

– Я предпочитаю думать о себе как об эксцентричной особе. – Теперь он снова улыбался. – По крайней мере, так воспринимают меня в городе. Некоторые даже верят, что здесь живут привидения. – Он засмеялся своим словам. Уоллес никогда не обращал внимания на то, как люди смеются, но сейчас он все делал впервые. Хьюго смеялся от души, его смех был низким и естественным.

– И вас это не волнует?

Хьюго склонил голову набок:

– Нет. С какой стати? Ведь это правда. Вы призрак. Дедушка и Аполлон тоже. Не вы первый, не вы последний. «Переправа Харона» кишит привидениями, только они не такие, какими их представляют большинство людей. У них теперь нет бряцающих цепей, и они ведут себя тихо. – Он нахмурился: – Ну, по крайней мере обычно. Правда, дедушка может немного пошалить, когда к нам приходит санинспектор, но обычно мы стараемся избежать имиджа дома с привидениями. Он плохо сказался бы на бизнесе.

– Ну, они же все еще здесь, – сказал Уоллес. – Нельсон. Аполлон.

Хьюго обошел его и направился обратно к дому. Его пальцы проходились по кончикам самых высоких кустов. Под его прикосновениями растения склонялись, а потом быстро распрямлялись.

– Да, здесь.

Уоллес шел за ним.

– Почему?

– Я не могу говорить за дедушку. Вам придется спросить у него.

– Я спрашивал.

Хьюго оглянулся, на его лице было написано удивление.

– И что он ответил?

– Что это не мое дело.

– Похоже на него. Он упертый.

– А Аполлон?

Пес, услышав, что речь идет о нем, залаял – утробно и отрывисто. И побежал вдоль кустов по левую руку от них. Он не поднимал пыли, от его лап не летела во все стороны грязь. Он остановился у крыльца – спина выгнута, нос и усы подрагивали, когда он смотрел в сторону леса. Уоллеса поразило, до чего же здешняя ночь не похожа на ночь в городе, тени казались ему почти живыми, разумными.

– Я опять же не могу ответить на ваш вопрос, – сказал Хьюго. И тут же добавил: – Не потому что не хочу, но потому что не знаю точно. Собаки не похожи на нас. Они… чистые создания, в отличие от нас. Никогда прежде сюда не приходила собака, которой нужно было бы помочь совершить переход. Я слышал истории о перевозчиках и перевозчицах, имеющих дело с животными, но это не мой случай. Хотя я работал бы с ними с удовольствием. Животные не так сложны, как люди.

– А почему тогда он… – запнулся Уоллес. А потом закончил: – Почему он ваш?

Хьюго остановился. Аполлон смотрел на него с обожанием и дурашливой улыбкой, он успел забыть о том, что его заинтересовало что-то там в лесу. Хьюго протянул руку к морде пса. Тот обнюхал его пальцы.

– Он и был моим, – спокойно ответил Хьюго. – И остается. Он был служебной собакой. Или, по крайней мере, старался ей быть. У него не получалось, потому что его не смогли выдрессировать. Но я все равно люблю его.

– Служебной собакой? Как, скажем… – Но на ум ему ничего не приходило.

– О, скорее всего, не такой, как вы себе это представляете. Я не ветеран, и у меня нет посттравматического расстройства. – Хьюго пожал плечами: – Когда я был моложе, моя жизнь была трудной. Иногда я просто не мог встать с кровати. Депрессия, тревога, целый букет диагнозов, с которыми я не мог справиться. Были также доктора, и лекарства, и «Сделай это, Хьюго, сделай то, Хьюго, ты почувствуешь себя лучше, если всего лишь позволишь себе чувствовать себя лучше, Хьюго». – Он издал короткий смешок. – Тогда я был другим человеком. Я не знал того, что знаю сейчас, хотя это знание всегда было частью меня. – Он кивнул в сторону Аполлона. – Однажды я услышал за окном тихое скуление. Дождь шел, казалось, несколько недель. Я почти не обратил внимания на этот звук. Мне хотелось натянуть на голову одеяло и забыть о мире. Но что-то заставило меня подняться и выйти на улицу. И я обнаружил под кустом у моего дома дрожащего щенка. Он был настолько истощен, что можно было пересчитать его ребра. Я взял его на руки и принес в дом. Вытер и накормил. И он остался со мной навсегда. Забавно, верно?

– Не знаю.

– Не знать – это в порядке вещей. Мы многого не знаем и никогда не узнаем. Я не знаю, как и откуда он пришел сюда. И подумал, что он может стать хорошей сторожевой собакой. Он казался достаточно умным для этого. Таким он был – и есть. Но ничего у нас не получилось. Он отвлекался на многие вещи. Но разве можно его винить? Я, конечно же, не делаю этого. Он старался изо всех сил, и это единственное, что имеет значение. Оказалось, он был… Он был тем, чего мне не хватало. Он не помог мне ответить на все имеющиеся у меня вопросы, но начало было положено. Он прожил хорошую жизнь. Не такую долгую, как мне хотелось бы, но все же хорошую.

– Но он здесь.

– Да, – согласился Хьюго.

– В тюрьме. – Руки Уоллеса сжались в кулаки.

Хьюго помотал головой:

– Нет. У него есть выбор. Я снова и снова пытался подвести его к двери наверху. Сказал ему, что он может уйти и это в порядке вещей. Что я никогда его не забуду и всегда буду благодарен ему за то время, что мы провели вместе. Но он сделал свой выбор. Дедушка сделал свой выбор. – Он снова посмотрел на Уоллеса. – У вас тоже есть возможность выбирать, Уоллес.

– Вы говорите о выборе? – прошипел Уоллес. – Если я уйду отсюда, то превращусь в одно из тех… тех существ. Если я ступлю за порог лавки, то превращусь в пыль. А тут еще эта хреновина у меня в груди. – Он посмотрел на трос между ними. Трос мигнул. – Что это такое?

– Мэй называет его красной нитью судьбы.

Уоллес моргнул:

– Он не красный. И не нить.

– Знаю. Но все же такое название подходит ему. Мэй сказала… как же там было? Ах да. В одном китайском мифе боги обвязывают красной нитью лодыжки тех, кому предназначено встретиться и помогать друг другу. Красивая мысль, верно?

– Нет, – резко сказал Уоллес. – Это оковы. Цепь.

– Скорее страховка, – миролюбиво возразил Хьюго. – Хотя, думаю, вы сейчас так не считаете. Он – своего рода ваше заземление. Он поможет мне найти вас, если вы вдруг заблудитесь.

Все это не успокоило Уоллеса.

– А что будет, если я вырву его?

Хьюго помрачнел:

– Вы улетите.

Уоллес был ошеломлен:

– Что?

– Если вы попытаетесь выдернуть его, находясь на территории чайной лавки, то вы… воспарите. И не знаю, сумеете ли остановиться. Но если это произойдет за ее пределами, то начнете терять человеческую сущность и будете расслаиваться до тех пор, пока от вас не останется одна оболочка.

– Это… это не имеет никакого смысла! Кто, черт побери, устанавливает такие порядки? – рассвирепел Уоллес.

Хьюго пожал плечами:

– Вселенная, как мне кажется. И это не так уж и плохо, Уоллес. Это помогает мне помогать вам. А пока вы здесь, я могу лишь дать вам представление о ваших возможностях, о том выборе, который вы в состоянии сделать. Убедить в том, что бояться вам нечего.

Уоллес почувствовал острую боль в глазах. Он быстро заморгал, не в силах встретиться с Хьюго взглядом.

– Как вы можете говорить такое? Вы же не знаете, на что это похоже. Это несправедливо.

– Что именно?

– Это! – крикнул Уоллес, яростно обводя руками все вокруг. – Все это. Я этого не просил. Я этого не хочу. Мне есть чем заняться. У меня есть обязанности. У меня есть жизнь. Как вы смеете говорить, что у меня есть выбор, если все кончится тем, что я превращусь в подобие Камерона или пройду через вашу чертову дверь?

– А вот и отрицание.

Уоллес воззрился на него:

– Вы мне не нравитесь. – Это было нагло и подло, но Уоллес не мог заставить себя быть осмотрительным.

Хьюго отреагировал спокойно:

– Все в порядке. Мы еще доберемся до этого. Я не стану принуждать вас к тому, чего вы не хотите. Я здесь для того, чтобы направлять вас. И прошу лишь дать мне возможность делать это.

Уоллес проглотил вставший в горле ком.

– Почему это так важно для вас? Зачем вам все это? Какой во всем этом смысл?

Хьюго улыбнулся:

– Для начала неплохо. Возможно, для вас еще не все потеряно.

И с этими словами он взошел на крыльцо. Аполлон шел за ним как привязанный. Хьюго остановился у двери и оглянулся на Уоллеса, все еще стоящего среди чайных кустов.

– Вы идете?

Уоллес повесил голову и стал с трудом подниматься по ступенькам.

* * *

Хьюго зевнул, закрывая за ними дверь. Он сонно моргал и потирал челюсть. Уоллес слышал, как тикают часы в лавке. До его побега они сбивались с ритма, заикались и спотыкались, заикались и спотыкались. А теперь шли ровно. Уоллес не знал, что это может означать.

– Уже поздно, – сказал ему Хьюго. – Мы здесь встаем рано. Нужно испечь булочки, а чай должен настояться.

Уоллес пребывал в смятении. Он не знал, что будет дальше.

– Прекрасно. Если вы покажете мне мою комнату, я оставлю вас в покое.

– Вашу комнату?

Уоллес стиснул зубы:

– Или дайте мне одеяло, и я буду спать на полу.

– Вы не нуждаетесь в сне.

Уоллеса передернуло:

– Что?

Хьюго смотрел на него с любопытством:

– Вы разве спали, с тех пор как умерли?

Ну… нет. Не спал. Но у него не было на это времени. Он был слишком занят, стараясь понять смысл этой бессмыслицы. Ему не пришла в голову мысль о том, что надо бы поспать, даже когда все стало как в тумане и он оказался на собственных похоронах. А затем объявилась Мэй и притащила его сюда. Так что нет. Он не спал.

– Мне было чем заняться.

– Разумеется. Вы устали?

Он не устал, и это было странно. Он должен был вымотаться. Учитывая все случившееся, он должен чувствовать себя выжатым лимоном и двигаться вяло. Но он никогда еще не был таким бодрым.

– Нет, – пробормотал он. – И это очень странно.

– Вы мертвы, – напомнил Хьюго. – Думаю, отныне сон будет казаться вам самой незначительной из ваших проблем. За все годы работы перевозчиком я не встречал спящего призрака. Это было бы чем-то новеньким. Но, думаю, вы можете попробовать. Расскажете потом, что у вас получилось.

– А что же тогда мне полагается делать? – вопросил Уоллес. – Стоять здесь и ждать, когда вы проснетесь?

– Можно и так, – ответил Хьюго. – Но можно ждать этого в более подходящем месте.

Уоллес смотрел сердито:

– Не смешно.

– Вы можете заниматься, чем хотите, при условии, что не покинете территорию чайной лавки. Мне бы не хотелось снова бегать за вами.

– Чем захочу?

– Конечно.

И впервые с тех пор, как он очутился в чайной лавке, Уоллес улыбнулся.

* * *

– Мэй.

– Пшел.

– Мэй.

– К-рый час?

– Мэй. Мэй. Мэй.

Она села на кровати с одеялом вокруг талии. На ней была безразмерная майка с изображением Фридриха Ницше. Покачав головой взад-вперед, она остановила взгляд на Уоллесе, переминающемся с ноги на ногу в углу комнаты.

– Что? В чем дело? Что не так? На нас напали?

– Нет. Что вы делаете?

Она вытаращилась на него:

– Пытаюсь поспать.

– Правда? Ну и как, получается?

– Не слишком.

– А вы знаете, что я больше не могу спать?

– Да, – медленно проговорила она.

Он кивнул:

– Ну тогда ладно. – Потом развернулся и прошел сквозь стену.

* * *

– Оооооох! – простонал он громко, как только мог. – Ооооооооооох! – Он ходил взад-вперед по коридору нижнего этажа, слегка озадаченный тем, что, похоже, не может заставить свои ноги громко топать, как бы ни старался. Он пытался колотить руками в стены, но почти что выпадал наружу. И потому издавал обычные для привидений звуки, коих наслышался, смотря фильмы ужасов. Ему очень не хватало цепей, чтобы бряцать ими.

– Я мееееертв. Мееееееееертв! Горе мнеееее.

– Не заткнулся бы ты? – крикнула из своей комнаты Мэй.

– Заставьте меня! – прорычал в ответ Уоллес и удвоил усилия. Он продолжал в том же духе еще шестнадцать минут, пока на его голову не опустилась трость.

– Ой! – вскрикнул он, потирая макушку. Развернувшись, он увидел стоящего перед ним и хмурящего брови Нельсона. – За что?

– Будешь вести себя прилично? А не то я могу повторить.

Уоллес потянулся к трости Нельсона, намереваясь забрать ее и выбросить, но у него ничего не получилось, и он лишь, споткнувшись, сделал шаг туда, где тот стоял, прежде чем раствориться в воздухе.

Уоллес вытаращенными глазами оглядел пустую чайную лавку.

– Хм, – произнес он. – Алло? Где… куда вы подевались?

– Бу, – шепнул ему на ухо чей-то голос. Уоллес не то чтобы закричал, но взвизгнул. И чуть было не упал, разворачиваясь. Нельсон стоял за ним, выгнув кустистые седые брови.

– Как вы это сделали?

– Я призрак, – сухо ответил Нельсон. – И способен практически на все. – Он сделал вид, что снова замахнулся тростью на Уоллеса. Уоллес попятился. – Так-то лучше. Завязывай с этой дребеденью. Может, тебе здесь и не нравится, но это не повод для того, чтобы мучить нас. Или заткнись, или иди за мной.

– А почему это я должен куда-то с вами идти?

– О, не знаю, – сухо ответил Нельсон. – Может, потому что кроме тебя я здесь единственный призрак человека? А может, потому что я умер гораздо раньше тебя и мне известно куда больше, чем тебе? А может, еще и потому что я тоже не сплю и мне приятно скоротать время в твоей компании? Выбери что-нибудь одно, парень, или не выбирай ничего, но только прекрати свое инфернальное безобразие, пока я снова не огрел тебя тростью.

– А с какой стати вам помогать мне?

Брови Нельсона взлетели к линии волос.

– Думаешь, все дело в тебе? – презрительно фыркнул он. – Черта с два. Я помогаю своему внуку. И не смей забывать об этом. – И с этими словами он прошел мимо Уоллеса и зашаркал по коридору в переднюю часть дома, уши тапочек-кроликов взлетали и падали. – Помогать ему, – пробормотал он. – Пфф.

Уоллес смотрел ему вслед. Он предпочел бы не двигаться с места, но перспектива удара тростью казалась малоприятной. И он поспешил за стариком.

Нельсон с ворчанием опустился в кресло перед горящим камином. Аполлон лежал на боку рядом, его грудь медленно вздымалась и опускалась. Кто-то подмел стекло разбившейся лампочки и приглушил светильники.

– Сядь на стул, – сказал Нельсон, не глядя на него.

Уоллес вздохнул, но сделал, как было велено.

По крайней мере попытался.

Он подошел к ближайшему столику и потянулся к одному из перевернутых стульев. И нахмурился, когда его рука прошла сквозь ножку. Он, пыхтя носом, повторил попытку, но результат оказался тем же. Он попытался сделать это еще раз. И еще. И еще.

Уоллес слышал, как смеется Нельсон, но не обращал на это внимания. Если у Нельсона получается сидеть в кресле, значит, Уоллес тоже способен на такое. Нужно только понять, как это можно осуществить.

Спустя какое-то время он почувствовал еще большее раздражение оттого, что так и не смог ухватить стул.

– Принятие.

– Что?

– Ты признал, что мертв, – сказал Нельсон. – По крайней мере, чуть-чуть. И потому считаешь, что не можешь взаимодействовать с материальным миром. Твой мозг играет с тобой дурные шутки.

Уоллес фыркнул:

– А разве вы все не хотели от меня именно этого? Чтобы я признал себя мертвым?

Улыбка, появившаяся на губах Нельсона, ему не понравилась.

– Подойди ко мне.

Уоллес подошел.

Нельсон жестом велел ему сесть перед ним. Уоллес вздохнул, но выбора у него не было, и он опустился на пол. Скрестил ноги и положил руки на колени. Аполлон поднял голову и посмотрел на него. Его хвост барабанил по полу. Потом он, повернувшись к Уоллесу, перекатился на спину и задрыгал в воздухе ногами. Уоллес проигнорировал приглашение почесать псу живот, и тот жалобно заскулил.

– Нет, – сказал Уоллес. – Плохая собака.

Аполлон пукнул в ответ – громко и протяжно.

– О боже, – пробормотал Уоллес, гадая, где взять силы пережить ночь.

– Кто у нас хороший мальчик? – ворковал тем временем Нельсон. Аполлон чуть было не опрокинул Уоллеса, придя в восторг от похвалы.

– Так вы собираетесь помогать мне или нет?

– Попроси об этом вежливо, – отозвался Нельсон, откидываясь в кресле. – Нельзя пренебрегать хорошими манерами только потому, что мы мертвы.

– Пожалуйста, – сказал, стиснув зубы, Уоллес.

– Пожалуйста что?

Уоллесу захотелось, чтобы они оба были живы, дабы он мог убить Нельсона.

– Пожалуйста, помогите мне.

– Так-то оно лучше. Как тебе на полу? Удобно?

– Нет.

– Но ты сидишь на нем. И тебе это не кажется чем-то странным или неожиданным. Пол всегда на месте. И ты не задумывался над тем, что делаешь, до этого самого момента, правда же?

Правда. Он не задумывался над этим, а теперь вдруг задумался.

И потому внезапно почувствовал, что просачивается сквозь пол.

Он забарахтался, пытаясь найти точку опоры, ухватиться за что-нибудь, чтобы не падать дальше. Он провалился куда-то почти по грудь, и тут Нельсон, хихикая, протянул ему трость. Уоллес схватился за нее как за спасательный круг и выкарабкался из пустоты – только для того, чтобы снова начать проваливаться.

– Перестань думать об этом, – велел ему Нельсон.

– Не могу! – Вот и все, о чем он мог думать. И хуже того, он стал гадать, а что будет, когда он окончательно провалится, и тут вдруг коснулся ногами земли и стал проваливаться дальше.

Но не успел он достичь центра Земли и сгинуть (по всей вероятности) в ее расплавленном ядре, как Нельсон спросил:

– Тебе было больно умирать?

Он моргнул и крепко сжал трость.

– Что?

– Тебе было больно?

– Я… немного. Все произошло очень быстро. Только что я был здесь, а мгновения спустя меня больше не было. Я не понимал, что происходит. Но какое отношение это имеет к…

– А когда ты был здесь и сразу же не был, то какая мысль пришла тебе в голову первой?

– Что все это понарошку. Что произошла какая-то ошибка. А может, это просто страшный сон.

Нельсон кивнул, словно ждал именно такого ответа.

– А как ты понял, что не спишь?

Уоллес немного помолчал, сжав трость еще крепче.

– Я вспомнил кое о чем. О том, что слышал или читал… Что невозможно отчетливо видеть во сне свое лицо.

– А. А ты ясно видел его?

– Яснее некуда. Я видел вмятины на носу, оставленные очками для чтения. Щетину на подбородке и щеках. И тут я впервые заподозрил, что это не сон. – У Уоллеса в голове мелькнула мысль, которую он усиленно гнал прочь: – А потом… – Он сглотнул. – На похоронах. Мэй была… Я никогда не видел ее прежде.

– Вот именно, – сказал Нельсон. – Мозг – занятная штука. Во сне наше подсознание не способно создавать новые лица из ничего. Во сне мы можем видеть только тех, кого видели раньше, пусть даже мельком. А когда мы бодрствуем, то видим все отчетливо, потому что смотрим собственными глазами. Слышим собственными ушами, нюхаем собственным носом. А если мы мертвы, дело обстоит иначе. Начинать приходится с нуля. Приходится учиться хитростью заставлять себя верить в неожиданное. И надо же – у тебя это получилось. И это стало началом твоего пути.

Уоллес посмотрел вниз. Он опять сидел на полу. И пол был твердым под ним. И прежде чем подумать, что он снова вот-вот провалится, произнес:

– Вы заморочили мне голову.

– Но это сработало, правда же? – Нельсон пристроил трость у кресла. – Тебе очень повезло, что у тебя есть я.

– Да? – Уоллес, мягко говоря, сомневался в этом.

– Совершенно точно. Когда я умер, мне пришлось докапываться до всего самому. Хьюго был недоволен мной, но протестовал по минимуму. Ведь, в конце-то концов, о мертвых ничего не говорят, кроме хорошего. Мне потребовалось время. Я словно снова учился ходить. – Он хихикнул. – Я то и дело спотыкался. Разбил несколько чайных чашек, к огорчению Хьюго. Он любит свои чашки.

– Похоже, у него какая-то нездоровая увлеченность чаем, – пробормотал Уоллес.

– Он унаследовал ее от меня, – сказал Нельсон, и Уоллесу чуть было не стало плохо. Чуть было. – Это я научил его всему, что он знает. Ему необходимо было на чем-то сосредоточиться, и выращивание чая обеспечило ему это.

– Почему вы помогаете мне?

Нельсон наклонил голову набок:

– А чего бы не помогать? Помогать – это правильно.

Уоллес смутился:

– Но я ничего не даю вам взамен. Я не могу ничего вам дать.

Нельсон вздохнул:

– Это странный взгляд на вещи. Я помогаю тебе не потому, что мне что-то от тебя нужно. Честно, Уоллес. А когда ты в последний раз делал что-то, не надеясь на ответное благодеяние?

В 2006 году. В кармане у Уоллеса болталась какая-то мелочь, и это раздражало его. На углу рядом с его офисом попрошайничал бездомный. И он бросил мелочь ему в чашку. В общей сложности там было семьдесят четыре цента. Нищий поблагодарил его. И спустя десять минут Уоллес забыл о его существовании. До этого вот момента.

Он сказал:

– Не знаю.

– Хм. Это, несомненно, то… чем является. Ты кое в чем превзошел меня.

– Правда?

Нельсон кивнул в сторону светильников на стене.

– Закоротил лампочку. Разбил стекло. Мне потребовалось немало времени, чтобы научиться накапливать такое количество энергии.

– Я не хотел, – признался Уоллес. – Я не… Я злился.

– Это я заметил. – Нельсон опять нахмурил брови. – Лучше, по мере возможности, не поддаваться этому чувству. Оно может привести к ситуациям, которых лучше избегать.

Уоллес закрыл глаза:

– Мне кажется, это проще сказать, чем сделать.

– Так оно и есть. Но у тебя получится. Особенно если ты решишь не проходить через ту дверь.

Глаза Уоллеса распахнулись:

– Я не хочу…

Уоллес поднял руки:

– Ты все поймешь, когда придет время. Должен сказать, это просто замечательно, когда есть с кем поболтать ночью. Время летит быстрее.

– Годы, – уточнил Уоллес. – Вы сказали, что мертвы уже несколько лет.

– Верно.

В животе у Уоллеса что-то как-то странно зашевелилось. Подобно крюку, но только жжение было сильнее.

– Вы все ночи здесь проводите наедине с собой?

– Большинство ночей, – поправил его Нельсон. – То и дело объявляется кто-то вроде тебя, но надолго они не остаются. Это перевалочный пункт. Одна нога в одном мире, другая – в следующем.

Уоллес повернулся к огню, который почти потух.

– Я больше не хочу говорить об этом.

– А. Разумеется. А о чем ты хотел бы поговорить?

Но Уоллес ничего ему не ответил.

Глава 8

Он снова открыл глаза, услышав звон будильника где-то наверху. Снаружи все еще было темно, часы над камином показывали половину пятого утра.

Он так и не заснул. Как ни старался расслабиться, у него не получилось. Он совершенно не чувствовал усталости, но легче от этого не было. Его мысли блуждали где-то далеко, и он даже не задремал. Он снова и снова прокручивал в голове, что произошло перед самой его смертью, и гадал, что было бы, поведи он себя как-то иначе. Ничего умного ему в голову не пришло, и от этого он почувствовал себя еще хуже.

Трубы в стенах стонали и потрескивали – наверное, кто-то принимал наверху душ. Звук льющейся воды нагнал на него новую волну тоски. Он никогда больше не будет принимать душ.

Первой сошла вниз Мэй. Аполлон приветствовал ее вилянием хвоста. Она зевнула и погладила его по голове, челюсть у нее хрустнула. На ней был не костюм, как вчера, а черные слаксы и накрахмаленная рубашка с белым воротником, а поверх этого фартук, такой же, как на Хьюго предыдущим вечером.

Нельсона в кресле не было. Уоллес не слышал, как он ушел.

– Почему ты лежишь на полу? – спросила Мэй.

– А почему мы делаем то, что делаем? – уныло ответил Уоллес. – Что ни делай, все бессмысленно.

– Ох, чувак. Тебе должно быть еще далеко до экзистенциальной тревоги. По крайней мере дай мне как следует проснуться, прежде чем я займусь твоей печалькой.

Он снова закрыл глаза.

И открыл их, почувствовав, что на него кто-то смотрит.

Рядом с ним стоял Хьюго, одетый как и днем раньше. Новой была только ярко-розовая бандана у него на голове. Уоллес не слышал, как он подошел. Он посмотрел на соединяющий их трос.

Хьюго улыбнулся:

– Ну что такое?

– Как вы можете оставаться таким спокойным? – спросил Уоллес.

– Напрактиковался, – со смешком сказал Хьюго и похлопал себя по животу. – Ну давайте, вставайте.

– Зачем? – Он еще крепче обхватил ноги.

– Затем, что я хочу показать вам кухню.

– Кухня есть кухня. Если видел одну, то видел и остальные.

– Сделайте одолжение.

– Не хочется.

Хьюго кивнул:

– Ну как знаете. Аполлон!

Пес вбежал в комнату сквозь ближайшую стену, и Уоллес вскрикнул от неожиданности. Аполлон делал вокруг него круги и обнюхивал ноги и руки. Закончив с инспекцией, он уселся рядом с Хьюго, одно его ухо завернулось.

– Хороший мальчик, – похвалил его Хьюго и кивком показал на Уоллеса. – Лизать!

– Что? Подождите, не надо! Не надо меня лизать! Нет…

Аполлон принялся яростно облизывать его. Пуская слюни, он прошелся языком по лицу Уоллеса, а потом переключился на руки, которыми Уоллес пытался защититься от того, что, несомненно, можно было классифицировать как нападение с применением собаки. Он пытался оттолкнуть пса, но Аполлон был тяжелым. Воняло у него изо рта невыносимо, и Уоллес на секунду испугался за свое дыхание – ведь он несколько дней не чистил зубы. Но эта мысль быстро покинула его, когда он открыл было рот, чтобы закричать и собачий язык скользнул по его собственному.

– Фу! Нет! Перестань! Перестань.

– Аполлон, – мягко сказал Хьюго.

Аполлон немедленно отступил от Уоллеса и снова сел у ног Хьюго, глядя на Уоллеса так, будто занозой в заднице в этой ситуации был именно он.

– Кухня? – спросил Хьюго.

– Я уничтожу все, что вы любите, – пригрозил Уоллес.

– Вам когда-нибудь удавалось кого-нибудь этим напугать? – Хьюго, казалось, действительно было интересно.

– Да. Всегда. – Конечно же, он не произносил прежде точно таких слов, но его боялись. И те, кто работал на него, и те, кто не работал. Коллеги. Судьи. Некоторые дети. Но чем меньше говорить об этом, тем лучше.

– О, – сказал Хьюго. – Ну ладно. Но сначала вам нужно пойти и попробовать мои булочки. – Я горжусь ими.

– Твои булочки? – крикнула из кухни Мэй. – Да как ты смеешь!

Хьюго рассмеялся:

– Видите, как ко мне здесь относятся? Вставайте, Уоллес. Не стоит вам лежать здесь, когда мы откроемся. Тут будут ходить люди, а кому это понравится? Точно не вам.

Он развернулся на каблуках и, обойдя стойку, прошел в двойную дверь. Аполлон семенил следом.

Уоллес всерьез поразмыслил, а не остаться ли ему там, где он был.

И в конце концов встал.

Но только потому, что таков был его выбор.

* * *

Кухня оказалась гораздо больше, чем он ее себе представлял. Это была камбузная кухня: по одну сторону стояли две промышленного размера печи и плита с восемью металлическими конфорками разного размера, почти все они горели. Напротив располагались раковина и самый большой холодильник из всех, что Уоллес когда-либо видел. В глубине кухни имелся закуток для завтраков, где у эркерного окна, выходящего на чайный сад, стоял стол.

Лоб у Мэй был в муке, она перешла с одной стороны кухни на другую, хмуро посмотрела на булькающие на плите кастрюли и пробормотала:

– Так что теперь надо сделать? – Потом пожала плечами и, нагнувшись, заглянула в обе печи.

На шкафу стоял радиоприемник, и Уоллес был шокирован тем, что из колонок звучит хеви-метал – музыка ужасная, грохочущая, да и пели… по-немецки? Мэй подпевала музыкантам отвратительным гортанным голосом, и от этого становилось еще хуже. Казалось, она пытается вызвать Сатану. По крайней мере, Уоллес решил, что с нее станется. И это привело к очень неприятным для него мыслям, которые он не желал принимать во внимание.

Он вздрогнул, увидев сидящего на одном из стульев у столика Нельсона, руки которого привычно опирались на трость. Он… переоделся? Пижама и тапки-кролики исчезли. На нем были теперь толстый синий свитер, желто-коричневые слаксы и ботинки на липучках. Он тоже мычал под музыку, словно знал текст песни наизусть.

– Как вы это сделали? – потребовал объяснения Уоллес.

Все с удивлением воззрились на него, Хьюго в это время завязывал галстук.

– Что именно? – спросила Мэй и потянулась к приемнику, чтобы уменьшить звук.

– Я разговариваю не с… Нельсон, как вы это сделали?

Нельсон посмотрел по сторонам, словно ища глазами какого-то другого Нельсона. И не обнаружив такового, сказал:

– Я?

Может, провалиться сквозь пол было бы не так уж и плохо.

– Да, вы. Вы переоделись!

Нельсон оглядел себя.

– А почему бы и нет? Пижама годится только для ночного времени. Ты разве не знал?

– Но… это… мы мертвы.

– Принятие, – констатировала Мэй. – Прикольно. – И снова начала яростно помешивать содержимое кастрюль.

– И что? – спросил Нельсон. – Если я мертв, то, по-твоему, не должен выглядеть на все сто? – Он повертел в воздухе ногами в ботинках. – Нравятся? Они на липучках, потому что шнурки – это для лохов.

Нет, ботинки Уоллесу не нравились.

– Как вы это сделали?

– О! – живо отозвался Нельсон. – Это как раз одна из тех неожиданностей, о которых мы говорили ночью, после того как ты провалился сквозь пол.

– После чего? – Брови Хьюго взлетели выше некуда.

Уоллес не обратил на него никакого внимания.

– А я могу это сделать?

Нельсон пожал плечами:

– Откуда мне знать. А ты сам как считаешь? – Он поднял трость и со стуком поставил обратно на пол. И внезапно на нем оказался костюм в тонкую полоску, не слишком отличающийся от тех, что висели в шкафу у Уоллеса. Он снова стукнул тростью, и теперь на нем были джинсы и тяжелое зимнее пальто. Стукнул еще раз и предстал в смокинге и небрежно сдвинутом набок цилиндре. Трость стукнула по полу в четвертый раз, и он вернулся к той одежде, что была на нем в начале этого представления: ботинки на липучках и все остальное.

Уоллес смотрел на него, открыв рот.

Нельсон напыжился:

– Я мастер хоть куда.

– Дедушка, – предостерегающе произнес Хьюго.

Нельсон закатил глаза:

– Цыц. Не мешай мне развлекаться. Уоллес, подойди сюда.

Уоллес подошел. Он встал перед Нельсоном, и тот критически оглядел его с ног до головы:

– О-хо-хо. Да. В самом деле. Вижу. Это… печально. – Он покосился на ноги Уоллеса: – Шлепанцы. Никогда их не носил. У меня слишком длинные ногти.

Уоллес скорчил гримасу:

– О таком не принято говорить вслух.

Нельсон пожал плечами:

– У нас нет секретов друг от друга.

– А следовало бы иметь, – пробормотал Хьюго, вынимая из печи противень с булочками. Они были толстыми и пышными, с расплавленными кусочками шоколада. Уоллес обратил бы на них больше внимания, если бы его не отвлекало то обстоятельство, что Нельсон мог переодеваться по своему желанию.

– Как это работает? – спросил он.

Нельсон поморщился:

– Нужно просто сильно захотеть.

Уоллес хотел этого больше всего на свете. Почти всего.

– Понятно. А что еще?

– Больше ничего.

– Вы шутите?

– Даже и не думал, – заверил его Нельсон. – Представь одежду, которую хочешь надеть, то, как она касается твоей кожи и что ты при этом ощущаешь, как она на тебе смотрится, и закрой глаза.

Уоллес закрыл, чувствуя себя немного не в своей тарелке. В последний раз, когда Нельсон командовал им, он послушно прыгал через обруч. Тем временем одна песня закончилась, музыканты начали исполнять другую, издавая еще больше воплей и криков.

– А теперь представь какой-нибудь образ. Начни с чего попроще. Со слаксов и рубашки. Не надо мечтать о чем-то многослойном, по крайней мере пока. Это у тебя еще впереди.

– О'кей, – прошептал Уоллес. – Слаксы и рубашка. Слаксы и рубашка. Понятно.

– Ну что, видишь себя?

Он видел. Он стоял в спальне в своей квартире перед зеркалом на задней стороне дверцы шкафа. Шкаф был открыт. На улицах внизу гудели машины, мужчины и женщины в строительных касках кричали и смеялись. На углу уличный музыкант играл на виолончели.

– Да, вижу.

– А теперь воплоти.

Уоллес зло приоткрыл один глаз.

– Думаю, мне этого мало.

И громко завопил, когда трость опустилась ему на голень.

– Ты не сосредоточился.

Он снова закрыл глаза, сделал вдох и начал медленно выпускать из груди воздух.

– Хорошо. Надо сосредоточиться. Слаксы и рубашка на пуговицах. Слаксы и рубашка на пуговицах.

И тут случилась престранная вещь.

Он почувствовал, что кожу у него пощипывает, словно по телу побежал слабый электрический ток – начиная с пальцев ног, потом по ногам и груди. Крюк – он, как всегда, был на месте, и Уоллес, к своей великой досаде, уже начал привыкать к нему – легонько повернулся.

– О боже, – ахнул Нельсон, а Мэй закашлялась.

Уоллес открыл глаза.

– Что? Получилось?

– Хм, – произнес Нельсон. И прочистил горло:

– Похоже… на то. И часто ты щеголяешь в подобном? Хотя о вкусах не спорят. В свободное время ты можешь заниматься всем, чем угодно. Не уверен только, что это годится для чайной лавки.

– Что… Уоллес посмотрел вниз.

Спортивный костюм, и майка, и шлепанцы исчезли.

Он сдавленно вскрикнул, увидев, что на нем красуется полосатое бикини, оставляющее мало пространства для воображения. И не только плавки. Но и топ на груди: бретельки были завязаны на шее, их концы свисали вдоль спины. Ноги у него были голыми, но это была наименьшая из проблем.

– Что это такое?! – взвизгнул он. – Что вы со мной сделали?!

Нельсон оскорбился:

– Я тут ни при чем. Это все ты. – Он покосился на Уоллеса: – Значит, именно в таком ты ходишь в свободное время? Похоже, тебе оно… тесновато. Но, опять же, это твое дело. – Но он определенно лгал. В его голосе слышалось немалое осуждение.

И Уоллес горько пожалел, что люди наделены всего двумя руками. Он пытался прикрыть промежность одной рукой, а другую безуспешно прижимал к груди, словно это могло хоть как-то помочь.

Мэй присвистнула:

– Ты сложен лучше, чем я думала. Я даже немного завидую тебе. У тебя классная задница.

Он крутанулся на месте, обе его руки прикрывали теперь тыл. Он взглянул на Мэй. Она сладко улыбалась ему.

– Дедушка, – сказал Хьюго.

Нельсон набычился:

– Я тут ни при чем. Не думал, что это сработает. Честно. У меня долгие месяцы ушли на то, чтобы понять, как переодеваться. Откуда мне было знать, что он вундеркинд? У него довольно хорошо получаются всякие привиденческие штучки, – сказал он и скорчил гримасу: – Может даже, слишком хорошо.

Уоллес поразмышлял над тем, а что может сказать о его жизни (и смерти) то, что он в конце концов очутился на кухне кривобокого дома в заднице мира в одном только бикини.

– Все нормально, – мягко проговорил Хьюго, пока Уоллес оглядывался в поисках чего-то, чем можно было бы прикрыться, но тут вспомнил, что не может ни к чему прикоснуться. – Не всегда все получается с первого раза. Просто произошла небольшая накладка.

– Накладка, – прорычал Уоллес. – Оно врезается мне в… Как мне это исправить?

– Не знаю, получится ли у тебя, – мрачно сказал Нельсон. – Ты вполне можешь остаться в таком прикиде до самого конца твоего пребывания здесь. А то и дольше.

Хьюго вздохнул:

– Этого не будет. Дедушка шутит. Видели бы вы, чем обернулась его первая удачная попытка переодеться. Он предстал перед нами в костюме пасхального кролика.

– У меня даже была корзинка с маленькими пластиковыми яйцами, – похвастался Нельсон. – И вот что странно. Яйца оказались наполнены цветной капустой, что, конечно же, просто отвратительно.

– Вы знали, что случится, – выпалил Уоллес.

– Разумеется не знал, – оскорбился Нельсон. – Я думал, ты добрых полчаса будешь стоять и морщиться, а потом бросишь эту затею. – Он хихикнул: – Но получилось гораздо лучше. Я рад, что ты здесь, с нами. Знаешь, как внести оживление в нашу жизнь. – Он улыбнулся: – Дошло? Я сказал «оживление». Это смешно, потому что ты неживой. О, игра слов, до чего же я тебя обожаю.

Уоллесу пришлось напомнить себе, что с юридической точки зрения нанесение удара пожилому человеку порицается (и является противозаконным), даже если пожилой человек заслуживает этого.

– Переоденьте меня обратно!

Но не успел Нельсон и рта раскрыть – и, вне всякого сомнения, ухудшить положение дел, – как Хьюго сказал:

– Уоллес, посмотрите на меня.

Он посмотрел. Не мог не посмотреть. И тут трос между ними загудел. Хьюго кивнул:

– Все в порядке. Небольшая накладка. Такое случается. Не надо расстраиваться.

– Это же не вы красуетесь тут в бикини, – напомнил ему Уоллес.

Хьюго улыбнулся:

– Да, не я. Хотя смотритесь вы неплохо. У вас красивые ноги.

Уоллес застонал, а Мэй опять стала давиться от смеха.

Хьюго протянул руку к груди Уоллеса, его пальцы и ладонь оказались в нескольких дюймах от нее. Крюк тихонько задрожал. Уоллес глубоко вздохнул. Его гнев стал стихать, как и чувство стыда и обиды. Он начал постепенно успокаиваться.

– Что вы делаете?

– Помогаю, – ответил Хьюго, на лбу у него появились морщины.

– Закройте глаза.

Он закрыл.

И ощутил идущий от руки Хьюго жар, хотя такое было невозможно. Уоллес мог прикоснуться к собаке, мог прикоснуться к Нельсону и Мэй (и она ко всем ним). Но он не мог прикоснуться к Хьюго. Похоже, здесь жили по определенным правилам, и он начал усваивать их, пусть даже они были неразумны. Он опять ощутил пощипывание и потряхивание.

– Это исходит от земли, – тихо сказал Хьюго. – Энергия. Жизнь. Смерть. Все это. Мы поднимаемся, и падаем, и снова поднимаемся. Мы идем разными путями, но смерть не делает различий между нами. Она приходит к каждому. И только отношение к ней отличает нас друг от друга. Соберитесь, Уоллес. Я покажу вам, куда смотреть. И вы все поймете. Для этого надо лишь немного… вот так. Видите?

Уоллес открыл глаза и оглядел себя.

Шлепанцы. Спортивный костюм. Старая футболка. Все как прежде.

– Как у вас это получается? – в который раз спросил он, теребя майку.

– Я ничего не делал. Все сделали вы. Я просто помог найти нужное направление. Ну что, вам лучше?

Намного. Он не мог представить, что почувствует такое облегчение при виде своих шлепанцев.

– Похоже на то.

Хьюго кивнул:

– У вас тоже все получится, – он сделал шаг назад, – если вы пробудете здесь подольше. Я верю в вас. – На его лице промелькнуло какое-то странное выражение, но оно исчезло, прежде чем Уоллес успел понять, что это было. – Я уверен, что бы ни происходило с вами дальше, вам не придется беспокоиться о подобного рода вещах.

Это прозвучало зловеще.

– А… а люди носят одежду на… небесах? В загробном мире? Или как это там называется?

Хьюго рассмеялся:

– О, не сомневаюсь, вы так или иначе выйдете из положения. Не исключено, что это гигантская нудистская община.

– Значит, ад, – пробормотал Уоллес.

– А как вам наши булочки? – спросил Хьюго, кивая на противень на плите.

Уоллес вздохнул:

– Я же не могу их попробовать, верно?

– Да.

– Так какое мне до них дело? – Он не стал говорить, что отчетливо чувствует их запах – сильный и теплый, – потому что от него ему становилось одиноко. Странно, что булочки могли проделывать с ним такое – они почти что заставляли его протянуть к ним руку и притронуться к тому, чего у него никогда не будет.

Хьюго посмотрел на булочки и перевел взгляд на Уоллеса:

– Просто они довольно аппетитные. Дело не всегда в том, можем мы или не можем заполучить что-то, а в том труде, который мы в это вкладываем.

Уоллес поднял руки:

– Это не… знаете что? Очень хорошо. Они выглядят как булочки.

– Спасибо, – серьезно сказал Хьюго. – Очень мило с вашей стороны отметить это.

Уоллес застонал.

* * *

Ровно в половине восьмого лавка «Перевозки Харона» открылась для посетителей.

Уоллес смотрел, как Хьюго отпирает дверь и переворачивает табличку в окне, и теперь на ней значилось не ЗАКРЫТО, а ОТКРЫТО! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! Он не знал, чего ждать дальше. Чайная лавка находилась за пределами города, и он думал, что если народ и станет подходить, то медленно, тонкой струйкой, в течение дня.

Так что представьте его удивление, когда он обнаружил, что люди уже ждут у входной двери. Щелкнул замок, дверь отворилась, и в лавку хлынул поток посетителей.

Некоторые из них выстроились в очередь у стойки, приветствуя Хьюго как давнего знакомого. Другие уселись за столики, потирая заспанные глаза и зевая. На них была рабочая одежда или униформа предприятий, где они работали. Здесь были молодые люди в вязаных шапках и с сумками через плечо. Уоллес безмерно удивился тому, что никто из них не достал тут же компьютер и не вперился в телефон.

– Никакого «вай-фая», – объяснила Мэй. Она суетилась на кухне с приобретенной в результате долгой практики легкостью. – Хьюго хочет, чтобы люди общались друг с другом, а не пялились в экраны.

– Ну конечно, – согласился Уоллес. – Хипстерские штучки.

Мэй медленно повернулась и посмотрела на него:

– Пожалуйста, скажи это Хьюго в моем присутствии. Я хочу посмотреть, каким будет выражение его лица, когда ты назовешь его хипстером. Мне это необходимо как воздух.

Хьюго пробивал заказы на старой кассе, с неизменной улыбкой раскладывал выпечку по небольшим пакетам и относил чайники на столики. Уоллес наблюдал за ним через окошки. Он хотел было выйти в зал, но все же остался в кухне, сказав, что так он не будет никому мешать.

Словно он был способен на это.

Нельсон вернулся в кресло у камина. Уоллес заметил, что другие даже не пытаются сесть в него, хотя никто не мог видеть, что оно занято. Аполлон переходил от столика к столику и вилял хвостом, посетители не обращали на него никакого внимания.

Ближе к девяти дверь открылась еще раз, и вошла женщина. На ней было теплое пальто, до самого горла застегнутое на пуговицы. Она была бледной и изнуренной, с темными кругами под глазами. Женщина не стала подходить к стойке, а села за свободный столик у камина.

Уоллес нахмурился. Через пару секунд он узнал ее. Он видел ее прошлым вечером, когда Мэй привела его в «Перевозки Харона»: женщина быстрым шагом удалялась от чайной лавки.

– Кто это? – спросил Уоллес.

– Ты о ком? – Мэй подошла к двери, встала на цыпочки и посмотрела в ближайшее от нее окошко.

– О женщине рядом с Нельсоном. Она была здесь вчера.

Мэй вздохнула, опускаясь на пятки.

– Это Нэнси. Черт, она сегодня рано. Обычно она появляется здесь днем. Должно быть, у нее выдалась тяжелая ночь. – Она вытерла руки о фартук. – Мне нужно встать за кассу. Ты останешься здесь?

– А почему тебе нужно… – Уоллес посторонился, пропуская Мэй в дверь. Он увидел, как она подошла к Хьюго и что-то прошептала ему на ухо. Тот посмотрел на женщину за столиком и кивнул. Потом вышел из-за стойки, взял чайник с чаем и чашку и пристроил их на поднос. И понес женщине. Когда он поставил поднос на стол, она, не взглянув на него, продолжала смотреть в окно, вцепившись в лежащую на коленях сумочку.

Хьюго сел напротив. Он молчал. Молча налил чай в чашку, над ней облачком поднялся пар. Потом поставил чайник обратно на поднос, взял чашку и придвинул ее к женщине.

Она проигнорировала и чашку, и его.

Хьюго это, похоже, не смутило. Он, положив руки на стол, ждал.

Уоллес задался вопросом, а не призрак ли эта женщина, не такой ли дух, как и он сам. Но тут к столику подошел какой-то мужчина, положил руку на плечо Хьюго и тихо заговорил. А затем кивнул женщине и направился к входной двери.

Хьюго и женщина сидели так примерно с час. Женщина не сделала ни глотка предложенного ей чая и все время молчала. Хьюго тоже. Создавалось впечатление, что они просто существуют в одном и том же пространстве.

Когда очередь у стойки рассосалась, Мэй вернулась в кухню.

– Что они делают?

Мэй покачала головой:

– Это не… Мне нечего тут сказать.

Уоллес фыркнул:

– Почему никто здесь не говорит ничего существенного?

– Мы говорим, – возразила она, открывая дверь в кладовую и доставая большую пластиковую банку с маленькими пакетиками с сахаром и сливками. – Просто ты не слышишь того, чего не желаешь слышать. Я знаю, тебе трудно это понять, но не все вертится вокруг тебя, Уоллес. У тебя своя история. У Нэнси своя. Если тебе следует что-то узнать, ты это узнаешь.

Ему показалось, что его хорошенько отчитали. И хуже того, показалось, что у Мэй были основания для этого.

Мэй вздохнула:

– Тебе разрешено задавать вопросы. И это хорошо, что ты их задаешь. Но дела Нэнси касаются только ее и Хьюго. – Она понесла банку к двери. Уоллес посторонился. Прежде чем выйти из кухни, она остановилась и посмотрела на него. И немного помявшись, сказала: – Хьюго, возможно, посвятит тебя в некоторые детали этих дел, если попросишь, но знай: у нее имеются причины на то, чтобы находиться здесь. Ты ведь в курсе, что ты – первое задание, которое я выполняю самостоятельно?

Хьюго кивнул.

Мэй закусила нижнюю губу.

– До меня у Хьюго был другой Жнец – когда он только стал перевозчиком. Там были какие-то… сложности, и не только с Камероном. Жнец перегнул палку, и были совершены ошибки. Я его не знала, но слышала рассказы об этом. – Она убрала челку со лба. – Мы направляем тех, кого приводим сюда, помогаем им и Хьюго. Но его первый Жнец забыл об этом. Считал, он знает, что делать, лучше, чем Хьюго. И это плохо кончилось. Так что пришлось вмешаться Руководителю.

Уоллес уже слышал о нем. Нельсон назвал его противным парнем.

– Руководитель?

– Тебе лучше не встречаться с ним, – быстро сказала Мэй. – Он наш босс. Это он приставил меня к Хьюго и учил жать. Лучше… когда его здесь нет. Мы не хотим привлекать его внимание.

Волоски у него на шее встали дыбом.

– А чем он занимается?

– Руководит, – сказала Мэй так, словно ее ответ был исчерпывающим. – Не беспокойся об этом. К тебе это не имеет никакого отношения, и ты вряд ли когда с ним встретишься. – А затем добавила себе под нос: – По крайней мере, я надеюсь, что будет так. – И пошла к двери.

Уоллес снова посмотрел в окошко и увидел, что женщина вроде как собирается что-то сказать. Она открыла было рот, но тут же снова закрыла его. Ее губы вытянулись в тонкую, бескровную линию. Она встала так резко, что ножки стула скрипнули по полу. Разговоры в лавке стихли, и все смотрели теперь на нее, она же не сводила глаз с Хьюго. Уоллес вздрогнул, прочитав на ее лице ярость. Ее глаза были почти черными. Ему показалось, она собирается ударить Хьюго. Но женщина этого не сделала, а просто обошла столик и направилась к двери.

И на секунду остановилась, когда Хьюго сказал:

– Я буду здесь. Всегда. Когда бы вы ни оказались готовы, я буду здесь.

Ее плечи поникли, она вышла из «Перевозок Харона».

Хьюго смотрел из окна, как она идет по дороге. Мэй подошла к столику и положила руку ему на плечо. Она что-то тихо сказала, но Уоллес не разобрал ни слова. Хьюго вздохнул и покачал головой, а потом взял чашку и поставил обратно на поднос. Мэй посторонилась, он встал, поднял поднос одной рукой и пошел в кухню.

Уоллес быстро подался назад, не желая быть застигнутым за подглядыванием. Он сделал вид, будто рассматривает всяческие кухонные приспособления. Дверь распахнулась, и вошел Хьюго. В «Перевозках Харона» снова стало шумно.

– Вам нет необходимости все время находиться здесь, – сказал Хьюго.

Уоллес в смущении пожал плечами:

– Мне не хочется путаться под ногами. – Он понимал, до чего смешно это прозвучало, и не смог облечь в слова свои настоящие чувства – ему не хотелось, чтобы вокруг (или упаси Господи, сквозь) него кто-то ходил, словно его вообще здесь нет.

Хьюго пристроил поднос рядом с раковиной.

– Пока вы в лавке, это место в той же степени ваше, как и наше. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя пленником.

– Но все же я чувствую себя им. – Уоллес кивком показал на трос. – Помните? Вчера вечером мне пришлось тяжело.

– Помню, – отозвался Хьюго. Он посмотрел на чай в чашке и покачал головой. – Но пока вы у нас, вам можно свободно передвигаться по территории лавки.

– А почему вас волнует то, что я чувствую себя пленником?

Хьюго посмотрел на него:

– А почему бы нет?

С ним было чертовски трудно иметь дело.

– Я вас не понимаю.

– Вы не знаете меня. – Это была всего-навсего констатация факта и ничего более. Не успел Уоллес ничего сказать, как Хьюго поднял руку. – Я знаю, как это звучит. И не пытаюсь дерзить, заверяю вас. – Он опустил руку и снова посмотрел на поднос. Чай остыл и стал темным. – Очень легко позволить себе скатиться по наклонной и упасть. А я падал очень долго. «Переправа Харона» была не всегда. Я не всегда был перевозчиком. И успел наделать немало ошибок.

– Неужели? – Уоллес сам не знал, почему он так недоверчив.

Хьюго медленно моргнул.

– Конечно. Вне зависимости от того, кто я есть и что делаю, я еще и просто человек. И все время совершаю ошибки. Женщина, которая была здесь, Нэнси… – Он покачал головой. – Я изо всех сил стараюсь быть хорошим перевозчиком, потому что знаю: люди рассчитывают на меня. И я должен соответствовать. Я учусь на своих ошибках, хотя продолжаю делать их.

– Не знаю, поможет ли это мне.

Хьюго рассмеялся:

– Не могу обещать, что не накосячу, но мне необходимо быть уверенным в том, что ваше пребывание здесь будет спокойным и вы отдохнете. Вы заслуживаете этого, в конце-то концов.

Уоллес отвел взгляд:

– Вы меня не знаете.

– Не знаю. Но именно поэтому мы делаем сейчас то, что делаем. Я постепенно узнаю вас, и мне становится ясно, как лучше помочь вам.

– Я не хочу, чтобы вы мне помогали.

– Я понимаю вас. Но надеюсь, вы осознаете, что не должны проходить через все это в одиночку. Можно вас спросить?

– А если я скажу «нет»?

– Тогда вы скажете «нет». Я не собираюсь принуждать вас к тому, к чему вы не готовы.

Уоллес знал, что терять ему нечего.

– Прекрасно. Задавайте свой вопрос.

– У вас была хорошая жизнь?

Уоллес вскинул голову:

– Что?

– Ваша жизнь. Она была хорошей?

– Что, по-вашему, означает «хорошая жизнь»?

– Вы увиливаете от ответа.

Так оно и было, и Уоллесу страшно не понравилось, что Хьюго раскусил его. До такой степени не понравилось, что он почувствовал зуд в теле. Казалось, он на витрине и демонстрирует то, что, как он считал, никогда не будет готов продемонстрировать. Он не пытался напустить туману; а просто никогда не задумывался о качестве своей жизни. Он вставал утром. Шел на работу. Делал работу и делал ее хорошо. Иногда он ошибался. Но по большей части поступал правильно. Вот почему их фирма была столь успешной. Что еще такого важного есть в жизни кроме успеха? Ничего.

Да, у него не было друзей. Не было семьи. Не было женщины, никто не горевал о нем, когда он лежал в дорогом гробу в нелепой церкви, но это же не единственное мерило того, хорошо или плохо прожита жизнь. Все зависит от точки зрения. Он делал важные вещи, и, в конце-то концов, никто не мог требовать от него большего.

Он сказал:

– Я жил.

– Да. – Хьюго все еще смотрел на чашку. – Это не ответ на мой вопрос.

Уоллес ощетинился:

– Вы не мой психотерапевт.

– Вы это уже говорили. – Он взял чашку и вылил чай в раковину. Казалось, ему больно делать это. Темная жидкость растеклась по раковине, Хьюго включил воду и смыл осадок.

– Вы так… вы так ведете себя и с другими?

Хьюго завернул кран и осторожно поставил чашку в раковину.

– Все люди разные, Уоллес. И потому нет каких-то единых правил, которые можно было бы применить ко всем, кто входит в мою дверь. Это бессмысленно. Вы не похожи на кого-то еще, а они не вы. – Он посмотрел в окошко над раковиной. – Я все еще не знаю, кто вы или что. Но я учусь. Я понимаю, что вы напуганы и имеете на это полное право.

– Еще бы. Как тут не напугаться?

Хьюго спокойно улыбнулся и повернулся к Уоллесу:

– Это, наверное, самая честная вещь из всех, что вы сказали с того момента, как оказались здесь. Вы делаете успехи. Это прекрасно.

И Уоллесу вдруг стало тепло от его слов. Они показались ему незаслуженными, особенно потому, что он не ждал их.

– Мэй сказала, до нее у вас был другой Жнец.

Улыбка Хьюго погасла, выражение лица стало жестким.

– Да, но это не обсуждается. К вам это не имеет никакого отношения.

Уоллес сделал шаг назад, и впервые на его памяти ему захотелось извиниться. Это было странно, а еще хуже оказалось то, что ему было очень тяжело выдавить из себя извинения. Он нахмурился и проговорил:

– Прошу… прощения.

Напряжение отпустило Хьюго, он положил руки на стойку перед раковиной.

– Я задаю вам вопросы, и вы тоже имеете право делать это. Но есть вещи, о которых я не хочу говорить, по крайней мере пока.

– Тогда вы должны понимать, что это справедливо и по отношению ко мне.

Хьюго посмотрел на него с удивлением и снова улыбнулся:

– Я… ага. О'кей. Я понял. Это действительно справедливо.

И с этими словами он развернулся и вышел из кухни, Уоллес смотрел ему вслед.

Глава 9

Почти весь день в «Перевозках Харона» было много народу. Временное затишье наступило в полдень, но потом опять набежали люди – словно голубое небо начало наступление на тьму. Уоллес все это время оставался на кухне, смотрел, как посетители входят и выходят, и чувствовал себя вуайеристом.

Он дивился (что бы там ни говорила Мэй), что никто не пытается включить компьютер или уткнуться в телефон. Даже те, кто пришел один, казалось, были счастливы просто сидеть за столиками и впитывать в себя шумную атмосферу чайной лавки. Он был немного удивлен (и более, чем немного, напуган) тем, что, как оказалось, он понятия не имеет, какой сейчас день недели. И стал считать дни. Умер он в воскресенье. Похороны состоялись в среду.

Значит, сегодня четверг, хотя у него создалось впечатление, будто со дня его смерти прошло несколько недель. Если бы он был все еще жив, то сидел бы сейчас в своем кабинете и до конца рабочего дня оставалось бы еще несколько часов. Он всегда работал до изнеможения, так что, когда приходил домой, чувствовал упадок сил и замертво падал ничком на кровать и лежал так до тех пор, пока рано утром не трезвонил будильник, и тогда все начиналось сначала.

Для него была новой такая вот мысль: вся его работа, жизнь, которую он выстроил, – значило ли это что-нибудь? Какой во всем этом был смысл?

Он не мог ответить на подобные вопросы. И ему было больно думать об этом.

С такими грохочущими в голове мыслями он продолжал играть роль вуайериста, поскольку ему больше совершенно нечего было делать.

Мэй то выходила из кухни, то входила в нее, предпочитая находиться в дальнем ее конце.

– Хьюго – человек общительный, – сказала она Уоллесу. – Любит поговорить. А я нет.

– Ну тогда эта работа тебе не подходит.

Она пожала плечами:

– Мертвые мне нравятся больше, чем живые. Их обычно не волнуют жизненные неурядицы.

Он так не думал. Он бы все отдал, чтобы у него опять возникли такие неурядицы. Да, задним умом он оказался крепче.

Почти все это время Нельсон оставался в кресле перед камином. Или же слонялся между столиками, вставляя реплики в разговоры, в которых не мог принять участие.

Аполлон то выбегал из дома, то возвращался. Уоллес слышал, как он яростно лает на белок, хотя те его совершенно игнорировали.

Но в основном Уоллес наблюдал за Хьюго.

У Хьюго, казалось, имеется неограниченный запас времени для всех, кому требуется его внимание. В начале дня в лавку пришла стайка пожилых женщин, они ворковали и любезничали с ним, щипали за щеки и хихикали, когда он краснел. Он знал всех их по именам, и они откровенно обожали его. Ушли они с улыбками на лицах и бумажными стаканами чая в руках.

И так было не только с пожилыми женщинами. Но и со всеми. Дети требовали, чтобы он поднимал их, и он поднимал. Они хватались за его бицепсы, он воздевал руки, и их ноги болтались в воздухе, они смеялись, громко и весело. Молодые женщины флиртовали с ним, строили ему глазки. Мужчины обменивались крепкими рукопожатиями. Все звали его по имени. Все были рады видеть его.

К тому времени, как Хьюго перевернул табличку в окне, возвестившую, что лавка закрыта, и запер дверь, Уоллес чувствовал себя выжатым лимоном. Он не понимал, как Хьюго и Мэй работают так изо дня в день. Гадал, а не кажется ли им, что это слишком – соприкасаться со столь яркими проявлениями жизни, зная, что ждет всех и каждого после нее?

Кстати говоря.

– А почему здесь нет других? – спросил он у Мэй, вносящей в кухню поднос с грязной посудой. Когда дверь перед ней распахнулась, он увидел, что Хьюго, перевернув стулья, подметает пол метлой.

Она кряхтя поставила поднос рядом с раковиной.

– Что?

– Я говорю о других людях. О привидениях. Или кто они там.

– А почему они должны быть здесь? – спросила Мэй, в шестой раз за день загружая посудомоечную машину.

– Люди все время умирают.

Мэй вздохнула:

– Правда? О боже, это все меняет. Не могу поверить, что никогда… ну и физиономия у тебя.

Уоллес скривился:

– Тот, кто сказал, что у тебя хорошее чувство юмора, откровенно лгал, и это повод для беспокойства.

– Я не беспокоюсь, – заверила его Мэй. – Вот нисколечко.

– А надо вот столечко.

– Твое чувство юмора, видимо, хвалил тот же самый человек.

– Эй!

– Сейчас здесь нет привидений кроме тебя, потому что мы еще не получили новое задание. Порой заданий так много, что они накладываются одно на другое. А бывают дни, когда у нас их вообще нет. – Она, посмотрев на него, вернулась к посудомойке. – Обычно гости не задерживаются здесь надолго – и нет, Нельсон и Аполлон не считаются. Кажется, как-то у нас их оказалось сразу… трое, и в лавке случилось небольшое столпотворение.

– Конечно не считаются, – пробормотал Уоллес. – А кто оставался у вас дольше всех?

– Зачем тебе это? Думаешь пустить здесь корни?

Он вызывающе скрестил руки на груди:

– Нет. Просто спрашиваю.

– А. Понятно. Ну, один пробыл в лавке две недели. Это был… тяжелый случай. Самоубийства все, как правило, такие.

Уоллес сглотнул.

– Не могу представить, как можно заниматься этим.

– А я и не занимаюсь этим, – огрызнулась Мэй. – И Хьюго тоже. Мы делаем то, что делаем, только потому, что хотим помочь людям. Мы не обязаны быть здесь. Просто таков наш выбор. Заруби себе это на носу.

– О'кей, о'кей. Я не имел в виду ничего такого. – Он задел нерв, о котором даже не подозревал, на который не нацеливался. Нужно быть осторожнее.

Она расслабилась:

– Не стану делать вид, будто представляю, через что ты проходишь. Конечно не представляю. И даже если мне покажется, будто я знаю, на что это похоже, то, скорее всего, окажусь не права. У всех все по-разному, чувак. Но это не означает, что я не понимаю, что делаю.

– Ты новичок в своем деле, – напомнил Уоллес.

– Да. Я обучалась этому всего две недели до того, как мне поручили твой случай. Быстрее, чем какому другому Жнецу за всю нашу историю.

Лучше ему от ее слов, разумеется, не стало. И он сменил тактику – это был старый трюк, которому он научился, чтобы ловить людей врасплох. Он сделал это скорее по привычке и сам не знал, чего в настоящий момент добивается.

– Да, кстати, о магазине на автозаправке.

– А что с ним такое? – Мэй закрыла дверцу посудомоечной машины и оперлась на нее, ожидая продолжения.

– Тамошний продавец. Он был способен видеть тебя. И люди, которые там были, тоже.

– Да, способен, – медленно проговорила она.

– Но присутствующие на моих похоронах – нет.

– Ты хочешь о чем-то спросить?

Он сердито посмотрел на нее:

– Ты всегда такая невыносимая?

– Смотря, с кем имею дело.

– Ты… человек? – Уоллес понимал, как странно прозвучал его вопрос, но тут же вспомнил, что он привидение, разговаривающее с женщиной, которая, щелкнув пальцами, за одно мгновение перенесла его на сотни миль.

– В некотором роде. – Она уселась на стойку и стала болтать ногами. – Или, скорее, я была человеком. И до сих пор у меня есть все необходимые человеку составляющие, если ты это имеешь в виду.

– Нет, не это. Мне нет дела до твоих составляющих.

Она фыркнула:

– Знаю. Я просто вешаю тебе лапшу на уши, чувак. Расслабься. Тебе не о чем больше волноваться.

Ее слова укололи его сильнее, чем он был готов признать.

– Это неправда, – сухо произнес он.

Она посерьезнела:

– Верно. Я не хотела сказать… Тебе дозволено задавать вопросы, Уоллес. Я забеспокоилась бы, если бы ты не делал этого. Это естественно. Ведь ты никогда прежде не сталкивался с чем-то подобным. Разумеется, тебе хочется немедленно все понять. Нелегко задавать вопросы и не получать на них ответы. Я бы очень хотела дать их тебе, но у меня их нет. И мне неизвестно, есть ли они у кого-то еще. – Она искоса посмотрела на него: – Я хоть чем-то помогла тебе?

– Не знаю, что тебе ответить.

– Это хорошо.

Он непонимающе моргнул:

– Да?

Она кивнула:

– Думаю, мне стало бы легче, если бы я обнаружила, что есть вещи, о которых я не имею ни малейшего понятия. Реальность не может быть слишком простой, понимаешь меня?

– Само собой, – слабым голосом проговорил он.

Она рассмеялась, и ее, казалось, удивил собственный смех.

– Не пытайся что-либо форсировать, Уоллес. Все по порядку. Ты все поймешь, когда придет твое время.

Он подумал, что она имеет в виду не только их разговор, и его мысли перенеслись к двери наверху. Он не нашел в себе мужества отыскать ее и тем более кого-то расспросить о ней.

– Время течет здесь немного по-другому. Не знаю, заметил ли ты, но…

– Часы.

Она изогнула бровь:

– Часы?

– Вчера вечером, когда мы прибыли сюда, секундная стрелка как бы спотыкалась. Она передвигалась то вперед, то назад, а иногда и вовсе стояла на месте.

Его слова, казалось, поразили ее.

– Так ты заметил?

– Трудно было не заметить. Здесь всегда так?

Она отрицательно покачала головой:

– Только когда у нас гости вроде тебя и только в первый день их пребывания здесь. Это для того, чтобы вы могли акклиматизироваться. Понять, в какой ситуации очутились. А от нас требуется сидеть и ждать, когда вы заговорите.

– А я вместо этого убежал.

– Да. И часы сразу пошли нормально. Такое происходит во всех местах, подобных этому.

– Нельсон назвал это место перевалочным пунктом.

– Это хорошее определение. Хотя я назвала бы его станцией ожидания.

– И чего я здесь жду? – спросил Уоллес, понимая, насколько фундаментальным оказался его вопрос.

– А это уж тебе решать, Уоллес. Ты не можешь ничего ускорить, и никто здесь не собирается принуждать тебя, к чему ты не готов. Надейся на лучшее, понимаешь меня?

– Легче от этого не становится.

– Но до сих пор это работало. Обычно.

Камерон. К разговору о нем Уоллес готов не был. Он все еще слышал те бессловесные звуки, которые тот издал при виде него. Если бы он мог спать, его наверняка мучили бы кошмары.

– Почему ты это делаешь?

– Это немного личное.

Он моргнул:

– О. Я… полагаю, так оно и есть. Ты не обязана ничего говорить мне, если не хочешь.

– А почему тебе надо это знать? – спросила она самым что ни на есть невыразительным тоном.

Уоллес с трудом подбирал слова. И остановился на:

– Я пытаюсь.

Но она не сняла его с крючка. Он немного боялся ее.

– Пытаешься сделать что?

Он посмотрел на свои руки:

– Пытаюсь стать… лучше. Может, вы призваны помочь мне именно в этом?

Ее туфли стукнулись о шкафчик внизу, его дверца загрохотала.

– Не думаю, что наша задача – сделать тебя лучше. Наша задача – провести тебя через дверь. Мы даем тебе время примириться с этим, но все остальное зависит исключительно от тебя.

– О'кей, – беспомощно произнес он. – Я… я запомню это.

Она долго смотрела на него. И затем сказала:

– До того, как я пришла сюда, я не умела печь.

Он нахмурился. А при чем тут это?

– Пришлось научиться, – продолжала она. – Дома мы ничего не пекли. Не умели даже обращаться с духовкой. У нас была посудомоечная машина, но мы никогда не пользовались ею по назначению. Посуду надо было мыть руками и только потом загружать в нее для сушки. – Она скорчила гримаску: – Ты когда-нибудь пробовал сбивать яйца? Чувак, да это чертовски трудно. А как-то раз я положила в посудомойку мыло, и пена залила всю кухню. Плоховато мне пришлось.

– Ничего не понимаю, – признался Уоллес.

– Ага, – пробормотала Мэй, проводя ладонью по лицу. – Это вопрос менталитета. Мои родители приехали в эту страну, когда мне было пять. Моя мать, она… Ну, она была одержима идеей стать американкой. Не китаянкой. Не американкой китайского происхождения. А просто американкой. Ей не нравилась история ее страны. Китайцы в двадцатом веке все время воевали и голодали, подвергались гнету и насилию. Во времена Культурной революции религия оказалась вне закона, и всех, кто пытался противостоять этому, избивали, или убивали, или же они просто… растворялись в воздухе.

– Не могу себе этого представить.

– Конечно не можешь, – резко сказала она. – Мама хотела убежать от такой жизни. Ей хотелось фейерверков на Четвертое июля и белых заборчиков, хотелось стать другим человеком. Этого же она хотела и для меня. Но даже очутившись здесь, она продолжала верить в некоторые вещи. Нельзя ложиться спать с мокрыми волосами, потому что заработаешь насморк. Нельзя писать имена красными чернилами, потому что это плохая примета. – Она посмотрела в сторону. – Когда я начала… проявлять свои способности, то решила, что со мной что-то не так, что я больна. Я видела то, чего не было. Она же и слышать об этом не желала. – Мэй невесело рассмеялась. – Знаю, ты, скорее всего, не поймешь, но у нас не принято разговаривать о подобных вещах. Это… у нас в крови. Мать не позволяла мне обратиться за помощью, пойти к врачу, потому что, несмотря на желание быть американкой, все же считала, что некоторые вещи просто не следует делать. Мол, что скажут соседи, если узнают?

– И что было потом?

– Она попыталась спрятать меня. Держала взаперти, говорила, что я притворяюсь, что во мне нет ничего особенного. И почему только я поступаю так с ней, сделавшей столь много, чтобы обеспечить мне хорошую жизнь? – Она слабо улыбнулась. – Когда не сработало и это, меня поставили перед выбором. Либо все будет, как она хочет, либо я должна убраться вон. Именно так она и сказала. И гордилась этим, потому что выразилась очень по-американски.

– Боже ты мой, – выдохнул Уоллес. – Сколько же тебе было?

– Семнадцать. Все это случилось десять лет назад. – Она обхватила ногами стойку. И я стала жить сама по себе. Принимала правильные решения. Иногда они оказывались не такими уж правильными, но на ошибках я училась. А она… Ну, не то чтобы стала лучше, но думаю, старается стать. Потребуется время, чтобы перестроить наши отношения, если такое вообще возможно, но мы с ней несколько раз в месяц разговариваем по телефону. И она первая захотела связаться со мной. Я говорила об этом с Хьюго, он считает, она принесла мне оливковую ветвь, но в конечном счете решать мне. – Она пожала плечами: – Я скучала по ней. Несмотря ни на что. Было… приятно услышать ее голос. В конце прошлого года она даже попросила меня приехать. Я ответила, что не готова к этому, по крайней мере пока. Я не забыла ее слов. Она расстроилась, но сказала, что все понимает и ни на чем не настаивает. А я все еще вижу то, что вижу.

– Что именно?

– Людей вроде тебя. Призраков. Скитающиеся души, которые не нашли пока себе место. – Она вздохнула: – Ты видел когда-нибудь электромухобойку? Синюю лампочку, какая висит на крыльце и убивает слетающуюся на нее мошкару?

Он кивнул.

– Я что-то вроде нее. Но только для призраков, и к тому же я не поджариваю их, когда они оказываются рядом. Их привлекает что-то во мне. Когда я начала их видеть, то не знала, как прекратить это. И так продолжалось до тех пор…

– До тех пор?

Ее глаза затуманились, словно она смотрела в ничто.

– До тех пор, пока не пришел один человек и не предложил мне работу. Он объяснил мне, кем – или чем – я являюсь. Рассказал, что я смогу делать, если пройду обучение. Он привел меня сюда, к Хьюго, чтобы посмотреть, сработаемся ли мы.

– Это был Руководитель, – сказал Уоллес.

– Да. Но ты не волнуйся на этот счет. Мы в общем-то с ним ладим.

– Тогда почему вы боитесь его?

Она опешила:

– Я вообще ничего не боюсь.

Он ей не поверил. Если правда, что она человек, то она обязательно должна чего-то бояться. Так уж устроены люди. В основе инстинкта выживания лежит здоровая доза страха.

– Я отношусь к нему с опаской. Он… напористый. И это еще слабо сказано. Я благодарна ему за то, что он привел меня сюда и научил тому, что знает, но лучше, когда его здесь нет.

Учитывая все, что он слышал о Руководителе, Уоллес надеялся, что он здесь так и не появится.

– И он… Что? Сделал из тебя то, что ты есть?

Она помотала головой:

– Он довел до ума, что уже было. Я своего рода медиум, и да, я знаю, как это звучит, и потому можешь закрыть рот.

Он закрыл.

– У меня есть… – Она помолчала. – Это будто ты стоишь в дверях. Одна твоя нога с этой ее стороны, а другая – с другой. И ты одновременно находишься в двух местах. Такая вот я. Он просто показал мне, как перебираться туда и как потом оттуда возвращаться.

– И как же тебе это удается? – спросил Уоллес, неожиданно почувствовав себя маленьким и незначительным. – Как ты можешь, будучи все время окружена смертью, не позволять ей добраться до тебя?

– Хотела бы я ответить тебе, это, мол, потому, что я всегда хотела помогать людям, – сказала Мэй. – Но я солгала бы. Я не… я не знаю, как быть. Мне пришлось разучиться делать многое из того, чему меня когда-то учили. Черт, когда Хьюго впервые обнял меня, я не обняла его в ответ, потому что никогда прежде не сталкивалась с чем-то подобным. Контакт, тем более физический, – не то, к чему я привыкла. И мне понадобилось на это какое-то время. – Она улыбнулась ему. – Ну а теперь я лучшая в мире обнимальщица.

Уоллес вспомнил, как он впервые взял ее за руку, охватившее его облегчение. Он не представлял теперь, что мог прожить жизнь, не изведав чего-то подобного.

– С тобой в каком-то смысле происходит то же самое – тебе нужно забыть все, что ты знаешь. Мне бы хотелось просто щелкнуть выключателем, чтобы у тебя это получилось, но так оно не работает. Это процесс, Уоллес, и не слишком быстрый. Для меня он начался, когда мне показали правду. И я изменилась, хотя и не сразу. – Она соскочила со стойки, но продолжала соблюдать дистанцию между ними. – Я делаю то, что делаю, потому что знаю: никогда в жизни ты не был так уязвим и не пребывал в таком смятении. И если я могу сделать что-то, способное хоть чуточку облегчить твое состояние, я это сделаю. Смерть – не конец всего, Уоллес. То есть, конечно, конец, но предвещающий новое начало.

Он был ошеломлен, почувствовав, что у него по щеке стекает слеза. Он смахнул ее, не в силах взглянуть на Мэй.

– Ты чертовски странная.

И уловил улыбку в ее голосе:

– Спасибо. Это самые приятные твои слова в мой адрес. Ты тоже чертовски странен, Уоллес Прайс.

* * *

Когда Уоллес вышел из кухни, Хьюго под чутким руководством Нельсона подкладывал в камин дрова. Аполлон, сидя на филейной части, переводил взгляд с одного на другого и тяжело дышал, высунув язык.

– Выше, – командовал Нельсон. – И возьми полено побольше. Я весь продрог. Ночь будет холодной. Весеннее солнце часто обманчиво.

– Ну да, – сказал Хьюго. – А то еще окоченеешь.

– Это правильно, – согласился Нельсон. – Если я помру, что ты будешь делать?

Хьюго покачал головой:

– Даже думать об этом не хочу.

– А, так-то лучше. – Дрова разгорелись, ярко вспыхнуло пламя. – Я всегда говорил, что хороший огонь и хорошая компания – это все, что нужно человеку.

– Странно, – отозвался Хьюго. – Не припомню, чтобы когда-нибудь слышал от тебя нечто подобное.

Нельсон фыркнул:

– Значит, плохо слушал. Я не устаю это повторять. Я старше тебя, Хьюго, и потому ты должен внимать каждому моему слову.

– Что я и делаю, – заверил его Хьюго, вставая. – Я не могу не обращать на тебя внимания, даже если бы попытался.

– Чертовски верно, – сказал Нельсон. Он постучал тростью по полу, и на нем снова оказались пижама и тапочки-кролики. – Готово. Уоллес, хватит на меня таращиться. Это неприлично. Подтащи лучше сюда свою задницу и дай мне взглянуть на тебя.

Уоллес сделал, как было велено.

– Все хорошо? – спросил Хьюго, когда Уоллес неловко подошел к креслу Нельсона.

– Понятия не имею, – ответил Уоллес.

Хьюго просиял улыбкой, словно он изрек нечто глубокомысленное.

– Это замечательно.

Уоллес моргнул:

– Правда?

– Да. Не знать лучше, чем делать вид, что знаешь.

– Как скажете, – пробормотал Уоллес.

Хьюго улыбнулся:

– Ну да. Побудьте здесь с дедушкой, ладно? Я скоро вернусь.

И он пошел в кухню, прежде чем Уоллес успел спросить, куда он направится.

Нельсон, выглядывая из кресла, ждал, когда дверь за ним закроется, и, дождавшись, посмотрел на Уоллеса:

– Они едят, – прошептал он таким тоном, будто выбалтывал большой секрет.

Уоллес, в свою очередь, посмотрел на него:

– Что? – Но тут ему в ноздри ударил запах еды. Мясной рулет? Да, мясной рулет. И жареная брокколи на гарнир.

– Время ужина. Они не едят в нашем присутствии. Это было бы невежливо с их стороны.

– Разве? – состроил гримасу Уоллес. – Они что, разговаривают с набитыми ртами?

Уоллес закатил глаза:

– Они не едят в нашем присутствии потому, что мы не можем есть. Хьюго считает, это все равно что помахать костью перед носом собаки, а потом убрать ее.

При слове «кость» Аполлон насторожил уши. Он встал и стал тыкаться в колени Нельсона, будто думал, что тот припрятал для него угощение. Нельсон почесал у него за ушами.

– Мы не можем… есть? – спросил Уоллес.

Нельсон взглянул на него:

– А ты голоден?

Нет, он не был голоден. Он не подумал о том, чтобы поесть, даже когда утром из духовки появились булочки. Они так вкусно пахли, и он знал, что они легкие и пышные, тающие на языке, но представил себе это почти что задним числом.

– Мы не можем есть, – сказал он.

– Не-а.

– Мы не можем спать.

– Не-а.

Уоллес застонал:

– Тогда что, черт побери, мы можем делать?

– Щеголять в бикини, думаю. Ты был великолепен в нем.

– Вы никогда не дадите мне забыть об этом, да?

– Никогда. Я обрадовался, узнав, что, будучи живым, ты регулярно брил волосы на теле. Мне невыносима сама мысль о том, что ты пренебрег бы этим и застрял здесь с заросшим садом в штанах.

Уоллес вытаращился на него.

Нельсон постучал тростью по полу.

– Сядь. Не нравится мне, когда надо мной нависают.

– Я не привык сидеть на полу.

– О'кей. Тогда пододвинь стул.

Уоллес направился к ближайшему столику, но вспомнил, что не может ничего пододвинуть, и, нахмурившись, снова повернулся к Нельсону:

– Не смешно.

Нельсон покосился на него:

– А я и не собирался тебя смешить. Это не было шуткой. Хочешь, я действительно тебя рассмешу?

Нет, он этого не хотел:

– Вам нет нужды…

– С чем привидения пьют пиво?

Это определенно ад. И неважно, что говорят по этому поводу Мэй и Хьюго.

– Я в самом деле не…

– С призРАКами.

Уоллес почувствовал, что у него задергался глаз.

– Я могу просто сесть на пол.

– Куда привидения ездят в отпуск?

– Мне это не интересно.

– На Мертвое море.

Молчание.

– Э-эх, – вздохнул Нельсон. – Не нравится? Правда? Это одна из любимых моих шуток. – Он нахмурился: – Придется пустить в ход тяжелую артиллерию. Как называется привидение, которое работает в газете? Жмурналист.

Уоллес опустился на пол. Обрадованный Аполлон улегся рядом и перевернулся на спину, глядя на Уоллеса со значением.

– Хватит. Пожалуйста. Я сделаю все, что захотите. – Он рассеянно протянул руку к Аполлону и почесал ему живот.

– Все, что захочу? – развеселился Нельсон. – Надо запомнить.

– Это не было предложением.

– А прозвучало как оно самое. Не выписывай чеки, которые твоя задница не способна оплатить, как я имею обыкновение говорить.

Уоллес посмотрел на огонь. Он чувствовал его жар, хотя и не понимал, как такое возможно.

– Как вы выносите это?

– Что? – спросил Нельсон, откидываясь в кресле.

– Пребывание здесь.

– Это не плохое место, – резко ответил Нельсон. – Это хорошее место, если тебя интересует мое мнение. Есть места похуже.

– Нет, я… имел в виду другое.

– Тогда скажи, что именно. Разве это так сложно?

– И еще одно, – не подумав, сказал Уоллес. – Вы можете переодеваться.

– Это не так уж и трудно. Просто нужно сосредоточиться.

Уоллес покачал головой:

– Почему вы такой, какой есть?

– Ну… в физическом отношении? Или в философском? Если второе, то приготовься к длинному рассказу. Все началось, когда я был…

– В физическом. Почему вы все еще старый?

Нельсон наклонил голову набок:

– Потому что я и есть старый. Мне восемьдесят семь, если быть точным. Или, по крайней мере, мне было столько, когда я откинул копыта.

– Почему вы не сделаете себя моложе? Вы… – мы, подумал он, хотя и не стал произносить этого вслух, – застряли здесь навечно?

И он опешил, когда Нельсон расхохотался. Уоллес поднял на него глаза и увидел, что он вытирает выступившие на глазах слезы.

– О, да ты просто прелесть. Попал прямо в яблочко. Я думал, у тебя уйдет на это по меньшей мере неделя, а то и все семь.

– Рад, что смог оправдать ваши ожидания, – не совсем кстати промямлил Уоллес.

– Да тут все просто, – сказал Нельсон, и Уоллес постарался скрыть нетерпение, с которым ждал ответа на свой вопрос. – Мне нравится быть старым.

Это… он не мог представить себе такое.

– Правда? Почему?

– Глаголешь как молодой парень.

– Не так уж я и молод.

– Вижу. Морщины вокруг глаз, а вокруг рта их нет. Мало смеялся, я прав.

Это не было вопросом. А даже если и было, Уоллес не знал ответа на него, не прозвучавшего бы вызывающе. Он просто поднес руку к лицу и потрогал кожу у глаз. Его никогда не волновали такие вещи. У него была дорогая одежда, а его стрижка стоила столько, что можно было бы неделю кормить семью из четырех человек. Но даже имея такой внушительный вид, он никогда особо не задумывался, а что за человек скрывается под всем этим. Он был слишком занят. Если он и ловил свое отражение в зеркале в спальне, то не обращал на него внимания. Он не становился моложе. Может, если бы он больше думал о себе, то не очутился бы здесь. Это направление мыслей было опасным, и он отринул его.

– Я мог бы поменять свою внешность, – сказал Нельсон. – Думаю, да. Я никогда не пытался сделать это и потому не знаю, получилось бы у меня или нет. Но, наверное, мы не обязаны оставаться такими, какими смерть застигла нас, если мы этого не хотим.

Уоллес с опаской посмотрел на пол. Он больше не проваливался сквозь него, так что, должно быть, кое-что начало у него получаться.

– Расскажи мне о себе что-то такое, что никому, кроме тебя, не известно.

– Зачем?

– Затем, что я попросил. Не хочешь, не рассказывай, но я считаю, если проговариваешь какие-то вещи, а не держишь их в себе, то это помогает. Быстро. Не задумывайся. Говори первое, что придет в голову.

И Уоллес сказал:

– Думаю, я был одинок. – И сам удивился своим словам. Он нахмурился и покачал головой: – Это… не то, что я хотел сказать. Не знаю, почему у меня вырвалось такое. Забудьте.

– Как скажешь, – с сочувствием произнес Нельсон.

Он не стал ни на чем настаивать. И Уоллес ощутил странную к нему симпатию – незнакомое ему прежде и теплое чувство. И оно было… неожиданным. Он не мог припомнить, когда в последний раз ему было дело до кого-то, кроме себя. И не понимал, что из этого следует.

– У меня не было… этого.

– Этого?

Уоллес обвел рукой комнату.

– Такого места. Людей, которые есть у вас.

– А, – сказал Нельсон, будто услышал нечто глубокомысленное.

Уоллес дивился, что он сумел сказать так много, говоря так мало. Слова давались ему легко, но именно его наблюдательность всегда отличала его от коллег. Он подмечал те мелкие телодвижения, что делали люди, когда печалились, были счастливы или беспокоились о чем-то, когда они лгали, опустив глаза долу, ерзали, сжав губы. И Уоллес гордился этим. Но странно было, что он не мог применить эту свою способность к себе. Может, это и есть отрицание? Лучше ему от этой мысли не стало. Рефлексия никогда не была его сильным местом, но как он мог не замечать этого прежде?

У Нельсона, похоже, не было проблемы, что мучила Уоллеса больше, чем он того ожидал.

– При жизни я этого не понимал, – признался Уоллес и с силой провел ладонью по лицу. – У меня имелись привилегии. Я вел привилегированное существование. У меня было все, чего, как мне казалось, я хотел, а теперь… – Он не смог высказать свою мысль до конца.

– А теперь все это улетучилось, и ты остался наедине с собой, – спокойно сказал Нельсон. – Оценка того, что было, задним числом – мощная вещь, Уоллес. Мы не всегда замечаем, что у нас под носом, и тем более далеко не всегда принимаем это. И только вглядываясь в прошлое, обнаруживаем там то, что должны были бы знать в свое время. Не хочу, чтобы ты считал меня совершенным человеком. Это было бы неправильно. Но, думаю, я был лучше, чем хотел быть. И это, наверное, все, о чем только можно просить. – А потом: – У тебя есть кто-то, кто помог бы тебе прогнать одиночество?

Нет, такого человека не было. Уоллес попытался вспомнить, как обстояло дело до того, как все посыпалось. Вспомнить свет в глазах смотревшей на него Наоми, мягко изгибающиеся уголки ее губ. Она не всегда презирала его. Когда-то они любили друг друга. И он воспринимал это как само собой разумеющееся и думал, что она будет рядом всегда. Разве не в этом они клялись друг другу? Пока смерть не разлучит нас. Но они расстались задолго до того, как смерть нашла Уоллеса, и с уходом Наоми исчезли и осколки той жизни, которую они строили вместе. Она ушла, и Уоллес погрузился в работу с головой, но так было и когда она находилась рядом. Ему припомнился один из последних дней их брака: она холодно смотрела на него и говорила, что он должен сделать выбор, что она хочет от него больше, чем он предлагает.

Он не сказал ни слова.

Но это не имело значения. Она услышала все, о чем он промолчал. И в этом не было ее вины, и неважно, что он старался убедить себя в обратном. И потому он не возражал против развода и отдал ей все, что она потребовала. Он думал, так будет легче пережить это. А теперь он понимал, что его самого грызло чувство вины, хотя он и не осознавал этого тогда. Он был слишком большим гордецом, чтобы признаться в таком чувстве.

По крайней мере, в тот момент.

– Нет, – прошептал он. – Не думаю.

Нельсон кивнул, словно ждал от него именно такого ответа.

– Понятно.

Уоллес не хотел больше думать о чем-то подобном.

– Расскажите мне о себе что-то такое, что никому, кроме вас, неизвестно.

Нельсон улыбнулся:

– Это по справедливости. – Он задумчиво потер подбородок:

– Только никому не говори.

Уоллес подался вперед, удивляясь своей готовности слушать.

– Не скажу.

Нельсон посмотрел в сторону кухни, а потом перевел взгляд на Уоллеса:

– Сюда приходит санинспектор. Гадкий человек. Злопамятный. Считает, что имеет право на то, что ему не принадлежит. Я понемногу извожу его, когда он здесь.

– Как?

– Ну, делаю всякие мелкие пакости. Выбиваю из его руки авторучку или отодвигаю стул, на который он хочет сесть.

– А вы способны на такое?

– Я способен на многое, – ответил Нельсон. – Он цепляется к моему Хьюго. Вот я и плачу ему той же монетой.

Не успел Уоллес задать следующий свой вопрос, как Аполлон перевернулся на живот и поднял голову, глядя на дверь в кухню. Мгновение спустя в нее вошел Хьюго, а за ним Мэй.

Хьюго сказал:

– О чем это вы двое беседуете и не стоит ли мне забеспокоиться по такому поводу?

– Скорее всего, стоит. – Нельсон подмигнул Уоллесу. – Мы не замышляем ничего хорошего.

Хьюго улыбнулся:

– Уоллес, не могли бы вы пойти со мной? Мне бы хотелось кое-что показать вам.

Уоллес посмотрел на Нельсона, тот кивнул:

– Идите. Мэй и Аполлон составят мне компанию.

Уоллес вздохнул, вставая:

– Еще один сеанс у психотерапевта?

Хьюго пожал плечами:

– Если угодно. А может, просто два человека узнают друг друга. Почти как друзья.

Уоллес что-то ворчал себе под нос, следуя за Хьюго по коридору.

* * *

Они опять вышли на веранду. Хьюго включил гирлянду на перилах, и она замигала белыми огоньками.

Прежде чем закрыть за собой дверь в дом, он потянулся к выключателю и погасил верхнее освещение. Деревья погрузились в темноту.

– Хорошо поговорили с дедушкой? – спросил он.

– Вроде того.

– Он может быть немного… настырен. Вы не обязаны делать все, что он скажет. – Он нахмурился: – Особенно если это покажется вам противозаконным.

– А разве это имеет сейчас какое-нибудь значение?

– Нет. Не думаю. Но все же дайте мне знать. Ради моего спокойствия. – Он разгладил розовую бандану на голове. – Ваш первый день здесь. Как он проходит?

– Я все время был на кухне.

– Я видел. – Хьюго облокотился о перила. – Вам необязательно там находиться.

– Предполагается, что это улучшит мое настроение?

– Сам не знаю. А оно улучшилось?

– Для человека, заявляющего, что он не психотерапевт, вы слишком хорошо знаете, как они себя ведут.

Хьюго издал короткий смешок:

– Я немного занимался этим.

– Это составная часть вашей работы, – сказал Уоллес.

Хьюго, казалось, был доволен, что он помнит об этом. И Уоллес не понимал, почему это важно для него. Он почесал грудь, крюк тихонько потягивал.

– Точно так.

– Что вы хотели мне показать?

– Небо.

– Что еще?

Он вспомнил предыдущий вечер, вспомнил, как шел по грязной дороге рядом со странной женщиной. Ярко светили звезды. Однажды, когда он был ребенком, он вбил себе в голову, что ему нужно сосчитать их. Каждую ночь он смотрел в окно своей спальни и считал – одну за одной. Он не слишком продвигался в этом деле и утром просыпался, полный решимости начать сначала.

– Звезды, – прошептал Уоллес, стараясь вспомнить, когда в последний раз до прибытия в чайную лавку обращал лицо к небу. – Ах, уж эти звезды. – В городе световое загрязнение оставляло лишь малейшие намеки на это украшение ночного неба. – Сколько же их. – Он почувствовал себя маленьким.

– Да, здесь, вдали от всего, дело обстоит именно так, – сказал Хьюго. – Не могу представить, каково оказаться вдали от этого места. Я плохо знаком с тем, что за его пределами.

Уоллес взглянул на него:

– Почему? Вы никуда не ездите?

– Не могу. Никогда не знаешь, когда здесь объявится кто-то вроде вас. Мне нужно постоянно быть наготове.

– Вы здесь пленник? – ужаснулся Уоллес. – Почему, черт побери, вы согласились на такое?

– Я вовсе не пленник. Это слово подразумевает, что у меня нет – или не было – выбора. А он у меня был. Никто не принуждал меня становиться перевозчиком. Я сам принял такое решение. И не то чтобы я не мог куда-то поехать. Я часто бываю в городе. У меня есть скутер, и иногда я езжу на нем, просто чтобы прочистить голову и легкие.

– Скутер, – повторил Уоллес. – И вы на нем ездите.

Хьюго приподнял бровь:

– Да. А что?

– О, сам не знаю, – вскинул руки Уоллес. – Может, я боюсь, что, попав в аварию, вы умрете?

– Хорошо, что я не попадаю в аварии. – Губы Хьюго изогнулись. – Я осторожен, Уоллес, но ценю ваше беспокойство обо мне. Спасибо вам за него. – Казалось, он был польщен. Но Уоллес не попался на эту удочку.

– Кому-то же нужно беспокоиться о вас, – пробормотал он, и стоило этим словам сорваться с его губ, как он отчаянно пожалел, что не может взять их назад. И он быстро и неловко сменил тему: – И все же это место – тюрьма.

– Неужели? Почему? Мне много не надо. И никогда не было надо. У меня здесь есть все, что мне нужно.

– Но… это… – Уоллес сам не понимал, что хочет сказать. И это, конечно же, было странно. Никогда прежде он не встречал человека, который был бы настолько в ладу с самим собой. – Разве такая жизнь не сказывается на вас? Ведь вы все время имеете дело со смертью.

Хьюго покачал головой:

– Я не думаю об этом в таком ключе, хотя понимаю, что вы имеете в виду. Наверное… – Он помолчал, словно тщательно подбирал слова. – Смерть – не то, чего всегда следует бояться. Она не всевластна и не окончательна.

Уоллес вспомнил, о чем говорила ему Мэй:

– Конец, предвещающий новое начало.

– Верно, – кивнул Хьюго. – Вы все схватываете на лету. Смерть может быть прекрасной, если вы позволите ей быть таковой, хотя я понимаю, почему вы так не считаете. – Он посмотрел на звезды. – Лучше всего определить ее как чувство облегчения, охватывающее большинство людей, когда они оказываются готовы пройти через дверь. У них может уйти какое-то время на то, чтобы прийти к этому, но со всеми происходит одно и то же. – Он немного помедлил. – Я могу рассказать вам о том, что видел. Об их лицах в тот момент, когда дверь открывается и они начинают слышать звуки, доносящиеся с той стороны. Но не думаю, что смогу верно передать их чувства, и любые мои слова окажутся очень поверхностными. Такие вещи меняют вас, Уоллес, и самым неожиданным образом. По крайней мере, так было со мной. Назовите это верой, назовите уверенностью, назовите как хотите. Но я знаю, что делаю все правильно, потому что видел их лица, на которых были написаны трепет и изумление. Пусть я не способен слышать доступное им, но предпочитаю думать, что в тот момент исполняются самые заветные их желания.

– А вам безразлично, что вы этого не слышите?

Хьюго помотал головой:

– Когда-нибудь я все узнаю. А пока буду делать то, для чего я здесь, буду готовить вас к обретению истины.

Уоллесу хотелось верить ему. Но мысль о двери, которую ему предстояло увидеть, ужасала его. По телу у него побежали мурашки, и он поспешил отвлечься единственным известным ему способом:

– Как случилось, что вы стали перевозчиком?

– Уф, – выдохнул Хьюго, хотя Уоллес не думал, что смог обмануть его. – Вот так прямо в лоб?

– Почему нет?

– Почему нет, – эхом отозвался Хьюго. – Случайно, если вы можете в это поверить.

Он не мог. Совершенно не мог.

– Вы случайно стали тем, кто помогает призракам перейти в… куда бы там ни было?

– Ну, если так сформулировать, то я понимаю, до чего же нелепо это звучит.

– Но это же ваши собственные слова!

Хьюго посмотрел на него. Уоллес не стал отводить взгляд. Это оказалось проще, чем он думал.

– Умерли мои родители.

– Простите, – сказал Уоллес, обнаруживший, что извинения даются ему теперь куда легче.

Хьюго отмахнулся от него:

– Спасибо, но вам нет нужды извиняться за это.

– Вам полагалось ответить именно так.

– Да. Интересно, почему? Вы действительно попросили прощения?

– Я… наверное.

Хьюго кивнул:

– Хорошо. Я все еще жил дома. Вырос я в нескольких милях отсюда. Вы вчера, во время вашего небольшого приключения, должны были миновать мой дом.

Уоллес не знал, следует ему извиниться еще раз или нет, и потому промолчал.

– Это произошло быстро, – продолжал Хьюго, глядя в темноту. Его руки свешивались с перил веранды. – Дороги были скользкими. Весь день шел дождь со снегом, а мама с папой отправились на свидание. Они хотели было остаться дома, но я отговорил их, сказав, чтобы они просто были осторожны. Они много работали, и я считал, что они могут немного развеяться, что они заслужили это, понимаете? И я настоял на том, чтобы они поехали. – Он покачал головой: – Я не… это так странно. Я не знал, что вижу их в последний раз – такими, какими они были тогда. Отец сжал мое плечо, а мама поцеловала в щеку. Я проворчал, что я больше не ребенок. Они засмеялись и ответили, что я навсегда останусь для них маленьким мальчиком, даже если давно вырос. Они погибли. Машина заскользила на льду и вылетела с дороги. И перевернулась. Мне сказали, все было кончено в одно мгновение. И иногда мне кажется, что то мгновение все еще длится.

– Черт, – выдохнул Уоллес.

– Я заснул на диване. А проснулся, потому что кто-то стоял надо мной. Я открыл глаза, и… это были они. Просто стояли и смотрели на меня, нарядно одетые. Папа терпеть не мог галстук, говорил, он в нем задыхается. Но мама все-таки заставила папу повязать его, сказав, что он в нем ужасно красивый. Я спросил у них, который час. И знаете, что они ответили?

Уоллес отрицательно покачал головой.

Хьюго засмеялся сквозь готовые выступить на глазах слезы.

– Ничего. Они ничего мне не сказали. Мне казалось, они мерцают, и я решил, что сплю. А затем появился Жнец.

– Ничего себе.

– Да. Это было… Что-то с чем-то. Он взял моих родителей за руки, и я потребовал от него ответа, кто он и какого черта делает в нашем доме. Никогда не забуду его взгляда – он был донельзя шокирован. Я не должен был видеть его.

– А почему видели?

– Не знаю, – признался Хьюго. – Я не такой, как Мэй. И никогда прежде не видел призраков или кого-то вроде. И никогда не отличался тем осязанием, тем зрением, что делают людей подобными Мэй. Я был просто… собой. Я попытался ухватиться за родителей, оттащить их от незнакомца, но мои руки прошли сквозь них. Тогда я переключился на Жнеца, и на какое-то мгновение это сработало. Я почувствовал его. Это было похоже на взорвавшийся в голове фейерверк, на яркие вспышки. Было больно. К тому времени, как мое зрение прояснилось, они исчезли. Я пытался убедить себя, что случившееся – всего лишь плод моего воображения, но десять минут спустя в дверь постучали, и, увидев полицейских, я понял, что все это происходит не только у меня в голове. Полицейские сообщили мне известие, которого я не желал слышать. Я сказал им, что это ошибка, что это должна быть ошибка. Кричал, чтобы они убирались к черту. Вскоре пришел дедушка, и я стал умолять его сказать мне правду. Он сказал.

– Сколько вам было?

– Двадцать пять.

– О боже.

– Да. Было… тяжело. А потом ко мне пришел Руководитель. – Его голос стал немного жестче. – Через три дня после похорон. Я разбирал родительские вещи, решая, что отдать на благотворительность, и тут появился он. Он… рассказал мне… много о чем. О жизни и смерти. О том, что они образуют цикл, который не заканчивается и никогда не закончится. Горе, сказал он, – это катализатор. Преображение. А потом предложил мне работу.

– И вы согласились? Вы поверили ему?

Хьюго кивнул:

– Руководитель обладает многими качествами, большинству которых я даже не могу подобрать названий. Но он не лжец. Говорит только правду, даже если мы не желаем ее слышать. Я не сразу смог доверять ему. Не знаю даже, доверяю ли сейчас. Но он показал мне вещи, которые я считал невозможными. В смерти есть своя красота. Мы не видим ее, потому что не хотим. И в этом есть свой смысл. Зачем сосредотачиваться на чем-то, уносящем нас от всего знакомого и привычного. Как понять, что способны увидеть далеко не все?

– Я не знаю ответов на эти вопросы, – признался Уоллес. – Ни на один из них. – И это тревожило его – он чувствовал, что ответы вертятся у него на языке.

– Вера, – сказал Хьюго, и Уоллес застонал. – Не надо. Я говорю не о религии или Боге, или о чем там еще вы могли подумать. Вера не всегда… она не только про это. Я не могу склонить вас к ней, даже если вам кажется, будто я пытаюсь сделать именно это.

– А разве это не так? – спросил Уоллес, стараясь говорить спокойно. – Вы пытаетесь заставить меня поверить во что-то такое, во что я верить не хочу.

– Почему, как вы считаете?

Уоллес не знал почему.

Хьюго, похоже, решил оставить эту тему.

– Руководитель сказал, что я бескорыстен, и именно поэтому он обратил на меня свое внимание. Он видит это во мне. Я рассмеялся ему в лицо. Как я мог быть бескорыстным, если отдал бы все на свете, чтобы вернуть их? Я сказал ему, что, если бы он поставил передо мной родителей и какого-нибудь случайного человека и велел выбрать, кому из них жить, а кому умереть, я без колебаний выбрал бы маму и папу. Бескорыстные так не поступают.

– Почему?

Хьюго, казалось, удивился.

– Потому что я выбрал бы то, что сделало бы меня счастливым.

– Это не значит, что вы небескорыстны. Если бы мы не хотели чего-то для себя, то кем были бы? Вы горевали. И не смогли бы ответить иначе.

– Руководитель сказал мне то же самое.

Уоллес не знал, что он почувствовал, услышав это. Он сам был в некотором роде руководителем, и это сравнение ему не понравилось.

– Но вы все же ответили «да».

Хьюго медленно кивнул, глядя на гирлянду.

– Не сразу. Он сказал, что дает мне время подумать, но предложение не всегда будет оставаться в силе. И какое-то время спустя я собирался ответить «нет», особенно когда он поведал мне о том, что это подразумевает. Я не cмогу… я не буду вести нормальную жизнь. Подобно остальным. Работа должна быть для меня превыше всего. И если я соглашусь, то обязан буду придерживаться этого соглашения до последнего своего вздоха.

Уоллеса Прайса много в чем в его жизни обвиняли, но только не в альтруизме. Его мало заботили окружающие, если только они не вставали у него на пути. И упаси бог, если они делали это. Но тем не менее слова Хьюго прозвучали весомо. В первую очередь из-за того, что он имел в виду, а не из-за того, что сказал. Хьюго и Уоллес оказались схожи в главном для Уоллеса аспекте – оба они, взявшись за свою работу, поставили ее превыше всего остального. Но на этом сходство между ними заканчивалось. Возможно, когда Уоллес был молод и глаза у него горели, его намерения были благородны, но это благородство быстро сошло на нет. Он всегда заботился о прибыли и о выгоде фирмы. А значит, и о собственной выгоде.

Может, они с Хьюго и были похожи, но только на поверхностный взгляд. Хьюго был лучше, чем когда-либо был он. И Уоллес не думал, что Хьюго сделал бы тот же выбор, что и он.

– А почему вы передумали?

Хьюго провел рукой по волосам. Жест был совсем незначительным и в то же время удивительно человечным, и он дал Уоллесу возможность передохнуть. Хьюго вообще действовал на него успокаивающе. Уоллеса привлекал этот человек и исходившая от него спокойная сила. И ему показалось вдруг, что он снова куда-то проваливается.

– Может, мне стало любопытно? Мое стремление разобраться во всем этом граничило с отчаянием. И я сказал себе, что если соглашусь, то смогу найти ответы на многие вопросы, о которых даже не подозреваю. И вот я занимаюсь этим уже пять лет, а мои вопросы так и не иссякли. Они стали другими, но вряд ли я когда перестану задавать их. – Он рассмеялся смехом сдавленным и тихим. – Я даже убедил себя, что смогу снова увидеть родителей.

– Но этого не произошло, да?

Хьюго посмотрел на чайные кусты.

– Да. Они… они уже ушли. Не стали медлить. Бывали дни, когда я сердился на них за это. Но чем дольше я работал, чем больше помогал людям в непростое для них время, тем яснее понимал, почему они так поступили. Они прожили хорошую жизнь, заботились и о себе, и обо мне. Им больше нечего было здесь делать. И, конечно же, они совершили переход.

– А вы погрязли в делах вроде моего, – пробормотал Уоллес.

На лицо Хьюго вернулась улыбка:

– Что не так уж и плохо. Бикини – это было нечто.

Уоллес застонал:

– Ненавижу все.

– Ни секунды вам не верю. Может, вы и говорите это искренне, но вы ошибаетесь.

Хьюго сделал неудачную попытку дотронуться до него. Его пальцы пропорхали над лежащей на перилах рукой Уоллеса, и он убрал свою руку и сжал ее в кулак.

– Мы живем, и мы дышим. Мы умираем и вроде как продолжаем дышать. К тому же смерть не всегда бывает большой. Есть и маленькие смерти, такие как горе. Я пережил маленькую смерть, и Руководитель показал мне, как преодолеть ее. Он не пытался забрать ее у меня, потому что знал: она моя, и только моя. И кем бы он ни был, и неважно, соглашаюсь я или нет с некоторыми его решениями, я всегда помню об этом. Вы считаете, я здесь узник и вы тоже узник. И в каком-то смысле вы правы. Но я не могу назвать это место тюрьмой, потому что не хочу очутиться где-то еще.

– Картины. Фотографии. Постеры на стенах.

Хьюго посмотрел на Уоллеса, но ничего не сказал. Ждал, когда он сложит два и два, соберет воедино кусочки пазла.

– Вы не можете поехать туда, – медленно проговорил Уоллес. – Увидеть их воочию. Они… напоминание? – Но этот ответ показался ему неверным. – Дверь?

Хьюго кивнул.

– Это фотографии мест, которые я не могу даже вообразить. Мир велик, но мне доступны лишь маленькие его проблески. Хочу ли я оказаться там? Конечно. Но все же, доведись мне снова выбирать, я поступил бы так же. Есть гораздо более важные вещи, чем замки на скалах над океаном. У меня ушло немало времени на понимание этого. Я смирился с тем, что есть, потому что знаю, что моя работа очень важна. Но все же мне нравится смотреть на них. Они напоминают мне, как незначительны мы перед лицом всего.

Уоллес потер грудь, она болела.

– И все же я не понимаю вас.

– Вы все еще не знаете меня. Но уверяю вас, не так уж я и сложен.

– Совершенно в это не верю.

Хьюго долго смотрел на него, на его губах постепенно зарождалась улыбка.

– Спасибо, Уоллес, мне приятно слышать это.

Уоллес покраснел, его руки вцепились в перила.

– Вам не одиноко?

Хьюго моргнул:

– С какой стати? У меня есть лавка. Есть семья. Работа, которую я люблю, потому что она приносит пользу. О чем еще можно просить?

Уоллес снова обратил лицо к небу. Звезды действительно были чем-то особенным. Он гадал, почему никогда прежде не замечал их. Не видел такими, как теперь.

– А как насчет… – Он откашлялся, прочищая горло. – Насчет подруги. Жены или вроде…

Хьюго улыбнулся ему:

– Я гей. Так что подругу или жену подыскать мне трудно.

Уоллес смутился:

– Ну тогда бойфренда. Партнера. – Он посмотрел на свои руки. – Вы же понимаете, что я хочу сказать.

– Понимаю. И просто подшучиваю над вами. Расслабьтесь, Уоллес. Далеко не все требует столь серьезного к себе отношения. Может, когда-нибудь. Не знаю. Будет трудно объяснить человеку со стороны, что моя чайная лавка – на самом-то деле такое место, где мертвецы ведут псевдоинтеллектуальные разговоры.

Уоллес хмыкнул:

– Хочу довести до вашего сведения, что я чрезвычайно интеллектуален.

– Правда? Ни за что бы не догадался.

– Засранец.

– Эээ, – протянул Хьюго. – Обычно я стараюсь не быть им. Но с вами мне трудно удержаться. А как насчет вас?

Хьюго пожал плечами.

– Вы были женаты.

Уоллес вздохнул:

– Давным-давно.

– Мэй сказала, она была на похоронах.

– Еще бы она не пришла, – буркнул Уоллес. – А Мэй поведала о том, что там говорили?

– Отрывочно. По ее словам, это было похоже на шоу.

– Можно и так сказать.

– Вы скучаете по ней?

– Нет. – Он замялся. – Я не имею на это права. Я проштрафился. И вообще не был хорошим человеком. С ней. Так что без меня ей лучше. Хотя, думаю, она до сих пор трахает садовника.

– Без дураков?

– Без дураков. Но я ее не виню. Он очень сексуален. Я, наверное, делал бы то же самое, если бы думал, что ему это интересно.

– Вау. А по вам не скажешь. В вас скрываются миры, Уоллес. Я впечатлен.

Уоллес шмыгнул носом:

– Да… Ну… Ведь у меня есть глаза. Он любил работать без рубашки. И наверное, мутил с половиной соседок. Будь у меня такая внешность, я бы тоже своего не упустил.

Хьюго смерил его оценивающим взглядом, и Уоллес в смущении поерзал.

– Вы не так уж и плохи.

– Пожалуйста, не надо. Вы слишком добры. Мне трудно выносить это. Как вы можете оставаться одиноким с такими боеприпасами в рукаве?

Хьюго покосился на него:

– Вы считаете, я имел в виду именно это?

Отбой. Отбой. Отбой.

– Э. Я не… знаю?

– Миры, – повторил Хьюго, словно это все объясняло.

Уоллес посмотрел на него, радуясь тому, что он не обращает ни малейшего внимания на его смятение.

– Это хорошо?

– Думаю, да.

Уоллес рассматривал теперь шелушащуюся краску на перилах, едва соображая, чем занимается.

– Я никого никогда не удивлял.

– Все бывает в первый раз.

И может, причиной стало то, что звезды светили так ярко и были навечно разбросаны по небу. Или же то, что никогда прежде он не вел с кем-либо подобных разговоров – честных, открытых. Настоящих. Так что исчезли шум и все звуки его фальшивой жизни. Неважно почему, но он не стал останавливать себя, когда произносил:

– Хотелось бы мне встретить кого-нибудь вроде вас раньше.

Хьюго долго молчал. Потом:

– Раньше?

Он пожал плечами, избегая взгляда Хьюго.

– До того, как я умер. Все могло быть иначе. Мы могли бы быть друзьями. – И это казалось ему большим секретом, чем-то успокаивающим и в то же время ошеломляющим.

– Мы можем быть друзьями сейчас. Что нам мешает?

– Ну, если не учитывать всю эту мертвечину вокруг, то ничего.

Уоллес вздрогнул, когда Хьюго с решительным выражением на лице отошел от перил. Смотрел, как он протягивает ему руку. А потом посмотрел ему в лицо:

– Что такое?

Хьюго пошевелил пальцами:

– Я Хьюго Фриман. Рад с вами познакомиться. Думаю, мы станем друзьями.

– Не могу… – помотал он головой. – Вы же знаете, я не могу пожать вам руку.

– Знаю. Но все же протяните мне свою.

Уоллес протянул.

И под звездным небом Уоллес стоял напротив Хьюго, их руки были устремлены друг к другу. Их ладони разделяли всего несколько дюймов, хотя, казалось, между ними все же пролегает пропасть. И какое-то мгновение Уоллес что-то такое чувствовал. Это не было теплом тела Хьюго, но чем-то близким этому. Он повторял движения Хьюго и качал рукой вверх-вниз, имитируя рукопожатие. Трос между ними ярко светился.

И впервые с того момента, как он стоял над собой в своем кабинете, навсегда перестав дышать, Уоллес ощутил облегчение – дикое и огромное.

Это было началом.

И это пугало его до чертиков.

Глава 10

Спустя несколько дней Уоллес преисполнился решимости. Он был раздражен, но преисполнен решимости.

Он стоял перед стулом, который Нельсон снял с одного из столиков и поставил посередине комнаты. Вокруг скрипел и стонал дом. Уоллес слышал, как храпит в своей комнате Мэй. Хьюго, вероятно, делал то же самое где-то наверху, там, куда Уоллес все еще не осмеливался пойти по причинам, которые не осмеливался даже назвать. Он понимал, что это связано в первую очередь с дверью, но отчасти и с Хьюго.

Не спали в доме только мертвецы, и на данный момент Уоллес испытывал неприязнь к двум третям из них. Нельсон смотрел на него слишком спокойно, а Аполлон, лежавший рядом с его креслом, по-глупому улыбался.

– Хорошо, – сказал Нельсон. – Так что я тебе говорил?

Уоллес стиснул зубы:

– Это стул.

– Что еще?

– Я должен не ожидать, что он не сдвинется.

– И?

– И я не должен прилагать особых усилий.

– Именно, – подтвердил Нельсон, словно это все объясняло.

– Но это так не работает.

– Правда? – сухо сказал Нельсон. – Ну конечно, ты прекрасно понимаешь, как это работает. И о чем только я думаю?

Уоллес разочарованно крякнул. Он не привык к неудачам, особенно настолько феерическим. Когда Нельсон сказал Уоллесу, что будет обучать его искусству быть привидением, Уоллес полагал, что он преуспеет в этом, как преуспевал и во всем остальном: он быстренько преодолеет все препятствия и все у него получится.

Так было на первом часе обучения.

А теперь шел уже пятый его час, а стул все стоял на месте и будто издевался над ним.

– Может, он сломан, – буркнул Уоллес. – Нужно попробовать с другим стулом.

– О'кей. Тогда сними его со столика.

– Вы уверены, что не хотите совершить переход? – спросил Уоллес. – Я могу прямо сейчас пойти к Хьюго, и мы препроводим вас к двери.

– Тебе будет очень меня не хватать.

– Можете утешаться этим и дальше. – Уоллес сделал глубокий вдох и стал медленно выдыхать:

– Не ожидать. Не ожидать. Не ожидать.

И потянулся к стулу.

Его рука прошла сквозь него.

И, ох, как же он разозлился, и зарычал, и стал вновь и вновь тянуться к нему, но его рука всегда проходила сквозь дерево. Он с криком лягнул стул, что, конечно же, привело к тому, что теперь сквозь него прошла его нога. Она непроизвольно взметнулась вверх, Уоллес отшатнулся от стула и упал на пол. Он лежал и, моргая, смотрел в потолок.

– Хорошо получилось, – сказал Нельсон. – Тебе стало лучше?

Уоллес собирался ответить «нет», но остановился. Потому что, как ни странно, действительно почувствовал себя уже не так отвратительно.

– Все это глупо.

– Да? Так оно и есть на самом деле.

Уоллес повернулся к нему:

– Сколько времени у вас ушло на то, чтобы постичь все это?

Нельсон пожал плечами:

– Не думаю, что постиг все. Но у меня ушло на это больше недели.

– Так почему вы думаете, что со мной будет иначе?

– Потому, конечно же, что у тебя есть я, – улыбнулся Нельсон. – Вставай давай.

Уоллес оторвал себя от пола.

Нельсон кивком показал на стул:

– Попробуй еще раз.

Уоллес сжал ладони в кулаки. Если Нельсон смог, значит, он тоже сможет. Конечно, Нельсон не объяснил в деталях, как это делается, но Уоллес был полон решимости справиться с поставленной задачей.

Он посмотрел на стул, закрыл глаза и постарался ни о чем не думать, зная, что чем сильнее сосредоточится, тем хуже у него получится. Но под его веками замелькали маленькие вспышки света, подобные падающим звездам, и в голове у него пронеслись воспоминания. Он вспомнил о чем-то самом обычном, самом несущественном. Они с Наоми только начали встречаться. Он нервничал – она была слишком блистательной для него. Он не понимал, какого черта она с ним возится и как вообще все это получилось. Он был еще слишком робок и неловок, чтобы инспирировать что-то в этом роде. Да, под конец учебы в старшей школе и в колледже он предпринимал тайные попытки заняться этим, и в его постели побывали женщины, с которыми он притворялся, будто знает, что делает, а также пара мужчин, хотя здесь речь шла о неловких обжиманиях в темных углах, оставлявших после себя ощущение странного и бодрящего возбуждения. Ему потребовалось какое-то время на то, чтобы признать свою бисексуальность, и он почувствовал немалое облегчение, наконец-то дав определение своим склонностям. И когда он слегка нервно, но твердо поведал об этом Наоми, она не придала его словам особого значения, сказав, что ему дозволено быть абсолютно всем, кем ему хочется.

Но этот разговор состоялся только спустя шесть месяцев. А теперешнее свидание было у них вторым – третьим? – и они сидели в дорогом ресторане, который он совершенно не мог себе позволить, но думал, что ей там понравится. Одеты они были нарядно (по крайней мере относительно: рукава его костюма были слишком короткими, штанины не доходили до щиколоток: она же выглядела как модель, ее платье было синим, синим, синим), и парковщик принял его дерьмовую машину, не моргнув глазом. Уоллес открыл перед Наоми дверцу, и она посмеялась над ним низким, гортанным смехом. «Ну спасибо, – сказала она. – Ты очень любезен».

Метрдотель посмотрел на них с опаской, его неприятные усики зашевелились, когда Уоллес назвал свое имя, на которое был заказан столик. Он провел их к столику в глубине ресторана, запах морепродуктов был таким сильным и острым, что у Уоллеса заурчало в животе. Опередив метрдотеля, он поспешил выдвинуть для Наоми стул. Она снова засмеялась, покраснела и посмотрела в сторону, прежде чем сесть.

Он подумал, что выглядит она великолепно.

А потом все у них пошло наперекосяк. Они перебрасывались обвинениями как гранатами, не заботясь о том, что сами находятся в радиусе взрыва. Они любили друг друга, и у них были хорошие годы, но этого оказалось недостаточно для того, чтобы избежать катастрофы. Уоллес долго отказывался признавать свою вину. Именно она замутила с садовником. Именно она знала, как важна его работа. Именно она заставила его полностью отдать все силы организации собственной фирмы, в то время как его родители лишь зловеще предрекали, что он лишится всего и через год окажется на улице.

Это ее вина, сказал он себе, садясь напротив Наоми в переговорной ее адвоката и глядя, как он выдвигает для нее стул. Она поблагодарила его. Ее платье было синим. Это, разумеется, было не то самое платье, но оно вполне могло быть им. Платье не было тем же самым, и они не были теми людьми, какими были на то ли втором, то ли третьем свидании, когда он пролил вино себе на рубашку и кормил ее дорогущим крабовым пирогом со своей вилки.

И теперь, находясь в чайной лавке, так далеко от всего привычного ему, он почувствовал, как его окатила мощная волна печали по всему, что у него было и что он потерял. Стул. Это был всего-навсего стул, и даже он не давался ему. И потому не было ничего удивительного в том, что у него ничего не получилось с Наоми.

– Надо же, – услышал он спокойный голос Нельсона.

Он открыл глаза.

Он держал стул в руках. И чувствовал пальцами древесину. Он так удивился, что уронил его. Стул прогрохотал по полу, но не упал. Уоллес смотрел на него широко распахнутыми глазами.

– Я сделал это!

Нельсон улыбнулся, обнажив оставшиеся зубы.

– Видишь? Просто нужно немного терпения. Попробуй еще.

Он попробовал.

Только на этот раз, когда он потянулся к стулу и был готов схватить его, раздалось какое-то странное потрескивание. Светильники коротко вспыхнули, стул пронесся по комнате, врезался в дальнюю стену и упал на пол, одна его ножка сломалась.

Уоллес вытаращил глаза:

– Я… не хотел?

Даже Нельсон выглядел шокированным:

– Какого черта?

Аполлон залаял на трещащий потолок. Несколько секунд спустя вниз по лестнице слетели Хьюго и Мэй, оба они дико озирались. На Мэй были шорты и старая майка, из растянувшегося воротника выглядывало плечо, волосы разлохматились.

На Хьюго были пижамные шорты и ничего больше. Так что на всеобщее обозрение оказались выставлены мили темно-коричневой кожи, и Уоллес быстренько уставился на нечто очень интересное – точно не на худую грудь и толстый животик.

– Что случилось? – потребовала ответа Мэй. – На нас напали? Кто-то пытается ворваться в дом? Вы не представляете, как я надеру им сейчас задницы.

– Уоллес швырнул стул, – спокойно сказал Нельсон.

– Предатель, – пробормотал Уоллес. – Я не швырял его. Я просто… переместил его силой позитивного мышления? – Он нахмурился. – Может быть.

Мэй подошла к стулу, наклонилась и ткнула пальцем в сломанную ножку.

Хьюго не смотрел на стул.

Он пристально смотрел на Уоллеса.

– Что? – спросил Уоллес, пытаясь уменьшиться в размерах.

Хьюго медленно покачал головой:

– Миры. – Словно это что-то объясняло. Он перевел взгляд на Нельсона:

– Может, тебе не стоит учить людей ломать мои стулья?

– Пфф, – махнул рукой Нельсон. – Стул – это стул, это стул. Он едва прикоснулся к нему. А у меня несколько недель ушло на то, чтобы хотя бы почувствовать его. – Его голос почему-то звучал гордо, и Уоллес едва не выпятил грудь. – Он довольно успешно усваивает привиденческую науку, если вам интересно мое мнение.

– Изничтожая мою мебель, – криво усмехнулся Хьюго. – Что бы ты там ни задумал, немедленно выбрось это из головы.

– Понятия не имею, о чем ты толкуешь, – откликнулся Нельсон. – Я вообще ничего не задумывал.

Но ему не поверил даже Уоллес. Он не желал знать, что происходит у Нельсона в голове и почему у него такое плутовское выражение лица.

Мэй подняла стул. Ножка отвалилась и упала на пол.

– Хьюго, похоже, он кое до чего докумекал. Ты видел когда-нибудь, чтобы кто-то оказался способен на такое всего через несколько дней?

Хьюго отрицательно покачал головой, по-прежнему глядя на Уоллеса.

– Нет. Не думаю. Любопытно, не правда ли? А потом: – Как вы это сделали?

– Я… вспомнил кое о чем. Из своей молодости. Это было воспоминание.

Он ждал, что Хьюго спросит, что это было за воспоминание, но тот лишь поинтересовался:

– Приятное?

Да. Оно было приятным. Несмотря на все, что было потом, на все ошибки, которые он совершил, он все-таки вспомнил по прошествии многих лет, как выдвигал для Наоми стул.

– Думаю, да.

Хьюго улыбнулся:

– Постарайтесь, чтобы мои стулья остались целыми, если это возможно.

– Ничего не можем обещать, – встрял Нельсон. – Мне не терпится увидеть, на что еще он способен. И если придется пожертвовать ради этого несколькими стульями, то так тому и быть. И думать не смей о том, чтобы остановить нас, Хьюго. Я этого не потерплю.

Хьюго вздохнул:

– Ну конечно.

* * *

Все они придерживались определенного распорядка дня. И Уоллесу пришлось влиться в него. Мэй и Хьюго вставали до зари и сонно моргали и зевали, спускаясь по лестнице, готовые начать новый день в «Переправе Харона. Чай и выпечка». Поначалу Уоллес не понимал, как они справляются – ведь чайная лавка была открыта во все дни недели, даже по субботам и воскресеньям, а других работников здесь не было. Мэй и Хьюго заправляли абсолютно всем: Мэй большей частью отвечала за то, что делалось на кухне, а Хьюго стоял за кассой, а также заваривал чай. Они были единой командой и двигались синхронно, словно танцевали. Уоллес, глядя на них, чувствовал, что крюк в его груди тихо потягивает.

В первые дни Уоллес все время был на кухне: слушал ужасную музыку, обожаемую Мэй, и наблюдал за Хьюго через узкие окошки. Хьюго почти ко всем посетителям обращался по именам и справлялся о их друзьях, и семьях, и работах, нажимая на кнопки древнего кассового аппарата. Он смеялся с ними и приветливо кивал даже самым занудливым клиентам. При этом он то и дело оглядывался на дверь в кухню, на стоящего в ней Уоллеса. И коротко улыбнувшись ему, здоровался со следующим в очереди посетителем.

На восьмой день своего пребывания в чайной лавке Уоллес решился. Добрую часть утра он собирался с духом, не понимая, почему у него уходит на это столько сил и времени. Посетители лавки не смогут его увидеть. Они никогда не узнают, что он был там.

Мэй рассказывала ему, как она пыталась приготовить чай, но дело кончилось тем, что кухня чуть было не сгорела, и с тех пор ей не разрешалось прикасаться даже к самому крошечному чайному листику.

– Хьюго был в ужасе, – сказала она, наклоняясь, чтобы взглянуть на печенье в духовке. – Можно подумать, я всадила ему в спину кинжал. Кажется, вот эти подгорели. А может, они и должны быть такими.

– О-хо-хо, – произнес сбитый с толку Уоллес. – Пожалуй, пойду отсюда.

– Да? Но все не так уж и плохо. Просто дым на них так подействовал. Но… подожди. Что ты сказал?

– Я пойду, – повторил он. А потом, не дожидаясь ответа, вышел из кухни в помещение, где подавали чай.

Часть его считала, что все замрут на полуслове и медленно обратят на него свои взгляды. Хотя он научился теперь передвигать стулья (сломав всего-навсего еще два, при этом один из них оставил на потолке вмятины, когда Уоллес случайно швырнул его что было сил), но все еще не умел переодеваться. Его шлепанцы хлопали по полу, и в старой майке и спортивном костюме он чувствовал себя очень уязвимым.

Но никто не обратил на него никакого внимания.

Он не понимал, что чувствует – облегчение или разочарование.

Не успев прийти к какому-либо выводу, он ощутил на себе чей-то взгляд и посмотрел в сторону стойки. Миниатюрная пожилая женщина, щебеча, настаивала на том, что в ее маффине не должно быть орехов, даже следа их, иначе у нее случится спазм в горле и она умрет ужасной смертью, Хьюго, знаю, я уже говорила вам об этом, но это так серьезно.

– Я понимаю, – сказал Хьюго, не глядя на нее.

Он смотрел на Уоллеса, и на его губах играла спокойная улыбка.

– Не придавайте этому большого значения, – пробормотал Уоллес.

– Я и не придаю.

– Спасибо, – верещала старушка. – Язык у меня распухает, лицо раздувается, и я становлюсь страшилищем. Никаких орехов, Хьюго! Никаких орехов.

Уоллес стал проводить бо`льшую часть времени в чайной лавке, вне кухни.

Нельсон был в восторге.

– Ты услышишь столько интересного, – сказал он Уоллесу, когда они шли между столиками. – Люди выбалтывают свои секреты даже при всем честном народе. Но это не будет означать, что ты подслушиваешь, вовсе нет.

– Да, ничуть.

Нельсон пожал плечами:

– Надо же как-то развлекаться. Пока мы ни во что не вмешиваемся, Хьюго не возражает против этого.

– Очень даже возражаю, – буркнул Хьюго, проходя мимо них с подносом и направляясь к парочке, сидящей у окна.

– Он говорит так, но он так не думает, – прошептал Нельсон. – О, взгляни. Здесь миссис Бенсон со своими подружками. Они все время трендят о задницах. Пойдем послушаем.

Подруги в самом деле разговаривали о задницах. В том числе и о заднице Хьюго. Они хихикали, глядя на него, и дружно захлопали ресницами, когда он остановился у их столика спросить, не нужно ли им еще чего-нибудь.

– О, чего бы я ему только не позволила, – выдохнула одна из женщин, глядя, как Хьюго пишет на доске над стойкой название блюда дня: лимонно-мятный чай. – У него такие красивые руки.

Другая женщина поддакнула ей:

– Моя мать сказала бы, что у него руки пианиста.

– Я определенно позволила бы ему поиграть на моем пианино, – пробормотала миссис Бенсон, вертя на пальце аляповатое обручальное кольцо. – А под пианино я имею в виду…

– Я тебя умоляю, – вступила в разговор третья женщина. – Да он же гей. Тебе не хватает некоторых важных частей тела, чтобы выяснить, на что способны его пальцы.

– Посмотри, что сейчас будет, – прошептал Нельсон и толкнул Уоллеса локтем в живот. А затем крикнул: – Эй, Хьюго! Хьюго. Они опять неуважительно говорят о твоих пальцах и заставляют Уоллеса краснеть!

Хьюго отпрянул от доски, мел в его руке раскрошился, чашки на стойке зазвенели.

Нельсон коротко хохотнул, поскольку его внук воззрился на них обоих, игнорируя то обстоятельство, что все в лавке с интересом уставились на него.

– Прошу прощения, – сказал он. – Рука соскользнула.

– Я и не думал краснеть, – рыкнул Уоллес на Нельсона.

– Самую чуточку, – уточнил Нельсон. – Я никак не ожидал, что ты все еще способен на такое. Хм. Может, мне стоит брякнуть что-нибудь еще, дабы выяснить, как далеко простирается эта твоя способность?

Лучше бы Уоллес оставался на кухне.

* * *

Женщина пришла снова. Такое случалось не каждый день, иногда утром, а иногда и под вечер, когда солнце начинало клониться к горизонту.

Дальше все шло по одному и тому же сценарию. Она садилась за столик у окна. Мэй вставала за кассу, а Хьюго относил посетительнице одну-единственную чашку и ставил ее на столик. Потом садился напротив, клал руки на столик и ждал.

Женщина – Нэнси – едва замечала его присутствие, но Уоллес замечал, что, когда Хьюго выдвигал стул и садился, ее взгляд становился более напряженным.

Иногда она, казалось, была полна ярости: ее глаза сверкали, кожа натягивалась на впалых щеках. В другие дни ее плечи были опущены и она едва поднимала голову. Но она всегда выглядела изможденной, словно тоже была привидением и не могла спать. При виде нее у Уоллеса сжималось сердце, и он не понимал, как Хьюго удается выносить все это.

Он держался в стороне. Нельсон тоже.

Нельсон смотрел, как женщина встает, ее стул заскрежетал по полу.

Хьюго сказал:

– Я буду здесь. Всегда. Когда бы вы ни оказались готовы. – Он говорил так всякий раз, когда она уходила. И всякий раз она останавливалась, словно услышав его.

Но она все время молчала.

Хьюго обычно со вздохом брал поднос и относил обратно в кухню. Он оставался там какое-то время, и Мэй смотрела на дверь с обеспокоенным выражением лица. В конце концов он как ни в чем не бывало возвращался к стойке.

Но сегодня все обстояло иначе.

Сегодня дверь захлопнулась за ней с грохотом.

Хьюго смотрел в окно, как она идет по дороге – ссутулившись, крепко запахнув пальто.

Она исчезла из виду, и он, не забрав поднос, направился к стойке и стал рыться в ящике и отыскал связку ключей.

– Я скоро вернусь, – сказал он Мэй.

Она кивнула:

– Можешь не торопиться. Мы справимся. Я дам тебе знать, если что-нибудь случится.

– Спасибо, Мэй.

Уоллес странным образом разволновался, когда Хьюго ушел из лавки, не сказав больше ни слова. Он стоял у окна и смотрел, как тот подходит к скутеру и садится на него. Двигатель заработал, и Хьюго умчался, из-под колес взметнулась пыль.

Уоллес гадал, каково было бы поехать с ним, – спина Хьюго защищала бы его от ветра, его руки крепко обнимали бы Хьюго за талию. Эта меланхоличная мысль вгоняла его в какую-то странную панику.

– Он уезжает? – сипло спросил Уоллес. Трос сильно натянулся, когда Хьюго исчез за углом. – Вот уж не думал, что он может… – Он с усилием сглотнул, подавив желание броситься вслед за Хьюго. Он думал, что трос порвется. Этого не произошло.

– Далеко он не уедет, – сказал Нельсон из своего кресла. – Он никогда далеко не уезжает. Просто немного проветрится. И вернется. Он не бросит нас.

– Потому что не может, – уныло произнес Уоллес.

– Потому что не хочет, – возразил Нельсон. – Это большая разница.

Не зная, чем бы еще себя занять, Уоллес ждал у окна. Он проигнорировал Мэй, перевернувшую табличку в окне с уходом последнего посетителя «Переправы Харона». Проигнорировал Аполлона, обнюхавшего его пальцы. Проигнорировал Нельсона, сидящего у камина.

Когда Хьюго вернулся, было уже темно.

Уоллес встретил его в дверях.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – отозвался Хьюго. – Простите меня. Я…

Уоллес помотал головой:

– Вы не обязаны что-то объяснять. – Он посмотрел на свои ноги, чувствуя себя странно незащищенным. – Вы вольны ехать куда хотите. – Он вздрогнул, потому что это не было правдой, верно?

Они немного помолчали. А потом Хьюго проговорил:

– Ладно, хватит. Давайте выйдем на улицу.

В тот вечер они ни о чем не разговаривали. А просто стояли, почти соприкасаясь плечами. Каждый раз, как Уоллес открывал рот, собираясь сказать что-нибудь, все равно что, он останавливал сам себя. Любые слова казались ему… банальными. Незначительными. И он вообще ничего не говорил, гадая, почему чувствует постоянную потребность нарушить молчание.

Вместо этого он краешком глаза наблюдал за Хьюго, изо всех сил надеясь, что этого ему будет достаточно.

Прежде чем они вошли в дом, чтобы лечь спать, Хьюго сказал:

– Спасибо, Уоллес. – И постучал костяшками пальцев по перилам.

Уоллес смотрел ему вслед, в горле у него стоял ком.

Глава 11

На тринадцатый день пребывания Уоллеса Прайса в «Переправе Харона» произошли два достойных упоминания события.

Первое было неожиданным.

Второе тоже, но при том, что ответственность за хаос, который за ним последовал, по мнению Уоллеса, определенно лежала на Мэй, виноват во всем был он сам.

* * *

Было раннее утро. Будильник еще не возвестил начало нового дня в чайной лавке. Хьюго и Мэй спали.

А Уоллес мечтал очутиться где угодно, только не там, где он сейчас был.

– Может, хватит колотить меня? – рявкнул он, потирая то место на руке, куда пришелся, наверное, сотый удар тростью.

– Ты все делаешь неправильно, – сказал Нельсон. – Ты не похож на человека, любящего сдаваться, но почему у тебя так хорошо это получается?

Аполлон тихонько гавкнул, словно соглашаясь с ним, он смотрел на Уоллеса со склоненной набок головой и поднятыми ушами.

– Вот сделаю себе трость и буду колотить вас. Посмотрим, как вам это понравится.

– Ой, боюсь-боюсь, – съехидничал Нельсон. – Давай. Сделай трость из ничего. Это будет куда лучше, чем стоять и ждать, когда у тебя получится переодеться. По крайней мере, будет хоть какой результат. – Он театрально вздохнул: – Пустая трата времени. А я-то думал, что с тобой будет по-другому. Похоже, со стулом тебе просто невероятно повезло.

Уоллес собирался сказать в ответ какую-нибудь колкость, но тут его ступни начали подрагивать. Он опустил глаза. Шлепанцы исчезли.

– Ничего себе, – прошептал он. – Как я?..

– Да, на собственную злость ты реагируешь сильнее, чем на что-то еще, – развеселился Нельсон. – Странно, конечно, но кто я такой, чтобы судить об этом? Могу вдарить тебе еще раз, если считаешь, что это поможет.

Уоллес сказал:

– Нет, не надо. Просто… подождите минутку. – Он хмуро посмотрел на ступни. Он чувствовал пол под ними. Между пальцами застряла крошка печенья. Он представил свои ботинки от Берлути Скритто, кожаные, стоившие дороже, чем многие зарабатывают за месяц.

Но они не появились.

Вместо них он увидел на своих ногах балетные туфли.

– Хм. – Нельсон тоже смотрел на ноги Уоллеса. – Это конечно… не совсем то. Не знал, что ты танцовщик. – Он покосился на Уоллеса. – Ноги у тебя для этого подходящие.

– Дались вам всем мои ноги, – выпалил Уоллес. – И не дожидаясь ответа: – Не знаю, что произошло.

– Ну да. Так же, как и с бикини. Я тебе верю.

Уоллес зарычал было на него, но тут балетные туфли исчезли, и вместо них появились старые кроссовки. А потом тапочки. А потом снова шлепанцы. Потом ковбойские сапоги со шпорами. И наконец, к его ужасу, коричневые сандалии, надетые на синие носки.

Он запаниковал, прыгая с ноги на ногу, а Аполлон пританцовывал вокруг него и взволнованно повизгивал.

– О боже ты мой, как мне прекратить это? Почему это не прекращается?

Нельсон хмуро взирал на то, как сандалии и носки уступили место туфлям на высоких каблуках, подходившим, скорее, стриптизерше, осыпаемой дождем из долларовых купюр. Уоллеса подбросило на четыре дюйма, а потом уронило обратно, когда туфли сменились желтыми резиновыми сапогами с уточками на голенищах.

– Эй, – сказал Нельсон. – Дай я тебе помогу.

И огрел Уоллеса тростью по икрам.

– Ой, – вскрикнул Уоллес, наклоняясь и потирая место удара. – Вот только не надо…

– Но я же остановил это дело, разве не так?

Так. На Уоллесе были теперь… футбольные бутсы? Никогда в жизни он не играл в футбол и потому никогда прежде не надевал бутсы. Конечно, он никогда не носил и шпильки или бикини, но все же. Это был странный выбор, хотя Уоллес и сомневался, что здесь уместно слово выбор.

– До чего же нелепо, – пробормотал он, а Аполлон тем временем обнюхал бутсы и оскорбительно чихнул.

– Да уж, – согласился Нельсон. – Кто ж знал, что ты настолько многогранен. Возможно, все это говорит о том, чего на самом-то деле жаждет твое сердце.

– Очень в этом сомневаюсь. – Уоллес осторожно шагнул вперед, в бутсах ему было очень уж непривычно. Он ждал, что они тоже исчезнут и на смену им придет что-то еще. Но этого не произошло. Он с облегчением вздохнул и закрыл глаза. – Похоже, моим мучениям пришел конец.

– Хм, – буркнул Нельсон. – В некотором смысле.

Уоллесу не понравилось, как это прозвучало. Он снова открыл глаза.

Спортивного костюма на нем не было.

Майки с «Роллинг Стоyнз» тоже.

О, бутсы оказались на месте, и он был бы благодарен за такую любезность, если бы на нем не красовался теперь спандексный комбинезон, совершенно не оставляющий места воображению; и поскольку жизнь Уоллеса после его же смерти была, по всей видимости, подлинным фарсом, на комбинезоне имелось изображение скелета, так что смотрелся он костюмом на Хеллоуин, хотя на дворе стоял конец марта.

И именно в этот момент Уоллес понял, что все просто ужасно. Так он и заявил Нельсону, с потерянным выражением на лице растягивая спандекс. Ему пришлось шугануть Аполлона, потому что тот норовил вцепиться когтями в материал и порвать его.

– Могло быть и хуже, – сказал Нельсон и смерил его с головы до ног взглядом, какой, был уверен Уоллес, считается противозаконным по крайней мере в пятнадцати штатах. – И прими мои поздравления относительно того, что у тебя ниже пояса. Размер, разумеется, не главное, но, похоже, тебе нечего беспокоиться по этому поводу.

– Спасибо, – растерянно отозвался Уоллес, Аполлон же попытался протиснуться у него между ног, его язык был высунут, радость на морде граничила с идиотизмом. И тут Уоллес спохватился:

– Подождите, что?

К тому времени, как Хьюго и Мэй сошли вниз, Уоллес начал основательно паниковать, поскольку на нем были теперь только яркие трусы и высокие сапоги из искусственной кожи. Нельсон постепенно утрачивал способность сдерживать смех, Уоллес же сыпал обещаниями, что никогда больше не пожалуется на спортивный костюм и шлепанцы. И тут увидел, что вновь пришедшие смотрят на него мутными взглядами.

– Сейчас все объясню, – сказал Уоллес, прикрываясь, насколько это было возможно. Аполлон решил, что так дело не пойдет, и легонько прихватил руку Уоллеса зубами и потянул в сторону.

– Для этого еще слишком рано, – пробормотала Мэй, что не помешало ей вдоволь насладиться созерцанием Уоллеса по дороге на кухню.

– Вам, смотрю, было чем заняться ночью, – спокойно заметил Хьюго.

Уоллес уставился на него:

– Это не то, чем кажется.

Хьюго пожал плечами, Аполлон крутился теперь вокруг его ног.

– Это справедливо, учитывая, что я понятия не имею, чем именно мне это кажется.

– Мой пасхальный костюм не идет ни в какое сравнение с этим прикидом. – Нельсон вытирал выступившие на глазах слезы. Уоллес побледнел, потому что Хьюго подошел к нему, выставив вперед растопыренные пальцы. Уоллес ждал, что он высмеет его, но этого не произошло.

– Вы научитесь, – сказал он. – Это непросто, как мне говорили, но, думаю, вы со временем разберетесь, что к чему. – Он нахмурился и наклонил голову набок. – Все будет зависеть от того, сколько вы здесь пробудете. – И он натужно улыбнулся.

Так-то вот. Они опять коснулись темы, которой Уоллес старательно избегал. Было дело, они обсуждали переходы, или двери, или что происходит за пределами той жизни, которую ведет сейчас Уоллес. А потом перестали говорить на эти темы. И он был благодарен Хьюго за это, хотя и не сомневался, что тот когда-нибудь снова поднимет их, и потому все время был настороже. Но Хьюго ни о чем таком не заговаривал, и Уоллесу почти удалось убедить себя, что он забыл об этом. Но, разумеется, ничего Хьюго не забыл. Такая уж у него работа. И потому затишье оказалось временным. И глупо было думать иначе.

Он не знал, что сказать. Он боялся того, что сделает Хьюго.

Хьюго потянулся было к нему, но остановился и произнес хриплым почему-то голосом:

– Давайте лучше примемся за работу.

Он повернулся лицом к кухне и направился к двери в нее, Аполлон горделиво вышагивал с ним рядом.

– О боже, – пробормотал Нельсон.

– В чем дело? – спросил Уоллес, глядя вслед Хьюго, крюк в груди казался ему тяжелее, чем когда-либо.

Нельсон, замявшись, покачал головой:

– Ни… в чем. Не обращай внимания.

– Ну да, если мне говорят, чтобы я не обращал на что-то там внимания, то я сразу же перестаю обращать на это внимание.

Нельсон вздохнул:

– Соберись. Если, конечно, тебя не устраивает, что на тебе надето.

И они опять принялись за дело, когда встало солнце и его холодные лучи легли на пол и стену.

* * *

В тринадцатый день пребывания Уоллеса в чайной лавке произошло еще одно знаменательное событие. К тому времени он умудрился облачить себя в джинсы и мешковатый свитер со слишком длинными и широкими рукавами. Сапоги испарились. Их место заняли лоферы. Уоллес хотел было одеться в один из своих костюмов, но как следует обдумав эту идею, отказался от нее. Правильно подобранный костюм должен являть миру силу его обладателя. Он должен производить устрашающее впечатление, подчеркивать, что тот является важной персоной и отвечает за свои слова, даже если на самом деле это не так. Но зачем он нужен здесь и сейчас?

Следовательно, пусть будут джинсы и свитер.

В лавке было шумно – полдень еще не наступил, но люди уже стекались в лавку к ланчу. Уоллес был слишком занят собой, чтобы замечать это. Он поверить не мог, что такая мелочь, как новая одежда, способна примирить его с самим собой.

– Ну вот, – сказал он, подождав десять минут, чтобы удостовериться, что это не воля случая. – Так-то лучше, верно?

– Смотря с чьей точки зрения, – пробурчал Нельсон.

Уоллес непонимающе посмотрел на него:

– Что?

– Некоторым тут твои недавние прикиды понравились больше, чем прочим.

Уоллес не знал, как на это отреагировать.

– О, э. Спасибо? Я польщен, но не думаю, что вы и я…

Нельсон фыркнул:

– Ну да, ну да. Не всегда удается разглядеть, что у тебя под носом, верно?

Уоллес моргнул:

– А что у меня под носом?

Нельсон откинулся в кресле:

– Какой глубокий и содержательный вопрос. Ты часто его себе задаешь?

– Нет, – ответил Уоллес.

Нельсон рассмеялся:

– Неожиданный ответ. Выбивающий из колеи. Как продвигаются ваши с Хьюго беседы?

Резкая смена темы разговора сбила Уоллеса с толку, и он задумался, а не прибегнул ли Нельсон к одному из своих излюбленных приемчиков.

– Они… продвигаются. – Последние несколько вечеров они ни о чем особенном не говорили. В прошлый раз почти час спорили, допустимо ли при определенных обстоятельствах обманывать соперников, играя в «Скраббл», особенно если имеешь дело с полиглотом. Уоллес не очень понимал, как их беседа вырулила на эту тему, но не сомневался, что Хьюго не прав. Сам бог велел жульничать, когда играешь с полиглотом.

– Ну и как, помогает?

– Не уверен, – признался Уоллес. – Я не знаю, что мне следует делать дальше.

Нельсон, похоже, не удивился:

– Узнаешь, когда придет время.

Ублюдок, говорящий загадками.

– Вы что, думаете, я…

Ему так и не представилась возможность закончить начатую фразу.

Что-то такое мелькнуло на периферии его сознания.

Он нахмурился, поднял голову и посмотрел по сторонам.

Все было как всегда. Посетители сидели за столиками, обхватив руками дымящиеся кружки с чаем и кофе. Они смеялись и разговаривали, издаваемые ими звуки безучастно подхватывало эхо. У стойки образовалась небольшая очередь. Хьюго клал в пакет выпечку для молодого человека, одетого как механик, кончики его пальцев были в масле. В кухне надрывался радиоприемник. Уоллес увидел в окошке ходящую туда-сюда Мэй.

– Что такое? – насторожился Нельсон.

– Я не… знаю. Вы чувствуете?

Нельсон подался вперед:

– Чувствую что?

Уоллес не был ни в чем уверен.

– Такое впечатление… – Он посмотрел на входную дверь. – Будто что-то приближается.

Дверь распахнулась, и в нее вошли двое мужчин. На них были черные костюмы и начищенные до блеска туфли. Один из них был приземистым, словно в годы своего взросления достиг невидимого предела и с тех пор стал расти в ширину, а не в длину. На лбу его блестел пот, глаза-бусинки стреляли по сторонам.

Другой мужчина оказался его полной противоположностью. Одетый так же, он был тонок, как намек, и ростом почти что с Уоллеса. Костюм на нем болтался, мужчина был сплошь кожа и кости. В руке он нес старый чемоданчик, потертый и обшарпанный. Мужчины встали по обе стороны двери и стояли как вкопанные.

Разговоры в чайной лавке прекратились, все смотрели на вновь прибывших.

– О нет, – пробормотал Нельсон. – Только не это. Мэй будет в бешенстве.

Не успел Уоллес ни о чем спросить, как в дверях появилась еще одна особа. Вид у нее был донельзя странным. Она вроде как была молода, примерно ровесница Хьюго или еще моложе. Особа была миниатюрной, ее макушка едва доходила до плеча коротышки. Ее движения были полны уверенности в себе, глаза были яркими, пушистые волосы казались неестественно рыжими, их венчала старомодная мужская шляпа, за ленту которой было заткнуто воронье перо. Остальная ее одежда, по всей вероятности, была en vogue на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. На ногах у особы были высокие ботинки с толстыми шнурками и черные чулки. Черное платье доходило до середины икр и выглядело тяжелым. Оно плотно прилегало к талии и имело глубокий вырез на груди, бледной и пышной. Белые перчатки перекликались с такой же шалью на плечах.

Все молча смотрели на нее.

Она проигнорировала эти взгляды. И поднеся одну руку к другой, начала стаскивать перчатку – палец за пальцем.

– Да, – сказала она, и голос у нее оказался ниже, чем ожидал Уоллес. Создавалось впечатление, будто она выкуривала не меньше двух пачек сигарет в день, с тех пор как научилась ходить. – Сегодня все кажется… другим.

– Согласен, – поддакнул Коротышка.

– Совершенно другим, – отозвался Доходяга.

Она сняла перчатку с левой руки и вытянула руку перед собой, обратив ладонь к потолку. Ее пальцы подрагивали.

– Да, другим. Думаю, мы сегодня найдем, что ищем. – Она с опущенной головой направилась к стойке, дощатый пол скрипел при каждом ее шаге. Мужчины припустили за ней.

Посетители лавки начали перешептываться. Троица прошла мимо Уоллеса и Нельсона, не взглянув в их сторону. Кем бы ни была эта женщина, она определенно не являлась Руководителем, как того боялся Уоллес. Хотя она могла игнорировать его нарочно, желая выяснить, как он будет на это реагировать. Уоллес сохранял бесстрастное выражение лица, но по коже у него бежали мурашки.

Хьюго же не выглядел встревоженным. Скорее выражение его лица можно было назвать смиренным. Очередь у стойки по мере приближения женщины рассеялась.

– Уже вернулись? – безмятежно спросил Хьюго.

– Хьюго, – вместо приветствия обратилась к нему женщина. – Надеюсь, ты не будешь ставить мне палки в колеса, а?

Хьюго пожал плечами:

– Вы же знаете, мы всегда рады вас видеть, мисс Трипплторн. «Переправа Харона» открыта для всех.

– О, – выдохнула она. – До чего же ты очарователен, кокетливый глупыш. Говоришь, вы открыты для всех? И что, интересно, ты имеешь в виду?

– Вы знаете что.

Она наклонилась к нему. И напомнила Уоллесу о виденном им некогда документальном фильме из жизни дикой природы, где райские птицы распускали перья во время брачных игр. Она определенно не сомневалась в своих… достоинствах.

– Знаю, а ты знаешь, что имею в виду я, лапонька моя. Не думай, что способен одурачить меня. Я много чего насмотрелась, путешествуя по миру, и этого вполне достаточно, чтобы хорошенько напугать тебя. – Она провела пальцем по лежащей на стойке руке Хьюго.

– Не сомневаюсь, – сказал Хьюго. – Если вы не станете причинять беспокойство другим посетителям и будете держаться…

– Нет, черт побери, – прорычал чей-то голос. Дверь за стойкой распахнулась, ударив о стену, так что склянки с чаем зазвенели, и из кухни вылетела Мэй с маленьким полотенцем в руках.

– …подальше от Мэй, то все будет хорошо.

– Мэй, – с немалым презрением процедила женщина.

– Дездемона, – рявкнула Мэй.

– Вижу, все еще кухаришь. Подходящее для тебя дело.

Хьюго удалось удержать бросившуюся было к стойке Мэй.

На женщину – Дездемону Трипплторн (не самое простое для произнесения имя) – это не произвело ни малейшего впечатления. Она ударила по руке перчатками и пренебрежительно посмотрела на Мэй.

– Тебе стоит поработать над вспышками гнева, дорогуша. Они не пристали леди, даже такой, как ты. Хьюго, я выпью чаю за своим обычным столиком. Поторопись. Духи сегодня беспокойны, и я не хочу упустить свой шанс.

Мэй не угомонилась:

– Можешь взять свой чай и вылить себе в… – Но что бы там ни собиралась посоветовать Дездемоне Мэй, Уоллесу оставалось лишь гадать об этом, потому что Хьюго втащил ее обратно в кухню.

Дездемона развернулась и обвела взглядом всех, кто пялился на нее. Ее губы скривились в близком подобии презрительной усмешки.

– Можете продолжать, – сказала она. – Мои дела совершенно недоступны вашему суетному пониманию.

Все почти незамедлительно отвернулись от нее, и шепот достиг своей наивысшей точки.

Нельсон схватил Уоллеса за руку и быстро повел в кухню. Перед самой дверью Уоллес оглянулся и увидел, что Дездемона и двое мужчин направляются к столику у стены под постером с пирамидами. Она провела пальцем по столешнице и покачала головой:

– …и если позволишь, я подсыплю ей в чай немного яда, – говорила Мэй Хьюго, когда они очутились в кухне. Аполлон сел рядом с ней и стал переводить взгляд с одной на другого, ухо у него было завернуто. – Недостаточно чтобы убить ее, но столько, сколько нужно, чтобы это считалось преступлением. И я с радостью отсижу за свое деяние.

Хьюго ужаснулся:

– Ты же испортишь чай. Каждая чашка особенная, а из-за яда чай утратит вкус и аромат.

– Не испорчу, если яд будет безвкусным, – возразила Мэй. – А я читала, что мышьяк именно такой. – Она немного помолчала: – Но в данный момент я не представляю, где его взять. Черт побери. Я должна была подумать об этом после того случая.

– Мы не убиваем людей, – сказал Хьюго, и, казалось, он говорит ей это не в первый раз.

– Ну тогда нужно искалечить ее.

– Этим мы тоже не занимаемся.

Мэй скрестила руки на груди и скорчила недовольную гримасу.

– Нас ничто не остановит. Сам говорил, что нужно стремиться осуществлять свои мечты.

– Я не имел в виду убийство, – сухо сказал Хьюго.

– Это потому, что ты узко мыслишь. Со щитом или на щите. – Она посмотрела на Уоллеса: – Скажи ему. Ты ведь на моей стороне? И знаешь законы лучше всех нас. Что там говорится об убийстве тех, кто это заслужил?

– Это незаконно, – ответил Уоллес.

– Но не то чтобы совершенно незаконно, правильно я говорю? Бывают же оправданные убийства. Наверное.

– Всегда можно заявлять о невиновности кого-либо, если убийство совершено в состоянии умопомешательства, но это трудно…

Мэй в ярости кивнула:

– Вот оно. Это будет моим оправданием. Я настолько умопомешана, что не отвечала за свои поступки, когда сыпала мышьяк ей в чай.

Уоллес пожал плечами:

– Я не смогу выступить свидетелем обвинения и заявить, что ты заранее планировала свое деяние.

– Ты не помогаешь мне, – сказал Хьюго.

Может, так оно и было, но Уоллес не думал, что Мэй действительно убьет кого-то. По крайней мере, он на это надеялся.

– Что не так с этой женщиной? Кто она? Что она натворила, кроме того, что у нее ужасное имя?

– Она называет себя медиумом, – выпалила Мэй. – Ясновидящей. И кроме того, втюрилась в Хьюго.

Хьюго вздохнул:

– Ничего подобного.

– Согласен, – подал голос Нельсон. – Много кто вываливает свои титьки на стойку. Это в порядке вещей.

– Она безобидная, – сказал Хьюго, словно пытался убедить в этом Уоллеса. – Приходит сюда раз в несколько месяцев, чтобы устроить представление. Но ей это не удается, и она уходит. Это никому не причиняет вреда.

– Ты думаешь, что говоришь? – всплеснула руками Мэй.

Уоллес же застрял на слове «втюрилась». Оно разозлила его больше, чем он того ожидал.

– А я думал, вы гей.

Хьюго моргнул:

– Я… ну да.

– Тогда почему она флиртует с вами?

– Я… не знаю.

– Потому что она ужасная, – продолжала гневаться Мэй. – Худшая из живых существ. – Она начала ходить взад-вперед. – Дает людям вроде меня обидные прозвища. Разводит на деньги, обещая помочь связаться с любимыми. Дрянь. Но она способна лишь дать ложную надежду и говорит людям лишь то, что они хотят слышать. Она понятия не имеет, через что мне довелось пройти, но даже если бы имела, это вряд ли остановило бы ее. Она ведет себя здесь как хозяйка и потешается надо всем, что мы делаем.

Хьюго вздохнул:

– Мы не можем просто выставить ее отсюда, Мэй.

– Можем, – возразила Мэй. – Это очень просто. Смотри, я прямо сейчас сделаю это.

Она хотела было выбежать в дверь, но Хьюго остановил ее.

Сначала Уоллесу показалось, что это своего рода шоу. Что Мэй преувеличенно театрально исполняет какую-то роль. Но ее губы кривились, как не кривились никогда прежде, а глаза сверкали, как не сверкали до прихода в лавку Дездемоны. Она закусила нижнюю губу и быстро моргала. Уоллес вспомнил, как она рассказывала ему о том, что чувствовала, будучи моложе, когда никто не слушал ее, пытавшуюся доказать, что с ней что-то не так.

– Чем она занимается? – спросил он.

– Устраивает спиритические сеансы, – фыркнул Нельсон. – Утверждает, что нашла в антикварном магазине говорящую доску, принадлежавшую в начале девятнадцатого века сатанистам. Но на обратной ее стороне есть ярлык, говорящий о том, что она была сделана компанией «Хасбро» в 2004 году.

– Потому что она вшивое трепло, – с яростью выдала Мэй.

– В общем-то да, – согласился Нельсон. – А еще она все записывает и фотографирует и выкладывает в интернет. У нее есть канал на Ютьюбе – «Сексуальные сеансы Дездемоны Трипплторн». – Он скорчил гримасу. – Я бы не сказал, что это очень интеллектуальное зрелище, но где уж мне судить.

– Но… – замялся Уоллес, – если она говорит людям, что они желают слышать, то какой от этого вред?

Глаза Мэй гневно сверкнули:

– А такой, что она врет. Даже если им от этого становится лучше, ложь все равно остается ложью. Она не имеет представления, чем мы занимаемся и какие это имеет последствия. Ты бы хотел, чтобы тебе врали?

– Нет, не хотел бы. Но на дело можно взглянуть и с другой стороны: если людям хочется платить за утешение, то ведь это их дело, верно?

– Она берет за это деньги?

Мэй кивнула. Хьюго обнял ее за плечи, но она стряхнула его руку.

– После того, что она сделала с Нэнси, я думала, вы поймете, что она такое. Но вот, пожалуйста.

Хьюго сник:

– Я… – Он провел ладонью по лицу: – Это был ее выбор, Мэй.

– А что она сделала с Нэнси? – спросил Уоллес.

Наступила оглушительная тишина, все смотрели на Уоллеса, а он гадал, в какое дерьмо вляпался на этот раз.

– Она нашла Нэнси, – наконец сказала Мэй. – Или Нэнси нашла ее. Не знаю, как все было, но это неважно. Важно, что Дездемона вбила в голову Нэнси всю эту чушь о духах и о своей способности общаться с ними. Она дала Нэнси ложную надежду, и это была самая жестокая вещь из всего, что можно было сделать. Нэнси поверила, что Дездемона способна помочь. И когда она появилась здесь, то казалась более живой, чем когда-либо. Ничего не вышло. Нэнси была безутешна, но Дездемона все равно взяла с нее деньги. – Под конец этой тирады щеки Мэй пошли пятнами, ее губы были в слюне.

Не успел Уоллес спросить, что же такое случилось с Нэнси, раз ей пришла в голову мысль заиметь дело с кем-то вроде Дездемоны, как Хьюго произнес:

– Это не… Я не пытаюсь… Послушай, Мэй, я тебя понимаю. Но это был выбор Нэнси. Она хватается за все, что угодно, лишь бы…

И именно тогда Уоллес Прайс принял решение. Он сказал себе, что просто не может вынести выражения лица Мэй и его решение, конечно же, никак не связано с тем, что Дездемона флиртует с Хьюго.

Пришло время брать все в свои руки.

Он развернулся и пошел к двери, не обращая внимания на оклики.

Дездемона Трипплторн сидела за столиком. Коротышка и Доходяга стояли рядом. Чемоданчик был открыт. На столе горели свечи. Запах стоял сильный и отвратительный, словно кто-то съел корзину яблок, а затем его вырвало, и он посыпал блевотину корицей. Большинство посетителей испарились, хотя кое-кто продолжал с опаской смотреть на Дездемону.

Говорящая доска была водружена на столик, покрытый черной скатертью. Театральность всего этого заставила Уоллеса скривиться. На доске лежала деревянная планшетка, но Дездемона не касалась ее. Рядом с доской поверх стопки бумаги Уоллес увидел гусиное перо.

Дездемона восседала на стуле, как истукан, и смотрела в камеру на штативе, установленную около столика. На камере мигал красный огонек. Коротышка снял с плеч Дездемоны шаль и аккуратно сложил ее. Доходяга достал из чемоданчика склянку и стеклянную пипетку. Он опустил пипетку в склянку и, сжав ее кончик, набрал немного жидкости. Потом капнул по две капли на тыльные стороны ладоней Дездемоны и втер их в кожу. Запахло лавандой.

– Да, – выдохнула Дездемона, когда процедура была закончена. – Я чувствую. Здесь кто-то есть. Присутствие. Дай мне детектор. Живо. – Она улыбнулась в камеру. – Мои подписчики знают, что доска – мой любимый способ общения с духами, но мне хочется попробовать и что-то новенькое, если они позволят. – Она провела пальцем по перу. – Автоматическое письмо. Если духи того желают, я даю им безоговорочное позволение на контроль над моими руками, чтобы я смогла записать угодное им послание. Разве это не волнующе?

Коротышка вынул из чемоданчика некий прибор, не похожий на что-либо, виденное Уоллесом прежде. Размером и формой он походил на пульт от телевизора, но на этом сходство с ним заканчивалось. Из верхней части прибора торчали жесткие провода, к каждому из которых была подключена лампочка. Коротышка нажал на кнопку на боку прибора, и тот ожил, вспыхнули зеленые лампочки. Прибор издал смесь тонкого писка и шипения. Коротышка вытаращился на него. И постучал им по ладони. Писк прекратился, огоньки погасли.

– Странно, – пробормотал он. – Он никогда такого не вытворял.

– Ты разрушаешь атмосферу, – прошипела Дездемона краем рта, не отрывая при этом взгляда от камеры. – Ты зарядил эту чертову штуковину?

Коротышка вытер пот со лба.

– Я совершенно уверен в этом. Батарейка полностью заряжена. Он поводил прибором взад-вперед. Когда в нескольких дюймах от него оказался Уоллес, прибор неуверенно вспыхнул.

– Что ты собираешься сделать? – прошептал рядом с ним чей-то голос. – Что бы ты ни затеял, я с тобой, особенно если нас ждут неприятности.

Уоллес оглянулся и увидел Нельсона, на лице которого играла коварная улыбка. Уоллес не смог не улыбнуться в ответ.

– Хочу испортить ей всю малину.

– Оо! Одобряю.

Доходяга нахмурился:

– Ты слышала?

– Только звук твоего голоса, который я презираю, – проговорила Дездемона. Она пристально смотрела на остававшихся в лавке посетителей, пока они тоже не встали и не ушли. – Поменьше болтай и получше сосредоточься.

Доходяга захлопнул рот, а Коротышка встал на стул и поднес прибор к потолку.

– Духи! – визгливо сказала Дездемона. – Приказываю вам поговорить со мной! Я знаю, вы здесь. – Она положила руки на планшетку. – С помощью этой доски мы сможем общаться друг с другом. Вы поняли меня? Вам нечего бояться. Я всего лишь хочу поговорить с вами. Если вы предпочитаете перо и бумагу, дайте мне знать. Войдите в меня. Позвольте мне стать вашим голосом.

Ничего не произошло.

Дездемона нахмурилась:

– Можете не торопиться.

Ничего.

– Все то время, что вы… хватит нависать надо мной! Ты все портишь!

Доходяга быстро выпрямился и отошел от столика.

– Странно как-то, – пробормотал Коротышка, встав у камина. Прибор снова пискнул, когда он проводил им над креслом Нельсона. – Будто здесь кто-то есть. Или был. Или будет. Или вообще никого не было.

– Конечно был, – сказала Дездемона. – Если ты изучил папку, которую я тебе дала, то должен знать, что дед Хьюго жил здесь перед смертью. И, скорее всего, сегодня я ощущаю присутствие именно его духа. А может, этот дом принадлежал некогда серийному убийце, и его жертвы, искалеченные и убитые, взывают к нам. – Она посмотрела в камеру, поведя плечами, ее грудь вздымалась и опускалась. Уоллес не понимал, почему не заметил прежде, какого дикого красного оттенка ее губная помада. – Как и в Херринг-хаусе в прошлом году. Ох уж эти бедные, бедные души.

– Хм, – изрек Нельсон. – Может, она действительно способна чувствовать что-то?

– Убирайтесь в кухню, – пробормотал Хьюго, проходя мимо с подносом в руках. Уоллес посмотрел в сторону кухни и увидел в окошке волком смотрящую на Дездемону Мэй.

– Что-что? – встрепенулась Дездемона. – Хьюго, ты что-то сказал? – Она повернулась к камере. – Мои подписчики знакомы с Хьюго со времени нашего последнего визита сюда. Знаю, он очень нравится многим из вас. – Хьюго поставил поднос рядом с доской. Уоллесу захотелось выцарапать Дездемоне глаза. – Он милый. – И не успел Хьюго отпрянуть от нее, как она провела пальцем по его руке. – Не хочешь остаться и принять участие в том, что станет паранормальным явлением десятилетия? Ты можешь сесть рядом со мной. Я не против. Мы можем даже, если хочешь, сидеть на одном стуле.

Хьюго отрицательно покачал головой:

– Не сейчас. Вам нужно что-нибудь еще, мисс Трипплторн?

– Нет, – ответила она. – Мои видео смотрят дети, и я не хочу плохо воздействовать на их неокрепшие умы.

– О боже, – вздохнул Уоллес. – Да что же это такое?

Хьюго закашлялся.

– Ну… – Он сделал шаг назад. – Раз вы ничего больше не хотите, я не буду путаться у вас под ногами. И если бы кроме вас троих в этой комнате был кто-то еще, я бы сказал им то же самое. Сказал бы, чтобы они не путались у вас под ногами.

Уоллес фыркнул:

– О да. Так я и поступлю. Смотри, Хьюго. Ты следишь за мной? Смотри, как успешно я не путаюсь под ногами.

Хьюго повернулся к нему.

Уоллес показал ему средний палец.

Нельсон, хохотнув, сделал то же самое.

Хьюго это не понравилось. Он встал за стойку и стал протирать ее, со значением глядя на Уоллеса и Нельсона. Когда Дездемона и ее спутники на что-то там отвлеклись, он показал двумя пальцами на свои глаза, а потом на Уоллеса.

– Перестаньте, – произнес он одними губами.

– Что вы сказали? – поднял голос Уоллес. – Я вас не слышу!

Хьюго устало вздохнул и продолжил яростно вытирать стойку, бормоча что-то себе под нос. Мэй тем временем все еще стояла у окошка – теперь с большим ножом для разделки мяса в руке. Она сделала вид, будто проводит им по своей шее, закатила глаза и свесила на сторону язык.

Коротышка все еще ходил по лавке (быстро усвоив, что ему не следует заходить за стойку, пока на него смотрит Хьюго), а Доходяга достал из чемоданчика блокнот и авторучку. И встал рядом с Дездемоной, готовый делать заметки. Он не догадывался о присутствии в лавке Аполлона, который, подняв ногу, помочился на его ботинки. Дездемона положила руки на планшетку и прочистила горло.

– Духи! – снова воззвала она. – Я ваш сосуд. Говорите через меня и поведайте нам тайны мертвых. Не бойтесь, я здесь для того, чтобы помочь вам.

Уоллес фыркнул. Он вертел головой из стороны в сторону и хрустел суставами пальцев.

– О'кей. Давай обогатим ее опыт общения с призраками, чего она так отчаянно жаждет.

– Оо, – выдохнула Дездемона. – Я чувствую его. – Она пососала нижнюю губу, зажав ее между зубами. – Он теплый и щекочущий. Он ластится ко мне. Гладит мою кожу. Оо. Оо.

Уоллес сделал глубокий вдох, потряс руками и положил их на противоположный край планшетки, проигнорировав перо. Его пальцы прошли сквозь нее, и он нахмурился.

– Не ожидать, – прошептал он. – Не ожидать.

Планшетка затвердела под его руками. Он от удивления вздрогнул и немного сместил ее в сторону.

Дездемона быстро отдернула руки и потрясенно выговорила:

– Вы… вы… видели?

Доходяга кивнул, его глаза были широко распахнуты.

– Что это было?

– Не знаю. – Она подалась вперед, ее лицо оказалось в нескольких дюймах от доски. Тут она, похоже, вспомнила, что все это записывается на пленку, посмотрела в камеру и сказала: – Начинается. Духи решили говорить. – Она снова положила руки на планшетку: – О, безвременно ушедший. Пользуйся мной. Пользуйся, как только можешь. Скажи мне свое послание, и я передам его миру.

Уоллес надавил на планшетку, стараясь сдвинуть ее с места, но Дездемона крепко вцепилась в нее.

– Она двигается, – пробормотала она уголком рта: – Приготовьтесь. У нас будет четыре миллиона просмотров и договор с телеканалом, богом клянусь.

Доходяга кивнул и что-то нацарапал в блокноте.

– Что мне сказать? – спросил Уоллес у Нельсона.

Лицо Нельсона сморщилось, потом разгладилось, глаза полыхнули.

– Что-нибудь ужасающее. Не надо говорить «да» или «нет». Это скучно. Притворись, что ты демон и хочешь заполучить ее душу и гортань.

– Никакого заполучения душ, – громко сказал Хьюго.

Дездемона, Доходяга и Коротышка обернулись и уставились на него.

– Что-что? – с придыханием спросила Дездемона.

Хьюго побледнел:

– Я сказал… я хотел предложить варенье из груш.

– Только не в моей чайной лавке! Терпеть его не могу! – крикнула из кухни Мэй. Она где-то отыскала еще один нож, и он был еще больше, чем первый. И выглядел страшнее некуда. Уоллес, видевший Мэй в окошке, был потрясен.

– Она права, – сказала Дездемона Хьюго. – Варенье не вписывается в твое меню. – Честно, Хьюго, ты совсем не понимаешь своей клиентуры. – Она, снова обратившись к доске, прижала кончики пальцев к планшетке. – Духи! Наполните меня вашей эманацией! Ничего не оставляйте на волю случая. Позвольте мне быть вашим чувственным голосом. Поведайте мне ваши тайны. Ооо.

– Будет сделано, леди, – отозвался Уоллес и начал двигать планшетку. Для этого ему пришлось сосредоточиться сильнее, чем он думал. Одежда – одно, стулья – другое. Эта же штуковина была маленькой, но справиться с ней оказалось неожиданно трудно. Он пыхтел, и если бы был способен потеть, то, не сомневался он, пот капал бы у него со лба. Дездемона с открытым от изумления ртом взирала на то, как планшетка двигалась из стороны в сторону, а потом начала делать медленные круги.

– Ты должен останавливаться на нужных буквах, – подсказал Нельсон.

– Я пытаюсь, – пропыхтел Уоллес. – Это сложнее, чем кажется. – Его брови от напряжения сошлись на переносице, язык был высунут. Он стал действовать медленнее, и буквально через несколько секунд приноровился к планшетке.

– П, – прошептала Дездемона.

– П, – повторил за ней Коротышка, царапая в блокноте.

– Р.

– Р.

– И. В. Е. Т.

Уоллес остановился.

Дездемона нахмурилась:

– Это… что это? – Она посмотрела на Доходягу. – Что он сказал?

Побледневший Доходяга показал ей блокнот, руки у него тряслись.

Посмотрев на запись в нем, Дездемона отпрянула от Доходяги.

– Привет. Он сказал «привет». О боже. Он реальный. Он реально реальный. – Она сильно закашлялась. – То есть, конечно же, он реален. Я знала это. Разумеется. – Она улыбнулась в камеру, хотя улыбка вышла более напряженной, чем прежде. – Духи разговаривают с нами. – Она опять прочистила горло. – Привет, духи. Я получила ваше послание. Кто вы? Чего хотите? Вы умерли ужасной смертью? Может, вас забили молотком из-за безответной страсти, и у вас остались незавершенные дела, и только я, Дездемона Трипплторн из «Сексуальных сеансов Дездемоны Трипплторн» (торговая марка), способна завершить их? Кто ваш убийца? Он сейчас в этой комнате?

– Я сейчас прикончу тебя! – крикнула Мэй из кухни.

– Да, – воскликнула Дездемона, после того как Уоллес прочертил планшеткой по доске ответ. – Вас убили. Я знала это! Скажи мне, о великий дух. Скажи мне, кто убил тебя. Я буду искать управы на этого негодяя, и когда подпишу договор с телевидением, то обещаю, я тебя не забуду. Назови мне имя.

Планшетка снова медленно заскользила по доске.

– Д, – прошептала она. – Е. З. Д. Е. М.О. Н…

Доходяга издал какой-то сдавленный звук:

– Получается демон.

– С этими двумя до ручки дойдешь, – пробурчал Нельсон, глядя на Коротышку, который, стоя на стуле, все еще подносил свой неведомый прибор к потолку.

– А, – сказала Дездемона, когда планшетка остановилась. – Это не «демон». Здесь гораздо больше букв. – Ты все записал?

Доходяга медленно кивнул.

– Ну? И что получилось?

Он снова показал ей блокнот.

Там громадными буквами было написано: ДЕЗДЕМОНА.

Она уставилась в блокнот, потом на говорящую доску, потом снова в блокнот. А Доходяга повернулся и поднес его к камере.

– Это мое имя. – Кровь отхлынула от ее лица, она убрала руки с планшетки. – Ты… ты говоришь, что это я тебя убила? – Она неуверенно рассмеялась. – Это невозможно. Я никогда никого не убивала.

Доходяга и Дездемона замерли, потому что планшетка начала двигаться без ее участия. Она называла буквы, на которых останавливался Уоллес, и Доходяга записывал их.

– Стопудово, убила, – прочитала она и моргнула. – Что? Я не убивала. Кто ты? Это шутка? Она наклонилась, посмотрела на столешницу снизу и снова выпрямилась. – Никакого магнита. Хьюго. Хьюго, это твои проделки? Не люблю, когда из меня делают дуру.

– Вы пытаетесь взаимодействовать с силами, которых совершенно не понимаете, – серьезно сказал Хьюго.

Планшетка снова задвигалась.

– Ха-ха, – прочитал вслух Доходяга. – Ты отстой.

– Сколько тебе лет, семь? – спросил Нельсон у Уоллеса, пряча улыбку. – Нужно выдать что-нибудь пострашнее. Скажи ей, что ты Сатана и собираешься съесть ее печень.

– Это Сатана, – сказал Доходяга, глядя на планшетку. – Я собираюсь съесть твою плесень.

– Печень, – поправил Уоллеса Нельсон. – Печень.

– Я стараюсь, – проговорил Уоллес сквозь стиснутые зубы. – Она скользкая.

– Мою плесень? – переспросила озадаченная Дездемона. – Я же не сыр.

Планшетка снова пришла в движение.

– Прости, – читал Доходяга, строча в блокноте новое послание. – Чертов автокоррект. Я имел в виду печень.

Хьюго спрятал лицо в ладонях и застонал.

Дездемона резко поднялась со скрипнувшего по полу стула и дико огляделась по сторонам. Доходяга прижимал к груди блокнот, а присоединившийся к ним Коротышка держал прибор над доской. Прибор снова запищал, еще громче, чем прежде, на нем загорелись лампочки.

– Мы столкнулись, – выдохнула Дездемона, – с вещами, которых не понимаем. – Она прижала ко лбу тыльную сторону ладони, ее грудь вздымалась. Она посмотрела в камеру. – Вы слышали? Сатана здесь, и он хочет съесть мою печень. Но он не запугает меня. – Она опустила руку. – Будь ты Сатана или какой другой демон, тебе здесь не место! Здесь царят мир, спокойствие и булочки по завышенной цене.

– Эй! – возмутился Хьюго.

Уоллес стал передвигать планшетку в ускоренном темпе.

– Это ты здесь не нужна, – буркнул он себе под нос, Доходяга же произнес это вслух. – Уходи отсюда. И никогда не возвращайся. – Он, замолчав, задумался. А потом добавил: – И будь поласковее с Мэй, а не то я съем и твой мозг.

– Посмотрите, – промямлил Коротышка, тыкая в блокнот дрожащим пальцем.

Уоллес повернулся и увидел, что Нельсон стоит рядом со светильниками на стене. Он надавил на них, и лампочки замигали. Нельсон подмигнул Уоллесу, тот ответил ему заговорщической улыбкой. Лампочки задребезжали.

– Уходи, – потребовал Уоллес, передвигая планшетку еще быстрее. – Уходи. Уходи. Уходи. – Закончив, он толкнул планшетку так сильно, что она полетела по комнате, приземлилась в камине и загорелась. Доска с грохотом рухнула на пол.

– Я не подписывался на это дерьмо. – Коротышка стал медленно пятиться назад и завопил, наткнувшись на стул.

Нельсон оставил светильники в покое и направился к камере. Внимательно изучив ее, он кивнул:

– Похоже, дорогая. – И толкнул ее. Она упала на пол, линзы разбились. – Упс.

– Да, Нельсон. Да! – воскликнул Уоллес, и Хьюго опять вздохнул.

– Нужно выбираться отсюда, – лихорадочно прошептал Доходяга. Он направился к двери, но Уоллес запустил в него стулом. Стул заскользил по полу и ткнулся Доходяге в голени. Тот взвизгнул и почти что упал, блокнот вылетел у него из рук.

– Я не потерплю этого! – крикнула Дездемона. – Нас не устрашат тебе подобные! Я Дездемона Трипплторн. У меня пятьдесят тысяч подписчиков, и я приказываю…

Но никто так и не узнал, чего собиралась потребовать Дездемона у духа, потому что из двери выскочила Мэй с ножами над головой.

– Я Сатана! Я Сатана! – вопила она.

И в последний раз Уоллес видел Дездемону, Доходягу и Коротышку со спины, когда они улепетывали из «Переправы Харона. Чай и Выпечка». Доходяга и Коротышка, пытаясь одновременно выйти из двери, застряли и торчали в ней до тех пор, пока Дездемона, врезавшись в своих приспешников, не вытолкнула их на крыльцо с такой силой, что они рухнули на него. Они громко взвыли, когда она пробежала по их спинам и рукам, ее платье задралось, так что вид она имела почти неприличный. Она спрыгнула с крыльца и помчалась по дороге, не оглядываясь на лавку. Доходяга и Коротышка умудрились встать и рванули вслед за ней.

Тишина сошла на «Переправу Харона».

Но ненадолго.

Нельсон захихикал – сначала тихо, а потом все громче и громче. Мэй последовала его примеру, ее икающий кашель перешел во всхрапывания, а затем она прямо-таки заржала, опустив ножи.

А углы и закоулки чайной лавки наполнили какие-то совершенно новые звуки. И услышав их, Нельсон и Мэй замолчали, а Хьюго медленно вышел из-за стойки.

Уоллес смеялся. Смеялся как никогда в жизни, обхватив живот одной рукой и хлопая себя по колену другой.

– Видели? – кричал он. – Вы видели их лица? О боже, это было невероятно.

Он продолжал смеяться. И что-то ослабло у него в груди, какой-то узел, о существовании которого он даже не подозревал. Он почувствовал легкость. Освобождение. Он согнулся, глотая воздух, в котором он не нуждался, его плечи тряслись. И когда смех перешел в тихое хихиканье, эта легкость никуда не исчезла. Скорее наоборот, она расцвела еще ярче, и крюк, эта треклятая неизменная штуковина, наконец-то перестала ощущаться им как оковы. И ему казалось, что, может, впервые в жизни он сделал что-то хорошее, ничего не ожидая взамен. Почему только ему никогда раньше не приходила в голову такая идея?

Он распрямился и вытер глаза.

На лице Нельсона был написан страх. На лице его внука тоже.

Первой заговорила Мэй:

– Я собираюсь задушить тебя в объятиях.

Это ошарашило его, тем более что он вспомнил, ее слова о физическом контакте.

– Только у тебя это могло прозвучать как угроза.

Она положила ножи на ближайший столик и постучала пальцами по ладони. Воздух вокруг нее слабо запульсировал, и в следующее мгновение Мэй кинулась на Уоллеса. Он чуть было не упал, когда она крепко обхватила его спину руками. Он не мог пошевелиться, но это продолжалось одно мгновение, очень хрупкое мгновение. Уоллес не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то обнимал его. Он осторожно вытянул руки и положил ладони на талию Мэй.

– Сожми покрепче, – сказала она, уткнувшись ему в шею. – Я тебя не отпущу.

Его глаза горели. Он не знал почему. Но он сделал, как она просила. И сжал ее изо всех своих сил.

Открыв глаза, он увидел, что Хьюго смотрит на него со странным выражением на лице. Они долго не отрывали взглядов друг от друга.

Глава 12

Тем вечером Уоллес, следуя в направлении троса, обнаружил Хьюго на веранде. Он стоял, оперевшись о перила. Небо было затянуто облаками, звезды попрятались. Уоллес помедлил в дверях, неуверенный, что ему будут рады. Его охватило странное чувство вины, но он не позволил ему разрастись. Достаточно было увидеть улыбку на лице Мэй, чтобы убедиться: дело того стоило.

Он хотел было развернуться и войти в дом, но тут Хьюго сказал:

– Привет.

Уоллес почесал шею:

– Привет, Хьюго.

– Все в порядке?

– Да вроде. Вы… хотите, чтобы я оставил вас одного? Я не хочу мешать.

Хьюго, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой:

– Нет, Все о'кей. Я не против.

Уоллес подошел к перилам, сохранив некоторую дистанцию между ними. Он боялся, что Хьюго сердится на него, хотя думал, его вряд ли огорчила попытка использовать доску Уиджа для того, чтобы напугать аферистку. Но все же не ему указывать Хьюго, что тому чувствовать или не чувствовать, тем более что это его лавка. Его дом.

Хьюго сказал:

– Вы хотите извиниться, верно?

Уоллес вздохнул:

– Это очевидно, разве не так?

– Отчасти, но не надо.

– Не надо извиняться?

Хьюго кивнул и посмотрел на чайные кусты:

– Вы все сделали правильно.

– Я сказал той женщине, что я Сатана и собираюсь сожрать ее печень. – Он сморщился. – Не думал, что когда-нибудь произнесу такое вслух.

– Все бывает в первый раз. Можно задать вам вопрос?

– О'кей.

– Почему вы это сделали?

Уоллес нахмурился и скрестил руки на груди.

– Почему я так с ними поступил?

– Да.

– Потому что мог это сделать.

– И это все?

Ну вообще-то нет. Но Уоллес никогда в жизни не признался бы, что ему не понравилось, что Дездемона флиртует с Хьюго. Это прозвучало бы странно, даже если в этом было зерно истины. Тут ничего нельзя было поделать, и Уоллес не собирался говорить ничего такого, что дало бы повод подозревать, что он вроде как влюбился. Одна мысль об этом заставила его смутиться, к лицу прилила кровь. Это было действительно глупо. Из этого ничего не получится. Он мертв. А Хьюго – нет.

И он сказал первое, что пришло ему в голову.

– Мэй, – произнес он и, к собственному изумлению, понял, что говорит правду.

– Почему?

Уоллес вздохнул:

– Я… Она была огорчена. И мне не нравилось, как Дездемона затыкала ей рот. Словно Мэй ниже ее. Никто не заслуживает такого отношения. – И поскольку он все еще был Уоллесом, добавил: – Да, Мэй хотела совершить тяжкое преступление, но все равно она неплохой человек.

– Какая лестная характеристика.

– Вы знаете, что я имею в виду.

И удивился, услышав:

– Думаю, да. Вы увидели, что с кем-то, кого вы считаете своим другом, происходит что-то плохое, и сочли необходимым вмешаться.

– Я бы не стал называть ее другом…

– Уоллес.

Он застонал:

– Ладно. Как скажете. Мы друзья. – Произнести это оказалось легче, чем он ожидал. И Уоллес задал себе вопрос: а не усложнял ли он всегда свою жизнь?

– Почему вы позволили этому случиться?

Хьюго, казалось, был озадачен.

– Она пришла сюда не в первый раз. Дездемона, – сказал Уоллес.

– Да, – медленно проговорил Хьюго. – Не в первый.

– И вы знали, что Мэй не любит ее. Из-за Нэнси и не только.

– Да.

– Так почему вы не положили этому конец? – Он очень старался, чтобы в его голосе не прозвучало осуждения. Он не сердился – только не на Хьюго, – но действительно не понимал, почему тот так себя повел. Он ожидал большего. Уоллес сам не знал, когда это началось, но так уж получилось. – Мэй и ваш друг. Разве вы не видели, как она была огорчена?

– Я не придал этому особого значения, – сказал Хьюго, вглядываясь в темноту окружающего леса.

– Вам известна история Мэй. – Уоллес сам не знал, зачем продолжает гнуть свое, но чувствовал, что это важно. – Известно, что с ней случилось. Прежде.

– Она рассказала вам об этом.

– Да. И я такого никому не пожелаю. Даже представить не могу, каково это, когда никто не слушает тебя, особенно если ты… – Он замолчал, вспоминая, как лежал на полу своего кабинета и звал на помощь. Как пытался докричаться хоть до кого-нибудь. Тогда он чувствовал себя невидимкой. – Это неправильно.

– Да, – кивнул Хьюго. – Полагаю, это так. – Он стиснул зубы. – И я извинился перед ней. Я не должен был допустить, чтобы дело зашло так далеко. – Он покачал головой. – Думаю, какая-то часть меня хотела посмотреть, что будете делать вы, даже если я запретил вам что-либо делать.

– Почему?

– Чтобы увидеть, на что вы способны, – тихо сказал Хьюго. – Вы не живой человек, Уоллес. Но тем не менее вы существуете. Не думаю, что вы осознавали это до сегодняшнего дня.

Он верил тому, что говорил Хьюго.

– И все же не надо было так с ней поступать. И позволять Дездемоне так вести себя с Нэнси.

– Да, теперь я это понимаю. Я неидеален. И никогда на это не претендовал. Я, как и все, совершаю ошибки, хотя стараюсь, чтобы их было как можно меньше. Я перевозчик, но это не освобождает меня от того, что я человек. Наоборот, мне приходится труднее. Из-за моих ошибок могут пострадать люди. Все, что я могу сделать, так это пообещать стать лучше и не допускать подобного тому, что произошло сегодня. – Он печально улыбнулся: – Хотя не думаю, что Дездемона придет опять. А если и придет, то очень не скоро. Вы позаботились об этом.

– Чертовски верно, – выпятил грудь Уоллес. – Я показал им, где раки зимуют.

– Вам действительно не стоит так тесно общаться с дедушкой.

– Э. Он ничего. Только не говорите ему, что я сказал это. Его тогда будет не заткнуть. – Уоллес хотел было коснуться руки Хьюго, но вспомнил, что не может сделать этого. И быстро отдернул руку. Хьюго никак на его порыв не отреагировал. И Уоллес был благодарен ему за это, хотя и помнил, как чувствовал себя, когда его крепко обнимала Мэй. С некоторых пор он стал отчаянно стремиться к физическому контакту.

Уоллес старался придумать что-то, способное отвлечь их обоих.

– Я тоже наделал ошибок. Прежде. – Он помолчал. – Нет, это не совсем так. Я продолжаю делать их до сих пор.

– Почему? – спросил Хьюго.

А правда, почему?

– Думаю, человеку свойственно ошибаться. Хотя я не вы. Я не позволял ошибкам негативно сказываться на мне. Должен был, но просто… не знаю. Я всегда винил других и говорил себе, что мне нужно учиться на их ошибках, необязательно на своих собственных.

– И как вы думаете, что это означает?

Посмотреть в лицо правде было нелегко, и Уоллес не был уверен, что готов к этому.

– Не знаю, был ли я хорошим человеком. – Он позволил этим словам повисеть в воздухе, хотя они были горькими.

– Что делает человека хорошим? – размышлял Хьюго. – Поступки? Мотивация? Бескорыстие?

– Наверное, все вместе, – сказал Уоллес. – А может, и ничего из этого. Вы говорили, что не знаете, что находится по другую сторону двери, хотя и видели лица совершающих переход. Так откуда вам знать, что небес или ада нет? Что если я пройду через ту дверь, меня будут судить и все, сделанное мной неправильно, перевесит остальное? Заслужил ли я оказаться в том же месте, что и кто-то, посвятивший свою жизнь… Ну, не знаю… Например, монахиня.

– Монахиня, – повторил Хьюго, давясь от смеха. – Вы сравниваете себя с монахиней.

– Заткнитесь, – прорычал Уоллес. – Вы понимаете, что я хочу сказать.

– Да. Но все равно отдал бы что угодно, чтобы увидеть вас в одеянии монахини.

Уоллес вздохнул:

– Да, похоже, я сказал что-то кощунственное.

Хьюго фыркнул, но сразу же посерьезнел. Похоже, в голове у него вертелась какая-то мысль. Уоллес ждал, не желая торопить его. Наконец Хьюго произнес:

– Можно что-то сказать вам?

– Да. Конечно. Все что хотите.

– Я не всегда так уверен в себе. Я мог бы сказать, что я тверд в своих убеждениях, но это будет не совсем правда. Это… подобно чайной лавке. Прочное здание с хорошим фундаментом, но я думаю, его не так уж трудно уничтожить. Подземные толчки. Землетрясение. Стены будут рушиться, пол будет трещать, и останутся лишь развалины и пыль.

– Вы пережили землетрясение, – сказал Уоллес.

– Да. Два.

Он не хотел этого знать. Хотел сменить тему и поговорить о чем-нибудь еще, чтобы Хьюго не выглядел таким печальным. Да так ничего и не сказал. И не знал, который из этих двух вариантов является большей трусостью.

Хьюго сказал:

– Камерон был… взбудоражен, когда пришел ко мне. Я понял это в тот самый момент, как он вошел, сопровождаемый Жнецом.

– Не Мэй.

Он покачал головой:

– Нет. Это было до Мэй. – Он помрачнел. – Тот Жнец был… не похож на нее. Мы с ним работали вместе, хотя и много конфликтовали. Но я думал, он знает, что делает. Он был Жнецом дольше, чем я работал перевозчиком, и я говорил себе, что ему известно куда больше моего, ведь я новичок в своем деле. Я не хотел, чтобы из-за меня возникали какие-то проблемы, и думал, если буду держать себя в руках, то все у нас получится.

Он привел Камерона. Тот не хотел находиться здесь. Отказывался верить, что мертв. Он был зол, так зол, что я почти чувствовал его злость на вкус. Этого, разумеется, и следовало ожидать. Трудно принять новую реальность, когда единственная известная тебе жизнь навсегда уходит в небытие. Он не желал слушать, что я ему говорю. Сказал, что это место – не что иное, как тюрьма, что он здесь узник, а я тюремщик.

Уоллес пытался игнорировать чувство вины. Но оно вцепилось когтями ему в грудь.

– Я не…

– Знаю. Это не… вы не похожи на него. И никогда не были. Нужно лишь дать вам время, и вы все поймете. Поймете, даже если не согласитесь со мной, даже если вам это не понравится. Вряд ли вы уже достигли такого понимания, но обязательно достигнете.

– Почему? Откуда вам это известно?

– Мятный чай, – сказал Хьюго. – Он был очень крепким, я никогда ни для кого не заваривал такой крепкий чай. Вы не разозлились. Вы испугались и делали вид, что злитесь. А это большая разница.

Уоллес подумал о матери на кухне, о леденцах в духовке.

– Что произошло с Камероном?

– Он ушел. И ничто из того, что я говорил и делал, не остановило его. – Голос Хьюго зазвучал жестче: – Жнец сказал, чтобы я отпустил его. Что Камерон получит урок и прибежит обратно, как только увидит, что его кожа начала шелушиться. И поскольку я не понимал, что мне делать, то прислушался к Жнецу.

Уоллеса охватила дрожь.

– Он не вернулся.

Хьюго было больно. Уоллес ясно читал это на его лице, казавшемся теперь невозможно молодым.

– Да. Не вернулся. Мне заранее объяснили, что будет, если кто-то вроде вас уйдет. Объяснили, чем станут эти люди. Но я не ожидал, что это произойдет так скоро. Я хотел дать ему возможность самому принять решение о возвращении. Жнец сказал, что я зря теряю время. Я отправился на поиски Камерона только потому, что связь между нами просто… оборвалась. Жнец был по-своему прав. Когда я отыскал его, было уже слишком поздно. – Он помолчал: – Мы называем их скорлупками.

Уоллес нахмурился:

– Скорлупка? Что это означает?

Хьюго опустил голову:

– Это… подходящее слово. Пустая кожура, оставшаяся от того, кем он был. Его человеческая сущность исчезла. Все, что делало его самим собой – воспоминания, эмоции, – просто… улетучилось. И я оказался не способен вернуть его в прежнее состояние. Это был мой первый провал как перевозчика. Я подвел человека.

Уоллес потянулся к Хьюго – чтобы утешить? – но вспомнил, что не может прикоснуться к нему. Он согнул пальцы и опустил руку.

– Но вы продолжали делать свое дело.

– Да. Разве я мог остановиться? Я сказал себе, что совершил ошибку, ужасную ошибку и не должен допустить, чтобы такое сталось с кем-то еще. Прибыл Руководитель. Сказал, что это часть моей работы и что я никак не могу помочь Камерону. Что это его выбор. Еще он сказал, что произошел несчастный случай и я должен делать все, что в моих силах, дабы это не повторилось. И я поверил ему. И только спустя где-то пару месяцев, когда Жнец привел маленькую девочку, я понял, как мало я знаю.

Маленькая девочка. Уоллес закрыл глаза. Перед ним из темноты выступила Нэнси, у нее был усталый взгляд, черты лица резкими.

– Она вся дрожала, – продолжал Хьюго, и Уоллесу захотелось, чтобы он замолчал. – Она была лохматая, но я подумал, что это обычное для нее дело. Она говорила, говорила и говорила и задала великое множество вопросов. Кто вы? Где я? Когда я пойду домой? – Его голос надломился. – Где моя мама? Жнец не отвечал ей. Он был непохож на Мэй. У Мэй есть… врожденная доброта. Она, может быть, немного груба с виду, но в ней есть благоговение. Она понимает, как важна ее работа. Мы не хотим, чтобы из-за нас кто-то был травмирован. Мы должны быть исключительно добры, потому что именно в такие моменты люди особенно уязвимы.

– Как она умерла? – прошептал Уоллес.

– Саркома Юинга. Опухоль в костях. Она боролась до последнего. Врачи думали, ей стало лучше. И может, так оно и было, по крайней мере, некоторое время. Но для нее все это оказалось слишком. – Уоллес открыл глаза и увидел, что Хьюго всхлипывает и вытирает лицо. – Она пробыла здесь шесть дней. Ее чай имел вкус имбирных пряников. Она сказала, это потому, что ее мама делает прекрасные имбирные домики и замки. С дверьми из леденцов и башнями из печенья. Со рвами из синей глазури. Она была… удивительной. Никогда не злилась и была очень любопытной. Дети не всегда пугаются смерти, подобно взрослым. Они ее не боятся.

– Как ее звали?

– Ли.

– Красивое имя.

– Да, – согласился Хьюго. – Она много смеялась. Дедушка полюбил ее. Все мы ее полюбили.

И хотя Уоллес не хотел этого знать, он все же спросил:

– Что с ней случилось?

Хьюго опять повесил голову:

– Дети не то что взрослые. Они крепче привязаны к жизни. И любят они всем сердцем, потому что иначе не умеют. Тело Ли разрушалось несколько лет. Под конец она не покидала больничную палату. Она рассказала мне о воробье, почти каждое утро прилетавшем к ее окну. Он наблюдал за ней. Она гадала, будут ли у нее крылья там, куда она попадет. Я сказал, что у нее будет все, что она пожелает. И она посмотрела на меня, Уоллес. Посмотрела и сказала: – Не все. Пока еще. – И я понял, кого она имеет в виду.

– Свою мать.

Хьюго сказал:

– Присутствие некоторых из них ощущается в мире живых, потому что они сгорели так быстро и так ярко. Когда я спал, Ли думала о маме. И Нэнси как-то почувствовала это. Она была в сотнях миль от дочери. – В его словах послышалась горечь. – Не знаю толком, как она нашла нас. Но она пришла сюда и потребовала, чтобы мы отдали ей дочь. – Он выглядел совершенно подавленным. – Она вызвала полицию.

– О нет.

Хьюго, казалось, задыхается.

– Они, разумеется, ничего не обнаружили. А когда узнали, что случилось с ее дочерью, то подумали, что она… Что у нее просто не выдержали нервы, что было бы совсем неудивительно в ее положении. Никто из них не знал, что Ли была здесь, что она звала маму, что она кричала. Светильники разбились. Чашки тоже. Она сказала, что хочет домой. Я пытался остановить его. Жнеца. Пытался остановить его, когда он схватил ее за руку. Пытался остановить, когда он тащил ее вверх по лестнице. Когда выталкивал в дверь. Она не хотела идти. Она умоляла его: «Пожалуйста, не заставляйте меня исчезнуть».

У Уоллеса мороз пошел по коже.

– Жнец заставил ее войти в дверь. – Горечь в его голосе стала почти физически ощутимой. – Дверь захлопнулась. Я не успел отбить ее. Я пытался открыть дверь, но она не поддавалась. Она выполнила свое назначение и не видела причин снова открыться. И я так разозлился. Жнец сказал мне, что все сделал правильно, что иначе им обеим было бы только хуже. И более того, что Руководитель хотел от нас именно этого. Но я не поверил ему. С какой стати? Мы не должны принуждать к переходу тех, кто еще не готов к нему. У нас нет такой цели. Мы должны убедиться, что они поняли: жизнь состоит из многих частей, она продолжается и после смерти. Она прекрасна, даже когда делает больно. И, считаю, Ли дошла бы до такой мысли. Она бы поняла.

– А что со Жнецом? – мрачно спросил Уоллес.

Взгляд Хьюго стал тяжелым:

– Он напортачил. Он не обладал теми качествами, какие, считал я, необходимы Жнецу, хотя что, черт побери, мне известно об этом? – Он покачал головой.

– Он сказал, это единственное, что можно было сделать, и в конце концов я пойму это. Но его слова лишь еще больше разозлили меня. А затем явился Руководитель.

Перед мысленным взглядом Уоллеса начала медленно складываться более обширная картина.

– А кто он такой?

– Страж дверей, – тихо ответил Хьюго. – Маленькое божество. Одно из древнейших существ. Выбирайте, что вам больше нравится. Сгодится любое из этих определений. Он утверждает, что является порядком в мире хаоса. Кроме того, он крутой авторитет, не любящий, когда нарушают этот его порядок. Он пришел в чайную лавку. Жнец пытался оправдаться. «Скажи ему, Хьюго, Скажи ему, что я поступил правильно, что это было необходимо».

– И вы сказали?

– Нет. – Уоллес не замечал прежде, чтобы голос Хьюго звучал так холодно. – Я ничего не стал говорить. Потому что, даже если Жнец должен помогать перевозчику, оба они не вправе принуждать кого-либо, к чему он не готов. Да, существует определенный порядок; Руководитель извлекает из этого свою выгоду, но ему известно также, что такие вещи требуют времени. И вот, только что Жнец стоял рядом со мной и умолял выслушать его, а я мог думать лишь о том, что он говорит совсем как Ли. А в следующий момент он исчез. Просто… выпал из существования. Руководитель даже пальцем не шевельнул. Я был шокирован. Был в ужасе. И вина, которую я ощутил тогда, Уоллес, была всеохватной. Это сделал я. Это был мой просчет.

– Вовсе нет, – внезапно разъярился Уоллес, сам толком не понимая почему. – Вы сделали все, что было в ваших силах. Вы не напортачили. Это сделал он.

– Он заслужил то, что получил?

Уоллес побледнел:

– Я…

– Руководитель сказал, что так оно и было. Сказал, это к лучшему. Смерть – это регламентированный процесс, и все, что нарушает его, может причинить вред.

– Нэнси не знает об этом, да?

– Не знает, – прошептал Хьюго. – Она осталась в неведении. Она жила в гостинице и каждый день приходила сюда и говорила все меньше и меньше. Думаю, часть ее понимала: что-то изменилось. Если она и чувствовала что-то, касающееся Ли, то это чувство исчезло с ее уходом. Уход ее дочери был окончательным, а Нэнси была не готова к этому. Она убедила себя, что смерть Ли – обман. Что она по-прежнему здесь. И она в определенном смысле была права – до тех пор, пока стала не права. И свет в ее глазах – точно такой, какой я видел в глазах Ли, – начал гаснуть.

– Она осталась здесь, – сказал Уоллес, хотя сам не понимал, что это может означать. Женщина, которую он видел, казалось, была тем же, что и он: призраком.

– Да, – согласился Хьюго. – Она уезжала на несколько месяцев, и я думал, дело тем и закончилось и она начала выздоравливать. Руководитель привел Мэй, и я сказал себе, что все к лучшему. Я был занят изучением моего нового Жнеца, желал удостовериться, что Мэй не похожа на своего предшественника. Я далеко не сразу начал доверять ей. Мэй скажет вам, что поначалу я вел себя с ней как дурак, и это, по всей видимости, правда. Мне стало трудно с доверием относиться к ней подобным.

– Но вы преодолели это.

Хьюго пожал плечами:

– Мэй заслужила это. Она не похожа на других. Понимает важность того, что мы делаем. И кроме всего прочего, она добрая. Не уверен, что могу внятно объяснить, как это важно. Жизнь – нелегкая штука. Каждый божий день мы окружены смертью. И ты либо научишься жить с этим, либо позволишь смерти разрушить тебя. Мой первый Жнец не понимал этого. И за его непонимание расплачивались люди, невинные люди, не заслужившие того, что с ними произошло. – Он посмотрел на свои руки тусклыми в темноте глазами. – Нэнси вернулась. Она сняла в городе квартиру и почти каждый день приходит сюда. Она ни с кем не разговаривает. Всегда садится за один и тот же столик. Она ждет, как мне кажется.

– Чего?

– Чего-нибудь. Чего-нибудь, что даст ей знать, что любимые нами никогда, на самом-то деле, не уходят. Она потеряна, и все, что я могу для нее сделать, так это оказаться с ней рядом, когда она снова обретет голос. Я должен ей это. Я никогда не стану подгонять ее. Не стану подталкивать, к чему она не готова. Как я могу? Я уже один раз подвел ее. И не хочу, чтобы это повторилось.

– Это же не вы. Вы не…

– Я, – выпалил Хьюго с такой яростью, что Уоллес едва не отшатнулся от него. – Я мог сделать больше. Я должен был сделать больше.

– Как? – спросил Уоллес. – Что еще вы могли сделать? – И прежде чем Хьюго ответил, продолжил: – Вы не принуждали Ли войти в дверь. Вы не были виновником ее смерти. Вы были с ней, когда она особенно нуждалась в этом, а теперь делаете то же самое для ее матери. Что еще вы можете ей дать, Хьюго?

Хьюго облокотился на перила. Он открыл было рот, но не произнес ни звука.

Уоллес, не подумав, потянулся к нему, желая подбодрить.

Его рука прошла сквозь плечо Хьюго.

Уоллес отпрянул от него, его лицо перекосилось.

– На самом-то деле меня здесь нет, – прошептал он.

– Вы здесь, Уоллес.

Было произнесено всего три слова, но Уоллес никогда еще не слышал чего-то столь важного для себя.

– Правда?

– Да.

– Что это означает?

– Этого я не могу вам сказать. Хотя мне очень хотелось бы. Я могу лишь указать путь, лежащий перед вами, и помочь принять ваши собственные решения.

– А что если я решу неправильно?

– Тогда мы начнем сначала. И будем надеяться на лучшее.

Уоллес фыркнул:

– И это опять вопрос веры.

Хьюго рассмеялся:

– Да, это так. Вы странный человек, Уоллес Прайс.

Проблеск воспоминания. О том, как он сам назвал странной Мэй.

– Это, наверное, самые добрые слова, когда-либо сказанные в мой адрес.

– Да? Я запомню это. – Улыбка Хьюго померкла: – Мне придется тяжело. Когда вы уйдете.

Уоллес сглотнул:

– Почему?

– Потому что вы мой друг, – сказал Хьюго так, будто это было чем-то очевидным. Никто никогда прежде не говорил такого Уоллесу, и эти слова потрясли его. Здесь, в конце всего, он нашел друга. – Вы…

Он вспомнил, что говорил ему Нельсон:

– Я вписался.

– Да, – ответил Хьюго. – Вы вписались. Я не ожидал этого.

И Уоллес ответил:

– Вы должны были не ожидать этого.

Хьюго снова рассмеялся, и они стояли бок о бок и смотрели, как раскачиваются из стороны в сторону чайные кусты.

* * *

В доме было тихо.

Уоллес сидел на полу.

Он смотрел на гаснущие угли в камине, голова Аполлона лежала на его коленях. Он, погруженный в свои мысли, рассеянно потрепал пса за уши.

Он не знал, что заговорит, пока не сделал этого.

– Я так и не состарился.

– Да, – отозвался из своего кресла Нельсон. – Полагаю, так оно и есть. И если хочешь, могу сказать, что невелика потеря, что боль и страдания ужасны и что я никому их не пожелаю, но это будет ложью.

– Мне бы это не понравилось.

– Я так и думал. – Нельсон постучал тростью по плечу Уоллеса. – А тебе хотелось бы состариться?

Трудный вопрос.

– Тому мне, каким я был, нет.

– А каким ты был?

– Плохим, – пробормотал Уоллес. – Он посмотрел на свои лежащие на коленях руки. – Я был жестоким и эгоистичным. И думал исключительно о себе. Полное дерьмо.

– Что?

– Да это все, – ответил Уоллес, борясь с раздражением. – То, что я понимаю теперь, каким был, но никак не могу изменить этого.

– А что бы ты сделал, если бы мог?

Это и было сутью проблемы. Вопрос, любой ответ на который доказывает, что он потерпел поражение в каждом аспекте своей жизни. И чего ради? В конце-то концов, что он имел? Роскошные костюмы и поражающий воображение кабинет? Людей, незамедлительно выполнявших его требования? Прыгайте, говорил он им, и они прыгали. И не из-за преданности ему, а из страха расправы в случае непослушания.

Они боялись его. И он использовал этот страх против них, потому что это было проще, чем обратить его на себя и осветить самые темные углы своей души. Страх был мощной движущей силой, и теперь, теперь, теперь он знал, что это такое. Он боялся очень многого, но пуще всего неизвестности.

Эта мысль заставила Уоллеса подняться с пола. Руки у него тряслись, кожу покалывало, но он был преисполнен решимости выполнить задуманное.

Нельсон прищурился:

– Что ты делаешь?

– Иду смотреть на дверь.

Нельсон с выпученными глазами стал с трудом подниматься с кресла.

– Что? Подожди, Уоллес, нет, не надо этого делать. Надо подождать Хьюго.

Он помотал головой.

– Я не буду входить в нее, я просто хочу ее увидеть.

Это не успокоило Нельсона. Он с ворчанием встал, опираясь на трость.

– Это неважно. Тебе нужно быть осторожным. Подумай сначала, Уоллес. Подумай крепче, чем когда-либо в жизни.

Уоллес посмотрел на ступени:

– Я думаю.

* * *

Он взошел по лестнице, Нельсон ворча следовал за ним. Они сделали остановку на втором этаже, где стены были бледно-желтыми, а пол не скрипел у них под ногами, и смотрели, как Аполлон идет по коридору к закрытой ярко-зеленой двери в его конце. Он вильнул хвостом, прежде чем пройти сквозь нее и исчезнуть.

– Комната Хьюго, – сказал Нельсон.

Уоллес уже знал это, хотя внутри не был. В другом конце коридора находилась комната Мэй. Белая дверь в нее тоже была закрыта, на табличке было написано: НЕ ЗАБУДЬ СДЕЛАТЬ ЭТОТ ДЕНЬ ПРЕКРАСНЫМ. Прежде Уоллес был на втором этаже один-единственный раз, когда в свой первый день здесь ворвался к Мэй, чтобы разбудить ее.

Он подумал, что надо бы вернуться вниз, подождать, когда прозвонит будильник, и начать очередной день.

Он развернулся…

…и пошел по лестнице на третий этаж.

Крюк у него в груди вибрировал при каждом его шаге. Он был почти горячим, и Уоллес, хорошенько прислушавшись, уловил шепот. Говорил не Хьюго, как он поначалу подумал. По крайней мере, не только Хьюго. А еще и Мэй, и Нельсон, и Аполлон, и сам этот странный дом. Но было в этом и нечто гораздо большее. Воздух был пронизан шепотом, и это походило на песню, слов которой он не мог разобрать. Шепот взывал к нему, заставлял идти дальше вверх. Уоллес быстро заморгал, преодолевая резь в глазах и гадая, слышала ли этот шепот Ли, когда Жнец тащил ее к двери, а она пыталась высвободиться из его хватки.

Когда он добрался до площадки третьего этажа, то уже тяжело дышал. Справа был чердак, свет проникал в него сквозь единственное окно. Вдоль стен шли ряды полок с сотнями книг. С потолка свисали растения с золотыми, синими, желтыми и розовыми цветами.

Слева был коридор с закрытыми дверями. На стенах висели картины: закат на море, снег, хлопьями падающий в дремучем лесу, церковь, покрытая мхом с одним, нетронутым им витражом.

– Здесь жил я, – сказал Нельсон, крепко вцепившись в трость. – Моя дверь в самом конце коридора.

– Вы скучаете по ней?

– По комнате?

– По жизни, – рассеянно ответил Уоллес, потому что крюк тащил его вперед.

– Иногда. Но я приспособился.

– Потому что вы все еще здесь.

– Да, – сказал Нельсон. – Да.

– Вы чувствуете это? – прошептал Уоллес. Ему казалось, он стал невесомым и парит; в ушах не замолкали пение и шепот.

Нельсон выглядел обеспокоенным.

– Да, но для меня уже все иначе. Не так, как было когда-то.

И Уоллесу впервые показалось, что Нельсон говорит неправду.

Он пошел дальше вверх. Лестница была узкой, и он понимал, что поднимается на ту странную башню, которую видел, когда прибыл сюда с Мэй. Башня была словно из сказки о королях и королевах, о заточенной в ней принцессе. Конечно же, дверь должна быть именно там. Трудно было представить ее где-нибудь еще.

Он медленно шагал по ступенькам.

– Вы пытались остановить его?

– Кого?

– Жнеца. Когда он тащил Ли, – не оглядываясь, ответил Уоллес.

Нельсон вздохнул:

– Он рассказал тебе.

– Да.

– Пытался, – ответил Нельсон, и это прозвучало как бы издалека, словно они находились на большом расстоянии друг от друга. Словно это был сон с размытыми краями картинки перед глазами. – Я пытался. Но оказался недостаточно силен. Жнец… он не слушал меня. Я сделал все, что мог. И Хьюго тоже.

Ступеньки повернули. Уоллес схватился за перила. Дерево под его пальцами было гладким.

– А как вы считаете, почему он сделал то, что сделал?

– Не знаю. Может, думал, что поступает правильно.

– Это так?

– Нет, – хрипло сказал Нельсон. – Он не должен был прикасаться к этой девочке. Он привел ее сюда и тем самым сделал свое дело. Уоллес, ты уверен, что хочешь идти дальше? Мы можем спуститься обратно. И разбудить Хьюго. Он не будет возражать. Он должен быть здесь.

Уоллес ни в чем больше не был уверен.

– Мне нужно увидеть ее.

И пошел дальше.

В стенах были окна, Уоллес не заметил их, когда стоял перед домом. Он рассмеялся, увидев, что через них струится солнечный свет, хотя было около полуночи. Остановившись у одного из них, он выглянул наружу. Ему должен был виден лес, город вдалеке, но окно выходило на знакомую кухню. До него донеслись слабые звуки рождественской музыки, и он увидел женщину, достающую из духовки домашние леденцы в форме посохов.

Он пошел дальше.

Он не знал, сколько времени у него ушло на то, чтобы взобраться на самый верх. Казалось, несколько часов, хотя он подозревал, что только минуту-другую. Он гадал, так ли было со всеми, кто оказывался здесь до него, и почти хотел, чтобы рядом был Хьюго, чтобы он вел его вперед за руку. Какая забавная мыслишка, пробормотал он про себя. Очень уж ему было приятно представлять, что он держит руку Хьюго в своей руке. Он не лгал, когда сказал ему, что жалеет, что не был знаком с ним раньше. Тогда все могло бы пойти по-другому.

Он дошел до четвертого этажа.

И опять увидел окна, но занавески на них были задернуты. У маленького стола стоял стульчик. На столике – чайник и две чашки. В вазе рядом с чашками – красные розы.

Но двери не было.

Он огляделся.

– Я не… Где она?

Нельсон показал пальцем наверх. В потолке над ними была дверь.

Она оказалась не такой, как ожидал Уоллес. Он думал, что дверь будет большой и металлической, с тяжелым, зловещим замком. Что она будет черной и пугающей, и он никогда не отважится пройти через нее.

Она не была такой.

Это была просто дверь. Да, на потолке, но все же просто дверь. Деревянная, в выкрашенной в белый цвет раме. В хрустальной дверной ручке была зеленая вставка в форме чайного листа. Шепот, преследовавший его, когда он поднимался по лестнице, стих. Крюк больше не тянул вперед. В доме стояла абсолютная тишина, будто он перестал даже дышать.

Уоллес сказал:

– Не слишком впечатляет, верно?

– Да, – согласился Нельсон. – Но видимость обманчива.

– Почему она на потолке? Странное для нее место. Она всегда была там? – Дом сам по себе был странен, и Уоллес не удивился бы, если таков был изначальный замысел, хотя и не представлял, куда, если не на крышу, могла бы вести дверь.

– Ее поместил туда Руководитель, когда избрал Хьюго перевозчиком, – ответил Нельсон. – Хьюго открывает дверь, и мы поднимаемся туда, навстречу тому, что оказывается перед нами.

– А что произойдет, если ее открою я?

Нельсон встревожился:

– Пожалуйста, позволь мне позвать Хьюго.

Уоллес оторвал взгляд от двери и оглянулся на него. Нельсон волновался, его брови хмурились, но Уоллес не мог отступить, хотя едва был способен двигаться:

– Вы чувствуете это?

Ему ничего не пришлось объяснять. Нельсон знал, что он имеет в виду:

– Не всегда и не так сильно, как прежде. Со временем это чувство слабеет. Оно всегда при мне, но я научился не обращать на него внимания.

Уоллесу хотелось дотронуться до двери. Хотелось обхватить пальцами дверную ручку, почувствовать ладонью чайный лист. Он ясно представил себе, как он будет поворачивать его до тех пор, пока замок не щелкнет, и тогда…

Что?

Этого он не знал, и такое незнание было страшнее всего.

Он сделал шаг назад и налетел на Нельсона, тот схватил его за руку:

– Ты в порядке?

– Не знаю. – Уоллес проглотил ком в горле. – Думаю, нам лучше вернуться обратно.

Нельсон повел его прочь.

Когда они спускались по лестнице, окна были темными. В них, как и положено, был виден лес.

Уоллес выглянул из окна на грунтовую дорогу, ведущую к чайной лавке, и у него в голове промелькнуло воспоминание, показавшееся ему чужим: он подставлял лицо теплому, теплому солнцу.

Воспоминание улетучилось, вернулась ночь, и он увидел на дороге какую-то фигуру.

Это был Камерон, и он смотрел прямо на Уоллеса. Камерон вытянул руку ладонью к небу, его пальцы то разжимались, то сжимались, разжимались и сжимались.

– Что там? – спросил Нельсон.

– Ничего, – ответил Уоллес и отвернулся от окна. – Совсем ничего.

Глава 13

Утром двадцать второго дня Уоллеса в «Переправе Харона» рядом с кассой на стойке появилась папка. Чайная лавка еще не открылась, и Мэй с Хьюго были на кухне – готовились к предстоящему дню.

Нельсон сидел в кресле у камина. Аполлон лежал у его ног.

Уоллес ходил по лавке. Снимал со столов стулья и задвигал их под столики. Ему было уже легче управляться с ними, и это было то немногое, чем он мог помочь. Он никогда не думал, что сможет получать такое удовольствие от столь неквалифицированной работы, но он переживал странные дни.

Он, погруженный в свои мысли, ставил стулья на пол, когда комната вроде как слегка покачнулась. Воздух стал плотным и затхлым. Отсчитывающие секунды часы на стене споткнулись. Секундная стрелка, передвинувшись на одно, два, три деления вперед, начала вдруг двигаться назад. Она металась туда-сюда, и волоски на руках Уоллеса встали дыбом.

– Какого черта? – пробормотал он. – Нельсон, ты видишь?..

И осекся, потому что с комичным хлоп рядом с кассовым аппаратом образовалась папка. Она была тонкой, словно внутри лежали всего несколько листов бумаги.

– О боже, – вздохнул Нельсон. – Ну вот опять.

И не успел Уоллес понять, что бы это значило, как в дверях появились Хьюго и Мэй, а вслед за ними Аполлон. Хьюго, посмотрев на часы, стрелки которых теперь замерли на месте, нахмурился.

– Черт побери, – проворчала Мэй. – Ну разумеется, такое обычно случается, когда я затеваю маффины. – Она направилась к лестнице, развязывая фартук и стягивая его через голову. – Только бы они не подгорели. А не то я очень расстроюсь. Проследи за ними.

– Обязательно, – сказал Хьюго, глядя на папку и проводя пальцем по ее краям.

– Что это? – поинтересовался Уоллес, подходя к стойке.

– У нас будет новый гость. – Нельсон поднялся с кресла и заковылял к Хьюго и Уоллесу, его трость стучала по полу. – И вас будет двое. Такого у нас давненько не случалось.

– Новый гость? – переспросил Уоллес.

– Кто-то вроде нас, – объяснил Нельсон. Он, встав рядом с внуком, взирал на папку с едва скрываемым любопытством.

– Да, – сказал Хьюго, почти что почтительно дотрагиваясь до папки. – Мэй заберет его и приведет сюда.

Уоллес плохо понимал, что чувствует по этому поводу. Он привык к безраздельному вниманию Хьюго, и мысль о еще одном призраке, который положит этому конец, привела к странному подергиванию крюка в его груди. Он сказал себе, что это глупо. Хьюго должен работать. У него было много гостей до Уоллеса и еще больше придет сюда после его ухода. А сам он здесь временно. Все это временно.

И эта мысль кольнула его больнее, чем он ожидал.

– А это для чего? – спросил он, потирая грудь. – Папка.

Хьюго поднял на него глаза:

– Все хорошо?

– Прекрасно, – ответил Уоллес, опуская руку.

Хьюго посмотрел на него долгим взглядом и кивнул.

– В ней сведения о том, кто придет. Хотя, конечно же, далеко не полные. Жизнь нельзя подробно описать на нескольких страницах. Считай это кратким конспектом.

– Кратким конспектом, – повторил Уоллес. – Хочешь сказать, когда кто-то умирает, вы получаете краткий конспект его жизни?

– О-ох, – произнес Нельсон, переводя взгляд с одного на другого. Аполлон же заскулил и прижал уши к голове.

– Да, – сказал Хьюго. – Именно это я и хочу сказать.

Уоллес не верил своим ушам.

– И тебе не пришло в голову рассказать мне об этом раньше?

– Зачем? Я был не вправе показать тебе содержимое твоей папки. Такие сведения не предназначены…

– Мне это до лампочки, – выпалил Уоллес, хотя это было не так. – Значит, у тебя была папка обо мне?

Хьюго пожал плечами, что привело Уоллеса в ярость.

– Да.

– И что там сказано? Где она? Я хочу прочитать, что в ней. – И это тоже было не совсем правдой. Что, если там что-то плохое? Что, если в его папке написанное жирными буквами (да еще и шрифтом Comic Sans!) далеко не лестное заключение о жизни Уоллеса Прайса? ОН МАЛО ЧТО СДЕЛАЛ, ЗАТО КОСТЮМЫ У НЕГО БЫЛИ РОСКОШНЫМИ! Или еще того хлеще: ЕСЛИ ЧЕСТНО, ЭТО БЫЛИ НЕ ТАКИЕ УЖ И ХОРОШИЕ КОСТЮМЫ.

– Она исчезла, – сказал Хьюго, глядя на папку на стойке. – Папки исчезают после того, как я просматриваю их.

Уоллес раскипятился:

– То есть она отправляется туда, откуда появилась, так, что ли?

– Так.

– И ты не видишь здесь никакой проблемы?

– Нет? – Уоллес не понял, был это вопрос или ответ.

Он в отчаянии воздел руки.

– Кто присылает их? Откуда они появляются? Кто пишет то, что в них? Там объективные факты или субъективная околесица, имеющая целью опорочить человека? Там наверняка содержится клевета. А она преследуется по закону. Я требую, чтобы ты сказал, что было написано обо мне.

– Уф, – вздохнул Нельсон. – Я слишком стар и слишком мертв для подобных сцен. – Он зашаркал от стойки к креслу.

– Дайте мне знать, когда прибудет новый гость. Я принаряжусь по такому случаю.

– Когда здесь появился я, на тебе была пижама.

– Твоя наблюдательность не имеет границ. Повезло тебе.

Уоллес подумал, а не запустить ли в Нельсона стулом? Но решил все-таки не делать этого – не хотел, чтобы в папке появилась соответствующая запись.

– Ты мыслишь слишком уж узко, – осторожно упрекнул его Хьюго. – Там нет перечисления всех поступков, совершенных человеком, как хороших, так и плохих. Нет плюсов и минусов. Это просто… заметки.

Уоллес стиснул зубы:

– И что было сказано в заметках обо мне?

Хьюго покосился на него:

– Это имеет значение?

– Да.

– Почему?

– Потому что, если обо мне что-то там понаписано, я хотел бы знать, что именно.

Хьюго улыбнулся:

– Ты просматривал отзывы о твоей конторе, когда был жив?

Каждый вторник, в девять утра.

– Нет. Если только об этом не написано в вашей папке. А если написано, то знай: у меня имелись веские на то основания. Я многих раздражал, и все знали: если хочешь пожаловаться на что-то, нужно написать об этом в интернете, даже если ты лжец, сам не понимающий, к чему придираешься.

– Похоже, тут что-то личное.

Уоллес посмотрел на него волком.

– А может, и нет. – Хьюго в раздумье потер подбородок. – Ты уверен, что хочешь знать?

Уоллес заколебался:

– Там написано что-то… плохое? Действительно плохое? Это ложь! Все это ложь! Я был очень компетентным работником. – Уоллесу было неловко. Прежде он приложил бы максимум усилий к тому, чтобы постоять за себя, но теперь не был способен на такое. И это было… Тут лучше всего годилось слово «нелепо». Нелепо и бессмысленно.

Нельсон хрюкнул:

– Высоко метишь.

Уоллес проигнорировал его реплику.

– Ладно. Я ничего не хочу знать. Можешь по своему обыкновению измываться надо мной.

– Ты делаешь мне больно, – пожаловался Хьюго.

Уоллес фыркнул:

– Очень в этом сомневаюсь. И мне это без разницы. – Он развернулся на пятках и вновь занялся своим делом. Ему удалось снять со столика еще два стула, прежде чем он сдался и подошел к стойке. Хьюго с удивлением посмотрел на него.

– Заткнись, но сначала скажи мне, – пробормотал Уоллес.

– Ты продержался целую минуту. Дольше, чем я ожидал. Я впечатлен.

– Как же ты наслаждаешься всем этим.

Хьюго пожал плечами:

– Надо же как-то развлекаться, верно я говорю, дедушка?

– Совершенно верно, – отозвался Нельсон, а Уоллес закатил глаза.

Хьюго перевел взгляд на Уоллеса:

– Все не так, как ты думаешь. Я не кривил душой, когда сказал, что там против тебя ничего не было. Думай об этом как о… наброске.

Лучше от его слов Уоллесу не стало.

– Так кто все это написал? И не надо нести всякую эзотерическую чушь насчет Вселенной или чего-то в этом же роде.

– Руководитель, – произнес Хьюго.

Уоллес замер на месте.

– Руководитель. Которого вы все боитесь и который принимает решения на космическом уровне.

– Я не боюсь…

– А как он узнал обо мне? Он шпионил за мной? – Уоллес огляделся и понизил голос: – Он слышит меня сейчас?

– Возможно, – встрял Нельсон. – Он своего рода вуайерист.

Хьюго вздохнул:

– Дедушка.

– Что? Чувак должен знать, что высшее существо наблюдает за тем, как он какает или роняет еду на пол, а потом подбирает и съедает. Ты ковыряешь в носу? Он следит и за этим. И, думаю, так оно и должно быть. Люди вульгарны. Это в нашей природе.

– Он этого не делает, – громко провозгласил Хьюго. – Все происходит совсем не так.

– Прекрасно, – буркнул Уоллес. – Тогда я сам посмотрю. – Он удивился тому, что Хьюго не попытался остановить его, когда он потянулся к папке. И удивлялся до тех пор, пока не обнаружил, что не может взять ее в руки – они прошли сквозь папку и коснулись стойки. Он отдернул руку и попытался еще раз. И еще. И еще.

– Дай мне знать, когда тебе надоест, – обратился к нему Хьюго. – Я единственный, кто может взять ее и посмотреть, что там внутри.

– Ну разумеется, – пробормотал Уоллес. Он бросил свою затею и положил руки на стойку.

Хьюго снова протянул к нему руку. Это случалось все чаще и чаще, словно он забывал, что они с Уоллесом не могут дотронуться друг до друга. Его рука зависла над рукой Уоллеса, и тот гадал, какова на ощупь кожа Хьюго. Казалось, она должна быть теплой и мягкой. Но этого ему никогда не узнать. В конце концов Хьюго положил свою ладонь между ладонями Уоллеса и постучал по стойке указательным пальцем. Пальцы Уоллеса дернулись к его руке. Их разделяли всего несколько дюймов.

– Все хорошо, – сказал Хьюго. – Поверь мне. В твоей папке сказано, что ты был целеустремленным. Трудолюбивым. Что ты не принимал ответа «нет».

Месяц назад Уоллес был бы доволен, услышав о себе нечто подобное.

А теперь он не знал, как к этому отнестись.

– Я не только такой, – глухо ответил он.

– Рад слышать, – откликнулся Хьюго. – Я тоже так считаю.

Он взял папку и открыл ее. Уоллес, не подумав, попытался облокотиться о стойку, но упал сквозь нее. Хьюго смотрел на него поверх папки. Улыбались даже его глаза.

– Терпеть тебя не могу, – дерзко заявил Уоллес, приняв вертикальное положение.

– Я тебе не верю.

– Придется поверить.

– Приму к сведению.

– Святые угодники, – сказал Нельсон. – Из всех тупоголовых… – Конец фразы он пробормотал себе под нос.

Вниз спустилась Мэй, на ней был тот самый элегантный костюм, что и в день похорон Уоллеса. Она смахнула волосы с лица.

– Я все о маффинах, чувак. Если, вернувшись, я обнаружу, что они подгорели, жди больших неприятностей. Кто у нас на этот раз? – Она забрала у Хьюго папку и стала читать, ее взгляд скользил туда-сюда по строчкам. – Хм. О. О. Понятно. Интересно. – Ее брови нахмурились. – Это… это будет непросто.

Уоллес уставился на Хьюго:

– Ты же сказал, что никто, кроме тебя, не может дотронуться до папки.

– Неужели? Я был не прав. Мэй тоже может.

Она улыбнулась Уоллесу:

– Я видела твою папку. Там было много чего хорошего. Вопрос: почему в 2003 году ты считал, что брюки-парашюты – это прикольно?

– Вы все просто ужасные люди, – торжественно провозгласил Уоллес. – И я не желаю иметь с вами никаких дел. – И с этими словами он снова стал снимать стулья со столиков и больше не смотрел в их сторону.

– О нет, – сказала Мэй. – Пожалуйста. Нет. Все, что угодно, только не это. – Она сунула папку обратно в руки Хьюго. – Ладно. Номер два, мы спешим к тебе.

– Постарайся не опоздать на три дня, – съязвил Уоллес. – А то ведь с тебя станется.

– А, – протянула Мэй. – Значит, тебе не наплевать. Я тронута. – Она встала на цыпочки и поцеловала Хьюго в щеку. – Не забудь о…

– Маффинах. Не забуду. – Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Уоллес не ревновал. Ничуточки. – Будь осторожна. С ним будет не так, как со всеми.

Уоллесу не понравилось озабоченное выражение его лица.

– Буду осторожна, – отозвалась Мэй, в свою очередь обнимая Хьюго. – Скоро вернусь.

Уоллес повернулся, чтобы сказать ей, что число присутствующих на похоронах еще ни о чем не говорит, но Мэй уже ушла.

Часы на стене вновь затикали и пошли как положено.

– Никогда не пойму, как все это работает, – буркнул Уоллес.

Хьюго только рассмеялся в ответ и вошел в кухню.

* * *

Весь день в чайной лавке было полно народу. Поскольку Мэй отсутствовала, Хьюго постоянно находился при деле, так что у него не было времени перекинуться хотя бы парой слов с Уоллесом, не говоря уж о том, чтобы отвечать на вопросы о содержимом папки. Это раздражало Уоллеса, хотя, если бы его спросили почему, он не смог бы дать вразумительного ответа.

Именно Нельсон уловил суть происходящего с Уоллесом, к большой досаде последнего. Уоллес сидел на полу рядом с креслом Нельсона, когда тот сказал:

– Он не забудет о тебе из-за новенького.

Уоллес решительно отказывался смотреть на него. Он не отрывал взгляда от камина, где потрескивали дрова.

– Меня это ни капли не волнует.

– Само собой, – медленно произнес Нельсон. – Конечно не волнует. Это было бы неразумно.

– Что верно, то верно, – отозвался Уоллес.

Они просидели молча не меньше десяти минут. Затем Нельсон сказал:

– Но если вдруг ты беспокоишься по этому поводу, то зря. Хьюго умный. Внимательный. Он понимает, как все это важно. По крайней мере, я так считаю.

Уоллес поднял на него глаза. Нельсон улыбался, но Уоллес не понимал, что было тому причиной.

– Ты о прибытии нового гостя?

– Ну да. В том числе.

– А о чем еще?

Нельсон пренебрежительно махнул рукой:

– Да так, ерунда. – Он немного помешкал: – Ты любил свою жену?

Уоллес моргнул:

– Кого?

– Свою жену.

Уоллес снова перевел взгляд на огонь:

– Да, но этого оказалось недостаточно.

– Ты старался изо всех сил?

Он хотел ответить «да», сказать, что сделал все, чтобы Наоми знала: она самый важный человек в его вселенной.

– Нет.

– А почему, как ты думаешь? – В голосе Нельсона не было укора, не было осуждения. И Уоллес был до смешного благодарен ему за это.

– Не знаю. – Он вытащил торчащую из джинсов ниточку. Он не носил ничего, похожего на костюм, с тех пор как научился переодеваться. Так он чувствовал себя лучше, словно сбросил скорлупу, о которой прежде понятия не имел. – Так уж получилось.

– А я любил свою, – признался Нельсон, и все, что хотел сказать Уоллес, так и осталось у него на языке. – Она была… полной жизни. Энергичной. В мире не было никого, подобного ей, но она по каким-то причинам выбрала меня. Она меня любила. – Он улыбнулся, но, как показалось Уоллесу, улыбался он сам себе. – У нее было одно обыкновение, доводившее меня до белого каления. Возвращаясь с работы, она первым делом скидывала туфли и оставляла их у двери. Затем на полу оказывались носки. Я шел за ней и подбирал ее одежду. Я спросил, почему она просто не кладет ее в корзину для грязного белья, как любой нормальный человек. И знаешь, что она мне ответила?

– Что?

– Она сказала, что жизнь – это не только грязные носки.

Уоллес уставился на него:

– Это… бессмыслица какая-то.

Улыбка Нельсона стала шире:

– Да? Но для нее это имело большой смысл. Однажды я пришел домой. Поздно. Открыл дверь и не увидел туфель. Носков на полу. Одежды. И подумал, что в кои-то веки она убрала за собой. Я почувствовал… облегчение? Я устал и не хотел бы ликвидировать устроенный ею беспорядок. И я позвал ее. Она не ответила. Я прошел по дому, комнату за комнатой, но ее нигде не было. Припозднилась, сказал я себе. Бывает. И тут зазвонил телефон. В тот день я узнал, что моя жена неожиданно скончалась. И это действительно очень забавно. Потому что даже после того как мне сказали, что ее больше нет, что все произошло быстро и она не страдала, я мог думать только о том, что отдал бы все на свете за ее туфли у двери. За ее грязные носки на полу. За ее одежду, сброшенную по пути в спальню.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Уоллес.

– В этом нет нужды. Мы прожили хорошую жизнь. Она любила меня, и я старался, чтобы она все время помнила, что я люблю ее, даже если мне приходилось прибирать за ней.

– Разве ты не скучаешь без нее? – спросил Уоллес, не подумав, и сморщился. – Черт. Я не то хотел сказать. Конечно же скучаешь.

– Конечно, – согласился Нельсон. – Всем своим существом.

– И все же ты здесь.

– Да. И я знаю, что, когда буду готов уйти отсюда, она будет ждать меня. Но я обещал, что буду приглядывать за Хьюго, сколько смогу. Она поймет. Что такое несколько дней по сравнению с вечностью?

– Что для этого нужно? Чтобы ты совершил переход? – Уоллес вспомнил, что говорил ему Нельсон, когда они стояли под дверью. – Чтобы ты вознесся?

– А. Хороший вопрос. Что для этого нужно? – Нельсон подался вперед и тихонько постучал тростью по ноге Уоллеса. – Нужно знать, что он в хороших руках. Что даже перед лицом смерти его жизнь полна радости. Речь не о том, что ему нужно, потому что он ни в чем не испытывает нужды. А о том, чего он хочет. Это большая разница. Иногда мы забываем об этом.

– И чего же он хочет?

Вместо того чтобы ответить, Нельсон сказал:

– В последнее время он стал чаще улыбаться. Ты заметил?

– Правда? – А он-то думал, что Хьюго из тех людей, у которых улыбка не сходит с лица.

– Я гадаю, почему оно так. – Нельсон откинулся в кресле. – И жду не дождусь, когда пойму это.

Уоллес посмотрел на стоявшего за стойкой Хьюго. Тот, должно быть, почувствовал его взгляд, в свою очередь посмотрел на него и улыбнулся.

Уоллес прошептал:

– Это просто – позволить себе скатиться.

– Да, – согласился Нельсон. – Но важнее всего то, что ты предпринимаешь, чтобы вывести себя из этого состояния.

* * *

Секундную стрелку часов начало заедать спустя полчаса после закрытия «Переправы Харона».

Хьюго повесил в окне знакомую Уоллесу табличку: ЗАКРЫТО НА СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ, сказав, что это всего лишь предосторожность.

– Нас здесь нет, – пояснил он. – По крайней мере, в той реальности. Когда часы отстают, мир вокруг продолжает жить своей жизнью. Если кто придет к лавке в такое время, то увидит только темный дом и эту табличку.

Уоллес прошел за ним в кухню. Кожа у него чесалась, крюк в груди давал о себе знать.

– А кто-нибудь когда-нибудь пытался войти?

Хьюго отрицательно покачал головой:

– Я о таком ничего не знаю. Это… не вполне волшебство. А, скорее, иллюзия.

– Для перевозчика ты слишком многого не знаешь.

Хьюго коротко хохотнул:

– Разве это не прекрасно? Я и не желаю знать всего. В этом случае не останется места для тайны. А какой в этом смысл?

– Будешь знать, чего ожидать. – И стоило этим словам сорваться с его губ, как он понял, как они прозвучали. – Вот почему мы не ожидаем.

– Точно, – отозвался Хьюго, будто Уоллес сказал нечто разумное. И Уоллес решил, что проще ничего не уточнять. Так будет лучше для психики. Хьюго пошел в кладовую и стал сосредоточенно обозревать, что в ней было. Уоллес посмотрел ему через плечо. На полках выстроилось множество банок с разными видами чая. Но ярлыков на них не имелось. Содержимое большинства банок было порошкообразным.

– Матча? – пробормотал себе под нос Хьюго. – Нет. Неправильно. Падуб? Тоже нет, хотя, думаю, это гораздо ближе.

– Чем ты занят?

– Пытаюсь сообразить, каким чаем лучше всего напоить нашего гостя.

– И со мной так было?

Хьюго кивнул, показав на темный порошок наверху. – С тобой было просто. Проще, чем с кем-либо еще.

– Вау, – пробормотал Уоллес. – В первый раз слышу о себе такое. И даже не знаю, как к этому отнестись.

Хьюго рассмеялся:

– Я не… о, ты же знаешь, что я имел в виду.

– Ты это сказал, а не я.

– Подобрать нужный чай для определенной персоны – это искусство. По крайней мере, я так считаю. У меня не всегда это получается, но я совершенствуюсь. – Он потянулся к одной из банок, дотронулся до ее стеклянного бока и убрал руку. – Это тоже не годится. Что же можно… Может… вот… это? – Он снял с полки банку, наполненную скрученными черными листиками. – Это не мой чай. Я понял, что не смогу вырастить его здесь. Пришлось импортировать.

– Что это такое? – спросил Уоллес, глядя на банку. Листики казались мертвыми.

– Кудин, – ответил Хьюго, поворачиваясь к стойке напротив, чтобы заварить чай. – Китайское изобретение. Буквально «горький чай». Делают его обычно из листьев токсикодендрона и падуба. Вкус на любителя. Он очень горький, но при этом лекарственный. Прочищает мозги и зрение. Выводит токсины.

– И ты собираешься напоить гостя именно им? – спросил Уоллес, глядя, как Хьюго достает из банки скрученный листик. Едкий земляной запах заставил его чихнуть.

– Да. Он необычный. У меня еще никто его не пил. – Он посмотрел на листик и покачал головой: – Может, ничего особенного он собой и не представляет. Следи за тем, что я буду делать.

Уоллес стоял рядом с Хьюго, пока он наливал кипяток в те же чашки, что и в тот вечер, когда Мэй привела его в лавку. Хьюго осторожно опустил листик в воду. И тот распустился словно бутон. Вода приняла странный коричневый оттенок, а сам листик стал зеленоватым.

– Какой запах ты чувствуешь? – спросил Хьюго.

Уоллес наклонился и втянул носом пар. Он забил ему ноздри, и Уоллес, подавшись назад, зашевелил ими.

– Трава?

Хьюго, довольный, кивнул.

– Именно. За горечью чувствуются травяная нотка и долгое медовое послевкусие. Нужно испытать горечь, чтобы ощутить их.

Уоллес вздохнул:

– Опять ты говоришь одно, а подразумеваешь другое.

Хьюго улыбнулся:

– А может, это просто чай. Он совсем не обязательно подразумевает что-то, ведь он сложен сам по себе. Попробуй его. Думаю, ты почувствуешь нечто неожиданное. Наверное, его нужно настаивать дольше, но представление о нем ты получишь.

Уоллес вернулся мыслями к пословице на стене чайной лавки. Хьюго, должно быть, думал о том же, протянув Уоллесу чашку, он сказал:

– Это второй раз.

Почетный гость.

Уоллес, беря чашку из его рук, сглотнул от волнения. Он не мог не отметить, что их пальцы почти соприкоснулись. Он чувствовал на себе взгляд Хьюго, и оба они держали чашку дольше, чем это было нужно. В конце концов Хьюго опустил руку.

Вода по-прежнему была прозрачной, коричневый оттенок уступил место зеленому. Уоллес поднес чашку к губам и сделал глоток.

Он поперхнулся, а чай тем временем скользнул по его горлу, и у него стало горячо в желудке. Да, напиток был горьким, а потом Уоллес ощутил травяной привкус, такой сильный, что ему показалось, он проглотил небольшую лужайку. Было и медовое послевкусие, но его сладость пропала втуне, потому что Уоллесу все это страшно не понравилось.

– Черт-те что, – пробормотал он, вытирая губы, а Хьюго тем временем забрал у него чашку. – Это было ужасно. Кто, черт побери, станет пить такое по своей воле?

Он смотрел, как Хьюго подносит чашку к губам, как приходит в движение его горло.

– Да, – проговорил Хьюго. – Я люблю чай, но это не означает, что я люблю все его виды. – Он почмокал губами. – Ага, вот и мед. Он почти оправдывает испытанные до того страдания.

– Ты когда-нибудь ошибался в выборе чая?

– Для живых людей? Да.

– Но не для мертвых.

– Не для мертвых, – согласился Хьюго.

– Это… замечательно. Невероятно, но замечательно.

– Еще один комплимент, Уоллес?

– Да? – внезапно смутился Уоллес. Оказывается, он стоял ближе к Хьюго, чем ему казалось раньше. И, прочистив горло, он сделал шаг назад. – О боже, его вкус не исчезает.

Хьюго хохотнул:

– Твой чай понравился мне куда больше.

И Уоллес почему-то почувствовал себя счастливым, хотя с чего бы?

– Это комплимент?

– Да, – просто ответил Хьюго.

И Уоллес принял близко к сердцу это короткое слово. Горечь, которую он ощутил, не шла ни в какое сравнение со сладостью послевкусия.

Хьюго достал из банки еще несколько листиков и положил их на тарелочку рядом с чайником и чашками.

– Ну вот. Как это смотрится?

– Словно ты, выйдя на улицу, подобрал с земли первое, что попалось на глаза.

– Прекрасно, – бодро сказал Хьюго. – Значит, мы…

Часы в лавке громко запнулись, секундная стрелка подрагивала, оставаясь на одном месте.

– Они уже здесь.

Уоллес не знал, что ему делать.

– Мне следует просто… – И махнул рукой, дабы объяснить, что хочет сказать.

– Если хочешь, можешь пойти со мной, – ответил Хьюго, взяв поднос. – Только прошу позволить мне пообщаться с ним и ответить на вопросы, которые могут у него возникнуть. Если он заговорит с тобой, можешь ответить, но только абсолютно спокойно. Не надо, чтобы он взбудоражился больше, чем, возможно, уже взбудоражен.

– Ты нервничаешь, – проговорил Уоллес. Он не понимал, как умудрялся не замечать напряженного выражения глаз Хьюго, того, как его руки крепко сжимают поднос.

Хьюго помедлил. И затем сказал:

– Смерть не всегда скора на расправу. Знаю, у тебя все было быстро, но тебе повезло. У всех все по-разному. Иногда она жестока, и шокирующа, и преследует тебя. И некоторые бывают потрясены, некоторые разгневаны, а другие… другие не могут думать ни о чем, кроме нее. Такие люди, хочешь верь, хочешь нет, приходят к нам чаще, чем ты думаешь.

Уоллес был способен поверить этому. Ему казалось, он понимает, что имеет в виду Хьюго. Мир может быть прекрасен – и это становится очевидным, если смотреть на стены чайной лавки с фотографиями пирамид, и замков, и низвергающихся водопадов, – но он также брутален и темен.

Хьюго посмотрел на дверь в кухню.

– Они идут по дороге. Ты веришь мне?

– Да, – немедленно отозвался Уоллес, подавив желание удержать Хьюго в кухне. Он не знал, что на них надвигается, но у него было плохое предчувствие.

– Хорошо, – сказал Хьюго. – Смотри. Слушай. Я рассчитываю на тебя, Уоллес.

И он прошел в дверь, а Уоллес смотрел ему вслед.

Глава 14

Уоллес, хмурясь, задержался в дверях. Светильники на стенах горели, но казались… более тусклыми, чем всегда, словно в них поменяли лампочки. Аполлон скулил, прижав уши, и Нельсон успокаивающе гладил его по голове.

– Все в порядке, – тихо сказал он. – Все будет хорошо.

Хьюго поставил чай на один из высоких столиков, но не на тот, что в день прибытия Уоллеса. Уоллес подошел к Нельсону и Аполлону, а Хьюго остался стоять у столика, сложив руки за спиной.

Хьюго был сейчас не таким, как всегда, хотя не делал ничего необычного, просто стоял. Разница казалась незначительной, и если бы Уоллес все это время не общался с Хьюго, то мог бы и не заметить ее. Но он постоянно наблюдал за ним и потому отмечал все, даже самые незначительные изменения в нем. Они прочитывались в развороте плеч Хьюго, в выражении его лица, которое было сейчас отрешенным, но при этом небезразличным. Уоллес вспомнил о своем прибытии сюда и поразмышлял над тем, а каким же Хьюго был тогда.

Он оглядел комнату, стараясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы отвлечь его.

– Что это со светильниками? – спросил он у Нельсона и посмотрел на дверь. – Ты приглушил их?

Нельсон покачал головой:

– Этот будет крепким орешком.

Уоллесу не понравилось, как это прозвучало.

– Крепким? – переспросил он.

– Большинство людей не хотят умирать, – пробормотал Нельсон, проводя пальцем по морде Аполлона. – Но они учатся принимать смерть. Иногда это приходит со временем, как было с тобой. Но есть и такие, кто отказывается даже рассматривать такую возможность. «У бурных чувств неистовый конец. Он совпадает с мнимой их победой. Разрывом слиты порох и огонь, так сладок мед, что, наконец, и гадок»[2].

– Шекспир, – сказал Уоллес, глядя на Хьюго, не отрывающего взгляда от двери.

– Он самый, – отозвался Нельсон. Он взял руку Уоллеса и сжал. Уоллес не стал пытаться выдернуть ее. Он сказал себе, что старику это нужно. И это было самым меньшим, что Уоллес мог для него сделать.

Крыльцо заскрипело – кто-то поднимался по ступенькам. Уоллес напряг слух, пытаясь услышать голоса, но никто ничего не говорил. Ему это показалось странным. Сопровождая его, Мэй безостановочно тараторила всю дорогу, отвечая на бесчисленные вопросы. То, что Мэй и гость молчали, обеспокоило его.

Три удара в дверь. Молоток. Какое-то время ничего не происходило, а потом дверь распахнулась.

Первой вошла Мэй, мрачная улыбка на ее лице не затрагивала глаз. Она была бледнее обычного, ее губы образовывали тонкую линию. Она обвела взглядом комнату, посмотрела сначала на Хьюго, затем на Нельсона, Уоллеса и Аполлона. Пес хотел было встать и подойти к ней, но она отрицательно покачала головой, и он, заскулив, сел. Нельсон крепче сжал руку Уоллеса.

Если бы у Уоллеса спросили, кто, как ему казалось, должен был войти вслед за Мэй, он не знал бы, что ответить. Чай был подсказкой, но довольно незначительной, и он не мог понять, как он вписывается в общую картину. Горечь, резкая и сильная, а потом вкус травы и наконец медовое послевкусие, такое приторное, что прямо-таки застряло у него в горле.

Это мог быть кто-то разозленный куда сильнее, чем некогда он сам. Кто-то, кто кричал бы, преисполненный ярости из-за несправедливости происходящего. Уоллес, конечно же, понял бы его. Разве он не вел себя так же? Он счел бы подобное поведение частью процесса, обязательно предполагавшего отрицание и гнев. Но что бы он там себе ни думал, человек, вошедший тем вечером в «Переправу Харона», оказался не таким, как он его себе представлял. Во-первых, он был моложе, вероятно ему было двадцать с небольшим. На нем была свободная черная рубашка навыпуск и джинсы с дырками на коленях. Его длинные светлые волосы были беспорядочно зачесаны назад, словно он то и дело проводил по ним рукой. Глаза у него были темными и блестящими, лицо казалось маской, плотно прилегающей к черепу. Человек спокойно оглядел комнату, его взгляд мельком остановился на Нельсоне и Аполлоне. На Уоллеса он смотрел довольно долго. Его губы кривились в ужасающей улыбке, которую он пытался сдержать. Он потер свою грудь, и Уоллес опешил, не увидев в ней крюка и тянущегося к Хьюго троса. Он не понимал, почему не задумывался об этом раньше – а был ли крюк у Нельсона? У Аполлона? У Мэй?

Мэй закрыла дверь. Снова щелкнул замок, и в этом была некая окончательность, не понравившаяся Уоллесу. Мэй сказала:

– Это Хьюго. Перевозчик, я тебе о нем говорила. Он здесь, чтобы помочь тебе. – И она сделала шаг в сторону, пропустив вперед молодого человека и направившись к Хьюго. Выражение ее лица оставалось неизменным, она не смотрела на Уоллеса и Нельсона. Подойдя к Хьюго, не стала прикасаться к нему.

Парень остался стоять у двери.

Хьюго сказал:

– Привет.

Парень дернулся:

– Привет, я слышал о вас. – Голос у него был тоньше, чем представлял себе Уоллес, хотя в нем отчетливо звучало что-то темное и тяжелое.

– Правда? – легко спросил Хьюго. – Надеюсь, ничего плохого вы не услышали.

Парень медленно покачал головой:

– Нет. Только хорошее. – Он наклонил голову набок: – Слишком хорошее, если честно.

– Мэй все время хвалит меня. Я пытался отучить ее от этого, но она ко мне не прислушивается.

– Да уж, – улыбнулся парень, и, боже, что это была за улыбка: кожа на его лице натянулась, вперед выступили острые скулы. У Уоллеса мороз пошел по коже. – Что есть, то есть. А вы к кому-нибудь прислушиваетесь?

– Пытаюсь, – ответил Хьюго, его руки все еще были сцеплены за спиной. – Я знаю, это было трудно. Узнать то, что вы узнали. Понять: как было прежде, уже не будет. Прийти сюда, где вы никогда прежде не были, и оказаться с людьми, которых не знаете. Но я заверяю вас: я здесь для того, чтобы сделать все, что в моих силах, дабы помочь вам.

– А если мне не нужна ваша помощь?

Хьюго пожал плечами:

– Она вам понадобится. И я говорю об этом с полной ответственностью. Вы сейчас совершаете путешествие, не похожее на все пережитое прежде. И это только остановка на вашем пути.

Парень снова огляделся:

– Она сказала, что это чайная лавка.

– Так оно и есть.

– Ваша?

– Да.

Гость мотнул головой в сторону Нельсона и Уоллеса:

– А они?

– Мой дедушка Нельсон. Мой друг Уоллес.

– Они… – Парень на мгновение закрыл глаза и снова открыл их. – Как вы? Или как я?

Уоллес проглотил готовый сорваться с губ резкий ответ. Они были совсем не такими, как он. От него исходил холод, пропитавший всю комнату, и Уоллес весь дрожал.

– Как вы, в каком-то отношении, – ответил Хьюго. – Каждый из них совершает свое собственное путешествие.

Парень проговорил:

– Вам известно мое имя?

– Алан Флинн.

Кожа под глазом у Алана задергалась:

– Она сказала, я мертв.

– Да, мертвы, – подтвердил Хьюго, шевельнувшись в первый раз за все это время. Он разжал сцепленные за спиной руки и положил их на столик перед ним. Столик слегка качнулся, и чашки на подносе задребезжали. – К моему сожалению.

Алан перевел взгляд на потолок.

– Сожаление, – проговорил он, казалось, с удивлением. – Вы сожалеете? А, собственно, почему? Это же не вы сотворили со мной такое.

– Да. Не я. И все же я сожалею. Не стану притворяться, будто понимаю, что вы сейчас испытываете…

– И правильно сделаете, – оборвал его парень. – Потому что не имеете об этом ни малейшего представления.

Хьюго кивнул:

– Хотите чаю?

Алан скорчил гримасу:

– Никогда не был любителем чая. Пить чай – пустое занятие. – Он потер грудь. – И скучное.

– Это не так, – возразил Хьюго. – Поверьте мне.

Хьюго явно не убедил Алана, но все же тот осторожно шагнул к столику. Лампочки в светильниках мигнули, издав электрический треск.

– Вы здесь для того, чтобы помочь мне. – Он сделал еще шаг. – Вы сами так сказали. – Еще один шаг вперед.

– Да, – кивнул Хьюго. – Необязательно сегодня. И необязательно завтра. Но когда вы будете готовы, я отвечу на те ваши вопросы, на которые смогу ответить. Всего я не знаю. И не претендую на это. Я ваш проводник, Алан.

– Проводник? – В голосе Алана слышался сарказм. – И куда же вы должны меня провести?

– К тому, что будет дальше.

Алан подошел к столику. Он хотел было положить на него руки, но они прошли сквозь столешницу. Он, скривив рот, поднес их к своей груди.

– В ад? В чистилище? Эта женщина не посвятила меня в подробности. – Презрение в его голосе было явным и едким.

– Это не ад, – ответил Хьюго, а Мэй прищурила глаза. – И не чистилище. И не что-то промежуточное.

– Тогда что же это?

– Это придется выяснить вам самим. Я не знаю ответа на этот вопрос, Алан. Мне хотелось бы его иметь, но чего нет, того нет. Я не стану лгать вам ни по этому поводу, ни по какому-либо другому. Обещаю вам это, а также обещаю, что сделаю все, что в моих силах, дабы помочь вам. Но сначала не выпьете ли вы чашку чая?

Алан взглянул на поднос на столике. Он потянулся к банке с листиками, но быстро опустил руку.

– Эти листики. Я никогда прежде не видел такого чая. Я считал, что чай обязательно должен быть в пакетиках с ниточкой. Мой отец, он… – Парень покачал головой. – Это не имеет значения.

– Чай бывает самым разным, – сказал Хьюго. – Существует больше его видов, чем вы можете себе представить.

– И вы думаете, я буду пить ваш чай?

– Вы не обязаны делать это. Я просто хочу поприветствовать вас в моей чайной лавке. Я заметил, что люди, пьющие чай вместе, становятся ближе друг другу.

Алан насмешливо фыркнул:

– Сомневаюсь в этом. – Он, сделав глубокий вдох, поводил головой из стороны в сторону. – Я истекал кровью. Вы знали об этом? Истекал кровью там, в переулке. Я слышал, как люди ходят всего в нескольких футах от меня. Я звал их. Они не обращали на меня никакого внимания. – Его взгляд затуманился. Светильники снова мигнули. – Я просил помощи. Умолял помочь мне. Вас когда-нибудь пронзали ножом?

– Нет, – спокойно ответил Хьюго.

– А меня пронзали. – Алан поднес руку к боку. – Вот здесь. – Его скрюченные пальцы переместились к груди. – Здесь. – Теперь он поднес руку к горлу. – Здесь. Я… я задолжал ему, и у меня не было денег, чтобы расплатиться. Я пытался объяснить ему это, но он… в его руке блеснул нож, и я сказал, что достану деньги. Обязательно достану. Но я уже говорил это ему прежде и не один раз, и… – Его глаза сузились. – Я хотел достать бумажник, чтобы отдать ему те баксы, что были при мне. Я знал, что этого недостаточно, но должен был попытаться договориться с ним. А он, должно быть, решил, что я потянулся за оружием, и просто… зарезал меня. Я не понимал, что произошло. Сначала я не почувствовал боли. Странно, правда? Я видел, как нож входит в меня, но больно мне не было. Было много крови, но мне казалось, все это не по-настоящему. А затем ноги у меня подкосились, и я упал на груду мусора. Мне в лицо попала упаковка от какого-то фастфуда. Пахла она отвратительно.

– Вы не заслужили такого, – сказал Хьюго.

– А кто-нибудь такого заслуживает? – И не дождавшись ответа, он продолжил: – Он скрылся с семью долларами и кредитной картой, пин-кода которой не знал. Я пытался ползти, но ноги не слушались меня. Руки не слушались меня. А люди просто продолжали… идти мимо. Это несправедливо.

– Да, – отозвался Хьюго. – Несправедливо.

– Помогите мне. Помогите мне.

– Обещаю вам, что сделаю все, что смогу.

Алан кивнул, почти расслабившись.

– Хорошо. Нам нужно найти его. Я не знаю, где он живет, но если мы вернемся туда, я найду…

– Я же говорила тебе, – вступила в разговор Мэй. – Мы не можем вернуться. – Вид у нее был встревоженным. Уоллес гадал, что такого могло произойти по дороге в лавку, отчего она так нервничала. – Ты можешь идти только вперед.

Алану это не понравилось. Он смотрел на Мэй, обнажив зубы.

– Да, ты так сказала. Но давай предоставим решать боссу, а? Ты уже достаточно наговорила всякого. И мне это не понравилось. Ты не сказала того, что я хотел бы услышать.

Хьюго поднял чайник и стал наливать горячую воду в чашки на подносе. От кипятка шел пар. Хьюго, подняв бровь, посмотрел на Уоллеса и Нельсона. Нельсон помотал головой. Хьюго налил кипяток в три чашки и поставил чайник обратно на поднос.

– И что вы сделаете? – спросил он, доставая из банки листики чая и кладя по одному в каждую чашку. – Если сможете найти его? Если узнаете, где он?

Алан дернулся, нахмурив брови. Его руки сжались в кулаки.

– Я сделаю ему так же больно, как он сделал мне.

– Почему?

– Он это заслужил.

– И вам станет лучше от этого?

– Да.

– Око за око.

– Да.

– Этот чай называется кудин. Он не похож на все другие сорта чая, что есть у меня в лавке. Не припомню, когда в последний раз заваривал его. Он на любителя. Говорят, он обладает целебными свойствами, и многие верят в это.

– Я сказал вам, что не хочу чаю.

– Помню. А даже если бы и хотели, я не смог бы угостить им вас прямо сейчас. Он должен настояться. Хороший чай требует терпения. Он не имеет ничего общего с пакетиками с ниточками. Чай в пакетиках мимолетен. Вот он есть, а вот его нет. Чай вроде этого заставляет ценить усилия, которые вы приложили к тому, чтобы насладиться им. Чем дольше он настаивается, тем отчетливее его вкус.

– Часы, – сказал Алан. – Они стоят.

– Они остановились, чтобы дать нам столько времени, сколько потребуется. – Хьюго переставил чашку ближе к Алану. – Подождите еще немного, а потом попробуйте его и скажите мне, что вы о нем думаете.

По щеке Алана скатилась слеза.

– Вы не слушаете меня.

– Слушаю, – возразил Хьюго. – И внимательнее, чем вам кажется. Я никогда не пойму, что вы испытали в том переулке. Никто никогда не должен чувствовать себя таким одиноким.

– Вы не слушаете. – Алан повернулся к двери.

– Ты не можешь уйти, – сказала Мэй. Она сделала шаг к нему, но Хьюго остановил ее. Подожди, проговорил он одними губами. Она вздохнула, ее плечи поникли.

– Могу, – ответил Алан. – Вот она дверь.

– Если вы уйдете, – сказал Хьюго, то начнете распадаться на части – чем дальше, тем больше. За этими стенами находится мир живых, мир, к которому вы больше не принадлежите. И я очень сожалею по этому поводу, Алан. Я понимаю, что вы, возможно, не верите мне, но это действительно так. Я не стал бы лгать вам, особенно о чем-то столь важном для вас. Если вы уйдете, вам станет только хуже. Вы потеряете себя.

– Я уже потерял, – выпалил Алан.

– Нет. Вы все еще здесь. И вы все еще вы. И я могу помочь вам. Могу указать вам путь и помочь совершить переход.

Алан развернулся к нему:

– А если я не хочу никуда переходить?

– Захотите, – сказал Хьюго. – В конце концов захотите. Но спешить некуда. У нас есть время.

– Время, – эхом отозвался Алан. Он посмотрел на чашку с чаем. – Он готов?

– Да. – Хьюго, казалось, расслабился, но Уоллес все еще был настороже.

– И я смогу взять эту чашку?

– Сможете. Только осторожно. Она горячая.

Алан кивнул. Его рука, потянувшаяся к чашке, дрожала. Уоллес вернулся мыслями к тому, как это было с ним: запах мяты, лихорадочно работающий мозг, пытающийся найти выход из того положения, в котором он оказался. Уоллес знал, что с Аланом будет все то же самое.

Хьюго и Мэй ждали, когда Алан сделает первый глоток. И он сделал его с гримасой на лице.

Хьюго отпил из своей чашки.

Мэй тоже, и если даже ей не понравился вкус, она не показала этого.

– Я мертв, – сказал Алан, глядя в чашку и вертя ею. Чай выплеснулся на столик.

– Да, – подтвердил Хьюго.

– Меня убили.

– Да.

Хьюго поставил чашку на поднос. Потянулся. Сделал глубокий вдох и стал медленно выдыхать.

Алан взмахнул рукой и сбросил чайник со столика. Он упал на пол и разбился, чай вылился. Алан сделал шаг назад, тяжело дыша. Поднес руки к голове, сжал ее, согнулся и закричал. Уоллес никогда не слышал ничего подобного. Ему стало горячо, словно он обжегся чаем. Крик длился и длился. Лампочки в светильниках, ярко вспыхнув, погасли, и лавка погрузилась в темноту. Аполлон зарычал и встал впереди Нельсона и Уоллеса, шерсть у него на загривке встала дыбом, хвост торчал прямо, как палка.

Алан попытался перевернуть столики, стулья, все, до чего мог дотянуться. Стулья передвигались едва заметно, столики оставались на своих местах, и он разъярялся все сильнее и сильнее. Он пинал их, но это было бесполезно. Он метался по комнате, Аполлон рычал, когда он оказывался рядом. Уоллес быстро встал между Нельсоном и Аланом, но Алан игнорировал присутствующих, он, с горящими глазами, безрезультатно пытался изничтожить все вокруг.

Наконец он устал и согнулся пополам, его руки лежали на коленях, глаза были выпучены.

– Все это неправда. Все это неправда. Все это неправда.

Хьюго выступил вперед. Уоллес хотел было помешать ему, но Нельсон схватил его за руку и потянул назад.

– Не надо, – прошептал он ему на ухо. – Хьюго знает, что делает. Верь ему.

Хьюго, остановившись в паре футов от Алана, скорбно смотрел на него. Потом сел на корточки, Алан же опустился на колени и, упершись руками в пол, раскачивался взад-вперед.

– Это правда, – прошептал Хьюго. – Уверяю вас. И вы правы: это несправедливо. И так бывает всегда. Я не виню вас в том, что вы так думаете. Но если вы позволите мне, я сделаю все, что могу, чтобы доказать вам, что в этом мире есть вещи, о которых вы и не подозреваете.

Алан запрокинул голову к потолку. Он снова закричал, на его шее резко выступили жилы.

Казалось, это никогда не кончится.

* * *

Уоллес попытался возразить, когда Хьюго попросил их уйти, сказав, что они мешают Алану. Ему не хотелось оставлять Хьюго наедине с ним. Глубоко внутри он понимал, что Хьюго способен справиться с ситуацией, но выражение глаз Алана казалось ему почти звериным. Мэй упредила его твердое заявление о том, что никуда они не уйдут. Она мотнула головой в сторону задней части дома.

– Все в порядке, – сказал Нельсон, хотя он тоже был явно обеспокоен. – Хьюго справится с ним.

Аполлон отказался тронуться с места, что бы Мэй ни делала и ни говорила ему. Хьюго покачал головой:

– Ладно. Он может остаться. Я дам вам знать, если мне потребуется ваша помощь. – Он и Мэй обменялись взглядами, которые Уоллес не смог расшифровать. Алан ревел на полу, на его губах появились капли слюны.

Последнее, что увидел Уоллес: Хьюго сидит, скрестив ноги, перед Аланом, его руки покоятся на коленях.

Он пошел вслед за Нельсоном, шаркающим за Мэй. Они прошли по коридору к задней двери. На улице было холоднее, чем в последние несколько вечеров, словно весна ослабила хватку. Уоллес встревожился, что не знает, какой сегодня день. Он подумал, что, наверное, среда и на дворе апрель. Время в лавке шло неравномерно. Он не обращал на это никакого внимания, поглощенный здешней жизнью. Он пробыл в «Переправе Харона» почти четыре недели. А Мэй говорила, что в лавке никто не оставался дольше двух недель. И тем не менее никто не подталкивал его к двери. Никто даже не упоминал о ней.

– С тобой все хорошо? – спросил Нельсон у ходящей туда-сюда по веранде Мэй и взял ее за руку. – Трудно тебе пришлось.

Она вздохнула:

– Да уж. Я знала, что так бывает. Руководитель показывал мне такие случаи. Он не первый убитый, с кем я имею дело.

– Но ты впервые действовала в одиночку, – тихо сказал Нельсон.

– Я справилась.

– Знаю. Ни секунды в этом не сомневался. А сейчас тебе можно расслабиться. – Мэй придвинулась к нему и положила голову ему на плечо.

– Ты вел себя достойно. Я горжусь тобой.

– Спасибо, – пробормотал он. – Я был почти убежден, что он прислушается к Хьюго. По крайней мере, поначалу.

– Где ты его нашла? – спросил Уоллес, глядя на чайный сад внизу. Никто из них не позаботился о том, чтобы включить свет, а луна пряталась за облаками. В темноте чайные кусты казались мертвыми.

– Рядом с местом убийства. Он… кричал. Пытался привлечь чье-нибудь внимание. И почувствовал большое облегчение, поняв, что я слышу его.

Если Алан и был похож в чем-то на Уоллеса, то это продолжалось совсем недолго.

– Ты знала?

– Знала что?

Уоллес не смотрел на них. Он распутывал в голове узел, который, как он понимал, надо бы оставить в покое, но появившаяся у него в голове мысль была очень уж назойливой. Он постарался тщательно подобрать слова:

– Он был уже мертв, когда появилась папка?

Наступило короткое молчание. Затем Мэй сказала:

– Да, Уоллес. Конечно. Иначе ее нам не прислали бы.

Он напряженно кивнул, схватившись за перила.

– И ты… что? Приняла это на веру?

– О чем это ты? – недоуменно спросил Нельсон.

Он ни в чем не был уверен. И потянул за нитку в узле:

– Вы получаете папки. Наши папки. Но только после нашей смерти.

– Да, – отозвалась Мэй.

– А почему не раньше? – бросил он в ночь. – Что мешает Руководителю или кому там еще присылать их до того, как все произошло?

Он знал, что они пристально смотрят на него, чувствовал их взгляды, впивающиеся ему в спину, но не мог повернуться. Он боролся сам с собой и не хотел, чтобы они поняли это по его лицу.

– Это работает не так, – медленно произнесла Мэй. – Мы не можем… Уоллес. Ничего нельзя было сделать, чтобы спасти те… его.

– Верно, – с горечью согласился Уоллес. – Потому что его судьба предназначила ему умереть, истекая кровью, в переулке.

– Так уж вышло, – заметил Нельсон.

– Все это кажется мне очень и очень странным.

– А смерть вообще странная вещь, – сказала Мэй. Она направилась к нему, пол веранды скрипел при каждом ее шаге. – Тут я не буду с тобой спорить. Это не… все идет своим чередом. И нам всем придется пройти через это. В смерть нельзя вмешаться с помощью…

Уоллес усмехнулся:

– Порядок. Ты говоришь мне, что человек – часть порядка вещей. А сейчас мы говорим о человеке, который страдал, а люди тем временем шли мимо. Вот во что ты веришь. Такова твоя вера. Таков твой порядок.

– А что прикажешь делать? – вопросила Мэй. Она облокотилась на перила рядом с ним. – Мы не можем остановить смерть. Никто не может. Ее нельзя победить. Все умирают, Уоллес. Ты. Нельсон. Алан. Я. Хьюго. Все мы. Ничто не длится вечно.

– Чушь собачья, – внезапно разъярился Уоллес. – Руководитель мог бы воспрепятствовать смерти, если бы захотел. Он мог сказать тебе, что должно случиться с Аланом. Мог предупредить. А ты могла…

– Никогда, – сказала шокированная Мэй, – никогда мы не вмешиваемся в дела смерти. Мы не можем этого делать.

– Почему?

– Потому что она всегда рядом. Неважно, чем ты занимаешься, неважно, какую жизнь ведешь – хорошую, плохую или какую-то среднюю, она всегда поджидает тебя. Едва родившись, ты начинаешь умирать.

Уоллес устало вздохнул:

– Сама должна понимать, как мрачно это звучит.

– И я понимаю. Потому что это правда. А ты предпочитаешь, чтобы я врала тебе?

– Нет. Я просто… в чем тогда смысл? Всего этого сразу? И по отдельности? Если все, что мы делаем, не имеет никакого значения, то зачем вообще пытаться… – Он понимал, что его заносит. Но не мог остановиться. Его кожа была холодной как лед, и вовсе не потому, что холодным был воздух вокруг. Он сжал зубы, чтобы не стучать ими.

– В том, что это твоя жизнь, – сказал Нельсон, подходя к нему с другой стороны. – В том, как ты ее живешь. Да, все это не всегда справедливо. Да, не всегда все хорошо. Иногда тебе больно и горько, иногда это разрушает тебя до неузнаваемости. Некоторые люди выступают против такого положения дел. Другие… не могут этого делать, хотя не думаю, что их можно винить в этом. Сдаться легко. Собрать себя воедино – трудно. Но мы должны верить, что, если получится, мы сможем сделать еще один шаг. Мы сможем…

– Идти дальше? – вопросил Уоллес. – Но ты никуда не идешь. Ты все еще здесь, так что не надо вешать мне лапшу на уши. Можешь говорить все, что тебе угодно, но ты просто лицемер из лицемеров.

– И в этом разница между тобой и мной. Потому что я никогда не претендовал на обратное.

Уоллес почувствовал себя выбитым из колеи.

– Черт побери, – пробормотал он. – Я не должен был говорить всего этого. Простите меня. Вы этого не заслуживаете. Никто из вас. Я… – Он посмотрел на Мэй. – Я горжусь вами. Я никогда не говорил этого прежде, и очень зря, но я действительно вами горжусь. Не могу представить, что занимаюсь вашей работой, не представляю, как она сказывается на вас. Не знаю, как можно иметь дело с людьми вроде него. – Уоллес с трудом сглотнул: – Вроде меня… – Он покачал головой: – Мне нужно отлучиться на минутку, о'кей?

Он оставил их. Мысли у него в голове обратились в сильнейший ураган.

Он ходил вдоль рядов растений, проводя рукой над их верхушками. И смотрел на лес. И гадал, как далеко он сможет добраться, прежде чем кожа у него начнет шелушиться. Каково это – сдаться? Позволить себе улетучиться? Такой вариант должен был испугать его сильнее, чем испугал на самом деле. Судя по тому, что он увидел, такое исчезновение означало пустоту и темноту, превращение в пустую оболочку.

И все же он продолжал думать обо всем таком. Думать о том, как бы вырвать из груди крюк и лететь, лететь, лететь сквозь облака к звездам. Или бежать, бежать, пока есть силы. Это желание было мимолетным, потому что если бы он осуществил его, то потерялся бы, превратился в то, что так пугало Хьюго. В скорлупку. Что почувствует Хьюго, глядя на Уоллеса, глаза которого будут мертвы, а оболочка пуста? Он почувствует себя неимоверно виноватым, и потому Уоллес не мог поступить таким вот образом. Только не теперь. И не когда-либо еще.

Хьюго был очень важен для него. Не потому, что был перевозчиком, а потому, что он был Хьюго.

Уоллес пошел обратно к веранде, с его языка готова была сорваться еще одна просьба о прощении. Но он замер на месте, услышав вздох, продолжительный хриплый звук, словно ветер шуршал опавшими листьями. Тени вокруг сгущались и казались живыми, звезды гасли, пока не осталась одна чернота.

Какое-то движение справа.

Уоллес посмотрел туда, его позвоночник словно заледенел.

Среди чайных кустов стоял Камерон. Всего в нескольких футах от него. Одетый, как и в тот раз. Грязные штаны. Изношенные кроссовки. Рубашки на нем не было, кожа казалась нездоровой и серой. Рот открыт, язык толстый, зубы черные.

У Уоллеса не было времени как-то отреагировать, не было времени на то, чтобы издать хоть какой звук. Камерон бросился к нему, его руки казались когтями. Он схватил Уоллеса за руку, и все, что делало Уоллеса тем, кем он был, улетучилось, когда в него впились жесткие холодные пальцы.

Уоллес прошептал:

– Нет, пожалуйста, нет.

Мэй громко закричала, зовя Хьюго.

Камерон наклонился к Уоллесу, лицо скорлупки оказалось в нескольких дюймах от его лица, глаза Камерона походили на чернильно-черные лужицы. Он обнажил зубы, из его горла изверглось глухое рычание.

Темные краски ночного мира начали расплываться перед глазами Уоллеса. Он хотел было вырваться, но это было ничтожно слабое желание. Он чувствовал себя чайным кустом – корни глубоко в земле, листья ждут, когда их сорвут.

Мощные вспышки света, ярчайшие звезды пронзили темноту. В каждой из них – видение, эхо прошлого Камерона. Он видел Камерона, а потом стал Камероном. Это было невероятно, грубо и жестоко. Это потрясало, лишало дара речи и ужасало. Это было…

Камерон рассмеялся. Напротив него сидел мужчина, и он был подобен солнцу. Где-то играла скрипка, мелодия была сладкой и теплой. Камерон хотел быть здесь и нигде больше. Он любил этого человека, любил всеми фибрами своей души, каждой клеточкой своего тела.

Мужчина спросил:

– Чему ты улыбаешься?

И Камерон сказал:

– Я просто люблю тебя, вот и все.

Другая звезда. Скрипка стихла. Он был молод. Еще моложе, чем в предыдущем видении. Перед ним стояли двое – мужчина и женщина, они сердились. Женщина сказала:

– Ты – мое самое большое разочарование.

И мужчина поддержал ее:

– Черт возьми, ну почему ты такой? Такой неблагодарный? Разве ты не знаешь, что мы для тебя сделали? И ты решил вот так отблагодарить нас?

И, о, до чего же это было тяжело, как же это огорчило его. Он был удручен и чувствовал тошноту, хотел сказать им, что может стать лучше, может стать, каким они хотят его видеть, только он не знает как, он…

Третья звезда. Мужчина и женщина исчезли, но осталось их презрение – зараза, циркулирующая по его крови и костям.

Мужчина, подобный солнцу, снова стоял перед ним, вот только его свет погас. Они ссорились. Неважно, по какому поводу, их голоса стали визгливыми, жалящими, и каждое слово было подобно удару в живот. Он не хотел этого. Он был несчастен, очень несчастен, он не понимал, что с ним не так, и сказал: – Клянусь, я стараюсь, Зак, я не могу…

– Знаю, – ответил Зак. И выпустив пар, вздохнул:

– Я стараюсь быть сильным. Правда стараюсь. Давай поговорим. Скажи мне все. Не заставляй меня гадать. Так не может больше продолжаться. Это убивает нас.

– Убивает нас, – прошептал Камерон, и звезды дождем посыпались вокруг них.

Уоллес видел обрывки не своей жизни. В ней были друзья и смех, черные дни, когда Камерон с трудом вставал с постели, злорадство, которое он чувствовал, стоя рядом с матерью и глядя на лежащего на больничной койке и испускающего последний вздох отца. Он ненавидел его, и он любил его, и он ждал, ждал, ждал, когда его грудь перестанет вздыматься, и когда это произошло, его горе сопровождалось диким облегчением.

Годы. Уоллес видел годы, когда Камерон был одинок, когда он не был одинок, когда он смотрел на себя в зеркало, гадая, станет ли ему когда-либо легче, и темные круги у него под глазами казались синяками. Он был ребенком, едущим на велосипеде жарким летним днем. Ему было четырнадцать, и он обжимался на заднем сиденье автомобиля с девочкой, имени которой не помнил. Ему было семнадцать, когда он впервые поцеловал парня, и его щетина оцарапала ему кожу, подобно молнии. Ему было четыре, и шесть, и девятнадцать, и двадцать четыре, и там был Зак, Зак, Зак, мужчина-солнце, и о, его сердце пропустило удар при виде него. Он не понимал, он не знал, что именно так быстро пленило его, но звуки вечеринки стихли, когда он шел к нему с замершим сердцем. Камерон был неловок и косноязычен, но умудрился выговорить свое имя, когда мужчина-солнце спросил, как его зовут, и улыбнулся, о боже, он улыбнулся и сказал:

– Привет, Камерон, я Зак. Не видел тебя здесь раньше. Почему?

Это было хорошо. Это было чертовски хорошо.

В конце-то концов, у них было три года. Три хороших, счастливых, потрясающих года со взлетами и падениями, и они жмурились при утреннем свете, просыпаясь рядом, и их кожа была теплой после сна, когда они прикасались друг к другу. Три года ссор, и страсти, и поездок в заснеженные горы и на океан, вода в котором была лазурной и теплой. Это случилось под конец третьего года. Зак сказал:

– Мне что-то нехорошо. – Он попытался улыбнуться, но улыбка обернулась гримасой. А потом глаза у него закатились, и он потерял сознание.

Только что все было хорошо.

А в следующее мгновение Зака не стало.

Разрушение, которое за этим последовало, было катастрофическим. Все, что они выстроили, сровнялось с землей, и Камерон рыдал на этих руинах. Он выл и впадал в ярость из-за несправедливости произошедшего, и ничто, ничто не могло утешить его. Он угасал, угасал до тех пор, пока не превратился в тень, продолжавшую существовать только в силу привычки.

Уоллес сказал:

– О нет, пожалуйста, нет. – Но было слишком поздно, было уже слишком поздно, потому что все это принадлежало прошлому, все уже произошло и все уже было кончено.

Еще одна звезда вдалеке, но она не имела отношения к Камерону.

Это была звезда Уоллеса.

– А кто оставался у вас дольше всех?

– Зачем тебе это? Думаешь пустить здесь корни?

– Нет. Просто спрашиваю.

– А. Понятно. Ну, один пробыл в лавке две недели. Это был… тяжелый случай. Самоубийства все, как правило, такие.

Он сказал:

– Камерон, мне очень жаль.

И Камерон сказал:

– Я все еще здесь. Я все еще здесь.

Звезды взорвались, и его уносило прочь, прочь, прочь.

Уоллес дернул головой. Он был в чайном саду, на его руке лежала ладонь Мэй, и она говорила ему:

– Уоллес? Уоллес. Посмотри на меня. Ты в порядке. Я с тобой.

Он возразил ей:

– Нет, не надо, ты не понимаешь… – Он посмотрел через плечо и увидел Хьюго, стоящего перед Камероном среди чайных кустов, рядом с тем из них, которым особенно гордился, которому было десять лет. Камерон, которого он видел во время вспышек звезд, исчез, осталась лишь одна ужасная скорлупа. Его черные зубы были обнажены, глаза были пустыми и звериными.

– Камерон, – сказал Хьюго свистящим шепотом.

Пальцы Камерона дергались. Из его открытого рта не вырывалось ни звука.

Мэй втянула Уоллеса на веранду. Аполлон яростно лаял, глаза Нельсона казались огромными. Камерон развернулся и медленно пошел к лесу.

Перед Уоллесом в последний раз мелькнула его спина, и он исчез среди деревьев.

Хьюго повернулся к дому. Он выглядел изможденным.

Уоллес не хотел бы увидеть его таким еще раз.

Облака уплыли, и показалась луна, и они стояли и смотрели друг на друга в этом маленьком уголке земли.

Глава 15

Алан попытался покинуть лавку.

Он не успел уйти далеко, когда его кожа начала шелушиться.

Разъяренный, он вернулся.

– Что со мной происходит? – потребовал он ответа. – Что вы сделали? – Он впился ногтями себе в грудь. – Уберите это, чем бы оно ни было. Это же цепь. Вы что, не понимаете?

Хьюго вздохнул:

– Постараюсь объяснить как можно доходчивее.

Уоллес сомневался, что это поможет.

* * *

На следующий день «Переправа Харона. Чай и выпечка» открылась в обычное время.

Люди приходили, как и всегда. Они улыбались и смеялись, пили свой чай и ели свои булочки и маффины. Они сидели на своих стульях, медленно просыпаясь, готовые начать новый день в этом городке в горах.

Они не были способны видеть расхаживающего по лавке очень сердитого человека, который то и дело останавливался, чтобы накричать на них. Женщина вытирала рот салфеткой, не подозревая, что Алан вопит ей в ухо. Ребенок со взбитыми сливками на носу не знал, что за его спиной с перекошенным от ярости лицом стоит Алан.

– Может, следует закрыть лавку, – пробормотал Уоллес, глядя в окошко на кухне.

У Мэй под глазами были темные круги. Ей и Хьюго не удалось уснуть, потому что Алан бушевал всю ночь.

– Он не причинит никому вреда, – спокойно сказала она. – Так что какой смысл?

– Я могу передвигать стулья. Могу разбивать лампочки. А я не был и наполовину так зол, как он. Вы действительно собираетесь так рисковать?

Она вздохнула:

– Хьюго знает, что делает. Он не допустит ничего плохого.

Хьюго стоял за стойкой с натянутой улыбкой на лице. Он приветствовал каждого посетителя так, будто тот был его давно потерянным другом, но было в этой приветливости что-то искусственное, чего большинство людей не понимали. Разве что одна пожилая женщина сказала ему, что он должен беречь себя.

– Тебе нужно отдохнуть, – заботливо сказала она. – Ты выглядишь усталым.

– Отдохну, – пообещал Хьюго, глядя на Алана, безуспешно пытающегося опрокинуть столик.

И только когда Алан направился к Нельсону, Уоллес впервые за все утро вышел из кухни в чайную лавку.

– Привет, – сказал он. – Привет, Алан.

Алан повернулся к нему, его глаза сверкали.

– Что? Что, черт возьми, тебе от меня надо?

Уоллес и сам этого не знал. Он хотел лишь защитить от Алана Нельсона. Он не думал, что Алан способен причинить ему вред, но рисковать не хотел. Хьюго пошел было к ним, но Уоллес отрицательно покачал головой, молча умоляя его отступить. Он не мог вынести мысли о том, что Хьюго может снова пострадать.

Уоллес снова повернулся к Алану:

– Прекрати.

Это ошарашило Алана, его ярость слегка поутихла.

– Что?

– Хватит, тебе говорю, – твердо повторил Уоллес. – Не знаю, осознаешь ли ты, что делаешь, но неужели тебе от этого становится легче?

– Да что ты в этом понимаешь?

– Я как ты, – быстро сказал Уоллес, хотя это и казалось ему ложью. – Я мертв и потому знаю, что говорю. – Он сам себе ни секунды не верил, но если ему поверит Алан, значит, он все делает правильно.

Алан остановился и прищурился.

– Тогда помоги мне как-нибудь. Не знаю, что такое случилось прошлым вечером, но мы не можем оставаться здесь, взаперти. Я хочу домой. У меня своя жизнь. Я должен…

– У тебя есть выбор. Ты можешь либо остаться здесь, в этом доме, либо попросить Хьюго отвести тебя наверх и пройти там через дверь.

– А мне кажется, у меня есть еще одна возможность. Нужно понять, как выбраться отсюда. И идти вперед до тех пор, пока я не освобожусь от всего этого.

Уоллес, немного помолчав, сказал:

– Никто здесь не стремится причинить тебе вред. Они не такие. Это перевалочный пункт. Остановка на одинаковом для всех пути.

Алан помотал головой:

– Ты хочешь остаться здесь? Прекрасно. Мне плевать на тебя. Если старый ублюдок хочет того же, то пусть его. А я не хочу. Я не просил…

– Никто не хочет, – выпалил Уоллес. – Думаешь, кому-то из нас просто? Ты умер. Я даже думать не желаю о том, что ты чувствуешь. Но это не значит, что ты можешь вести себя как засранец. – О, лицемерие. Уоллес мысленно скорчился, вспомнив все, что он сам наговорил и сделал Хьюго, Мэй и Нельсону, которые всего лишь хотели помочь ему. Он был стольким им обязан, но срывал на них свою злость, потому что был напуган. Какое право он имеет упрекать Алана, если сам вел себя точно так же? Ему было страшно неприятно проводить такое сравнение, но ведь это правда, верно? – Хочешь уйти? Тогда иди. Посмотрим, как далеко ты уйдешь. Может, ты окажешься дальше, чем я, но это не имеет никакого значения. Ты превратишься в ничто. И ты будешь ничем. Ты и вправду хочешь этого? – Алан начал было что-то отвечать, но Уоллес перебил его: – Вряд ли. И глубоко внутри, думаю, ты это понимаешь. Хоть раз в жизни подумай своей чертовой головой.

И с этими словами он развернулся и пошел прочь.

– Это было здорово, – пробормотал Нельсон.

Уоллес вздохнул:

– Не знаю, имел ли я право говорить ему хоть что-то из всего этого.

– Ты о чем?

– Я просто… он – это я. – Сказать такое оказалось проще, чем он ожидал. – Мне не хочется смотреть на все его выкрутасы, потому что я вижу в них себя. Черт, кто я есть? Не знаю. У меня в голове все перепуталось. Как я могу говорить ему, что он не должен быть засранцем, если сам вел себя точно так же?

– Это верно, ты был засранцем, – спокойно согласился Нельсон.

– Это отвратительно с моей стороны, – прошептал пристыженный Уоллес. – Я был напуган, больше чем когда-либо в жизни, но это меня не оправдывает. – Он покачал головой: – Мэй что-то такое сказала в мой первый вечер здесь. О том, что я должен думать, что говорю. А я этого не делал. – Он виновато посмотрел на Нельсона. – Мне очень жаль, что я так вел себя. Я не жду, что вы простите меня, но все равно я должен был попросить прощения.

Нельсон долго смотрел на него. Уоллесу очень хотелось отвести взгляд, но он не сделал этого. Наконец Нельсон произнес:

– О'кей. Я принимаю твои извинения. Мэй права. Вообще-то она почти всегда права, но тут попала в самую точку. И раз ты не безнадежен, то и Алан, наверное, тоже.

– Не знаю, достаточно ли этого.

– Может, и достаточно. Хьюго сделает все, что в его силах. А большего нельзя и желать. И я рад, что ты здесь. И, насколько я знаю, не я один.

Уоллес поднял глаза на Хьюго. Тот вручал посетителю чашку чая со все той же застывшей улыбкой на лице.

Но, похоже, интересовал его только Уоллес.

* * *

Остаток дня прошел спокойнее, чем его начало. Алан стоял у окна, игнорируя всех вокруг. Его плечи были напряжены, и он то и дело подносил руку к животу, груди или к горлу. Уоллес гадал, а не было ли у него фантомных болей. И надеялся, что нет. Он не представлял, каково это.

Когда ушел последний посетитель, Хьюго закрыл за ним дверь и перевернул табличку: теперь на ней вместо ОТКРЫТО значилось ЗАКРЫТО. Мэй прибиралась на кухне под любимую ею кошмарную музыку.

– Уоллес, – позвал Хьюго. – Можно тебя на секунду?

Уоллес с опаской посмотрел на Алана, по-прежнему стоявшего у окна.

– Все хорошо, – сказал Нельсон. – Я справлюсь с ним, если нужно будет. Может, на вид я дряхлый старик, но вполне могу надрать задницу и укокошить, кого потребуется.

И Уоллес поверил ему.

Он пошел вслед за Хьюго по коридору к задней двери. Он думал, что они, как обычно по вечерам, направятся на веранду, но Хьюго остановился в конце коридора. Он прислонился к стене и стал тереть руками лицо. Его бандана – сегодня она была ярко-оранжевой – сбилась набок. Уоллесу хотелось поправить ее. Он неожиданно для себя обнаружил, что ему хочется много чего невозможного.

Первым заговорил Хьюго:

– Несколько следующих дней все будет немного по-другому. – Тон у него был извиняющимся.

– Что ты имеешь в виду?

– Алан. Я должен помочь ему. Сделать так, чтобы он заговорил. – Он вздохнул. – Значит, по вечерам мы не сможем, как обычно, нормально с тобой разговаривать, разве что после того как…

– О нет-нет, – быстро отозвался Уоллес, хотя и почувствовал слабый укол ревности. – Я все понимаю. Он… Ты должен делать свое дело. Не беспокойся обо мне. Я понимаю, как это важно.

Хьюго выглядел огорченным.

– Ты для меня тоже важен. Не меньше, чем он.

Уоллес моргнул:

– Спасибо.

Хьюго в сердцах кивнул, глядя на пол:

– Мне не хочется, чтобы ты думал, будто это не так. Я… мне нравится разговаривать с тобой. Это одно из самых любимых моих занятий.

– О. – Кровь прилила к лицу Уоллеса. Он прочистил горло. – Я, э. Я тоже люблю общаться с тобой.

– Правда?

– Да.

– Это хорошо.

– Хорошо, – согласился Уоллес. Он не знал, что еще сказать.

Хьюго закусил нижнюю губу:

– Я веду себя так, будто знаю, что делаю. И мне нравится думать, что у меня это хорошо получается, даже если дело мне не по зубам. Каждый человек неповторим. Со смертью трудно смириться, но она будет всегда. Иногда у нас появляются люди вроде тебя, а иногда…

– Вы получаете Алана.

– Да, – с явным облегчением произнес Хьюго. – И мне приходится работать больше, но мои усилия не напрасны, если мне удается достучаться до оказавшихся здесь. Я не хочу, чтобы кто-либо из них повторил ошибку Камерона. Не хочу, чтобы они думали, будто им не на что надеяться. Что им ничего больше не остается.

– Он… – Уоллес не был уверен, что понимает Хьюго. Все это казалось очень сложным. Но он все-таки продрался к правде: – Он покончил с собой.

Хьюго моргнул:

– Что? Как ты узнал?

У них не было времени на разговор о том, что произошло в чайном саду. О том, что Уоллес увидел. Что почувствовал. О том, что Камерон показал ему.

– Я увидел это, когда Камерон дотронулся до меня. Это было похоже на звезды. Частицы его. Вспышки. Воспоминания. Я переживал его счастье, и его горе, и все промежуточные состояния. И какая-то его часть понимала, что я вижу все это.

Хьюго привалился к стене, будто ноги у него подкосились.

– О боже. Это не… Руководитель сказал… – Он повесил голову. – Он что… лгал мне?

– Не знаю, – быстро ответил Уоллес. – Не знаю, почему он так тебе говорил, но… – Он старался подобрать нужные слова: – Но что, если они не такие безвозвратно пропавшие, как ты считаешь? Что, если какая-то их часть все еще остается здесь?

– Тогда это означает… Я не знаю, что это означает. – Хьюго поднял голову, глаза у него были печальны, уголки губ опущены. – Я так старался достучаться до него, дать ему понять, что его смерть не определяет его дальнейшую судьбу. Что ему невозможно больше причинить боль.

– Он потерял одного человека, – прошептал Уоллес. – Солнечного мужчину.

– Знаю. И что бы я ему ни говорил, я не смог убедить его в том, что они снова обретут друг друга. – Он посмотрел на дверь в сад.

– Кто-нибудь когда-либо возвращался из состояния скорлупки?

Хьюго покачал головой:

– Я о таком не слышал. Если подобное и бывает, то очень редко. По крайней мере, так говорил мне Руководитель.

– О'кей, – произнес Уоллес. – Но если это правда, то почему их не сотни? Не тысячи? Камерон не может быть первым. Почему я не видел никого из них в городе после того, как умер?

– Не знаю. Руководитель сказал, что… теперь не имеет никакого значения, что он сказал. Если только… Уоллес. Знаешь, что это значит? – Он отделился от стены.

– Э. Нет.

– Мне надо подумать. Я не могу… у меня голова пухнет. Но спасибо тебе.

– За что?

– За то, что ты такой.

– Это не такое уж большое достоинство. – Уоллесу внезапно стало неловко. – Начать с того, что, как ты знаешь, я не был таким при жизни.

Хьюго, казалось, хотел возразить ему. Но вместо этого позвал Мэй.

Музыка на то время, что она проходила в дверь и торопливо шла по коридору, стала громче.

– Что? Что такое? На нас напали? Кому надрать задницу?

Не глядя на Уоллеса, Хьюго сказал:

– Я хочу попросить тебя об одолжении.

Мэй с удивлением переводила взгляд с одного из них на другого.

– О'кей. Каком?

– Мне нужно, чтобы ты обняла Уоллеса за меня.

Уоллес задохнулся от смущения.

– Вау, – воскликнула Мэй. – Я так рада, что прибежала сюда. – Она постучала пальцами по ладони. Крохотный огонек вспыхнул и тут же погас. – На то есть какая-то особая причина?

– Ну, я же не могу сделать этого. А хотел бы.

Мэй посомневалась, но не больше секунды. И впечатала Уоллеса в стену, вцепившись в него. Ее руки оказались у него на талии, а голова – на груди.

– Ты тоже меня обними, – потребовала она. – Странно будет, если ты не сделаешь этого. Босс приказал, надо выполнять.

– Мне и так неловко, – пробормотал Уоллес, но сделал, как она хотела. И это было очень хорошо. Лучше, чем он ожидал. Не так, как после случая с Дездемоной. На этот раз в этом было что-то большее.

– Это от Хьюго, – сказала она, что было необязательно.

– Знаю, – прошептал он.

* * *

Алан, казалось, не собирался соглашаться. Он хмурился, его руки были скрещены, словно он защищался, он явно гневался. Но при этом, похоже, слушал, что говорит ему Хьюго.

– Он достучится до него, – сказал Нельсон, глядя на внука и их нового гостя.

Уоллес не был так уверен в этом. Он верил в Хьюго, но не знал, что может учудить Алан. Ему не нравилось, что они общаются с глазу на глаз, хотя дело происходило на заднем дворе.

– А что, если у него не получится?

– Значит, не получится. И хотя в этом не будет его вины, он будет чувствовать ответственность за Алана, как чувствует ее за Камерона и Ли. Помнишь, что я тебе говорил? Он до ужаса эмпатичен, наш Хьюго.

– Она сегодня не приходила.

Нельсон понял, кого он имеет в виду.

– Она вернется. Нэнси может пропустить один-три дня, но она всегда возвращается.

– Она изменит свое мнение?

– Не знаю. Мне бы хотелось на это надеяться, но… – Он кашлянул в ладонь. – Но потеря ребенка разрушает человека.

Уоллес почувствовал себя идиотом. Разумеется, Нельсон прекрасно понимал, о чем говорит. Хьюго потерял родителей, и значит, Нельсон потерял ребенка. И он ощутил себя виноватым в том, что никогда не спрашивал его об этом.

– Кого из них?

– Сына, – ответил Нельсон. – Он был хорошим человеком. Упрямым, но хорошим. Такой серьезный маленький мальчик, но со временем он научился улыбаться. Об этом позаботилась мать Хьюго. Они были два сапога пара. Помню, как он впервые сказал нам о ней. Его глаза были как звезды. Он обожал ее. Она была чудесной женщиной, преисполненной надежды и радости. И кроме всего прочего, терпеливой и доброй. И они вложили в Хьюго все лучшее, что было в них. Я вижу их в нем постоянно.

– Хотел бы я быть знакомым с ними, – сказал Уоллес, глядя, как Алан идет вслед за Хьюго по длинному коридору к веранде. Аполлон уже лаял откуда-то снаружи.

– Ты бы им понравился. Конечно, они стали бы вешать тебе лапшу на уши, но ты бы быстро раскусил их. – Он улыбнулся сам себе. – Не могу дождаться, когда снова увижу их. Я обниму сына и скажу, что горжусь им. Нам кажется, у нас в запасе немало времени, но, на самом-то деле, его вечно не хватает на такие вот вещи. – Его взгляд стал лукавым. – Тебе бы следовало запомнить это.

– Понятия не имею, о чем ты.

Нельсон хихикнул:

– Еще бы. – Он посерьезнел. – Есть что-то в твоем прошлом, о чем ты хотел бы рассказать кому-то, если бы мог?

– Меня никто не стал бы слушать.

Нельсон медленно покачал головой:

– Ни секунды этому не верю.

* * *

Первым в дом вернулся Алан. Он выглядел ошеломленным. Испуганным. С его появлением в лавке, казалось, стало труднее дышать, и она сама будто уменьшилась в размерах, словно стены начали сдвигаться. Уоллес не знал, было это игрой его воображения, или же нечто такое действительно исходило от Алана. Он перевернул еще один стул и пристроил его на столик. Ему было почти жалко Алана. Оказывается, эмпатия – это не всегда приятно.

Мэй с метлой в руках остановилась рядом с ним.

– Все хорошо? – спросила она.

Алан не обратил на нее внимания. Он смотрел на Уоллеса с отвисшей от удивления челюстью. Уоллесу это не понравилось.

– Что?

– Стул. Как ты это делаешь?

Уоллес моргнул:

– О, э. Практика, наверное. Это не так сложно, как кажется, если приноровиться. Просто нужно время, чтобы научиться сосредотачиваться…

– Ты должен показать мне, как это делается.

Это, конечно же, не показалось Уоллесу хорошей идеей. В его голове пронеслись картины хаоса. Он представил, как завопили бы посетители, если бы вокруг них стали летать стулья, брошенные невидимой рукой.

– На это уйдет много времени, больше, наверное, чем ты…

– Я способный, – настаивал Алан. – Насколько это сложно?

Мэй прислонила метлу к стойке, посмотрела на них и пошла к веранде.

– Ну, – сказал Уоллес. – Я… не знаю толком, с чего начать.

– Я знаю, – сказал Нельсон из своего кресла. – Научил его всему, что он знает.

Алан был поражен:

– Вы? Серьезно? Вы.

– Серьезно, – сухо отозвался Нельсон. – Но ты не обязан верить мне на слово. На самом деле ты с таким-то отношением к делу вряд ли веришь хоть кому-то.

– Вы мне не нужны, – выпалил Алан. – Уоллес сам покажет мне все, что нужно. Правда, Уоллес?

Уоллес отрицательно покачал головой:

– Не-а. Нельсон у нас специалист. Если хочешь научиться чему-то, придется пройти через его руки.

– Он слишком стар, чтобы…

Нельсон исчез из своего кресла.

Алан заткнулся.

И был сбит с ног тростью появившегося у него за спиной Нельсона. Он неуклюже упал на спину, лампочки в светильниках коротко вспыхнули.

– Я не настолько стар, чтобы не суметь научить тебя парочке трюков, наглый мальчишка, – холодно произнес Нельсон. – И если ты понимаешь свою выгоду, то прикусишь язык, пока я не показал тебе, на что действительно способен. – И он направился к своему креслу, но сначала подмигнул ошарашенному Уоллесу.

– Нет, подождите, – воззвал к нему Алан, с трудом поднимаясь с пола. – Я… – Он стиснул зубы. – Я буду слушаться.

Нельсон критически оглядел его:

– Поверю, только когда увижу собственными глазами. Твоя первая задача – сидеть, где сидишь, и молчать. Если услышу, что ты хотя бы пикнешь, прежде чем я разрешу тебе снова заговорить, то не буду ничему тебя учить.

– Но…

– Хватит. Трендеть.

Алан поспешил захлопнуть рот, хотя, казалось, был в ярости.

– Иди и проверь, как они там, – сказал Нельсон Уоллесу, опустившись в кресло. – Я здесь справлюсь.

И Уоллес поверил ему на слово. Он хорошо знал, как болезненны его удары тростью.

И припустив по коридору, обернулся всего один раз.

Алан не шевелился.

Может, он, в конце концов, действительно будет слушаться.

* * *

…и ты не должен терпеть такого отношения к себе, – горячо говорила Мэй вышедшему на прохладный вечерний воздух Хьюго. – Мне плевать, кем он там себя считает, но никто не смеет разговаривать с тобой в подобном тоне. Пошел он на хрен.

Хьюго криво усмехнулся:

– Спасибо, Мэй. Как всегда режешь правду-матку.

– То, что он зол и напуган, не дает ему права быть сволочью. Скажи ему, Уоллес.

– Ну, – отозвался тот. – Не мне судить, учитывая, каким козлом я был.

Мэй фыркнула:

– Был? Как мило. – А потом спросила: – Ты оставил Нельсона наедине с ним?

Уоллес поднял руки:

– Думаю, тебе не стоит волноваться по этому поводу. Нельсон уже поставил его на место.

Хьюго застонал:

– Что там еще выкинул дедушка?

– Ну… это было что-то вроде призрачного карате?

Мэй рассмеялась:

– Ох, и я пропустила такое? Надо пойти и посмотреть, а не проделает ли он это еще раз. А ты все понял, Уоллес, да? – Она, не дожидаясь ответа, встала на цыпочки, поцеловала Хьюго в щеку и пошла в дом. Уоллес услышал, как она зовет Нельсона, и дверь за ней закрылась.

– Заноза в заднице, – пробормотал Хьюго.

Уоллес шагнул к нему.

– Кто? Нельсон или Мэй?

– Да, – ответил Хьюго и зевнул так, что у него хрустнула челюсть.

– Тебе нужно в постель, – сказал Уоллес. – Отдохни немного. Думаю, сегодня ночью он будет вести себя потише. – Если повезет, Нельсон убедит его не буянить хотя бы несколько часов.

– Да. Просто… мне надо было немного проветрить мозги.

– Как все прошло?

Хьюго начал было пожимать плечами, но передумал и ответил:

– Более-менее.

– Это хорошо, да?

– Он злится. И я понимаю его. Действительно понимаю. И как бы мне ни хотелось, я не могу повлиять на него. Такова его природа. Лучшее, что я могу сделать, – это убедить его: так не будет продолжаться вечно.

– Думаешь, он прислушается к тебе?

– Надеюсь, – устало улыбнулся Хьюго. – Еще рано говорить об этом. Но если дело начнет выходить из-под контроля… – На его лице появилось какое-то сложное выражение. – Ну, давай скажем, что лучше бы по возможности не доводить дело до этого.

– Руководитель.

– Да.

– Он тебе не нравится.

Хьюго посмотрел в темноту.

– Он и не пытается кому-либо понравиться. Его волнует только, сделана работа или нет, ничего больше не имеет значения. Я не то чтобы противоречу сам себе, но…

– Он пугает тебя, – неожиданно догадался Уоллес.

– Он – космическое явление, имеющее отношение к смерти, – сухо ответил Хьюго. – Разумеется, я боюсь его. Его все боятся. В этом вся его суть.

– И все же ты согласился, когда он предложил тебе работу.

Хьюго покачал головой:

– Это здесь ни при чем. Я принял его предложение, потому что хотел этого. А как я мог не хотеть? Ведь речь шла о помощи людям в те моменты, когда они больше всего нуждаются в этом, когда решают, что все потеряно. Конечно, я согласился.

– Как Иисус, – торжественно проговорил Уоллес. – Прямо-таки комплекс спасителя.

Хьюго расхохотался:

– Да-да. Ты попал в яблочко, Уоллес. – Он снова стал серьезным: – А теперь оказывается, что он лжец, учитывая то, что он говорил о скорлупках. И это пугает меня еще больше. И я начинаю гадать, а что еще он скрыл от меня.

– Ты до чего-нибудь додумался?

– Нет, все еще думаю. И пойму. Только не сейчас, а позже.

Они помолчали, облокотившись о перила.

– Думаю, он прислушается ко мне, – наконец сказал Хьюго. – Я об Алане. Мне надо быть осторожным с ним. Сейчас он очень слаб. Но я знаю, что могу убедить его. Просто надо дать ему время. А когда ему станет лучше и я помогу ему совершить переход, мы вернемся к нашей нормальной жизни. – Он потянулся к Уоллесу, но остановился и согнул пальцы.

– Да, – согласился Уоллес. – К нормальной.

– Это не… Я все время забываю. – Брови Хьюго нахмурились, лицо осунулось, он тяжело дышал. – Забываю, что ты…

– Понятно.

Лицо Хьюго перекосилось.

– Я все время забываю. Мне кажется, ты… – Он покачал головой и направился к двери, посвистев Аполлону, лаявшему где-то в саду.

Уоллес произнес:

– Хьюго.

Он остановился, но не обернулся.

Уоллес посмотрел на звезды.

Есть что-то в твоем прошлом, о чем ты хотел бы рассказать кому-то, если бы мог?

Он проговорил:

– Если бы все было иначе, если бы я был мной, а ты – тобой… как считаешь, ты мог бы относиться ко мне как к кому-то, кого бы смог…

Он не думал, что Хьюго ответит. А просто уйдет, не сказав ни слова, оставив чувствующего себя дураком Уоллеса в одиночестве.

Хьюго поступил по-другому.

Он сказал:

– Да. – И вошел в дом.

Уоллес смотрел ему вслед, пылая, как солнце.

Глава 16

– Ты уверен? – пробормотал Уоллес, с опаской глядя на Алана. Шел третий день с момента прибытия нового гостя, а Уоллес так и не понял, что он из себя представляет. С тех пор как Нельсон опрокинул его на спину, он… ну, не то чтобы изменился, но взял в обыкновение наблюдать за каждым их шагом. И хотя он не забрасывал их вопросами, у Уоллеса было такое чувство, будто он впитывает в себя окружающее, походя если не на загнанного в угол зверя, но на кого-то в этом роде. Особенно нервировало то, что он не отрывал глаз от Уоллеса, когда тот каждое утро снимал стулья со столиков, готовя лавку к предстоящему дню. Берясь за очередной стул, Уоллес чувствовал на себе взгляд Алана. И у него по коже бежали мурашки.

– Не могу представить, каково ему приходится. – Нельсон сказал это тихо на случай, если Алан пытался подслушать, о чем они говорят. – Понимаю, он слегка ерепенится…

– Не бойся перестараться. Не отступай.

– …но жертвам убийств труднее осознать, что их жизнь кончена. – Нельсон покачал головой: – Он умер не потому, что таков был его выбор, или не потому, что тело подвело его, а потому что кто-то посторонний забрал у него жизнь. Он подвергся насилию. И мы должны действовать осторожно, особенно Хьюго.

Уоллес поставил на пол последний стул, прислушиваясь к тому, как Мэй во все горло распевает на кухне. Хьюго расхаживал туда-сюда по лавке. Уоллес чувствовал себя неловко. У них не было возможности поговорить с того самого вечера на веранде, к тому же Уоллес сомневался, что им есть что еще сказать друг другу. Хьюго надо было сосредоточиться на Алане. А Уоллес был мертвым. И ничто не могло изменить этого. Уоллесу было бы странно надеяться на что-то, и он все время напоминал себе об этом. Любые заявления бесполезны перед лицом жизни и смерти.

Уоллес никогда не любил вопросов, начинающихся со слов что, если.

Но проблема заключалась в том, что ему становилось все труднее думать о чем-либо, кроме «что, если».

И это было опасно. Уоллес сидел у огня, едва прислушиваясь к тому, как Нельсон, обращаясь к Алану, говорит, что прежде чем хотя бы подумать о том, чтобы сделать нечто из того, на что способны он и Уоллес, нужно очистить голову и сосредоточиться. Уоллес уносился мыслями далеко прочь. Солнечный день. Он оказался в каком-то крошечном городке и заблудился в нем. Ему нужно было остановиться и выяснить, где же он находится. Рядом с дорогой он увидел забавный указатель, рекламирующий какое-то заведение под названием ПЕРЕПРАВА ХАРОНА. ЧАЙ И ВЫПЕЧКА. Он двигался вперед по грунтовой дороге. Иногда ехал на машине. Иногда шел пешком. Но всегда придерживаясь одного и того же направления. Он дошел до какого-то дома в конце дороги и удивился, что подобное сооружение еще не рухнуло. Он вошел в дверь.

За стойкой стоял мужчина с яркой банданой на голове и тихой улыбкой на лице.

Дальше бывало по-разному. Человек за прилавком мог улыбнуться ему и сказать: «Привет. Я тебя ждал. Меня зовут Хьюго, а тебя как?» Или же Хьюго уже было известно его имя (откуда, не имело никакого значения: мечты, подобные этой, не подчинены логике), и он говорил: «Уоллес, я так рад, что ты здесь. Наверное, ты хочешь мятного чаю».

«Да, – отвечал Уоллес. – Это было бы замечательно. Спасибо».

И Хьюго наливал чашку чая ему, а потом себе. Они относили чашки на веранду и облокачивались на перила. В одном из вариантов этой фантазии они вообще не разговаривали. Они пили чай и просто… существовали рядом друг с другом.

Но были и другие версии этой истории.

Хьюго спрашивал: «Ты надолго?»

И Уоллес отвечал: «Сам не знаю. Я еще не думал об этом. Не знаю даже, как очутился здесь. Я заблудился. Смешно, правда?»

«Смешно. – Хьюго смотрел на него и тихо улыбался. – Может, это судьба. Может, ты и должен был оказаться именно здесь».

И Уоллес не знал, что ответить тому Хьюго, у которого не было груза смерти на плечах. У Уоллеса же текла по венам кровь. К его лицу приливал жар, и он опускал взгляд на чашку с чаем, бормоча себе под нос, что вообще-то не верит в судьбу.

Хьюго смеялся:

«Вот и славно. Я верю в нее за нас двоих. Пей чай, пока не остыл».

Он вздрогнул, потому что Нельсон щелкнул пальцами в нескольких дюймах от его лица.

– Что такое?

На лице Нельсона было написано любопытство:

– Ты где?

– Нигде, – ответил Уоллес, его лицо пылало.

– Хочешь обсудить то, что у тебя на уме?

– Понятия не имею, о чем ты.

Нельсон вздохнул:

– Я не знаю, какой вариант хуже: если ты сам в это веришь или же если не веришь и, тем не менее, отвечаешь мне вот так.

– Это не имеет значения.

Нельсон печально улыбнулся:

– Да, пожалуй, не имеет.

* * *

День шел своим чередом, разве что наплыв посетителей чайной лавки был немного больше обычного. И не то чтобы присутствие Алана как-то угрожало привычному распорядку. Не угрожало. На самом-то деле он вообще едва говорил. Слонялся по лавке, как и днем раньше, прислушивался к разговорам и изучал людей. Иногда он склонялся над ними, так что кончик его носа оказывался в нескольких футах от них. Никто не понимал, что происходит что-то необычное, и это не злило Алана, а напротив, он казался довольным, и, наверное, именно это и должно было настораживать. Он искрился почти детской радостью, и его улыбка впервые с того времени, как он прибыл в лавку, казалась искренней. Уоллес видел перед собой этого человека таким, каким он, вероятно, был до того, как что-то привело его в тот переулок.

– Я вспоминаю свое детство, – сказал Алан Нельсону. – Когда мне хотелось быть супергероем и я мечтал о глазах-лазерах или о способности летать. Мне всегда хотелось уметь становиться невидимым.

– Почему? – поинтересовался Нельсон.

Алан пожал плечами:

– Потому что, если люди не видят тебя, они не знают, чем ты занимаешься, и ты можешь выходить сухим из воды.

А на третий день после прихода Алана в «Переправу Харона» там объявилась Нэнси.

Она, как обычно, вошла в дверь, ее губы были плотно сжаты, под глазами виднелись похожие на синяки круги. Она прошла к своему обычному столику и села, ни с кем не заговорив, хотя некоторые посетители чайной лавки приветствовали ее кивками.

Хьюго пошел в кухню, и не успела дверь перестать раскачиваться туда-сюда, как она опять отворилась, и из нее вышла Мэй и встала за кассу.

– Бедняжка, – пробормотал сидящий в кресле Нельсон. – Она все еще не может заснуть. Трудно сказать, сколько еще она выдержит. Мне бы очень хотелось как-то помочь ей.

– Главное – не подпускать к ней Дездемону, – проговорил Уоллес. – Поверить не могу, что она…

– Кто это?

Они повернулись и посмотрели на Алана. Тот стоял посреди лавки рядом со столиком, за которым сидели люди примерно его возраста. Он вертелся вокруг них с самого их прихода. Теперь же он замер на месте, устремив взгляд на столик у окна и сидящую за ним женщину.

Он шагнул было к ней, но тут Уоллес подошел к нему, не успев осознать, что, собственно говоря, делает. Алан моргнул, его рука была прижата к груди. Он нахмурился, а Уоллес отвел его руку в сторону.

– Что ты делаешь?

– Оставь ее в покое, – холодно произнес Уоллес. – Мне без разницы, как ты ведешь себя с другими, но от нее держись подальше.

Глаза Алана сузились:

– Почему? – Он посмотрел через плечо Уоллеса, а потом перевел взгляд обратно на него. – Она же не видит меня. Так кому какое дело? – Он начал обходить Уоллеса, но тот схватил его за кисть.

– Она табу.

Алан выдернул руку.

– Ты же чувствуешь это, да? Она… словно маяк. Она горит. Что с ней не так?

Уоллес чуть было не выпалил, что это не его дело. Но перестроился в самый последний момент, решив воззвать к человечности Алана, хотя такая идея казалась странной и смехотворной.

– Она горюет. Ее дочь болела и умерла. Это было… тяжело. Детали не имеют значения. Она приходит сюда, потому что не знает, куда еще пойти. Хьюго садится рядом с ней, и мы оставляем их вдвоем.

И он был приятно удивлен, когда Алан медленно кивнул:

– Она потерялась.

– Да, – сказал Уоллес. – И мы не можем облегчить ее состояние. Мне совершенно безразлично, к кому еще ты пристаешь, но оставь Нэнси в покое. Ты же не хочешь как-то навредить ей.

– Навредить, – повторил Алан. – Ты считаешь, я из тех, кто способен навредить? – Он наклонил голову набок. – Она приходит сюда, потому что знает, что Хьюго помог ее дочери совершить переход? Хьюго сам рассказал ей об этом?

– Нет, – ответил Уоллес. – Он ей этого не говорил. Ему это запрещено. Это одно из правил работы перевозчика.

– Но он же на самом деле помог ее девочке перейти, – возразил Алан. – И каким-то образом ей стало известно об этом, иначе ее бы здесь не было. Получается, Хьюго врет ей? И если какая-то часть ее знает, значит, она не такая, как все. Может, она способна видеть нас. Вдруг она может видеть меня?

Он хотел было подойти ближе к Нэнси, но Уоллес встал перед ним.

– Нет, не может. А если бы даже и могла, то не надо заставлять ее проходить через это. Я не знаю, каково тебе приходится. И никогда не пойму, что ты чувствовал, когда с тобой случилось то, что случилось. Но не надо использовать ее для того, чтобы сделать лучше себе. Алан открыл было рот, чтобы ответить, но тут из двери в кухню вышел Хьюго. Вокруг шумела чайная лавка, но Хьюго смотрел на Уоллеса и Алана, в руках у него был поднос. Мэй встала на цыпочки и что-то прошептала ему на ухо. Он никак на это не отреагировал. Она тоже посмотрела на них, и если бы Уоллес не знал Мэй, то безразличное выражение ее лица ни о чем не сказало бы ему. Но он ее знал и понимал, что ей сейчас паршиво.

Хьюго обогнул стойку с застывшей улыбкой на лице. Он кивал всем, кто здоровался с ним. Проходя мимо Уоллеса и Алана, он сказал уголком рта:

– Пожалуйста, не подходите к ней.

И не останавливаясь, пошел дальше.

Хьюго поставил поднос на столик, Нэнси смотрела в окно. Она будто не заметила, что он налил ей чай в чашку и сел напротив, положив, как обычно, руки на стол.

Алан наблюдал за ними и ждал.

Но больше ничего не происходило, и он спросил:

– Что он делает?

– Просто сидит с ней, – ответил Уоллес, мечтая о том, чтобы Алан отстал от всех них. – Ждет, когда она будет готова поговорить. Иногда лучший способ помочь кому-либо – это молчать вместе с ним.

– Чушь собачья, – пробормотал Алан. Он скрестил руки на груди и посмотрел на Хьюго. – Он как-то напортачил? Он излучает чувство вины. Что он натворил?

– Если он захочет поведать тебе об этом, то поведает. Это не твое дело.

И, чудо из чудес, Алан, казалось, прислушался к нему. Он поднял руки вверх, а потом направился на противоположную сторону лавки к столику, за которым сидело несколько женщин.

Уоллес с облегчением вздохнул и оглянулся на Мэй.

Она кивнула ему и закатила глаза.

– Да уж, – сказал он. – Ну и молодежь пошла.

Она кашлянула в ладонь, но он успел заметить, что она улыбается.

Этим и должно было все кончиться.

Нэнси сидела и молчала. Хьюго ждал и не подталкивал ее к разговору. Чашка перед ней оставалась нетронутой. Спустя час (а может, и два) она встанет, так что стул с шумом пройдется по полу, и Хьюго скажет ей, что обязательно будет здесь, когда она окажется готова поговорить.

А потом она уйдет. И, возможно, придет сюда завтра или послезавтра, а может, пропустит день-два.

Нэнси сидела за столиком. Хьюго сидел напротив нее. Спустя час она встала.

Хьюго сказал:

– Я буду здесь. Всегда. Когда бы вы ни оказались готовы. Я буду здесь.

Она направилась к двери.

Конец.

Вот только Алан внезапно крикнул:

– Нэнси!

Лампочки в светильниках вспыхнули. Нэнси остановилась, ее рука лежала на дверной ручке.

– Нэнси! – снова крикнул Алан, и Уоллес замер на месте.

Нэнси, нахмурившись, повернулась на звук голоса Алана.

Алан прыгал вверх-вниз посреди чайной лавки, бешено размахивая руками, и снова и снова выкрикивал ее имя. Столики по обе стороны от него пришли в движение, словно кто-то налетел на них, чай выплеснулся из чашек, маффины полетели на пол.

– Какого черта? – спросил мужчина, глядя на свой столик. – Ты чувствуешь?

– Да, – ответила его спутница, молодая женщина с цвета розовой жвачки блеском на губах. – Потряхивает, верно? Почти как…

Столик снова подпрыгнул, когда Алан шагнул к Нэнси.

Пальцы Нэнси вцепились в ручку двери, так что побелели костяшки.

– Кто здесь? – спросила она, и все обернулись на звук ее голоса.

– Да, – пыхтел Алан. – Да. Здесь я. О боже, я здесь. Послушайте меня, вам нужно…

Уоллес действовал, не раздумывая.

Только что он был неподвижным чайным кустом. А в следующее мгновение опять стоял перед Аланом и зажимал ему рот ладонью, так что зубы последнего скребли его ладонь.

– Прекрати, – прошипел он.

Алан боролся с ним, старался отпихнуть. Но Уоллес был крупнее, и хотя был худ как щепка, крепко держал его. Глаза Алана яростно сверкали поверх руки Уоллеса.

– С вами все хорошо? – спросила у Нэнси какая-то женщина, поворачиваясь на стуле и глядя на нее.

Нэнси не удостоила ее взглядом. Она продолжала смотреть в направлении Уоллеса и Алана, но по ней не было понятно, видит она их или нет. Она открыла было рот, словно собиралась что-то сказать, но потом покачала головой, прошла в дверь, и та захлопнулась за ней.

Алан продолжал вопить в затыкающую ему рот ладонь, а потом что было сил оттолкнул Уоллеса. Уоллес попятился и задел стул. Ножки стула прошлись по полу, и сидящий на нем мужчина дико огляделся по сторонам.

– Она услышала меня, – прорычал Алан. – Она услышала меня. Она может… – Не закончив фразы, он поспешил к двери.

Хьюго сказал:

– Если вы выйдете за дверь, то потеряете себя. И я не смогу вернуть вас в прежнее состояние.

Алан остановился, его грудь вздымалась.

Тишина заполнила все уголки и закоулки «Переправы Харона». Все медленно обернулись и уставились на Хьюго. Нельсон застонал, спрятав лицо в ладонях, Аполлон рычал на Алана.

– Верно! – радостно сказала Мэй. – Потому что если ты не допьешь чай, то остаток дня проведешь, переживая из-за своей потери. И мы не знаем, как можно будет исправить это, потому что нет ничего хуже остывшего и подогретого чая. Правильно я говорю, Хьюго?

Хьюго не ответил. Он не мигая смотрел на Алана.

– Ради всего святого, услышь его, – раздраженно проговорил Нельсон. – Я понимаю, со здравым смыслом ты не в ладу, но не будь идиотом. Тебе объяснили, что с тобой станется, если ты уйдешь. Тебе оно надо? Прекрасно. Иди. Но не жди, что кто-нибудь из нас примчится тебе на помощь.

Плечи Алана были выпрямлены и напряжены. Горло двигалось, словно он усиленно сглатывал, глаза были влажными и потерянными.

– Она слышала меня, – прошептал он.

– Послушайте! – громко возвестила Мэй. – Я вспомнила вдруг, что сегодня Национальный день бесплатного чая и булочек. И нам нужно отпраздновать его. Если кто хочет чашку чая или булочку за просто так, пусть подойдет ко мне, и я это устрою.

Тут почти все двинулись к стойке, и стулья заскрипели по полу. Что лучше: продолжать таращиться на странного владельца «Переправы Харона» или получить что-то задаром? Выбор был очевиден.

Наконец Алан сдался, хотя Уоллес по-прежнему чувствовал его гнев и отчаяние. Он развернулся, пошел в дальний угол лавки и встал там, прижав лоб к стене и дрожа.

– Оставьте его, – тихо сказал Нельсон. – Думаю, он скоро поймет, что все это значит. Дайте ему время. Он придет в себя. Я просто знаю это.

Нельсон оказался не прав.

* * *

Остаток дня прошел словно в тумане.

Алан так и стоял в углу. Он молчал. Нельсон оставил его в покое.

Мэй стояла за кассой, ее руки были сложены на груди, она наблюдала за происходящим, не прекращая этого занятия, когда кто-то подходил к стойке и что-то заказывал. Она улыбалась, но ее улыбка была принужденной и слабой.

Нельсон сидел в своем кресле с тростью на коленях, закрыв глаза и запрокинув голову.

Хьюго исчез на кухне, Аполлон потрусил следом, тихонько поскуливая. Уоллесу хотелось пойти за ними, но он не смог стронуться с места, его мозг лихорадочно работал.

Она услышала меня. Она услышала меня. Так сказал Алан.

И он был прав. Уоллес мог убедиться в этом своими собственными глазами. Он не понимал, что ему делать с этим знанием, если вообще с ним надо было что-то делать.

Значило ли это что-нибудь?

Ему была ненавистна собственная зацикленность на этих вопросах и то, что это обстоятельство почти что вселяло в него надежду. Мэй говорила ему, что Нэнси в чем-то похожа на нее, хотя и не слишком. И он не знал, имеет ли это отношение к смерти ее дочери – ее горе могло вызвать к жизни экстраординарные способности, – или же она всегда была такой. А темная сторона его натуры гадала, можно ли как-то воспользоваться этим для того, чтобы его увидели, и услышали, и…

Он, ужаснувшись, оборвал свои мысли.

Нет.

Он не был… он никогда не сделает ничего подобного. Он не такой, как Алан. По крайней мере теперь.

Так ведь?

Он повернулся к кухне.

Мэй следила за каждым его движением, пробивая чек молодой паре: их лица сияли, парень улыбался своей девушке.

– Это наше второе свидание, – сказал он, и его голос был полон благоговения.

– Нет, третье, – возразила девушка, стукнув его по плечу. – Тот раз в продуктовом магазине тоже считается.

– О, – улыбнулся парень. – Тогда третье.

Уоллес прошел на пустую кухню.

Он хмурился. Куда они подевались? Он не слышал, чтобы заработал скутер, так что Хьюго вряд ли уехал. А даже если и уехал, Аполлон не мог побежать за ним. Они должны быть где-то здесь.

Уоллес заглянул на веранду. Весенний воздух еще был прохладным, хотя чайные кусты и лес за лавкой казались более яркими, чем когда-либо со времени прихода Уоллеса. Интересно, как выглядит это место в разгар лета? Оно должно быть зеленым, предположил он, таким зеленым, что его можно попробовать на вкус. До сего момента он не понимал, что ему отчаянно хочется увидеть это. Мир на пределами «Переправы Харона» жил своей жизнью.

А потом он увидел на веранде Хьюго: тот сидел, прислонившись спиной к перилам.

Аполлон пристроился у его ног. Уши пса стояли торчком, голова была поднята, он медленно моргал, глядя на Хьюго.

Хьюго казался мокрым от пота, его дыхание было прерывистым.

Уоллес, встревожившись, поспешил выйти на веранду.

Хьюго не открыл глаз, когда Уоллес медленно приблизился, оставшись на некотором от него расстоянии. Казалось, он старается привести себя в чувство, вдыхая через нос и выдыхая ртом. Его бандана – сегодня фиолетовая с желтыми звездочками – сидела на голове криво.

Аполлон повернул голову, посмотрел на Уоллеса и снова заскулил.

– Все в порядке, – сказал ему Уоллес. – Все хорошо.

Он вышел на середину веранды, по-прежнему сохраняя дистанцию между собой и Хьюго.

Он ждал.

Ждать пришлось долго, но Уоллес не торопил события. Он не станет делать этого. Только не сейчас, когда Хьюго в таком вот состоянии. Это не поможет. И он сидел опустив голову, постукивал пальцами по доскам под ним, и эти тихие звуки давали Хьюго понять, что он здесь. Тук. Тук. Тук. Тихое, ненавязчивое, но напоминание. Тук. Тук. Тук. Ты не один. Я здесь. Вдох. Выдох. Он знал, что это было. Он уже видел такое прежде.

Хьюго по-прежнему дышал прерывисто, его грудь поднималась и опускалась, лицо было перекошенным, взгляд рассредоточенным, туманным. И Уоллес не двигался, не пытался заговорить с ним. Он продолжал стучать по доскам ритмично, словно метроном.

Наконец Хьюго заговорил.

– Со мной все хорошо, – хрипло сказал он.

– О'кей, – легко отозвался Уоллес. – Но если и нет, то это все равно нормально. Он помолчал. – Панические атаки – не шутка.

Хьюго открыл глаза, они у него были стеклянными и влажными. Он провел ладонью по лицу и тихо застонал.

– И это слабо сказано. А как ты понял… – Он взмахом руки показал на Уоллеса и на расстояние между ними.

– Они были у Наоми в молодости.

– У твоей жены?

– Бывшей жены, – машинально уточнил Уоллес. – Она… Я не понимал, что это такое, не понимал, что могло вызвать их. Она объясняла мне, но вряд ли я особо вслушивался в ее слова. Такие припадки случались у нее довольно редко, но когда ее накрывало, это было ужасно. Я старался помочь ей, старался объяснить, что надо просто глубоко дышать и постараться успокоиться, а она… – Он покачал головой. – Она говорила, что в нее будто вцепляется дюжина рук и душит ее. Сжимает ей легкие. Панические атаки совершенно иррациональны, говорила она. Хаотичны. Словно ее тело восставало против нее. А я все же считал, что она могла справиться с ними, если бы действительно хотела этого.

– Если бы только это помогало.

– Знаю, – просто сказал Уоллес. А потом: – Аполлон помогает.

Аполлон, услышав свое имя, постучал по полу хвостом.

– Да, – согласился Хьюго. Он выглядел изможденным. – Хотя он и увиливал от обучения на служебную собаку, но понимает, что к чему. Мне стало хуже после… После всего. Я не знал, как остановить их. Не знал, как бороться с ними. Не мог даже найти нужных слов, чтобы объяснить, на что они похожи. Думаю, наиболее близкое тут слово – это «хаотичность». Тревога – это… предательство, мой мозг и тело работают против меня. – Он слабо улыбнулся: – Аполлон – хороший мальчик. Он знает, что надо делать.

– Я могу вернуться в дом, – предложил Уоллес. – Если ты хочешь побыть один. Некоторые предпочитают это, хотя Наоми хотела, чтобы я оставался с ней. Не дотрагивался бы до нее, но был бы рядом, чтобы она знала, что не одна. И я стучал пальцами по стене или по полу, чтобы, не говоря ни слова, дать ей знать, что я здесь. Кажется, ей это помогало, и потому я попробовал то же самое и с тобой.

– Ты все сделал правильно. – Хьюго снова закрыл глаза. – Это тяжело.

– Что?

Хьюго пожал плечами:

– Это. Все.

– Это…

– Слишком расплывчато?

– Я собирался ответить «всеобъемлюще».

Хьюго фыркнул:

– Еще бы.

– Я не знал, что это так сильно скажется на тебе, – признался Уоллес.

– Это смерть, Уоллес. А она не может не сказываться.

– Да, это я знаю. – Он помолчал и подумал: – Наверное, я считал, что ты привык к такому.

Хьюго опять открыл глаза, теперь они были более ясными.

– Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь. – Он, кряхтя, принял более удобное положение. – Не хочу, чтобы она так на меня действовала, но не всегда могу воспротивиться этому. Знаю, что я должен делать, знаю, что моя работа очень важна. Но то, чего хочу я, и то, чего хочет мое тело, иногда две большие разницы.

– Ты всего лишь человек, – шепотом сказал Уоллес.

– Да, – согласился Хьюго. – Со всеми вытекающими. И то, что я перевозчик, не означает, что остальными моими составляющими можно пренебречь. – А затем добавил: – Чего ты хочешь?

Уоллес моргнул:

– Быть уверенным, что ты…

Хьюго покачал головой:

– Я не об этом. Чего ты хочешь, Уоллес? Вне зависимости от твоего пребывания здесь. От меня. От этого места.

– Я… не знаю. – Собственный ответ смутил Уоллеса. Он хотел очень, очень многого, но каждое его желание казалось банальнее предыдущего. И это было неприятно, не правда ли? Его жизнь строилась на незначительных вещах, которые были важны лишь потому, что он хотел, чтобы они были.

Хьюго не выглядел разочарованным. Казалось, ответ Уоллеса успокоил его.

– Не знать – это хорошо. Это в каком-то смысле все упрощает.

– Почему так?

Хьюго положил руки на колени. Аполлон водрузил морду на лапы, хотя при этом не сводил глаз с Хьюго. Он медленно моргал, хвост огибал его задницу.

– Потому что труднее убедить кого-то, что им что-то нужно, чем, что им чего-то хочется. Мы часто игнорируем правду, потому что она нам не нравится.

– Алан.

– Я стараюсь. Действительно стараюсь. Но не знаю, удается ли мне убедить его хоть в чем-то. Прошло всего несколько дней, но создается впечатление, будто теперь он дальше от меня, чем был, едва появившись здесь. – Уголки его губ опустились. – Это похоже на случай с Камероном, только хуже, потому что никто не пытается помешать мне работать.

Уоллес вздрогнул:

– Это не твоя вина.

– Разве? Они приходят ко мне, и я должен помочь им. Но что бы я ни говорил, они не могут услышать меня. И я не виню их в этом. Это похоже на паническую атаку. Я пытаюсь объяснить, что это такое, но если ты сам не пережил хоть одну, то ни за что не поймешь, как это страшно. И хотя вокруг меня смерть, я никогда не пойму, что она делает с человеком, потому что никогда не умирал.

– Ты лучше многих понимаешь это, – сказал Уоллес.

Хьюго покосился на него:

– Еще один комплимент, Уоллес?

– Да, – ответил Уоллес, поддевая торчащую из джинсов нитку.

– А. Спасибо.

– Я бы так не смог.

– Разумеется. Потому что ты – это ты, и ты должен быть только собой.

– Я имел в виду не это. Ты делаешь то, что делаешь, и я совершенно не могу представить, чем тебе приходится расплачиваться за это. Этот твой дар… недоступен моему пониманию. Не думаю, чтобы у меня когда-либо нашлось достаточно сил, чтобы стать перевозчиком.

– Ты себя недооцениваешь.

– Или же трезво смотрю на свои возможности, – парировал Уоллес. – Знаю, на что я способен, даже если мне пришлось бы усомниться в правильности некоторых моих решений. – Он помолчал: – О'кей, может, очень многих моих решений.

Хьюго осторожно запрокинул голову, так что она оказалась на перилах.

– Но разве не такова жизнь? Мы сомневаемся во всем, потому что это в нашей природе. Просто люди с тревогой и депрессией более склонны к этому.

– Может, это касается и Алана, – предположил Уоллес, – Не буду притворяться, будто понял все о нем. Это не так. Но знакомый ему мир исчез для него. Все вокруг изменилось. В конце концов он увидит тебя таким, каков ты есть. Просто на это потребуется время.

– А ты откуда знаешь?

– Просто я верю в тебя, – ответил Уоллес, ощущая себя нервным и незащищенным. – И во все, что ты есть. Ты такой один. Не знаю, продвинулся бы я так далеко без тебя. Даже думать не хочу, а как бы все обернулось с другим перевозчиком. Или перевозчицей.

Хьюго рассмеялся и сам себе удивился:

– Ты веришь в меня.

Уоллес кивнул и неловко махнул рукой.

– Если это перевалочный пункт, если это только остановка на пути, то самая лучшая часть его – это ты. Он немного помолчал. А затем: – Хьюго?

– Да?

– Мне хочется кое-чего.

– Чего, например?

Честность – это оружие. Она может быть использована для того, чтобы заколоть, и растерзать, и пролить кровь. Уоллесу было известно это; и он замарал свои руки в крови. Но теперь все обстояло иначе. Он использовал ее против себя, будто сам содрал с себя кожу и выставил на обозрение нервные окончания.

И, возможно, поэтому он сказал:

– Я хотел бы найти тебя раньше. Не кого-то вроде тебя. Но тебя.

Хьюго резко вдохнул. И на мгновение Уоллесу показалось, что он зашел за черту, но потом Хьюго сказал:

– Я тоже хотел бы этого.

– Это глупо, верно?

– Нет, я так не думаю.

– И что же нам теперь делать?

– Не знаю, – ответил Хьюго. – Наверное, все, что в наших силах.

– Нужно по максимуму использовать то время, что у нас осталось, – прошептал Уоллес.

И Хьюго сказал:

– Это все, о чем только можно просить.

По небу медленно ползло солнце.

* * *

Последний посетитель покинул лавку, весело помахав на прощание. Мэй была на кухне, Нельсон – в кресле. Аполлон держался ближе к Хьюго, словно хотел убедиться в том, что с ним не случится повторного приступа. Алан так и стоял в углу, втянув голову в плечи. Они бы оставили его в покое, но Уоллес понимал, что это долго не продлится, особенно если в лавке снова появится Нэнси. Они должны убедить его в том, что приближаться к ней нельзя. Уоллес понимал, что разговор будет не из простых.

Хьюго перевернул табличку в окне.

Он хотел было запереть дверь, но вдруг застыл на месте.

– О нет, – выдохнул он. – Только не сейчас.

– Что там? – спросил Нельсон. – И не говори мне, что к нам идет еще один гость. А не то у нас станет тесновато. – Он посмотрел на Алана.

– Это не гость, – коротко ответил Хьюго.

Уоллес услышал, что на некотором расстоянии от лавки по дороге едет машина. Он подошел к окну. Свет фар становился все ближе.

– Кто это?

– Санинспектор, – ответил Хьюго.

Нельсон внезапно оказался рядом с Уоллесом, и тот вскрикнул от неожиданности. Нельсон, не обратив на это никакого внимания, выглянул в окно.

– Опять? Он же приезжал всего пару месяцев назад, клянусь, этот чувак цепляется к тебе, Хьюго. Быстро! Выключи свет и запри дверь. Может, он уберется восвояси.

Хьюго вздохнул:

– Ты же знаешь, я не могу так поступить. Он вернется завтра и в еще более плохом настроении. – Он посмотрел на Нельсона: – Не задирай его на этот раз.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Дедушка.

– Прекрасно, – раздраженно сказал Нельсон. – Я буду вести себя лучше некуда. – Он понизил голос, так что его смог услышать только Уоллес: – Но попомните мои слова: если он попробует что-нибудь вытворить, я засуну его ручку ему в задницу.

Уоллес скорчил гримасу:

– Ты способен на такое?

– Еще как способен. Да и он заслужил это. Приготовься увидеть самое большое пустое место из тех, что когда-либо встречал в жизни.

– Я знаком с сотнями юристов.

Нельсон округлил глаза:

– Он хуже.

Уоллес сам не знал, чьего появления из маленькой машины можно было ожидать, но действительность не имела ничего общего с его смутными представлениями об этом. Мужчина оказался моложе, чем он думал, примерно возраста Хьюго. Он был красив холодной красотой, хотя из-за его подкрученных вверх усов Уоллесу захотелось вдарить ему как следует по физиономии. На нем был хороший костюм – такой при жизни вполне мог носить и Уоллес: дорогой, идеально скроенный по фигуре. Завершали образ клетчатый галстук и совершенно отвратительная усмешка. Уоллес смотрел, как он возвращается к машине и берет из нее клипборд. Потом он достал из внутреннего кармана пиджака авторучку и, лизнув перо, начал делать какие-то записи.

– Что он там пишет? – спросил Уоллес.

– Кто, черт его побери, знает, – ответил Нельсон. – Наверняка что-то гнусное. Он вечно выискивает всякие мелочи, которые можно было бы использовать против Хьюго. Однажды он попытался заявить, что у нас в стенах водятся крысы. Представляешь? Крысы. Мерзкий тип.

– И по чьей же вине он так решил? – спросил Хьюго, отходя от двери.

– По моей, – легко согласился Нельсон. – Но я хотел напугать его, а не навести на мысль о грызунах. – Он повысил голос: – Мэй! Мэй. К нам тут пожаловали.

Мэй выбежала в лавку с кастрюлей в одной руке и с ножом для разделки мяса в другой.

– Кто здесь? На нас напали?

– Да, – отозвался Нельсон.

– Нет, – громко возразил Хьюго. – Никто на нас не нападал. Это санинспектор.

Мэй задохнулась от возмущения:

– Опять? На нас действительно напали. Заприте дверь! Может, он подумает, что нас здесь нет! – Она яростно размахивала ножом, пока не взглянула на Алана, с опаской взирающего на нее. Она быстро спрятала нож за спину. – У меня нет никакого ножа. У тебя галлюцинации.

– С тебя на пол капает вода, – сказал ей Хьюго. – И он обратит это против нас.

Мэй с рычанием развернулась и поспешила обратно на кухню.

– Задержи его сколько сможешь. А я удостоверюсь, что все у нас в порядке, прежде чем он войдет.

– А разве у нас что-то не в порядке? – спросил Уоллес.

– Конечно в порядке, – сказал Нельсон. Санинспектор тем временем ковырял отслаивающуюся краску на перилах. – Но он так не сочтет. Видел бы ты выражение его лица, когда он объявился здесь впервые. Я думал, при виде Аполлона с ним случится сердечный приступ. – Он посмотрел на Уоллеса. – Все еще слишком рано или?..

Уоллес в ответ уставился на него:

– Не смешно.

– Очень даже смешно.

Уоллес снова посмотрел в окно:

– Не понимаю, чего в этом такого уж плохого. Он, конечно же, хочет просто удостовериться, что в лавке чисто, разве не так? Ну и с какой стати ему цепляться к Хьюго? – И тут ему в голову пришла ужасная мысль: – Господи Иисусе, это потому что он черный? Из всех…

– О нет, – сказал Нельсон. – Ничего такого гадкого. – Он подался вперед и заговорил тише: – Однажды он пригласил Хьюго на свидание. Хьюго отказался. Ему это не понравилось, и с тех пор он изводит нас.

Кожа под правым глазом Уоллеса задергалась.

– Что?

Нельсон похлопал его по плечу:

– Я знал, что ты так на это отреагируешь.

– Мэй! – закричал Уоллес. – Неси нож обратно!

Мэй ворвалась в дверь, теперь в каждой ее руке было по ножу.

– Никаких ножей! – рявкнул Хьюго.

Мэй развернулась и пошла обратно в кухню.

Дверь в «Переправу Харона. Чай и выпечка» отворилась.

– Хмм, – промычал санинспектор, с гримасой на лице оглядываясь по сторонам. – Начало не из лучших, не так ли, Хьюго? – Он говорил так, словно старался воспроизвести самый чудовищный британский акцент. Уоллес немедленно запрезирал его, сказав себе, что это не имеет никакого отношения к тому, что этот тип, видимо, хотел взобраться на Хьюго, как на дерево. Но все же Уоллес решил оставаться невозмутимым профессионалом, хотя глаза бы его не глядели на санинспектора.

– Харви, – спокойно сказал Хьюго.

– Харви? – воскликнул Уоллес. – Его зовут Харви? Дурацкое имя!

Хьюго свирепо кашлянул.

Харви посмотрел на него.

– Прошу прощения. Что-то в горло попало.

– Вижу, – сказал Харви. – Наверняка пыль, которая, похоже, окутывает это место. Надеюсь, на этот раз вы больше заботились о чистоте. – Он потянул носом воздух: – По крайней мере, нам не надо беспокоиться из-за той шавки. Собачья перхоть на кухне? Вынужден констатировать, что это недопустимо.

Аполлон сердито залаял, с его морды на пол закапала слюна.

– Он из Сиэтла, – прошептал Нельсон. – Несколько лет назад побывал в Лондоне и с тех пор вот так разговаривает. И никто не понимает почему.

– Потому что он дурак, – сказал Уоллес. – И это очевидно.

Хьюго держал себя в руках, несмотря на оскорбления в адрес его собаки.

– Уверен, вы увидите, что все у нас идеально, как и когда вы были здесь в феврале. Кстати говоря, что привело вас сюда так скоро?

Харви что-то яростно корябал на клипборде.

– Я санинспектор. Я инспектирую. И предоставьте мне самому судить, обстоит ли все так, как должно обстоять. Инспекция должна быть неожиданной. Чтобы было невозможно скрыть какие-либо… нарушения. – Он подошел к витринам, не имея ни малейшего представления о том, что три привидения (и одна собака-призрак) наблюдают за ним с разной степенью враждебности. Уоллес не понимал, почему Алан пришел в такое раздражение, хотя, может, это было его обычное состояние.

Харви наклонился над витринами, чтобы рассмотреть, что в них. Они были, как всегда, безупречны: оставшуюся выпечку освещал мягкий теплый свет, и ее было совсем немного.

– Мэй, полагаю, на кухне? Скажите ей немедленно прекратить свою деятельность. Мне ненавистна мысль, что она по своему обыкновению покрывает преступления против человечества.

Мэй появилась в одном из окошек, ее лицо искажала бешеная ярость.

– Преступления? Преступления? Идите сюда и скажите мне это в лицо, вы…

– Она занимается чем обычно в конце дня, – спокойно сказал Хьюго. – И вам это хорошо известно.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Харви. Он выпрямился и опять приложил ручку к бумаге. – Я вам не враг, Хьюго. Я не ставлю своей целью, чтобы это заведение было закрыто. Я боюсь того, что станется с Мэй, если она окажется на улице в таком случае. Она весьма… хрупкая особа.

Хьюго вовремя встал в двери в кухню, так что Мэй не смогла прорваться в лавку. Он лишь застонал, когда дверь ударила его по спине, но в остальном был спокоен.

Харви изогнул брови.

Хьюго пожал плечами:

– Она сегодня полна энергии.

– Полна энергии? Уж я тебе покажу, как я полна энергии, ты…

Харви громко вздохнул:

– Темперамент, темперамент. Хотя я и санинспектор, мне нравится думать, что эта должность позволяет мне оценивать и душевное здоровье сотрудников. Ее состояние критическое. Я бы порекомендовал ей обратиться к специалисту как можно скорее.

– И почему ему только не набили морду? – зло спросил Уоллес.

– Хьюго говорит, нам нельзя этого делать.

– Совершенно верно, – ровно проговорил Хьюго.

– В самом деле? – сказал сбитый с толку Харви. – Что же, благодарю вас, Хьюго. Я полагаю, это первый раз, что вы согласились со мной. – Он улыбнулся, и Уоллес почувствовал, как по коже у него побежали мурашки. – Это смотрится хорошо на вас. – Он неторопливо пошел к стойке. – Как и я.

– О боже, – громко сказал Уоллес. – Неужели такие подкаты на кого-то действуют? Хьюго, пни его как следует по яйцам.

– Не уверен, что способен на такое, – отозвался Хьюго, не сводя взгляда с Харви.

– Почему? – одновременно спросили Харви и Уоллес.

– Сами знаете почему.

Харви вздохнул, а Уоллес в отчаянии вскинул руки.

– Я добьюсь вашего расположения, – сказал Харви. – Просто подождите и увидите. Теперь обратно к делу. Мне нужно всунуть термометр во многие места. – Он подвигал бровями.

– Вау, – воскликнул Уоллес. – Да это же сексуальная агрессия. Мы подадим на него в суд. И обязательно добьемся обвинительного приговора, сами увидите. Я подготовлю нужные бумаги, как только… о. Верно. Я же мертв. Черт побери. Не позволяй ему засунуть термометр в твои булочки!

Брови Хьюго взлетели до самой банданы.

Харви провел пальцем по столешнице и проинспектировал его.

– Чисто, – провозгласил он. – Это хорошо. Чистота – залог здоровья, как я всегда говорю.

Уоллес потерял дар речи, увидев, что Аполлон встал рядом с Харви и задрал ногу. Струя мочи ударила по ботинкам Харви. Аполлон, довольный собой, потрусил прочь. Харви же ничего не заметил.

– Хороший мальчик, – проворковал Нельсон. – Да, я о тебе. Ты хороший мальчик. Ты как хороший мальчик описал плохого человека.

Харви сказал:

– Не ознакомиться ли нам с состоянием кухни? Могу ли я попросить вас сказать Мэй, чтобы она покинула помещение? Хотя суд и отказался удовлетворять мой иск о запрете ей приближаться ко мне, сославшись на полное отсутствие доказательств.

– Она опрокинула ему на голову полную миску глазури, – поведал Нельсон Уоллесу. – Сказала, что случайно. Но не случайно.

Уоллес каким-то абсурдным образом обожал Мэй по причинам, не имевшим никакого отношения к сложившейся ситуации. Он пошел было за ними в кухню, когда Хьюго распахнул дверь туда, но остановился, услышав позади себя прерывистое дыхание. Обернувшись, он увидел покидающего угол Алана – его руки сжались в кулаки, а на лице было какое-то странное, пустое выражение.

– Он похож на него, – произнес Алан, ни к кому конкретно не обращаясь и буравя глазами Харви. – Один к одному.

– Кто на кого похож? – не понял Уоллес.

Но Алан проигнорировал его вопрос.

Светильники на стене разгорелись ярче и заискрились.

Харви обернулся на них:

– Что это? Крысы, жуют проводку, а, Хьюго? Вы знаете, это… не… – Он нахмурился и потер грудь. – О. Тепло здесь? Чувствуется…

Но он не успел договорить, потому что клипборд и ручка вылетели у него из рук и с грохотом упали на пол. Он, спотыкаясь, сделал шаг назад, кровь отхлынула от его лица.

Глаза Хьюго распахнулись:

– Алан, нет.

Слишком поздно. Лампочки на стенах и потолке одновременно разбились, и на пол дождем посыпались осколки. Харви дернулся, как марионетка на веревочке, его голова откинулась назад. Руки поднялись, ладони застыли в неподвижности, пальцы задрожали.

Алан стиснул зубы и сделал еще шаг вперед.

Харви приподнялся на несколько дюймов от пола, носки его ботинок смотрели вниз. Алан поднял руку, обратив ладонь к потолку. Он сжал в кулак все пальцы, кроме указательного, и стал водить им взад-вперед, словно подзывал кого-то.

Харви поплыл к нему. Хьюго звал Мэй. Белки глаз Харви казались очень яркими в тусклом свете. Он остановился, подвешенный в воздухе, перед Аланом.

– Ты вылитый он, – снова прошептал Алан. – Мужчина. В переулке. Это мог быть ты.

Не успел Хьюго выйти из-за стойки, как дверь в кухню распахнулась, и из нее вылетела Мэй, постукивая пальцами по ладони.

Алан сказал:

– Не подходите. – И Уоллес вскрикнул, потому что Хьюго и Мэй отшвырнуло на противоположные стены, и они так основательно врезались в них, что деревянные рамы картин затрещали. Аполлон бросился к Алану, оскалив зубы, и завыл, когда тот взмахнул другой рукой. Аполлон приземлился на пол рядом с камином, взгляд у него стал осоловелым. Нельсон покинул свое место рядом с Уоллесом и появился за спиной у Алана. И, крякнув, замахнулся на него тростью. Уоллес зарычал от ярости, когда Алан отпихнул его руку и вдарил Нельсону локтем в живот, так что тот сделал шаг назад, а его трость упала на пол.

Алан снова повернулся к Харви, так и висевшему перед ним.

– Вот что, как я всегда считал, значит быть привидением, – почти непринужденно сказал он. – Это не так трудно, как мне казалось. Я вполне справляюсь с этим. Я могу делать с этим типом все, что угодно, потому что я в ярости.

Харви задыхался, у него изо рта текла слюна.

– Не делай этого, – взмолился Хьюго, сопротивляясь чему-то, прижимающему его к стене. – Алан, ты не можешь причинить ему вред.

– Еще как могу, – возразил Алан. – Я вполне могу немного намять ему бока.

– Он не твой убийца, – выпалила Мэй. – Это не он зарезал тебя. Он никогда бы…

– Это не имеет значения, – ответил Алан. – Мне все равно полегчает. А разве не это главное? Обретение спокойствия.

Уоллес Прайс никогда не был человеком, которого многие назвали бы храбрецом. Однажды он видел, как кого-то грабили на станции метро, и отошел в сторону, внушая себе, что не надо вмешиваться, что все наверняка закончится благополучно. И испытал при этом лишь слабый укол вины. Грабитель скрылся с кошельком, и Уоллес знал: его содержимое может быть легко возмещено.

Храбрость подразумевала возможность смертельного исхода. И разве не забавно, что для того, чтобы набраться наконец смелости, Уоллесу потребовалось умереть.

Хьюго выкрикнул его имя, когда он бросился вперед, но Уоллес проигнорировал его крики.

Он опустил плечо, готовясь к удару. И оно все еще дрожало, когда он налетел на Алана. Зубы того задребезжали, и он чуть было не прокусил себе язык. Алан повалился на пол практически бесшумно. Уоллес тоже потерял равновесие и упал на Алана. И быстро, как только мог, сел верхом на него. Харви тем временем лежал на полу и не двигался. Хьюго и Мэй тоже упали на пол, власть Алана над ними прекратилась.

Алан смотрел на Уоллеса сверкающими в темноте глазами:

– Зря ты это сделал.

И не успел Уоллес отреагировать (да он и сам не знал, что делать дальше; он что, собирался лишить жизни мертвого человека?), как воздух вокруг него пришел в движение, и его отнесло назад. Он задохнулся, ударившись спиной о витрину, стекло пошло трещинами.

Алан медленно поднялся на ноги и показал пальцем на Уоллеса:

– Ты действительно зря…

И заткнулся.

Уоллес моргнул.

Он ждал, что Алан выскажет ему свою угрозу.

Тот не сделал этого.

Он, казалось… замер на месте.

– Э, – произнес Уоллес. – Что случилось?

Ему никто не ответил.

Он повернул голову направо.

Мэй вставала с пола, волосы спадали ей на лицо.

Она не двигалась.

Уоллес посмотрел вперед. Нельсон пошел было к креслу, опираясь на трость, но тоже просто… остановился.

Уоллес повернул голову направо.

Аполлон стоял перед Хьюго и молча скалился. Хьюго же подпирал спиной стену, и на его лице читалась смесь гнева и отчаяния.

Уоллес отделился от витрины, удивляясь, что не испытал при этом ни малейшего сопротивления.

– Ребята? – сказал он, и его голос безучастно отразило эхо. – Что происходит?

Ему никто не ответил.

И только тут до него дошло, что секундная стрелка стоит на месте. Она даже не дергалась.

Она замерла.

Все замерло.

– О нет, – прошептал Уоллес.

Он не понимал, что произошло. Прежде часы останавливались, лишь когда в «Переправе Харона» появлялись новые гости, но тогда время в самой чайной лавке продолжало свой бег.

– Хьюго? – шепотом позвал он. – Ты…

И он прикрыл глаза рукой, потому что снаружи чайной лавки вспыхнул яркий синий свет. Он заполнил все окна и отбросил длинные тени. Свет вспыхивал и гас – снова и снова. Уоллес шагнул к двери. Но вдруг непроизвольно поднес руку к груди.

Крюк. Трос.

Они казались мертвыми.

Они были мертвы.

– Что это? – прошептал он.

Он подошел к ближайшему окну и прищурился на заливающий лес яркий свет и танцующие тени.

На грунтовой дороге виднелись чьи-то неясные очертания. Когда свет потух, очертания обрели форму, и Уоллес понял, что это было.

Он вспомнил, как что-то быстро промелькнуло в лесу в тот вечер, когда он попытался убежать. Какое-то странное животное. Но Уоллес смог убедить себя тогда, что это всего лишь игра теней.

Это не было игрой теней.

Животное было реальным.

И оно было здесь.

Здесь на дороге стоял олень.

Глава 17

Он был крупнее оленей, когда-либо виденных Уоллесом на фотографиях. Даже с большого расстояния было ясно, что животное выше их всех. Олень высоко держал голову, ветвистые рога казались короной. Когда он приблизился к чайной лавке, Уоллес разглядел свисающие с рогов цветы: их корни прятались в бархате, сами же цветы были золотистыми и пурпурными, лазурными и алыми, канареечными и сиреневыми. На кончиках рогов светились белые огоньки, словно множество маленьких звезд.

Уоллес не мог пошевелиться, с его губ срывались такие звуки, будто он получил удар под дых.

Олень рыл копытом землю. Его ноздри раздувались, глаза походили на черные дыры. Шерсть у него была коричневой с белыми разводами на спине и широкой груди. Он махал хвостом из стороны в сторону. Он наклонил голову, и лепестки цветов посыпались на землю.

Уоллес издал приглушенное:

– О. О. О.

Олень дернул головой, словно услышал его. Он тихо замычал, и от этого протяжного скорбного звука в горле у Уоллеса встал ком.

Он сказал:

– Хьюго, Хьюго, ты видишь это?

Хьюго не ответил.

Олень остановился в нескольких футах от крыльца чайной лавки. Цветы, растущие из его рогов, закрылись, словно спрятались на ночь. Олень встал на дыбы. Брюхо у него было совершенно белое.

А затем олень исчез, частота смены кадров нарушилась, произошел сбой реальности. Олень был здесь, и в то же время его не было.

На его месте стоял ребенок.

Мальчик.

Лет ему было немного, наверное, девять или десять, его кожа была золотисто-коричневой, глаза – странного фиалкового цвета. У ушей курчавились длинные густые волосы – коричневые с белыми прядями, в них были вплетены распустившиеся цветы. На мальчике была футболка навыпуск и джинсы. Уоллес с некоторым трудом различил в темноте надпись на ней.

ПРОСТО РЕБЕНОК ИЗ ТОПИКИ.

Мальчик был босым. Он потянулся, покачал головой из стороны в сторону и посмотрел в окно лавки – прямо на Уоллеса. Потом кивнул, и Уоллес почувствовал, что горло у него пересохло.

Мальчик начал взбираться по ступенькам.

Уоллес отшатнулся от окна. Он чудом удержался на ногах. Дико огляделся по сторонам, ища глазами кого-нибудь, кто видел то, что увидел он. Хьюго и Мэй пребывали все в том же состоянии. Аполлон и Нельсон тоже. А с ними и Алан.

Он был один.

Мальчик постучал в дверь.

Один раз.

Второй.

Третий.

– Уходи, – прохрипел Уоллес. – Пожалуйста, просто уйди.

– Я не могу сделать этого, Уоллес, – ответил мальчик. Голос у него был легким, музыкальным – он не то чтобы пел, но назвать это нормальной речью было нельзя. В нем была некая основательность – тяжелая и нематериальная, присутствие которой Уоллес ощущал даже через дверь. – Пришло время нам с тобой поговорить.

– Кто ты? – шепотом спросил Уоллес.

– Ты знаешь, кто я. – Голос у мальчика стал глуховатым. – Я не причиню тебе вреда. Я никогда этого не сделаю.

– Я тебе не верю.

– Понимаю. Ты меня не знаешь. Давай изменим это, хорошо?

Дверная ручка повернулась.

Дверь открылась.

Мальчик вошел в «Переправу Харона». Деревянный пол скрипел под его ногами. Когда он медленно закрыл за собой дверь, стены чайной лавки подернуло рябью, словно ветерок коснулся поверхности пруда. Уоллес подумал: а что произойдет, если он попытается дотронуться до них, может, он погрузится в них и утонет?

Мальчик кивнул Уоллесу и огляделся. При виде Алана нахмурился и наклонил голову набок.

– Злится, да? Странно это. Вселенная больше, чем кто-либо может представить, истина – за пределами понимания, а он знает лишь гнев и насилие. Боль и страдание. – Мальчик вздохнул и покачал головой: – Я никогда этого не пойму, сколько бы ни пытался. Это алогично.

– Чего ты хочешь? – спросил Уоллес. Его спина была прижата к стойке. Ему хотелось убежать, но он не думал, что из этого что-то получится. И он не мог оставить Хьюго, и Мэй, и Нельсона, и Аполлона. Только не сейчас, когда они не могут защитить себя.

– Я не собираюсь причинять им вред, – сказал мальчик, и какое-то ужасное мгновение Уоллес гадал, а не способен ли он читать его мысли.

– Я никого прежде не обижал.

– Я тебе не верю, – опять сказал Уоллес.

– Не веришь? – сморщился мальчик. – Почему?

– Из-за того, кто ты есть.

– А кто я, Уоллес?

И собрав последние силы, Уоллес прошептал:

– Ты Руководитель.

Мальчик, казалось, был доволен таким ответом.

– Да. Глупый титул, но верный. Мое настоящее имя человеку выговорить трудно. Язык сломаешь. – Он выдернул из головы цветок и засунул в рот. Закрыв глаза, принялся сосать лепестки. – А. Так-то лучше. Мне трудно принимать такой вид и оставаться в нем долго. Цветы помогают. – Он посмотрел на одно из растений в горшке, свисающее с потолка. – Вы свои поливаете.

– Это моя обязанность, – слабо проговорил Уоллес.

– Да? – Мальчик ткнул пальцем в растение. Листья стали больше. Стебли длиннее. На пол упало немного земли, огонь в камине осветил ее. – А ты знаешь, в чем заключаются мои обязанности?

Уоллес отрицательно покачал головой, язык у него распух.

– Во всем, – сказал мальчик.

– Ты Бог? – выдавил из себя Уоллес.

Мальчик рассмеялся. Казалось, он поет.

– Нет, Конечно же нет. Бога нет, по крайней мере, такого, каким вы его себе представляете. Он ваше создание и способен, как вы считаете, и на великое спокойствие, и на неистовый гнев. Подобная дихотомия присуща только человеческому мозгу, так что, разумеется, он сотворен по вашему образу. Но, боюсь, он всего лишь сказка из сборника научно-фантастических рассказов. Истина гораздо сложнее. Скажи мне, Уоллес, что ты здесь делаешь?

Он держался на некотором расстоянии от Уоллеса, и тот был благодарен ему за это.

– Я здесь живу.

– Правда? С чего ты взял?

– Меня перенесли сюда.

Мальчик кивнул:

– Да. Мэй – хороший работник. Немного упряма, но Жнец и должен быть таким, учитывая, с чем ему приходится иметь дело. Она одна такая во всем мире. То же самое можно сказать и о Хьюго. И о Нельсоне. И об Аполлоне. Даже о вас с Аланом, хотя в несколько ином смысле. – Мальчик подошел к одному из столиков и взял стул. Он кряхтел, делая это, потому что стул был больше него, и Уоллес подумал, что он вполне может свалиться ему на голову. Стул не свалился, и мальчик поставил его на пол, забрался на него и сел. И стал болтать ногами. Положил руки на колени и принялся двигать большими пальцами. – Мне приятно наконец-то познакомиться с тобой, Уоллес. Я много чего знаю о тебе, но все равно я рад поговорить с тобой лицом к лицу.

Уоллеса окатила новая волна страха.

– Почему ты здесь?

Мальчик пожал плечами:

– А почему здесь каждый из нас?

Уоллес прищурился:

– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

Мальчик снова рассмеялся:

– Ты мне нравишься. И всегда нравился, даже при том, что ты… ну сам знаешь. Внебрачный ребенок.

Уоллес моргнул:

– Прошу прощения?

– Внебрачный ребенок, – повторил мальчик. – Тебе пришлось умереть, чтобы обрести человечность. И это чертовски смешно, если вдуматься.

В груди Уоллеса разгорелось пламя гнева.

– О, я ужасно рад, что тебя это так веселит.

– Я не шучу. Ты уже не прежний. И почему это так, как ты считаешь?

Уоллес ответил:

– Не знаю.

– Это в порядке вещей – не знать. – Мальчик откинул голову на спинку стула и уставился в потолок. Тот, подобно стенам, шел рябью, словно был жидким. – На самом деле не исключено, что так оно даже лучше. И все же… ты необычен. И потому привлек мое внимание.

– Это ты сотворил с ними? – вопросил Уоллес. – Если ты как-то навредишь им, я…

– Что?

Уоллес ничего не ответил.

Мальчик кивнул:

– Я же говорил, что не причиню вреда ни тебе, ни им. Они, в каком-то смысле, спят. Когда мы закончим, они проснутся и все пойдет, как шло и как будет идти всегда. Тебе нравится здесь?

– Да.

Мальчик огляделся по сторонам, движения у него были странно скованными, словно позвонки его шеи срослись.

– Здесь все не так, как снаружи, верно? Странный дом, сооруженный из множества разных идей, верно? Они должны были войти в противоречие. Должны были разрушиться до основания. Дом не должен стоять, как стоит, и все же ты не боишься, что потолок рухнет тебе на голову. – Затем:

– Почему ты защищаешь их? Уоллес Прайс в мире живых пальцем бы не шевельнул ради кого-то, кроме себя.

– Они мои друзья, – ответил Уоллес, осознавая нереальность происходящего. Комната вокруг казалась размытой, все звуки в ней были выключены, один только Руководитель находился в фокусе, он был центром всего.

– Да? У тебя было не так уж много друзей. – Он нахмурился: – Их у тебя вообще не было.

Уоллес отвел взгляд:

– Знаю.

– А потом ты умер, – продолжал мальчик. – И попал сюда. В это место. На этот… перевалочный пункт. На остановку на дальнем пути. И именно это ты и сделал, не так ли? Ты остановился.

– Я не хочу проходить через дверь. – Голос Уоллеса стал выше и надломился прямо посередине фразы. – Ты не можешь заставить меня сделать это.

– Я бы мог, – сказал мальчик. – Это совсем просто. И не потребовало бы от меня никаких усилий. Хочешь, покажу?

Страх, яркий и стеклянный. Он обхватил своими руками ребра Уоллеса, впившись в них пальцами.

– Но я не буду делать этого. Поскольку это не то, что тебе нужно. – Он посмотрел на Уоллеса, выражение его лица смягчилось. – Он хороший перевозчик, наш Хьюго, хотя ему часто мешает его доброе сердце. Когда я нашел его, он был в гневе и в смятении. Был неприкаянным. Он не понимал, что происходит, и все же в нем был свет, яркий, но и готовый в любой момент погаснуть. Я научил его обуздывать этот свет. Люди вроде него редки. В их хаосе обнаруживаешь красоту, если знаешь, где ее искать. Но тебе известно об этом, правильно я говорю? Ты тоже видишь ее.

Уоллес с трудом сглотнул:

– Он другой.

– Можно и так сказать. – Мальчик снова устроился на стуле, положив руки на живот и болтая ногами. – Но да, он такой.

К Уоллесу вернулась ярость, она выжигала страх.

– И ты… сделал с ним это.

Мальчик выгнул брови:

– Прошу прощения?

Руки Уоллеса сжались в кулаки.

– Я слышал о тебе.

– О боже. Это интересно. Давай. Поведай мне, что тебе рассказали.

– Ты готовишь… перевозчиков.

– Верно, – сказал мальчик, – хотя мне не хочется, чтобы ты думал, будто я делаю это без причины. Некоторые люди… Некоторые люди ярко сияют. Хьюго – один из них.

Уоллес стиснул зубы.

– Ты вроде как то… существо…

– Грубо.

– …то существо, которое надзирает над жизнью и смертью, накладывая обязательства на других…

– Ну да. Я Руководитель. Я руковожу.

– …и ты возлагаешь бремя смерти на таких, как Хьюго. Заставляешь его видеть и делать то, что…

– Уф, – произнес мальчик, быстро садясь прямо. – Подожди секунду. Я никого не заставляю делать что-либо. Боже милостивый, Уоллес, что тебе обо мне наговорили?

– Ты бесчувственный, – выплюнул Уоллес. – И жестокий. Как тебе могло прийти в голову, что это нормально – возлагать такое на человека, только что потерявшего родителей?

– Хммм, – протянул мальчик. – Похоже, у нас какое-то недопонимание. Все обстоит совсем не так. Это выбор, Уоллес. Я не принуждал Хьюго делать что-либо. А просто обрисовал имеющиеся у него возможности и позволил решать самому.

Уоллес с силой положил руки на стойку:

– Его родители только что умерли. Он страдал. Он горевал. А ты открыл перед ним дверь и показал, что существует нечто, недоступное его пониманию. Разумеется, он взял, что ему было предложено. Ты обманул его, когда он был наиболее слаб. – Уоллес тяжело дышал, ладони у него покалывало.

– Вау, – сказал мальчик. И покосился на Уоллеса: – Ты защищаешь его.

Уоллес побледнел:

– Я…

Мальчик кивнул, словно услышал вразумительный ответ.

– Я не ожидал этого. Не знаю почему. Но самое удивительное здесь то, что меня все еще удивляют такие, как ты. Ты очень уж переживаешь за него.

– За всех, – сказал Уоллес. – Я переживаю за всех них.

– Потому что они твои друзья.

– Да.

– Тогда почему ты так не доверяешь Хьюго? Не считаешь, что он сам способен принимать решения?

– Я доверяю, – слабым голосом возразил Уоллес.

– Неужели? Создается впечатление, будто ты ставишь под сомнение его выбор. Надеюсь, тебе понятна разница между заботой и сомнением в том, кого ты называешь своим другом.

Уоллес промолчал. Хотя он и не желал признавать этого, Руководитель по сути был прав. Разве ему не следовало бы доверять Хьюго и дать ему самому разобраться в том, что для него правильно?

Мальчик кивнул, принимая молчание Уоллеса за согласие. Он соскользнул со стула, развернулся и поднял его. Перевернул и снова положил на столик, после чего вытер руки о джинсы. Потом посмотрел на санинспектора и вздохнул:

– Люди такие странные. Как только мне начинает казаться, что вам удалось все устроить, вы переворачиваете все с ног на голову. – Как ни странно, но, похоже, он был почти доволен этим.

Он снова повернулся к Уоллесу и хлопнул в ладоши:

– О'кей. Давай пойдем дальше. Время поджимает. Ну, не меня, а всех вас. Будь добр, следуй за мной.

– Куда мы пойдем?

– Я покажу тебе, как все обстоит на самом деле, – ответил мальчик. Он подошел к Алану и печально улыбнулся. Потом коснулся его бедра и покачал головой: – О. Да. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое. И я сделаю все возможное, дабы улучшить твое положение.

А затем, не успел Уоллес остановить его, как он сложил губы трубочкой и тоненько подул на Алана. Уоллес, моргнув, увидел, что в груди Алана появился крюк, а между ним и Хьюго – трос. Руководитель положил на крюк руку и дернул за него. Крюк выскочил из Алана. Трос, связывающий Алана и Хьюго, потускнел. Руководитель выпустил крюк из рук, и он, упав на пол, обратился в пыль.

– Ну вот, – сказал он. – Так-то лучше. – Он развернулся и пошел вглубь дома.

Уоллес посмотрел на свой трос, по-прежнему соединяющий его с Хьюго. Он слабо поблескивал, крюк в груди дрожал. Он хотел было потрогать его, чтобы напомнить себе о том, что он реален, и тут Алан приподнялся на несколько дюймов от пола – он парил, хотя все еще пребывал в замороженном состоянии. Мальчик оглянулся на Уоллеса, остановившись у выхода в коридор:

– Идешь, Уоллес?

– А если я скажу «нет»?

Мальчик пожал плечами:

– Тогда ты скажешь «нет». Но мне бы этого не хотелось.

Алан начал подниматься к потолку, и Уоллес отшатнулся от него:

– Куда ты его забираешь?

– Домой, – просто ответил мальчик. И исчез в коридоре. Уоллес посмотрел на Алана как раз в тот момент, когда его ноги прошли сквозь потолок, оставив в воздухе колыхающиеся концентрические круги.

И он сделал единственно возможную для него вещь.

Последовал за Руководителем.

Он знал, куда они направляются, и хотя ему было страшно, как никогда в жизни, он все же взбирался по ступенькам, и каждый шаг давался ему тяжелее, чем предыдущий.

Он миновал второй этаж. Третий. Все окна были черными, словно в мире вовсе не осталось света.

Он остановился у площадки четвертого этажа и увидел, что Руководитель стоит под дверью. Алан, просочившийся сквозь пол, висел в воздухе рядом с ним.

– Я не буду заставлять тебя пройти через дверь, – кротко сказал мальчик. – Если ты боишься именно этого.

– А Алана? – спросил Уоллес, преодолевая несколько последних ступенек.

– Алан – другое дело. Я сделаю для него то, что должен сделать.

– Почему?

Мальчик рассмеялся.

– Сколько вопросов. Почему, почему, почему. Смешной ты, Уоллес. Да потому, что он становится опасен. Это же очевидно.

– Ты хочешь принудить его пройти через дверь.

Мальчик оглянулся на него:

– Да.

– И это справедливо?

Мальчик, казалось, смутился.

– Это смерть. Разве она может быть несправедливой? Человек рождается, да. Он живет, и дышит, и танцует, и болеет, но он умирает. Все умирают. Все умирает. Смерть очищает. Исчезает боль земной жизни.

– Скажи это Алану, – прорычал Уоллес. – Ему больно. Он полон гнева…

Мальчик обернулся, нахмурившись:

– Он застрял здесь. Он не понимает, что должно произойти. Не понимает порядка вещей. Не все способны адаптироваться так хорошо, как ты. – Он пожевал нижнюю губу. – Или Нельсон, или Аполлон. Их я тоже люблю. Они не остались бы здесь, если бы не я.

– А Ли? – выпалил Уоллес. – Как насчет нее? Где ты был, когда она нуждалась в тебе? Когда в тебе нуждался Хьюго? – И тут ему пришла в голову мысль – ужасная и безжалостная. – Или ты держался подальше отсюда из-за того, что произошло с Камероном?

Плечи мальчика поникли:

– Я никогда не претендовал на совершенство, Уоллес. Совершенство – само по себе порок. Ли была… так не должно было случиться. Жнец повел себя неправильно, и он дорого заплатил за это. – Он покачал головой: – Я руковожу, Уоллес. Но даже я не могу все время руководить абсолютно всеми. Свобода воли превыше всего, хотя иногда она и приводит к нарушению порядка. Я не вмешиваюсь, пока возможен какой-то другой способ решения проблемы.

– И потому они должны страдать? Потому что ты на что-то там неспособен?

Мальчик вздохнул:

– Я понимаю, с чего ты так взъелся на меня. Спасибо за отзыв о моей работе. Я учту его в дальнейшем.

– Отзыв? – разъярился Уоллес. – Вот как ты это называешь?

– Либо так, либо ты пытаешься диктовать мне, что я вправе и чего не вправе делать. Я не обвиняю тебя во втором, потому что предпочитаю верить, что ты далеко не идиот. – Он обратил лицо к двери: она дрожала в своей раме, вырезанные в дереве листья и цветы пробуждались к жизни. Хрустальный лист в дверной ручке поблескивал.

– Ты нравишься мне, – снова сказал мальчик, не глядя на Уоллеса. Он согнул пальцы и поднял руку к двери.

– И потому я собираюсь поведать тебе, что будет дальше. – Он сделал резкое движение рукой.

Дверная ручка над ними повернулась. Щелкнула защелка, хрустальный лист засиял.

Дверь медленно отворилась и свесилась вниз.

Хьюго рассказывал Уоллесу о том, что он видел, когда дверь открывалась, и о том, что он при этом чувствовал. И все же Уоллес не был готов к тому, что произошло. Из-за двери хлынул такой яркий свет, что ему пришлось отвести взгляд. Ему показалось, он слышит поющих по ту сторону птиц, но исходящий от двери шепот был таким громким, что он не был уверен в этом. Он поднял голову и увидел, что Руководитель осторожно толкает вверх подошвы ног Алана. Не успел Уоллес и рта раскрыть, как Алан быстро прошел в дверь. Свет запульсировал и погас. Дверь захлопнулась. Все это заняло считаные секунды.

– Он обретет спокойствие, – сказал мальчик. – А со временем и себя. – Он сел на пол, скрестив ноги. И посмотрел на Уоллеса, все еще стоящего у лестницы.

– Что ты сделал? – шепотом спросил Уоллес.

– Помог ему в его путешествии, – ответил мальчик. – Я обнаружил, что людей надо иногда подталкивать в правильном направлении.

– А как же свобода воли?

Мальчик улыбнулся, и его улыбка до дрожи напугала Уоллеса.

– Ты умнее, чем я ожидал. С тобой интересно! Подумай об этом как о… хмм. А. Подумай об этом как о легком толчке в правильном направлении. Не мог же я допустить, чтобы он превратился в скорлупку. Даже представить не могу, что тогда стало бы с Хьюго. Только не это. Он так тяжело воспринял первый такой случай. Вот почему я позволил Нельсону и Аполлону долго оставаться в лавке. Хьюго мог отказаться от своего призвания. Но я уберег его от этого.

– Значит, мы обладаем свободой воли лишь до тех пор… До тех пор, пока она не противоречит твоему порядку?

Руководитель хихикнул:

– Точно! Молодец, Уоллес. Порядок превыше всего. Без него мы блуждали бы в потемках. Кстати, о тебе. Ты пробыл здесь долгое время, гораздо дольше, чем кто-либо еще, не считая Нельсона и Аполлона. И чего ради? Ты хоть знаешь это? Какова твоя цель?

Уоллесу показалось, что его охватило пламя.

– Я…

– Да, – сказал Руководитель. – Так я и думал. Позволь мне помочь тебе ответить на этот вопрос. Твое пребывание здесь отвлекает Хьюго от работы, в отличие от присутствия Нельсона и Аполлона. А если перевозчика кто-то отвлекает, он начинает совершать ошибки. Хьюго выполняет задачу, которая гораздо важнее его чувств. – Он состроил рожицу: – Это ужасно. Я наблюдал и ждал, позволяя фарсу о счастливом маленьком доме завершиться, но пришло время поторопить события, чтобы Хьюго сделал то, для чего я его нанял. – Он улыбнулся: – И потому я собираюсь рассказать тебе, что будет дальше.

Уоллесу не понравилось, как это прозвучало.

– Что?

Мальчик, наклонив голову набок, изучал Уоллеса.

– Ну как бы тебе это объяснить. Как… тебе… А! – Он хлопнул в ладоши. – Ты же юрист. – Его губы изогнулись. – То есть ты был им. И я в каком-то смысле похож на тебя. Смерть, мой дорогой, – это закон, а я судья. Существуют определенные правила и нормативные положения. Конечно, все это крючкотворство может быть утомительным и эта рутина временами просто убивает, но нам необходимы законы, чтобы знать, как вести себя, как действовать. – Улыбка исчезла с его лица. – И все же всегда остается место для почему. Почему, почему, почему? Это самый ненавистный для меня вопрос. – И тут его голос изменился и стал голосом испуганной женщины: – Почему я должна уйти? – Теперь же он говорил как мужчина, старый и дряхлый: – Почему я не могу еще побыть? – А теперь как ребенок: – Почему я не могу остаться?

– Прекрати, – хрипло проговорил Уоллес. – Пожалуйста, прекрати.

Когда Руководитель вновь заговорил, его голос звучал нормально:

– Я наслышался всякого такого. – Он нахмурился. – И я это ненавижу. И пуще всего в данный момент, потому что это я спрашиваю: почему? Почему Уоллес Прайс все еще здесь? Почему он не проследовал дальше? – Он покачал головой, словно был чем-то разочарован. – И это приводит к тому, что я спрашиваю себя, а почему мне это небезразлично? И знаешь, что я понял?

– Нет, – прошептал Уоллес.

– Я понял, что ты – отклонение от нормы. Сбой в прекрасно работающей системе. А как поступает в таких случаях тот, кто отвечает за ее работу, а, Уоллес? Чтобы все и дальше шло как должно?

Он увольняет тех, кто оказывается причиной такого сбоя. Удаляет из уравнения. И замещает кем-то, кто позволит машине функционировать нормально.

И тут Уоллес смутно вспомнил о сидящей напротив него в его кабинете Патрисии Райан.

– Вот именно, – хмыкнул Руководитель, будто Уоллес сказал об этом вслух. Он постучал пальцами по коленке. Подошвы его ног были грязными. – И потому я принял управленческое решение. – Он улыбнулся, фиалковый цвет его глаз переливался словно жидкость. – Одна неделя. Я дам тебе еще одну неделю на то, чтобы ты привел в порядок свои дела. Все это не может длиться вечно, Уоллес. Перевалочный пункт нужен для того, чтобы можно было перестроиться, принять неизбежное. Ты очень изменился за те недели, что был здесь. Теперь ты не тот человек, которого я видел спасающимся бегством в ночи.

– Но…

Мальчик поднял руку:

– Я еще не закончил. Пожалуйста, не перебивай меня. Мне это не нравится. – Уоллес закрыл рот, и он продолжил: – Тебе было дано более чем достаточно времени на то, чтобы ты обдумал свою жизнь на Земле. Ты не был добрым человеком, Уоллес, или хотя бы справедливым. Ты был эгоистичным и подлым. Не таким жестоким, как, тебе кажется, являюсь я, но близко к этому. Я больше не вижу в тебе того человека. Смерть открыла тебе глаза. Теперь я вижу в тебе хорошее, вижу, что ты готов сделать все для тех, кто тебе небезразличен. Именно потому, что они тебе небезразличны, верно?

– Да, – прохрипел Уоллес.

– Я понял это. И понял даже, почему это так. Они, конечно же… уникальны.

– Знаю. Других таких нет.

Мальчик снова рассмеялся:

– Я рад, что мы согласились хоть в чем-то. – И уже серьезно сказал: – Неделя, дорогой Уоллес. Я даю тебе еще неделю. Через семь дней я вернусь. И подведу тебя к двери. И увижу, как ты пройдешь через нее, потому что так должно быть.

– А если я откажусь?

Мальчик пожал плечами:

– Значит, откажешься. Надеюсь, такого не произойдет, но не могу обещать, что твое пребывание в лавке продлится намного дольше. Ты не должен быть здесь. Хотя, возможно, в другой жизни ты тоже попал бы сюда и пригодился бы здесь.

– Я не хочу уходить, – сказал Уоллес. – Я не готов.

– Знаю. – Мальчик, казалось, впервые за весь разговор пришел в раздражение. – Потому-то и даю тебе неделю, а не заставляю уйти прямо сейчас. – Его лицо потемнело. – И не прими мое предложение за то, чем оно не является. Здесь нет лазейки и не может быть каких-то предоставленных в последнюю минуту свидетельств, которые ты мог бы швырнуть суду в качестве доказательства своего профессионализма. Я могу заставить тебя поступать по моей воле, Уоллес. Мне не хочется делать этого, но я могу.

Совершенно ошеломленный Уоллес сказал:

– Я… может, все-таки существует другой выход? Я изменился. Ты же сам сказал.

– Нет, – покачал головой мальчик. – Ты не Нельсон, дед Хьюго, который заботился о нем после того, как тот потерял родителей. И не Аполлон, помогавший Хьюго дышать, когда у него в груди разрывались легкие. Ты аутсайдер, отклонение от нормы. И тот выбор, который я предоставил тебе – пройти в дверь или рискнуть потерять все, чего ты достиг, – единственный возможный для тебя выбор. Ты несешь разрушение, Уоллес, и хотя по широте души я пошел на некоторые… уступки, не думай, что я подыщу тебе какой-то другой путь. Все, что было, было временным.

– А как же Камерон? – спросил Уоллес. – И ему подобные?

Мальчик, похоже, удивился:

– Скорлупка? А какое тебе до него дело?

Я все еще здесь. Я все еще здесь.

– Он не ушел, – сказал Уоллес. – Он все еще здесь. И часть его продолжает существовать. Помоги ему, и я сделаю, как ты хочешь.

Мальчик медленно покачал головой:

– Я здесь не для того, чтобы заключать с тобой сделки, Уоллес. Я думал, ты уже преодолел стадию торга. Ты же достиг пресловутого принятия, или, по крайней мере, достигал его. И не отрекайся от этого.

– Я думаю не о себе, – выпалил Уоллес. – А о нем.

– А. Неужели? И как прикажешь мне поступить? Излечить его? Он знал, на что шел, когда делал свой выбор. – Он встал и вытер руки о джинсы. – Я рад, что у нас состоялся этот разговор. Хорошо было повидаться с тобой, и поверь мне, я нечасто говорю такое. – Он состроил гримасу: – Люди неопрятны. И я стараюсь, по возможности, держать дистанцию. Гораздо проще, когда они быстро соглашаются со мной, как это сделал ты.

– Я ни на что не соглашался! – крикнул Уоллес.

Мальчик скривил губы:

– А. Ну, я уверен, ты передумаешь. Одна неделя, Уоллес. Что ты будешь делать в оставшееся тебе время? Мне не терпится выяснить это. Можешь рассказать все им или не рассказывать. Это ничуть меня не заботит. И не волнуйся по поводу санинспектора. Он не запомнит, что произошло. – Мальчик весело отсалютовал Уоллесу: – До скорого.

И с этими словами он исчез.

У Уоллеса подгибались колени, и он вцепился в перила, чтобы не упасть, и тут услышал, как кто-то кричит этажом ниже. Хьюго отчаянно выкрикивал его имя. Он закрыл глаза.

– Я здесь, – прошептал он. – Я все еще здесь.

Глава 18

Хьюго спросил:

– Алан. Уоллес, где Алан?

Уоллес посмотрел на дверь в потолке:

– Он совершил переход.

Хьюго изумился:

– Что? Сам? Как?

Уоллес покачал головой:

– Не знаю. Но он ушел. Отыскал свой путь и ушел.

Хьюго уставился на него:

– Я не… с тобой все в порядке?

Уоллес улыбнулся, хотя на душе у него было тяжело:

– Конечно.

* * *

Харви сказал:

– Полагаю, я потерял сознание на какое-то время. Прошу прощения. Мне нужно домой. У меня ужасная головная боль. – Он, бледный, направился к двери и тихо закрыл ее за собой.

– Какого черта? – пробормотала Мэй. – Что произошло?

– Не знаю. – Уоллес потер ладонью лоб. – У меня такое чувство, будто я только что проснулся. Странно, да?

Хьюго не сказал ни слова. Он не отрывал взгляда от Уоллеса.

* * *

Семь дней.

Что ты будешь делать в оставшееся тебе время?

Уоллес думал над этим на рассвете в первый день.

Он не знал.

Он никогда еще не чувствовал себя таким потерянным.

Горе, как было известно Уоллесу, обладает способностью поглощать, съедать горюющих, так что внутри них остаются одни кости, хотя оболочка остается неизменной, только щеки впадают, а под глазами появляются темные круги. Опустошенные и с ободранной кожей, они все еще кажутся людьми. Они проходят несколько стадий, некоторые из которых длиннее, а другие короче, но все эти стадии неотвратимы.

Вот что пережил Уоллес Прайс:

В первый из оставшихся ему дней он пребывал в состоянии отрицания.

Лавка открылась, как всегда, рано. В витрину были помещены булочки и маффины, запах от них исходил теплый и сильный. Чай заваривался и настаивался, разливался в чашки и медленно выпивался. Люди смеялись. Люди улыбались. Обнимались, словно не виделись долгие годы, хлопали друг друга по спине и сжимали друг другу плечи.

Он смотрел на них через окошки в кухне, и его угнетала мысль о том, что они, в отличие от него, могут уйти отсюда, когда захотят. Горечь, испытываемая им, удивляла его, копошилась где-то на задворках сознания. И он сдерживал ее, не позволяя вырваться на поверхность, как бы сильно он ни хотел этого.

– Это все не по-настоящему, – бормотал он себе под нос. – Все это нереально.

– Что именно?

Он оглянулся. Мэй стояла рядом с раковиной с обеспокоенным выражением лица. Он покачал головой:

– Ничего.

Она ему не поверила.

– Что не так?

Он дико расхохотался:

– Все так. Я мертв. Что тут может быть не так?

Она, помедлив, спросила:

– Что-то случилось? С Аланом или с…

– Я же сказал тебе. Он прошел через дверь. Не знаю как. Не знаю почему. Не представляю даже, как он оказался там. Но он ушел.

– Да, ты говорил. Просто я… Ты же знаешь: ты можешь рассказать нам абсолютно все. Все, что тебе нужно рассказать.

Он направился к задней двери, оставив Мэй в кухне.

Он шел среди чайных кустов, проводя пальцами по листьям.

* * *

В первый вечер он испытывал гнев.

О, как же он гневался.

Он накричал на Нельсона. На Аполлона. Они не понимали, что происходит. Нельсон поднял руки, словно сдавался, а Аполлон поджал хвост.

– Какой черт в тебя вселился? – недоумевал Нельсон.

– Не твое дело, – рявкнул Уоллес. – Оставь меня в покое хоть на секунду.

Нельсон обиделся, что было понятно по его застывшим плечам, и оттащил Аполлона от Уоллеса.

– Тебе надо к доктору.

Уоллес моргнул:

– Что? Почему?

– Чтобы сбросить давление пара в башке.

Не успел он ответить, как перед ним встал Хьюго, его брови хмурились.

– Давай на улицу.

Уоллес воззрился на него:

– Я не хочу.

– Сейчас же. – Хьюго развернулся и пошел по коридору, не оглядываясь, дабы выяснить, следует ли за ним Уоллес.

Он хотел остаться там, где был.

Но в конце концов послушался Хьюго.

Хьюго стоял на веранде с обращенным к небу лицом.

– Чего тебе надо? – рявкнул Уоллес, оставаясь у двери.

– Кричи, – ответил Хьюго. – Я хочу, чтобы ты кричал.

Это озадачило Уоллеса.

– Что?

Хьюго не смотрел на него.

– Вопи. Кричи. Гневайся. Громко, изо всех сил. Выплесни все. Это поможет. Поверь мне. Чем дольше это будет оставаться в тебе, тем сильнее ты отравишься. Лучше всего выпустить это, пока еще можешь.

– Я не собираюсь кричать…

Хьюго сделал глубокий вдох и закричал. Его крик прокатился по окружавшему их лесу. Казалось, кричат все деревья. Под конец его голос будто обломился, крик стих, и он стоял, тяжело дыша. Тыльной стороной ладони он вытер слюну с губ.

– Твоя очередь.

– Это было глупо.

– Ты веришь мне?

Уоллес весь обмяк.

– Сам знаешь, что верю.

– Тогда сделай, как я прошу. Не понимаю, почему ты снова в таком состоянии, но мне это не нравится.

– И ты считаешь, что от воплей в никуда мне станет легче?

Хьюго пожал плечами:

– А кому от этого может быть плохо?

Уоллес вздохнул и оперся о перила рядом с Хьюго. Смотрел на звезды и чувствовал на себе его взгляд. Он никогда еще не казался себе таким маленьким. И это ранило больше, чем он готов был признать.

– Сделай это, – спокойно сказал Хьюго. – Я хочу услышать тебя.

Он не знал, когда и как дело дошло до того, что он ни в чем не мог отказать Хьюго.

И он закричал что было сил.

И вложил в этот крик все, что мучило его. Слова родителей о том, что он позорит их. Умирающую мать, отца, стоявшего рядом, но казавшегося незнакомцем. Когда он сам скончался два года спустя, Уоллес не уронил ни единой слезы – сказал себе, что уже достаточно наплакался из-за них.

И Наоми. Он любил ее. Действительно любил. Этого было недостаточно, и она не заслуживала того, во что он превратился. Он вспомнил их последние хорошие дни, когда он почти убедил себя в том, что все у них наладилось. Это было глупо с его стороны. Предвестие конца было уже ощутимо, просто они игнорировали его сколько могли в надежде, что никакой это не конец. Они поехали на побережье, вдвоем, чтобы на пару дней спрятаться от мира. Они держались за руки по дороге туда, и, казалось, что все почти как прежде. Они смеялись. Они подпевали радио. Он взял напрокат автомобиль с откидывающимся верхом, и ветер трепал им волосы, а сверху на них лился солнечный свет. Они не говорили ни о работе, ни о детях, ни о деньгах, ни о своих ссорах. Глубоко внутри он понимал, что это их последний шанс.

Этого оказалось недостаточно.

Им удалось не ссориться один-единственный день. Раны, которые, как он считал, затянулись, снова открылись и закровоточили.

Обратно они ехали в молчании, ее руки были вызывающе сложены на груди. Он проигнорировал слезу, бежавшую по ее щеке из-под солнечных очков.

Неделю спустя она вручила ему бумаги на развод. Он не стал возражать. Так оно было проще. Ей будет лучше без него. Они оба хотели этого.

Он утонул, не успев осознать, что очутился под водой.

И вот здесь, теперь, он кричал во всю мощь своих легких. Слезы щипали ему глаза, и он почти убедил себя, что причиной тому стало крайнее напряжение всех его сил. Из его рта летела слюна. Горло болело.

Когда он больше не мог кричать, то спрятал лицо в ладонях, его плечи тряслись.

Хьюго сказал:

– Это жизнь, Уоллес. Даже если ты мертв, это все равно жизнь. Ты существуешь. Ты реален. Ты сильный и смелый, и я счастлив, что знаком с тобой. А теперь расскажи мне о том, что случилось с Аланом. Расскажи все. Без утайки.

И Уоллес рассказал ему обо всем.

* * *

Третьей стадией горя был торг, и он тоже имел место в первый вечер.

Только торговался не Уоллес.

Торговался Хьюго.

Он орал, требуя, чтобы Руководитель объявился и объяснил, что, черт побери, он имел в виду. Мэй молчала. Она ни слова не сказала с тех пор, как Хьюго рассказал ей и Нельсону о разговоре Уоллеса с Руководителем. Нельсон так и застыл с отвисшей челюстью, крепко вцепившись в трость.

– Я зову тебя, – вопил Хьюго, расхаживая по чайной лавке с глазами, поднятыми к потолку. – Мне нужно с тобой поговорить. Я знаю, что ты здесь. Ты всегда здесь. Ты должен выполнить мою просьбу. Я никогда ни о чем тебя не просил, но прошу сейчас быть здесь. Я выслушаю тебя. Клянусь, выслушаю.

Аполлон ходил за ним, как привязанный, взад-вперед, взад-вперед и чутко прислушивался ко все более яростным выкрикам своего хозяина.

Уоллес пытался остановить Хьюго, пытался сказать ему, что все хорошо, все о'кей, что он всегда знал, что дело этим и кончится.

– Это не навсегда, – заверял он. – Ты знаешь это. Ты сам мне это говорил. Это остановка, Хьюго. Остановка на пути.

Но Хьюго не слушал его.

– Руководитель! – кричал он. – Иди сюда.

Руководитель не пришел.

Когда часы показали полночь, Мэй убедила Хьюго, что ему необходимо поспать. Он отчаянно спорил с ней, но наконец согласился.

– Я разберусь с этим завтра, – сказал он Уоллесу. – Что-нибудь придумаю. Не знаю что, но придумаю. Ты никуда не пойдешь, пока сам не захочешь.

Уоллес кивнул:

– Иди спать. Тебе рано вставать.

Хьюго покачал головой. Что-то бормоча себе под нос, он взошел по лестнице, Аполлон следовал за ним.

Мэй подождала, пока дверь за ними не захлопнулась, и повернулась к Уоллесу.

– Он сделает все, что в его силах, – тихо сказала она.

– Знаю, – ответил Уоллес. – Но не знаю, стоит ли ему делать это.

Она сощурила глаза:

– Что?

Он вздохнул и отвел взгляд:

– У него есть работа. Нет ничего важнее ее. Он не может бросить ее из-за меня.

– Он ничего не бросает, – резко сказала она. – Он борется за то, чтобы дать тебе время, чтобы ты мог сделать свой собственный выбор, когда будешь готов к этому. Разве ты не понимаешь?

– Это имеет значение?

– И что, черт побери, это означает?

– Я мертв. И этого нельзя отменить. Река течет только в одном направлении.

– Но…

– Все идет так, как должно идти. Вы все учили меня этому. Поначалу я не слушал вас, но в конце концов научился. И мне стало лучше. Разве суть не в этом?

Она шмыгнула носом:

– О, Уоллес. Теперь суть не только в этом.

– Может быть. Может, если бы все было иначе, мы бы… Он не смог договорить. – У меня еще есть время. И лучшее, что я могу сделать, так это использовать его на полную катушку.

Вскоре Мэй тоже пошла спать.

Часы тикали, тикали, тикали и отсчитывали секунды, минуты и часы.

Нельсон сказал:

– Я рад, что ты с нами.

Уоллес дернул головой:

– Что?

Нельсон печально улыбнулся:

– Когда ты только появился здесь, я решил, что ты просто очередной гость. Что ты побудешь здесь какое-то время, а потом увидишь свет. – Он хохотнул. – Прости мне это выражение. Клише, знаю. Я решил, что Хьюго сделает положенное ему, и ты отправишься дальше без шума и суеты, хотя ты твердо намеревался не делать этого; что ты поведешь себя, как и все остальные гости.

– Я такой и есть.

– Возможно, – допустил Нельсон. – Но это не обесценивает того, что ты сделал, находясь здесь. Того, как ты работал над собой. – Он зашаркал к Уоллесу, прислонив трость к столику, на который тот облокачивался. Уоллес не стал отстраняться, когда Нельсон потянулся к нему и взял его лицо в ладони. Его руки были теплыми. – Ты должен гордиться тем, что совершил, Уоллес. Ты заслужил это.

– Мне страшно, – прошептал Уоллес. – Мне бы очень этого не хотелось, но мне страшно.

– Знаю. Мне тоже. Но пока мы вместе, можем помогать друг другу до самого конца. Наша сила станет твоей силой. Нам не придется тащить тебя на себе, потому что ты в этом не нуждаешься. Но мы будем на твоей стороне. – А затем он сказал: – Можно спросить тебя кое о чем?

Уоллес кивнул, Нельсон опустил руки.

– Если бы все было иначе, но ты все же оказался бы… здесь. Не знаю, по какой причине. Скажем, ехал бы куда-нибудь один и оказался бы в нашем городке. Ты каким-то образом отыскал бы путь в нашу лавку, и Хьюго был бы тем, кто он есть, а ты был бы тем, кем был. Что бы ты тогда сделал?

Уоллес рассмеялся сквозь слезы:

– Я бы, наверное, поставил бы тут все с ног на голову.

– Само собой. Но в этом есть своя красота, ты так не считаешь? Жизнь беспорядочна, и ужасна, и удивительна, и все это одновременно. Что бы ты сделал, если бы Хьюго был рядом, а тебя ничто не останавливало бы? Жизнь, или смерть, или что-то еще. Что бы ты сделал?

Уоллес закрыл глаза.

– Все.

* * *

Депрессия настигла его на второе утро и оказалась непродолжительной. Уоллес позволил себе недолго печалиться, вспомнив слова Хьюго о том, что горевать могут не только живые. Он стоял на веранде и смотрел на восход солнца. Ему было слышно, как Хьюго и Мэй ходят по кухне. Хьюго хотел закрыть лавку на день, но Уоллес попросил его: «Пусть все идет своим чередом». Мэй поддержала его, и Хьюго в конце концов сдался, хотя и неохотно.

Солнце проглянуло сквозь деревья и растопило тонкий слой инея, покрывшего землю. Когда светлое пятно доползло до Уоллеса, он схватился за перила. Солнце коснулось сначала его ладоней, затем рук и наконец лица. Оно согрело его. Оно его успокоило. Он надеялся, что там, где он окажется, тоже будут солнце, и луна, и звезды. Бо`льшую часть своей жизни он провел с опущенной головой. И казалось справедливым, что вечность позволит ему обратить лицо к небу.

Его печаль уменьшилась, хотя и не сошла на нет. Она все еще бурлила у него внутри, но он все же вынырнул из нее. Он понимал, что это всего лишь другая разновидность горя, но тем не менее это была его собственная печаль.

Он принял ее.

Что ты будешь делать в оставшееся тебе время?

И тут он понял что.

* * *

– Черт, ты что, совершенно выжил из ума? – рявкнула на него Мэй. Она стояла в кухне и смотрела на Уоллеса так, будто он самый большой идиот из всех, кто когда-либо попадался ей на ее жизненном пути. Хьюго стоял за кассой в лавке.

Он пожал плечами:

– Ты так считаешь? Но мне кажется, это будет правильно.

Мэй вскинула руки:

– В Дездемоне Трипплторн нет ничего правильного. Она ужасная особа, и когда она наконец окочурится, я…

– Поможешь ей, как помогаешь всем, если ее припишут к тебе?

Мэй сникла:

– Конечно, помогу. Но, черт побери, я сделаю это безо всякого удовольствия. И ты не можешь заставить меня чувствовать себя иначе.

– Я о таком и не мечтаю. Я знаю, что она тебе неприятна. И у тебя есть на это веские основания. Но ты говорила, Нэнси почему-то доверяет ей. И она может не прислушаться к тебе или Хьюго, а с Дездемоной такой шанс есть. И если задуманное мной сработает, Нэнси не останется здесь надолго. – Он покачал головой: – Но я ничего не стану предпринимать без твоего одобрения.

– Почему?

Мэй и в самом деле добивалась того, чтобы он сказал это?

– Потому что ты важна для меня.

Она слегка опешила, на ее лице медленно расцвела улыбка:

– Правда?

Он застонал.

– Заткнись.

Она отвела взгляд, но он видел, что ей приятно.

– Хьюго это вряд ли понравится.

– Знаю. Но главное – помочь стольким людям, скольким можешь помочь, верно? А Нэнси нужна помощь. Ее положение кажется безнадежным, и это убивает ее. Может, мой план не сработает и лучше ей не станет. Но что, если все получится? Разве мы не обязаны попытаться?

Мэй вытерла глаза:

– Кажется, засранцем ты мне нравился больше.

Он рассмеялся:

– Ты мне тоже нравишься, Мэй.

Она приникла к нему, он обнял ее и прижал к груди.

* * *

– Нет, – сказал Хьюго.

– Но…

– Нет.

– Я же говорила, – пробормотала Мэй, проходя в дверь. – Я постою за кассой.

– Это нужно ей, Хьюго, – сказал Уоллес, когда дверь за ней затворилась. – Нужно, чтобы она поняла: не все потеряно, даже если кажется, что это так.

– Она хрупкая, – ответил Хьюго. – Уязвимая. Если что-то пойдет не так, то даже думать боюсь, что с ней будет.

– Мы обязаны попытаться. – Уоллес предостерегающе поднял руку, не давая Хьюго ответить. – Не только ты, Хьюго. А все мы. В том, что случилось с ней и Ли, нет твоей вины. Знаю, ты считаешь иначе, думаешь, ты мог сделать для нее больше, но то, что натворил прежний Жнец, лежит на его совести, а не на твоей. И все же тебе тяжело. Горе. Ты знаешь о нем лучше других. Оно сокрушит тебя, если ты ему позволишь. И на Нэнси оно действует точно так же. На ее месте я надеялся бы, что кто-нибудь сделает такое для меня. Или ты считаешь иначе?

– Она может даже не согласиться, – пробормотал Хьюго, избегая смотреть на Уоллеса. Он хмурился, сдвинув брови и ссутулив плечи. – В первый раз ничего не получилось.

– Знаю, – ответил Уоллес. – Но теперь будет по-другому. Ты знал Ли, пусть и совсем немного. Ты разговаривал с ней. Заботился о ней.

Уоллес думал, Хьюго будет стоять на своем. Но он сказал:

– Что мы должны сделать?

* * *

На третий вечер Хьюго поместил в окне табличку ЗАКРЫТО НА СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ.

– Ты по-прежнему уверен, что это хорошая идея? – прошептал Нельсон, глядя, как его внук готовится к приему гостей.

– Насколько это только возможно, – прошептал в ответ Уоллес.

– Такое деликатное дело требует деликатного исполнителя.

– Ты думаешь, у нас не получится?

– Я не об этом. Ты прямолинеен и резок, но ты научился быть милосердным, Уоллес. Добрым и милосердным.

– Благодаря тебе, – ответил Уоллес. – Тебе, Мэй и Хьюго.

Нельсон улыбнулся:

– Ты так считаешь?

Он так считал.

– Я хочу…

Но чего там хотел Уоллес, так и осталось невысказанным, потому что окна заполнил свет фар.

– Они здесь, – сказала Мэй вернувшемуся в кухню Уоллесу. – Ты все это серьезно?

– Я серьезен, как сердечный приступ, – отозвался Уоллес. И Нельсон, стоя рядом с ним, тихонько хохотнул.

Уоллес услышал, как хлопнули дверцы машины и громко заговорила Дездемона, хотя слов было не разобрать. Он знал, к кому она обращается. Если они выполнили просьбу Хьюго, то приехали на разных машинах. Сейчас или никогда.

Коротышка открыл дверь в лавку. Первой вошла Дездемона: голова высоко поднята, одета не менее причудливо, чем в прошлый раз. Высокая черная шляпа украшена кружевами, вьющиеся рыжие волосы заплетены в косу, свисающую с плеча. Платье в черно-белую полоску едва прикрывает колени. Ноги обтягивают красные чулки, а ботинки кажутся недавно начищенными до блеска.

– Да, – выдохнула она и стала снимать перчатки. – Я чувствую это. Как и тогда. Духи сегодня активны. – Она медленно повернула голову, обозревая помещение и не останавливая взгляд на Уоллесе и Нельсоне. – Я уверена, сегодня все пройдет хорошо. Мэй, как это мило – видеть тебя все еще… живой.

Мэй пристально смотрела на нее:

– Грабить могилы незаконно.

Дездемона моргнула:

– Прошу прощения?

– Какую могилу ты бы ни осквернила, чтобы заполучить это платье…

В дверях появилась Нэнси. Коротышка и Доходяга шли за ней и выглядели при этом так, будто хотели оказаться где угодно, только не здесь. Нэнси крепко вцепилась в ремешок своей сумочки, ее лицо было осунувшимся, дыхание – легким и быстрым. Выглядела она изможденной, но преисполненной решимости, какой Уоллес прежде в ней не замечал. Она вошла в лавку медленно, кусая губы, словно очень нервничала.

Появился Хьюго с подносом с чайником и чашкой в руках.

– Хьюго, – обратилась к нему Дездемона, смерив его взглядом с головы до ног. – Я удивилась, когда получила твое приглашение, тем более что доску Уиджа ты вернул мне даже без записки. Наконец-то ты начал ценить мою работу. В этом мире гораздо больше всякого-разного, чем мы способны увидеть. И меня греет мысль о том, что ты начинаешь понимать это.

– Дездемона, – ответил Хьюго, ставя поднос на столик и приветствуя ее. – Я верю вам на слово. – Он повернулся к Нэнси: – Спасибо, что пришли. Я очень хочу помочь вам.

Нэнси посмотрела на поднос, а потом снова на Хьюго.

– Допустим. – Голос у нее был сиплым, словно она не привыкла говорить. Уоллесу стало больно, когда он услышал его. – Дездемона сказала, это вы пригласили нас сюда.

– Да, – ответил Хьюго. – Не могу обещать, что из этого что-нибудь получится. Но даже в случае неудачи знайте: здесь вам всегда рады. Мы сделаем для вас все, что вы захотите.

Нэнси скованно кивнула и ничего не ответила.

Коротышка и Доходяга начали обустраиваться. Доходяга вынул камеру более новой модели, потому что прежняя разбилась, и установил на штатив, направив туда, где должна была сесть Дездемона. У Коротышки имелся тот же самый прибор, что и в прошлый раз, и он включил его. Прибор почти сразу запикал, ярко загорелись лампочки. Коротышка нахмурился, постучал им по ладони и покачал головой.

– Я даже не знаю, зачем нужна эта идиотская штуковина, – пробормотал он и принялся размахивать ею.

Доходяга достал из сумки доску Уиджа и пристроил на столик, как и новую планшетку – прежняя сгорела в камине, и, спасибо Уоллесу, от нее остались лишь пепел и дым. Рядом с доской Доходяга положил перо и стопку бумаги.

Дездемона выдвинула стул для Нэнси.

– Садись здесь, дорогуша. Так ты будешь в кадре, но не загородишь меня.

– О боже, – пробормотал Нельсон, а Мэй презрительно фыркнула.

Нэнси сделала, как было велено, и положила сумочку на колени. Она не смотрела ни на кого из присутствующих и отказалась от предложенного Хьюго чая.

Дездемона села рядом с ней и улыбнулась:

– Мы не смогли пообщаться с духами, когда в прошлый раз были здесь. Но это не значит, что сегодня ничего не произойдет. Пару недель назад духи были… активными. Не думаю, что среди них была Ли, но вас тогда с нами не было. Ваше присутствие поможет мне сосредоточиться. Чувствую, сегодня мы получим ответы на ваши вопросы. – Она коснулась локтя Нэнси. – Если вам понадобится перерыв или вы вообще захотите прекратить сеанс, дайте мне знать.

Нэнси кивнула и посмотрела на доску Уиджа:

– Думаете, в этот раз нам повезет?

– Надеюсь, – ответила Дездемона. – Мы прибегнем к помощи доски либо к автоматическому письму. Если мы ничего не добьемся, попытаемся еще раз. Вы же помните, что надо делать? Обратитесь ко мне с вопросом, сформулировав его так, чтобы на него можно было ответить «да» или «нет». Я задам его духам, и если все пойдет хорошо, их энергия пройдет через меня. Будьте терпеливы, особенно если какой другой дух попытается заговорить первым.

– О'кей, – прошептала Нэнси, шмыгнув носом.

Дездемона посмотрела на Доходягу:

– Все готово?

– Абсолютно все, – промямлил Доходяга, нажимая кнопку на камере. Она пискнула, замигал красный огонек. Доходяга достал из сумки блокнот и ручку. После чего нервно огляделся, словно вспоминая тот хаос, что возник во время их последнего посещения лавки.

– И, как мы с вами договаривались, – продолжала Дездемона, глядя в камеру, – мы по вашей просьбе не ведем стрим. Мы опубликуем видео позже, но только после того, как оно будет отредактировано и только если вы согласитесь на это. Все, что вы не захотите обнародовать, мы оставим при себе.

Нэнси еще крепче вцепилась в сумочку.

– Вы хотите задать какие-нибудь вопросы, перед тем как мы начнем? Можете спрашивать о чем угодно. Я не начну сеанс до тех пор, пока вы не будете готовы.

Нэнси отрицательно покачала головой.

Дездемона подвигала плечами, вдохнула через нос и выдохнула через рот. Хрустнула костяшками пальцев и положила руки на планшетку посреди доски.

– Духи! Приказываю вам говорить со мной! Знаю, вы здесь. И потому мы можем общаться друг с другом. Вы понимаете меня? Вам нечего бояться. Мы не причиним вам вреда. Если вы предпочитаете автоматическое письмо, дайте мне знать об этом.

Планшетка не сдвинулась с места, равно как и авторучка.

– Все о'кей, – сказала Дездемона Нэнси. – Нужно немного подождать. – Она снова повысила голос: – Я здесь с Нэнси Донован. Она считает, что дух ее дочери, Ли Донован, живет в этом месте, по причинам, которые мне не вполне ясны, но это неважно. Если Ли Донован здесь, нам необходимо услышать ее. Если здесь присутствуют какие-либо другие духи, мы просим их не вмешиваться и позволить Ли сказать то, что она должна нам сказать.

– Ты по-прежнему уверен, что нужно действовать согласно твоему плану? – тихо спросил Нельсон.

– Да, – сказал Уоллес. – Мы ждем.

В течение последующего часа Дездемона пыталась задавать самые разные вопросы – некоторые из них были милыми и льстивыми, другие более требовательными. Ничего не изменилось. Планшетка оставалась неподвижной.

Дездемона начала раздражаться и отчаиваться, Доходяга зевал, прикрывая рот тыльной стороной ладони, Коротышка водил в воздухе детектором, прибор молчал.

Наконец Дездемона со вздохом откинулась на спинку стула.

– Мне очень жаль, – пробормотала она, глядя на доску. – Я действительно ждала какого-нибудь результата. – Она принужденно улыбнулась. – Это не всегда срабатывает. Они бывают капризны, эти духи. Делают лишь что хотят и когда хотят.

Нэнси кивнула. Но Уоллес видел, как она огорчена. Она излучала боль, ему самому было больно от этого, и он мысленно умолял ее продержаться еще чуть-чуть.

Нэнси не пошевелилась, когда Доходяга и Коротышка убирали доску и камеру. Дездемона что-то тихо говорила ей, держа за руки, просила не сдаваться, заверяла, что они в самом скором времени сделают еще одну попытку.

– Надо подождать, – сказала она. – У нас все получится.

Нэнси кивнула, лицо у нее было уставшим, невыразительным.

Когда троица направилась к двери, она встала со стула, прижимая сумочку к груди, как щит. Доходяга и Коротышка ушли не оглянувшись. Дездемона остановилась в дверях и посмотрела на Хьюго.

– Ты же знаешь, здесь что-то такое есть.

Хьюго не ответил.

– Пойдемте, дорогая, – обратилась Дездемона к Нэнси. – Мы сопроводим вас до города и убедимся, что вы в безопасности.

Мэй наклонила голову набок, словно была сконфужена, и переводила взгляд с Дездемоны на Нэнси.

Хьюго прочистил горло:

– Я бы хотел сказать Нэнси пару слов наедине, если она позволит.

Дездемона прищурилась:

– Ты вполне можешь сделать это в моем присутствии.

– Если Нэнси того захочет, – ответил Хьюго. – И она вправе поделиться тем, что я скажу, с кем ей будет угодно.

– Нэнси? – вопросительно взглянула на нее Дездемона.

Нэнси, пристально посмотрев на Хьюго, кивнула:

– Все… хорошо. Идите. Я немного задержусь.

Дездемона, казалось, собралась возразить. Но вместо этого вздохнула:

– Хорошо. Если вы уверены, что вам это нужно.

– Уверена, – ответила Нэнси.

Дездемона сжала ее плечо и покинула чайную лавку.

В лавке повисла тишина, все ждали, когда заработает мотор. Он зарокотал и скоро стих вдали. Было слышно лишь, как тикают часы.

– Ну так что? – спросила Нэнси, голос ее дрожал. – Чего вы хотите?

Хьюго сделал глубокий вдох и, выдыхая, медленно проговорил:

– Вашей дочери здесь нет.

Нэнси отшатнулась от него, словно он ее ударил. На ее глазах выступили злые слезы.

– Что?

– Ее здесь нет, – мягко повторил Хьюго. – Она ушла в лучшее место. Такое место, где ничто не может снова причинить ей боль.

– Да как вы смеете, – прошептала Нэнси и сделала шаг к двери. – А я-то думала, вы… – Она яростно потрясла головой. – Я не останусь здесь и не позволю вам быть таким жестоким ко мне. – Ее грудь резко вздымалась. Бросив на Хьюго прощальный взгляд, она повернулась к двери и схватилась за ручку. И Уоллес понял, что сейчас или никогда. Алан – испуганный, обреченный Алан – подсказал ему, как надо действовать. Нэнси пылала, подобно пламени, ее горе было нескончаемым источником горючего. Кем бы она ни была – кем-то вроде Мэй или кем-то еще, – но она услышала Алана, когда он выкрикнул ее имя.

И потому Уоллес крикнул:

– Нэнси!

Она застыла на месте, спина напряжена, плечи высоко подняты.

– Нэнси!

Она медленно повернулась, по ее щекам катились слезы.

– Вы… вы слышали?

– Да, – ответил Хьюго. – Он поднял руки, словно успокаивал испуганное животное. – И заверяю вас, вам совершенно нечего бояться.

Она неожиданно хохотнула:

– Вряд ли вам стоит указывать, что мне…

И стала хватать ртом воздух, когда Уоллес схватил стул и поднял его с пола. Кровь отхлынула от ее лица, рука метнулась к горлу. Уоллес не стал подносить стул близко к ней, потому что не хотел напугать сильнее, чем она уже была напугана.

Вместо этого он понес его к черной доске за стойкой.

– Осторожно, Уоллес, – предупредил Нельсон. – Ей надо сообщить лишь то, к чему она готова.

– Знаю, – проговорил Уоллес сквозь стиснутые зубы и оттолкнул прыгавшего вокруг него и старавшегося понять, куда Уоллес несет стул, Аполлона. Тот, желая помочь, вцепился зубами в одну из ножек, но потом отвлекся на собственный хвост.

Уоллес поставил стул на пол и оглянулся. Нэнси не двигалась, челюсть у нее отвисла – ведь стул летел по воздуху. Уоллес поставил его и сел.

– Прошу прощения, – пробормотал он и стер надпись на доске – названия фирменных блюд и цены, выведенные вокруг пословицы о чае, смешались в одно белое пятно.

Уоллес взял лежащий у доски кусок мела. И написал одно-единственное слово:

ВОРОБЕЙ.

Нэнси, сдавленно всхлипнув, бросилась к доске.

– Ли? О, боже ты мой, Ли?

Под этим словом Уоллес написал: НЕТ, ЭТО НЕ ТВОЯ ДОЧЬ, ЕЕ ЗДЕСЬ НЕТ. МНЕ БЫ ОЧЕНЬ ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ БЫЛА, НО ОНА ТЕПЕРЬ В ЛУЧШЕМ МЕСТЕ.

– Это шутка? – вопросила Нэнси, ее голос был хриплым, глаза влажными. – Как, черт побери, вы узнали о воробье? Он… за окном ее больничной палаты. Он всегда… кто вы?

Уоллес стер эти слова и продолжил писать, мел со скрипом передвигался по доске.

Я УМЕР. ХЬЮГО ЗАБОТИТСЯ ОБО МНЕ.

– А почему же тогда вы разговариваете со мной? – Нэнси сердито вытерла мокрое лицо. – Я не просила вас об этом.

ЗНАЮ, НО НАДЕЮСЬ, УСЛЫШАВ МЕНЯ, ТЫ ПОЙМЕШЬ, ЧТО ЕСТЬ ЧТО-ТО ПОМИМО ТОГО, О ЧЕМ ТЫ ЗНАЕШЬ.

– Как я могу верить вам? – крикнула Нэнси. – Хватит, хватит играть со мной. Это больно. Разве вы этого не понимаете? Это ужасно, ужасно больно. – Ее голос надломился.

ЩЕДРОЕ ДЕРЕВО.

Нэнси вздрогнула:

– Что?

– Хьюго, – прошептал Уоллес. – Я… больше не могу. Для меня это слишком. Теперь твоя очередь. – Он уронил мел на пол, и тот раскололся на части. Уоллес чуть не упал со стула, но тут к нему поспешил Нельсон и поддержал его. Уоллес снова сел. Силы покидали его.

– Нет, – прошептала Нэнси, сделав шаг вперед заплетающимися ногами. – Нет, нет, вернитесь. Вернитесь!

– Нэнси, – сказал перевозчик.

Нэнси повернулась к нему, она была бледна как полотно.

– Это была ее любимая книга, – тихо сказал Хьюго, и Уоллес сел прямо, Нельсон крепко держал его за руку. Аполлон пристроился рядом с ними, махая хвостом. Мэй стояла бледная, поднеся руку к горлу. – Ей нравилось, как вы читаете ее. И хотя она уже сама могла читать, она всегда просила об этом вас. В вашем голосе было что-то особенное, что-то теплое и прекрасное, и она не могла наслушаться им.

– Вы не можете этого знать, – хрипло проговорила Нэнси. – Об этом знали только она и я.

Казалось, она задыхается.

– Она рассказала мне, – ответил Хьюго. – И была счастлива, когда говорила это. Она рассказывала о том, как осенью вы собирали яблоки, о том, как вы смеялись, что она съела больше яблок, чем собрала.

Нэнси закрыла рот рукой.

Хьюго шагнул к ней, медленно и осторожно.

– Она тоже грустила, потому что скучала по вам. – Его голос дрогнул, но он продолжил: – Ее тело устало. Она боролась изо всех сил, но для нее все это было невыносимо. Она вела себя мужественно. Ради вас. Вы учили ее радоваться, и любить, и светиться. Вы ходили с ней в зоопарк, потому что ей хотелось посмотреть на белых медведей. Вы водили ее в музей, потому что ей хотелось дотронуться до скелета динозавра. Вы танцевали в вашей гостиной. Громко играла музыка, и вы танцевали. Однажды она опрокинула вазу. Вы сказали, что это пустяки и что никогда не надо огорчаться из-за того, что можно заменить.

Нэнси начала всхлипывать. Он выползал из ее груди, монстр страха, и пытался затянуть к себе, в глубину.

– Сражайтесь, – прошептал Уоллес. – О, пожалуйста, сразитесь с ним.

– Она любила вас, – сказал Хьюго, – и по-прежнему любит. Неважно, что будет дальше, но это останется неизменным. Однажды вы снова увидитесь с ней. Однажды вы посмотрите ей в лицо. Боли больше не будет. Не будет страданий. Вы познаете спокойствие, потому что будете вместе. Но этот день не сегодня.

– Почему? – спросила Нэнси с таким отчаянием в голосе, что Уоллес склонил голову. – Почему я не могу вернуть ее? Почему нужно терпеть такую боль? Почему я задыхаюсь?

Хьюго остановился перед ней. Немного помешкав, он быстро прикоснулся к тыльной стороне ее ладони. Нэнси не отдернула ее.

– Она не ушла. Правда. Она просто… пошла дальше.

– Кто вы? – прошептала Нэнси.

– Тот, кому это небезразлично, – ответил Хьюго. – Я… солгал вам. Прежде. Когда вы пришли сюда в первый раз. И корю себя за это сильнее, чем вы можете представить. Я не хотел сделать вам больно. Не хотел, чтобы вам стало хуже. Я помогаю людям. И мы… – Он с трудом сглотнул. – И я… мы сделали это. Мы показали ей путь вперед. Жизнь не заканчивается. Она продолжается. – Он немного помолчал. – Вы помните, какие слова сказали ей последними?

Нэнси сникла и замкнулась в себе.

– Да.

– Вы сказали ей: иди. Иди, куда тебе нужно идти. К центру Земли. К звездам. К…

– К Луне, чтобы выяснить, действительно ли она сделана из сыра, – прошептала Нэнси.

Хьюго улыбнулся:

– Болезнь отступила.

Нэнси смотрела на доску, на написанные на ней слова, а потом повернулась к Хьюго:

– Это написали вы?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет, не я. Но один очень важный для меня человек. И вы можете верить каждому его слову.

Она долго не отрывала от него взгляда:

– Я буду здесь. Когда вы будете готовы, я буду здесь. Вы все время мне это говорите.

Он кивнул.

– Почему? – Она вся дрожала. – Почему вы так заботитесь обо мне?

– Потому что не знаю, как можно поступить иначе.

На протяжении какого-то времени Уоллесу казалось, что она не вынесет всего этого. Что они перестарались. И удивился, когда она расправила плечи. Она посмотрела на Мэй, и та помахала ей со слабой улыбкой на лице. Затем перевела взгляд на Хьюго:

– Я бы хотела выпить чаю, если можно.

– О'кей, – отозвался Хьюго. – Я всегда считал, что чай – хорошее начало. – Он кивнул на столик, на котором стоял поднос со всем, что нужно для чаепития: – Молоко? Сахар?

– Нет. Просто чай.

Уоллес смотрел, как Хьюго наливает чай в две чашки – одну для нее, другую для себя. Смотрел, как она подносит чашку к лицу и вдыхает аромат чая. Руки у нее дрожали, но чай не пролился.

– Это…

– Имбирные пряники, – сказал Хьюго. – Ее любимые.

Еще одна слеза покатилась по щеке Нэнси. Она пила чай большими глотками, и было видно, как работает ее горло. Сделав еще один глоток, она поставила чашку обратно на поднос и отошла от Хьюго.

– А сейчас я бы хотела уйти. С меня на сегодня достаточно.

Мэй бросилась вперед, взяла Нэнси за локоть и повела к двери. Нэнси остановилась в ожидании, когда она откроет дверь, и оглянулась на Хьюго, ее лицо порозовело.

– Кто вы?

– Я Хьюго, – ответил он. – Я управляю чайной лавкой.

– И это все?

– Нет.

Нэнси, казалось, снова хотела заговорить, но лишь покачала головой. Мэй открыла дверь. Нэнси поспешила сойти с крыльца. Мгновение спустя фары ее автомобиля осветили чайную лавку, она дала задний ход, развернулась и уехала.

Мэй, закрыв дверь, прислонилась к ней спиной. Она всхлипывала и вытирала глаза.

Хьюго бросился к Уоллесу.

– Как ты? – взволнованно спросил он, потянувшись к нему, и был, казалось, потрясен, когда его руки прошли сквозь него. Уоллес чувствовал себя так же.

– Ты…

Уоллес слабо улыбнулся:

– Со мной все хорошо. Это… Я в порядке. Правда. Я потратил больше сил, чем ожидал. Но ты сделал это. Я знал, что ты справишься. Как думаешь, ей это помогло?

Хьюго воззрился на него:

– Считаю ли я, что это помогло?

– Я… спросил именно об этом.

Хьюго покачал головой:

– Уоллес, мы дали ей надежду. Она… может, теперь у нее будет шанс. – Ошеломленный Уоллес увидел, что глаза Хьюго мокры от слез. – Мэй. Мне нужно, чтобы ты…

– Нет, – сказал Уоллес, прежде чем Мэй успела пошевельнуться. – Я тут ни при чем. Это твоя заслуга. Это сделал ты. – Он посмотрел на Мэй. – Можешь сделать мне одолжение?

– Да, – ответила она. – Да.

– Мне нужно, чтобы ты обняла Хьюго за меня. Сам я не могу, а мне хочется этого больше всего на свете.

Глаза Хьюго комично распахнулись, когда Мэй на предельной скорости устремилась к нему. Она обняла его ногами за талию и руками за шею. Секунду помедлив, он притянул ее к себе, и ее лицо уткнулось ему в шею, а его – ей в волосы. Аполлон, повизгивая, приплясывал вокруг них с высунутым языком.

– Мы сделали это, босс, – прошептала Мэй.

Уоллес с великой гордостью смотрел, как Нельсон направляется к ним, и хотя тот не мог коснуться их, он делал лучшее из того, что ему оставалось – стоял рядом с внуком и Мэй.

Уоллес улыбнулся и закрыл глаза.

Глава 19

Принятие.

Пройти через него оказалось легче, чем ожидал Уоллес.

То, что он чувствовал до встречи с Руководителем, то, к чему готовился, оказалось вовсе не похожим на эту стадию горевания.

Его голова была ясной.

Он не мог назвать свое состояние спокойствием, это было еще не оно. Он все еще боялся. Разумеется, боялся. Неизвестное всегда пугает. Его жизнь, если ее можно назвать жизнью, была строго регламентирована. Он просыпался. Шел в душ. Одевался. Выпивал две чашки дрянного кофе. Шел на работу. Встречался с партнерами. Ездил в суд. Он никогда не был сторонником внешних эффектов. Только факты, мэм. Он чувствовал себя комфортно в присутствии судей. В присутствии противников. Большей частью он выигрывал. Иногда нет. Он переживал взлеты и падения, поражения и победы. Ко времени возвращения домой им был прожит долгий день. Он съедал разогретый ужин перед телевизором. Если был в настроении, выпивал бокал вина. Затем шел в домашний кабинет и работал до полуночи. Покончив с работой, опять залезал в душ, после чего ложился спать.

День за днем, день за днем.

Это была жизнь, к которой он привык. Которая устраивала его, которую он выстроил для себя. Даже после ухода Наоми, когда, казалось, все летит в тартарары, он придерживался той же рутины, собрав волю в кулак. Ей же хуже, сказал себе он. Это была ее вина.

Он принял это.

– Ты белый человек, – сказала ему его помощница на корпоративной рождественской вечеринке, ее щеки пылали от изрядного числа выпитых «манхэттенов». – Извлекаешь выгоду даже из поражений.

Он ошарашил ее, громко рассмеявшись. Он и сам был слегка навеселе. Она, по всей видимости, никогда прежде не слышала, чтобы он смеялся.

Видела бы она его сейчас.

Здесь, в «Переправе Харона», когда до возвращения Руководителя оставалось всего три дня, Уоллес бежал перед самым рассветом по заднему двору, Аполлон мчался за ним, будто играл в догонялки, и радостно лаял. Уоллес на какое-то мгновение испугался, что они повредят чайные кусты, но и он, и Аполлон были мертвы. Так что растениям ничего не угрожало.

– Попался, – сказал он, хватая Аполлона за уши, прежде чем рвануть дальше.

И рассмеялся, потому что Аполлон прыгнул на него и колотя лапами по спине, сбил с ног. Упав, Уоллес смог быстро перекатиться на спину, но его лицо все-таки оказалось основательно вылизанным.

– Фу! – крикнул он. – У тебя ужасно воняет изо рта.

Но это не смутило Аполлона.

Уоллес позволил псу некоторое время продолжать свое занятие, а потом отпихнул. Аполлон опустился на передние лапы, его уши подергивались, он был готов играть и дальше.

– У тебя когда-нибудь была собака? – спросил у Уоллеса Нельсон, сидевший на своем обычном месте на веранде.

Уоллес, вставая с земли, помотал головой:

– Я был слишком занят. И мне казалось подлым иметь собаку, раз я уходил на целый день. Тем более в городе.

– А когда ты был моложе?

– У моего отца была аллергия на собак. У нас жила кошка, сущая засранка.

– Кошки, они такие. А он хороший мальчик. Я очень волновался, когда мы поняли, что пришло его время. Мы не знали, что происходит с собаками после смерти. Уходя, они забирают с собой частицу наших душ. Я думал… я не знал, каково придется Хьюго. – Он кивнул на чайные кусты. – Перед самым концом Аполлон едва мог ходить. Перед Хьюго встал трудный выбор. Позволить ему остаться и продолжать терпеть боль или же преподнести последний дар. Но Хьюго оказалось проще принять решение, чем я ожидал. Сюда приехал ветеринар, и они расстелили в саду одеяло. Все произошло быстро. Хьюго попрощался с ним. Аполлон улыбнулся, как умеют улыбаться собаки, словно знал, к чему идет дело. Он вздохнул, потом еще раз, потом еще. А потом… больше уже не дышал. Его глаза закрылись. Ветеринар сказал, что все кончено. Но он не мог видеть того, что видели мы.

– Он по-прежнему был здесь, – сказал Уоллес, а Аполлон тем временем тыкался головой в его колени, пытаясь заставить опять бегать.

– Да, – кивнул Нельсон. – Бодрый, как огурчик, словно все хвори и превратности жизни куда-то подевались. Хьюго хотел было подвести его к двери, но Аполлон отказался. Он такой упрямец.

– Кажется, я знаю еще одного такого.

Нельсон рассмеялся:

– Думаю, то же самое можно сказать и о тебе. – Его улыбка угасла. – Или, по крайней мере, так оно было. Уоллес, ты не обязан…

– Знаю, – сказал Уоллес. – Но разве у меня есть выбор?

Нельсон довольно долго молчал, и Уоллес решил, что разговор окончен. Но это оказалось не так. Нельсон печально улыбнулся и произнес:

– Его всегда недостаточно, верно? Времени. Мы считаем, будто его у нас навалом, но когда оно действительно необходимо, его нам страшно не хватает.

Уоллес пожал плечами. Аполлон носился между чайными кустами.

– Тогда нужно использовать его на полную.

Нельсон ничего не ответил.

* * *

Уоллес провел день в кухне с Мэй. Он настолько оправился после сеанса с Нэнси, что смог вынуть из печи подносы с выпечкой и снять с плиты чайники. Если бы кто заглянул в окошко, то увидел бы, что кухонная утварь с невероятной легкостью летает по воздуху.

– Почему бы тебе просто не нагревать воду в микроволновке? – спросил он, наполняя керамический чайник.

– О боже, – вздохнула Мэй. – Надеюсь, Хьюго не услышал этого. Нет, знаешь что? Я передумала. Предложи ему такой вариант, но только в моем присутствии. Хочу увидеть выражение его лица.

– Он не слишком обрадуется?

– И это слабо сказано. Чай – дело серьезное, Уоллес. Нельзя подогревать воду для него в долбаной микроволновке. Нужно держать марку, чувак. – Она забрала у Уоллеса сервированный им поднос и понесла в лавку. – Но все же скажи ему. Интересно посмотреть на его реакцию. – И дверь за ней закрылась.

Уоллес подошел к окошку и посмотрел в него. В чайной лавке, как и всегда, кипела жизнь. Приближалось время ланча, и большинство столиков были заняты. Мэй, ловко обойдя группу людей, поставила поднос на столик. Уоллес посмотрел в дальний угол. Столик Нэнси пустовал, чему он не удивился. Он не сомневался, что она вернется, но это произойдет, наверное, уже после его ухода. Он не знал, достаточно ли они сделали для нее. И был не настолько глуп, чтобы думать, будто они облегчили ее боль, но надеялся, что, по крайней мере, ими был заложен фундамент новой постройки, если она пожелает возвести ее.

Хьюго стоял за кассой и улыбался, пусть и отсутствующей улыбкой. Этим утром он был тихим, словно погруженным в свои мысли. Уоллес не хотел торопить его. Он предпочел оставить его в покое.

Входная дверь в лавку распахнулась, и вошла молодая парочка – волосы растрепаны ветром, глаза сияют. Они уже были здесь раньше. Парень сказал еще тогда, что это их второе свидание, хотя на самом деле оно было третьим. Он придержал дверь для своей подруги и отвесил ей легкий поклон. Она засмеялась. Уоллес услышал, как он сказал:

– Только после вас, моя королева.

– Ты такой чудной, – нежно проговорила она.

– Для вас только все самое лучшее.

Она взяла его за руку и повела к стойке. Он поцеловал ее в щеку, когда она заказала чай и булочки.

И Уоллес понял, что еще должен сделать в оставшееся ему время.

* * *

– Ты не обязан делать это, – сказал Хьюго, когда лавка была уже закрыта на ночь. Уоллес попросил Мэй и Нельсона ненадолго оставить их наедине. Они оставили, Нельсон поощряюще пошевелил бровями, следуя за Мэй в кухню. Аполлон пошел за ними.

– Может быть. Но мне кажется, это все же нужно сделать. Но если тебе это неудобно, я могу попросить Мэй…

Хьюго помотал головой:

– Нет, я все сделаю. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Уоллес объяснил ему. Это было коротко и просто. И он сомневался, что этих слов будет достаточно. Но не знал, что еще тут можно прибавить.

Если бы у Уоллеса по-прежнему было способно биться сердце, оно встало бы у него в горле, когда Хьюго набрал номер, который он ему сказал. Уоллес не знал, ответит ли кто-нибудь. Номер, высветившийся на экране ее телефона, покажется ей странным, и она, возможно, проигнорирует его, как поступает большинство людей.

Но она не проигнорировала.

– Алло?

Хьюго сказал:

– Могу я поговорить с Наоми Бирн?

– Это я. А с кем я разговариваю, скажите, пожалуйста. – Последнее слово прозвучало тише, чем остальные, и Уоллес понял, что она отвела телефон от уха, чтобы посмотреть на номер, нахмурившись при этом. Внутренним взором он видел ее очень ясно.

– Миссис Бирн, меня зовут Хьюго. Вы меня не знаете, но я знакомый вашего мужа.

Наступила долгая пауза.

– Бывшего мужа, – наконец проговорила она. – Если вы об Уоллесе.

– О нем.

– Ну, мне очень жаль, но я должна сообщить вам, что Уоллес умер два месяца назад.

– Знаю, – ответил Хьюго.

– Вы… знаете? Просто вы говорите о нем в настоящем времени, и я предположила… это не имеет значения. Чем я могу помочь вам, Хьюго? Боюсь, у меня мало времени. Я должна пойти ужинать…

– Я не задержу вас, – поторопился сказать Хьюго, глядя на Уоллеса, одобрительно кивнувшего ему.

– Вы были его клиентом? Если у вас какое-то юридическое дело, то вам нужно позвонить в фирму. Я уверена, они будут рады помочь…

– Нет, – перебил ее Хьюго. – Я не был его клиентом. Можно сказать, это он в некотором смысле мой…

– Был, – прошипел Уоллес. – Был.

Хьюго округлил глаза.

– Он в некотором смысле был моим клиентом.

Опять долгая пауза.

– Вы психотерапевт? У вас незнакомый мне код города. Откуда вы звоните?

– Нет, – ответил Хьюго. – Я не психотерапевт. Я владелец чайной лавки.

Наоми рассмеялась:

– Чайная лавка. И вы говорите, что Уоллес был вашим клиентом. Уоллес Прайс.

– Да.

– Не помню, чтобы он хоть раз в жизни выпил чашку чая. Простите, что я сомневаюсь в ваших словах, но он не был любителем чая.

– Да, это так, – сказал Хьюго, а Уоллес застонал. – Но, думаю, вы удивитесь, узнав, что он научился ценить его.

– Неужели? Это… странно. С какой стати… впрочем, неважно. Чего вы хотите, Хьюго?

– Он был моим клиентом. Но кроме того, и моим другом. Я сожалею о вашей потере. Понимаю, вам трудно пришлось.

– Спасибо, – холодно проговорила Наоми, и Уоллес знал, что она напрягает мозг, стараясь понять, чего, собственно, Хьюго от нее хочет. – Если вы знали его, то, уверена, вам известно, что мы с ним развелись.

– Да, известно.

В ее голосе послышалось раздражение:

– Так в чем смысл нашего с вами разговора? Послушайте, я благодарна за ваш звонок, но я…

– Он любил вас. Очень. И я знаю, все у вас пошло не так, и вы расстались по вполне серьезным причинам. Но он никогда не жалел ни о едином моменте, проведенном с вами. Он хотел, чтобы вы знали это. Надеялся, что вы обретете счастье. Что у вас будет полноценная жизнь. И он очень сожалел о том, что между вами произошло.

Наоми молчала. Уоллес решил было, что она отсоединилась, но он по-прежнему слышал, как она дышит.

– Говори, – прошептал он. – Пожалуйста.

И Хьюго сказал:

– Он рассказывал мне о дне вашей свадьбы. Сказал, что никто никогда не был так прекрасен, как вы в тот день. Он был счастлив. И хотя потом все обернулось по-другому, он никогда не забывал о том, как вы улыбались ему в той церквушке. – Он тихо рассмеялся. – Он говорил, что перед самым началом церемонии он запаниковал. И вам пришлось разговаривать с ним через дверь, чтобы успокоить его.

Молчание. Потом:

– Он… он сказал, что у него не получается завязать галстук. Что мы можем все переиграть.

– Но вы не сделали этого.

Нэнси шмыгнула носом:

– Нет. Не сделали, потому что это было так похоже на Уоллеса, и я… Боже, надо же вам было позвонить именно сейчас и испортить мой макияж.

Хьюго издал короткий смешок:

– Я не хотел.

– Да, надеюсь, что так. Но почему вы вообще звоните мне и говорите то, что говорите?

– Он считал, вы заслуживаете того, чтобы услышать это. Знаю, вы перестали общаться с ним задолго до его смерти, но человек, которого я знаю… знал, отличался от того человека, которого помните вы. Он научился быть добрым.

– Это совершенно не похоже на Уоллеса.

– Знаю. Но людям свойственно меняться перед лицом вечности.

– И что это должно означать?

– Да то, что и означает.

Она неуверенно проговорила:

– Вы знали его.

– Да.

– Действительно знали его.

– Да.

– И он рассказывал вам о том, что с нами произошло.

– Рассказывал.

– И вы ни с того ни с сего решили позвонить мне, исключительно по доброте вашей души.

– Да.

– Послушайте, Хьюго, верно? Я не знаю, чего вы хотите добиться, но я не…

– Ничего. Мне ничего не надо. Я хотел лишь сказать вам, что вы значили для него очень много. Даже после всего того, что было сказано и сделано.

Она ничего не ответила.

– Вот и все, – продолжал Хьюго. – Это все, что мне нужно было сказать вам. Прошу прощения, что вклинился в ваш вечер. Спасибо вам за то, что…

– Он вам небезразличен.

Хьюго опешил. Он посмотрел на Уоллеса и тут же отвел взгляд.

– Да.

– Вы друзья, – сказала она почти весело. – Просто друзья?

– Заканчивай разговор! – лихорадочно потребовал Уоллес. – О боже ты мой, отключи телефон! Он хотел было ударить по нему, но Хьюго оказался проворнее, он схватил телефон со стойки и быстро оказался вне досягаемости Уоллеса.

– Просто друзья, – подтвердил Хьюго, спеша обогнуть стойку, чтобы Уоллес не смог завладеть телефоном. Уоллес рявкнул на него, готовый сделать все, что угодно, лишь бы как можно скорее прекратить это безобразие.

– Правда? Потому что… в это трудно поверить… но вы похожи на одного человека… Он не знал, что я замечала это… но он терял голову всякий раз, когда…

– Я не терял головы! – взревел Уоллес.

– Неужели? – произнес Хьюго в телефон. – Вы сказали, терял голову?

– Да. Это смущало. У меня был один друг – говорил он совсем как вы, с такими же интонациями, – так Уоллес запал на него. Он, конечно, все отрицал, но я не удивлюсь, если у вас с ним были такие же отношения.

– Понятия не имею, о ком она, – пробормотал Уоллес. – Ужас какой-то.

– Приму к сведению, – сказал Хьюго. – Но нет, мы были просто друзьями.

– Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения. Ведь он умер.

Уоллес уперся руками в стойку. Склонил голову и зажмурился.

– Не знаю, так ли оно на самом деле, – наконец проговорил Хьюго. – Мне кажется, часть его осталась здесь.

– Можете тешить себя этой мыслью. А… – Она с шумом выдохнула. – Вы любили его? Боже, не могу поверить, что веду такой разговор. Я вас не знаю. И мне без разницы, были вы с ним…

– Мы не были, – просто сказал Хьюго.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Понимаю, – сказал он, и Уоллеса бросило в жар и в холод одновременно. – Но я не знаю, как ответить на него.

– Можно сказать «да» или «нет». Это нетрудно. Но мне достаточно того, что вы не говорите «нет». – Она снова шмыгнула носом. – Вас не было на похоронах.

– Я не знал.

– Все прошло… быстро. Для него. Мне сказали, он не страдал. И вот его словно никогда и не было.

– Но он был, – сказал Хьюго, не отрывая взгляда от Уоллеса. – Он был.

Она рассмеялась, будто всхлипнула.

– Да, был, верно же? Не знаю, к счастью или к сожалению. Хьюго, я так и не поняла, кто вы. Не знаю, что за отношения у вас были с Уоллесом, и ни на секунду не верю, что вас объединяла только любовь к чаю. Я… сочувствую вам. Вашей потере. Спасибо, но не звоните мне больше. Я готова жить дальше. Я уже живу. И не знаю, что можно добавить к этому.

– Не нужно ничего добавлять, – ответит Хьюго. – Я ценю ваше время.

Телефон бикнул, Наоми отсоединилась.

В чайной лавке установилась тишина.

Нарушил ее Уоллес:

– Ты не можешь… Хьюго.

– Знаю. – Хьюго казался странно уязвимым. Уоллес смотрел, как он поправляет на голове бандану, на этот раз зеленую с белыми собачками. – Но это мое. Это для меня. И ты у меня этого не отнимешь.

– А я и не пытаюсь, – выпалил Уоллес. – Это… ты… – Сердце сжалось у него в груди. Крюк казался раскаленным. – Ты все усложняешь. Пожалуйста, не надо со мной так. Я этого не вынесу. Просто не вынесу.

– Почему? – спросил Хьюго. – Что в этом плохого?

– Я же мертвый! – закричал Уоллес.

И он оставил Хьюго в чайной лавке, где тени становились все длиннее и длиннее.

Глава 20

Следующий день оказался тяжелым.

Уоллес хандрил и расхаживал взад-вперед по лавке словно зверь в клетке. Остальные старались не приближаться к нему, а он все бормотал:

– Два дня. Еще два дня.

Он дрожал. Он трепетал. Он трясся.

И он ничего не мог с собой поделать.

Уоллес посмотрел в окно.

Перед чайной лавкой, как всегда, стоял скутер Хьюго. Зеленый, с белыми шинами. С бокового зеркала свисала забавная безделушка – мультяшное привидение с комиксовым пузырем, в котором было написано БУ! Сиденье у скутера было маленьким, но сзади имелись металлические ручки.

Он вспомнил, как чувствовал на себе солнечные лучи, когда стоял на веранде. Снова. И снова. Ему нужно было чувствовать это снова и снова. Вроде бы мелочь, но чем больше он думал об этом, тем труднее ему было расстаться с этим ощущением. Солнце. Он хотел чувствовать солнце. Оно взывало к нему, крюк у него в груди подрагивал, трос светился ярче прежнего. В ушах звучал шепот, но это были не те голоса, что доносились из-за двери. Те были спокойными и успокаивающими. Этот звал к действию.

Он пошел в кухню к Мэй. Она посмотрела на него с опаской, словно боялась, что он откусит ей голову. Он почувствовал себя виноватым.

– Ты можешь сегодня днем приглядеть за лавкой?

Она медленно кивнула:

– Да. А что?

– Мне нужно отлучиться.

Она, похоже, встревожилась.

– Что? Уоллес, ты же знаешь, что будет, если ты попытаешься…

– Знаю. Но я не уйду далеко. Я помню, сколько мне удалось продержаться в тот раз. И потому все будет хорошо.

Но это не убедило ее.

– Ты не можешь так рисковать. Особенно когда ты близок к… – Ей не было нужды договаривать. Они оба прекрасно понимали, что она имеет в виду.

Он дико рассмеялся:

– Если не сейчас, то когда? Кстати, я забираю с собой Хьюго.

Мэй моргнула:

– Забираешь куда?

Он улыбнулся. Чувствовал он себя совершенно свихнувшимся, и это грело его изнутри.

– Не знаю. Разве это не чудесно?

* * *

Хьюго выслушал Уоллеса. Ответил он не сразу, и Уоллесу показалось, что он собирается отказаться. Но наконец он произнес:

– Ты точно хочешь этого?

Уоллес кивнул.

– Ты ведь знаешь, как долго мы сможем ехать. Как далеко.

– Это опасно.

– Мне это нужно, – просто сказал Уоллес. – И я хочу, чтобы ты был рядом.

Не нужно было этого говорить. Хьюго заметно напрягся.

– Ты передумал? Вчера вечером ты не хотел знать, что я чувствую.

– Мне страшно, – признался Уоллес. – И я не знаю, как избавиться от страха. Но если это конец, если это все, что мне осталось, то я хочу сделать то, что задумал. С тобой.

– Ты серьезно?

– Да.

– Мне нужно спросить Мэй, может ли…

– Уже сделано, – сказала Мэй, высовывая голову из-за двери. Уоллес фыркнул, увидев, что у нее из подмышки выглядывает Нельсон. Разумеется, они подслушивали. – Я все поняла, босс. Дай чуваку то, что он хочет. Это пойдет вам на пользу. Свежий воздух и все такое. А мы будем держать оборону.

– Но мы даже не знаем, может ли он ездить на скутере, – продолжал сомневаться Хьюго.

Уоллес выпятил грудь:

– Я могу все.

Как оказалось, он мог не все.

– Какого черта, – прорычал он, упав со скутера в пятый раз.

– Люди смотрят, – проговорил Хьюго краем рта.

– Ах, прошу прощения. – Уоллес встал с земли. – Между прочим, меня они не видят. И они просто подумают, что ты разговариваешь со скутером, словно какой-нибудь чудик.

Он нахмурился. Со скутером, по идее, должно было быть не труднее, чем со стульями.

– Не ожидать, – пробормотал он про себя. – Не ожидать. Не ожидать.

Он опять поднял ногу и перекинул через скутер. Он понимал, что выглядит странно, но плевал на это. Он был полон решимости оседлать скутер, даже если это станет его последним свершением.

И он торжествующе завопил, почувствовав наконец сиденье скутера своими задницей и бедрами.

– Черт! Я лучшее привидение всех времен и народов!

Он посмотрел на Хьюго, старающегося спрятать улыбку.

– Ты упадешь и…

– Убьюсь? Мне кажется, не стоит беспокоиться об этом. Садись. Ну давай же, скорее, скорее. – Он похлопал по сиденью перед собой.

Уоллесу было неудобнее, чем он того ожидал. Скутер был маленьким, а Хьюго и Уоллес нет. Судорожно сглатывая, Уоллес упорно старался не смотреть на зад Хьюго, устраивавшегося на сиденье. Скутер крякнул. Хьюго поднял подножку. Они оказались близко друг от друга, так близко, что ноги Уоллеса проникли в Хьюго. Трос между ними туго натянулся. Ситуация была странно интимной, и Уоллес попытался представить, каково это – обхватить руками талию Хьюго и держаться за нее изо всех сил.

Но вместо этого он подался назад и ухватился за металлические ручки по бокам и пристроил ноги на подставку.

Хьюго повернулся к нему:

– Далеко мы не поедем.

– Это понятно.

– Скажи, когда тебе начнет становиться плохо.

– Скажу.

– Без глупостей, Уоллес.

– Обещаю, – проговорил он и был при этом серьезен, как никогда в жизни. Шепот, какой он прежде слышал в доме, стал громче, и он не мог больше не обращать на него внимания. Он не мог разобрать, к чему его призывают, но ясно было, что это делает не дверь. Шепот гнал его прочь от чайной лавки.

Хьюго включил зажигание. Двигатель скутера взвыл, сиденье под Уоллесом приятно затряслось. Его смех перешел в крик, когда они медленно покатили вперед, набирая скорость и вздымая пыль.

Стоило им выехать на дорогу, как Уоллес почувствовал напряжение во всем своем теле. Он стиснул зубы, стараясь превозмочь его. Он не знал прежде, на что это похоже. А теперь вот узнал. Он посмотрел на свои руки, чтобы выяснить, не начала ли шелушиться кожа. Еще нет, но скоро.

Уоллес думал, Хьюго свернет к городу, проедет по главной улице и вернется к лавке.

Но тот поступил по-другому.

Поехал в противоположном направлении, оставив и лавку, и город позади. Лес по обе стороны дороги стал гуще, деревья раскачивались на холодном ветру, ветки стучали друг о друга словно кости. Солнце впереди опустилось ниже, небо стало розовым, и оранжевым, и тех оттенков синего, о существовании которых Уоллес не подозревал, оно было глубоким и темным, как самые глубины океана.

Никто за ними не ехал; их не обгоняли машины. Создавалось впечатление, будто в целом мире есть всего два человека на пустынном отрезке дороги, ведущей в никуда и во всех направлениях одновременно.

– Быстрее, – сказал он Хьюго на ухо. – Пожалуйста, давай быстрее.

Хьюго прибавил скорость. И двигатель скутера жалобно взвыл. Он не был создан для больших скоростей, но это не имело значения. Ветер трепал им волосы, когда они вписывались в повороты, дорога казалась размытой, белые и желтые линии разметки мелькали перед глазами.

И только спустя несколько минут кожа Уоллеса стала слоиться и вслед им полетели пылинки. Хьюго увидел это краешком глаза, но не успел он заговорить, как Уоллес сказал:

– Я в порядке, клянусь. Вперед. Вперед. Вперед.

И Хьюго рванул вперед.

Уоллес гадал, а что произойдет, если они продолжат мчаться все дальше и дальше? Наверное, он обратится в ничто, оставив за спиной все частицы своего тела. Он не будет ни скорлупкой, ни привидением. Останутся от него одни лишь пылинки на горной дороге, подобные развеянному по ветру пеплу. Будто в его существовании был смысл.

А может, так оно и было? Может, он, Уоллес, все-таки важен? Пусть не для всего мира, а лишь для этого места, для Хьюго, и Мэй, и Аполлона, и Нельсона? Не в этом ли вся суть? Не это ли ответ на великую тайну жизни? Надо максимально использовать то, что имеешь, пока оно у тебя есть – хорошее и плохое, прекрасное и отвратительное.

Будучи мертв, Уоллес, как никогда прежде, чувствовал себя полным жизни.

Стиснув скутер бедрами, чтобы не упасть, он воздел руки словно крылья, и его кожа расслаивалась, и ее частицы оставались позади. Он запрокинул голову к солнцу и закрыл глаза. Вот, вот, вот оно. Тепло и свет охватили его. И он прокричал свою дикую радость небу.

Хьюго, похоже, знал куда едет. Он свернул на дорогу, которую Уоллес не заметил бы, будь он один. Она петляла по лесному склону. Натяжение его шелушащейся кожи было почти не ощутимо. Обрывок какой-то темной мысли мелькал на периферии сознания, но ему удавалось контролировать ее. Шепот постепенно стихал.

Впереди на обочине был съезд, всего-навсего засыпанный гравием клочок земли. Хьюго направил скутер к нему. И у Уоллеса перехватило дыхание, когда он увидел, что было по другую сторону дорожного ограждения. Съезд располагался на скале. Склон был крутым, верхушки деревьев внизу вставали перед ними. Солнце садилось, и как только скутер остановился, Уоллес спрыгнул с него и бросился к ограждению. В спешке он чуть было не пробежал сквозь него, но все же умудрился вовремя затормозить.

– Плохо бы мне пришлось, – сказал он, глядя вниз, голова у него кружилась.

Он слышал, как Хьюго выключил двигатель, поставил скутер на подножку, а потом слез с него.

– Мы не можем задержаться здесь надолго. Тебе становится хуже.

Так оно и было. Частицы кожи, казалось, стали больше. Мысль, вертящаяся в голове, – назойливой. У Уоллеса болела челюсть. Руки его тряслись.

– Всего несколько минут, – прошептал он. Хьюго подошел к нему. – Почему ты остановился здесь? Что значит для тебя это место?

– Мой отец часто привозил меня сюда, – ответил Хьюго, подставив лицо умирающему солнечному свету. – Когда я был ребенком. И мы разговаривали о всяких важных вещах. – Он печально улыбнулся. – Здесь мы говорили о сексе. Здесь он устроил мне разнос, потому что я завалил алгебру. Здесь я сказал ему, что я гей. Он ответил, что, знай он об этом раньше, наш разговор о сексе был бы другим.

– Он был хорошим человеком?

– Хорошим. Лучшим. Он совершал ошибки, но всегда признавал их. Ты бы ему понравился. – Хьюго немного помолчал. – Такой, какой ты сейчас. Юристов он не любил.

– Никто нас не любит. Мы в этом смысле мазохисты.

Солнце садилось, они стояли плечом к плечу, тень Хьюго за ними становилась все длинней.

– Когда я уйду, – сказал Уоллес, – ты, пожалуйста, не забывай меня. Немногие будут помнить обо мне, по крайней мере с хорошей стороны. Я хочу, чтобы ты был среди них. – Его ногти начали ломаться.

Хьюго с трудом сглотнул:

– Как я могу забыть тебя?

Уоллес подумал, что это не составит особого труда.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Закат был невероятным. Уоллесу хотелось как можно дольше подставлять лицо небу.

– Как ты думаешь, мы увидимся снова?

– Надеюсь.

Лучшего ответа Уоллес не мог пожелать.

– Но это будет не скоро. Ты должен делать свою работу. – Он сморгнул слезу. – И это…

Но он не смог договорить. Мелькавшая в голове мысль стала оформляться. Она тянула. Тащила. Дергала. Трос светился.

– О, – запнувшись, издал Уоллес.

– Нам надо возвращаться, – встревожился Хьюго. – Прямо сейчас.

– Ага, – прошептал Уоллес, а солнце тем временем исчезло за горизонтом.

* * *

На обратном пути ему казалось, будто он парит в воздухе. Хьюго гнал скутер на предельной скорости, но Уоллес ни о чем не тревожился. Он ничего больше не боялся. На него снизошло спокойствие, своего рода облегчение.

– Держись! – кричал ему Хьюго, но Уоллесу казалось, что он где-то далеко. Шепот возобновился, стал громче и настойчивее. Когда они свернули на дорогу, ведущую к чайной лавке, в голове у него прояснилось. К этому времени его ладони исчезли, руки исчезли, и, похоже, он остался без носа. Но тут кусочки кожи стали возвращаться на место, будто кто-то собирал сложный пазл. Хьюго вдруг бросил скутер вправо. Уоллес подумал, они вот-вот разобьются, и на какой-то момент горько пожалел, что не настоял на том, чтобы Хьюго надел шлем. Но эта мысль покинула его, когда он краешком глаза заметил, что заставило Хьюго поступить так.

Камерон.

Он стоял посреди дороги.

Я все еще здесь.

Они затормозили, из-под колес взметнулись камешки и пыль. Впереди клонилось к земле дерево, старый великан с потрескавшейся корой, сок выступал на нем, как слезы. Уоллес протянул руки сквозь Хьюго, схватился за руль и изо всех сил нажал на тормоза. Они взвизгнули, и скутер затрясся, остановившись. Заднее колесо приподнялось и тут же опустилось, переднее замерло всего в нескольких дюймах от дерева.

– Черт побери, – пробормотал Хьюго. – Если бы ты не… – Не успел он договорить, а Уоллес уже слез со скутера. И повернулся к дороге.

Камерон стоял, обратив лицо к звездам: рот открыт, черные зубы обнажены. Руки опущены и медленно раскачиваются. Он наклонил голову, словно мог видеть, что Уоллес наблюдает за ним, хотя глаза его были пустыми и холодными.

Крюк в груди Уоллеса вибрировал, как никогда прежде. Казалось даже, что он живой. Шепот теперь закручивался вокруг него, как ураган, слова были неразличимы, но Уоллес понимал, что они значат и почему он почувствовал настоятельную потребность уехать из лавки.

К нему взывал Камерон.

За его спиной Хьюго опустил подножку и выключил двигатель. Но Уоллес не имел возможности отвлекаться. Только не сейчас. Он сказал:

– Камерон, ты все еще здесь, верно? О боже, я слышу тебя.

Камерон медленно моргнул.

Уоллес вспомнил, что он почувствовал и увидел в чайном саду, когда руки Камерона обхватили его. Счастье. Ярость. Яркие вспышки, рассказывающие о солнечном человеке. Зак. Зак. Зак. Горе, охватившее его, когда все было потеряно, казалось громоподобным. Позже ему сказали, что это длилось всего секунды, их странное единение, но он словно прожил целую жизнь с ее садами и пустошами. Он был Камероном, видел все, что видел тот, страдал вместе с ним из-за невероятной несправедливости жизни. Тогда он не понял всех нюансов – на него навалилось слишком многое, и произошло это стремительно. Он не думал, что способен понять все сейчас, но кое-что стало ему гораздо яснее.

И хотя Хьюго кричал, чтобы он остановился, Уоллес подошел к Камерону и взял его за руку.

– Покажи мне, – прошептал он.

И Камерон послушался.

Воспоминания возникали словно призраки, и Зак сказал:

– Мне нехорошо.

Он попытался улыбнуться.

У него это не получилось.

Его глаза закатились.

Он был жив. А потом сразу мертв.

Но все это происходило не так быстро, верно? Нет, там было и то, с чем Уоллес не смог разобраться с первого раза. И теперь он улавливал намеки на это, проблески отрывистого фильма, скачущего от кадра к кадру. Он был Камероном и в то же самое время не был.

Его звали Уоллес Прайс. Он жил. Он умер. И все же он настойчиво продолжал как-то существовать и дальше, дальше, дальше, но это не имело особого значения, это было второстепенно, это куда-то исчезло, потому что Камерон вышел на первый план и показывал то, что пряталось в нем.

– Зак, – прошептал Уоллес, а Камерон твердил: «Зак? Зак?» и продолжал вспоминать. Но он (они?) не смог уберечь Зака от падения, и его голова ударилась об пол с ужасным глухим стуком.

Уоллес больше не был способен контролировать что-либо, он оказался погружен в кровавые воспоминания, которые окружали его наподобие бесконечной вселенной, Камерон кричал в телефон оператору службы спасения, что он не знает, что случилось, не знает, что делать, помогите нам, о, ради всего святого, помогите нам.

– Помогите нам, – прошептал Уоллес. – Пожалуйста.

Еще один скачок, резкий и стремительный, и вот Камерон открывает входную дверь, и мимо него спешат парамедики, сверкает мигалка машины «Скорой помощи», а перед домом стоит пожарная машина.

Камерон требует ответа у парамедиков, хочет знать, что же такое с Заком, а Зака тем временем укладывают на каталку, Камерона оповещают о расширенных зрачках и падающем давлении. Глаза Зака закрыты, тело влажное, и Уоллес ощущает ужас Камерона как свой собственный, в его голове снова и снова с ревом проносится ЧТО ПРОИСХОДИТ ЧТО ПРОИСХОДИТ.

Он сидит в машине «Скорой помощи», а они тем временем расстегивают рубашку Зака и спрашивают Камерона, знает ли он историю болезни Зака, принимал ли тот наркотики, нет ли у него передозировки, ты должен рассказать нам все, чтобы мы поняли, как помочь ему.

Он едва способен соображать. «Нет, – изумленно отвечает он. – Он в жизни не пробовал наркотиков. Он даже аспирин не принимал. Он не болен. Он никогда не болел».

Он в больнице и не может произнести ни слова, его тело словно погрузили в лед, его окружают друзья и родственники Зака, и тут выходит доктор и разбивает его мир вдребезги. Кровотечение в мозге, говорит доктор. Разрыв. Трещина. Аневризматическое субарахноидальное кровоизлияние.

Повреждение мозга.

Повреждение мозга.

Повреждение мозга.

Камерон молит доктора: «Но вы же можете помочь ему, правда? Вы же можете устранить это, правда? Вы же можете сделать так, чтобы ему стало лучше, правда?» Он кричит и кричит, а чужие руки на его плечах, на его руках удерживают от броска на доктора, который медленно пятится назад.

Зака немедленно отвезли в операционную.

Он умер на операционном столе.

Камерон надел на похороны свой лучший костюм.

И постарался, чтобы костюм на Заке был не хуже.

Хор пел гимн о свете и чуде, о Боге и божественном промысле, а Уоллес мысленно кричал, но не от своего имени. Камерон же молча кричал, что все это сон, что такого не может быть. Проснись! кричал он пронзительно. Пожалуйста, проснись!

Священник говорил о боли и горе, о том, что нам никогда не понять, почему кого-то, столь полного жизни, забирают так рано, но Бог никогда не посылает нам больше страданий, чем мы, по его мнению, способны вынести.

Все плакали.

Камерон не плакал.

О, он пытался. Он пытался выдавить из себя слезы, пытался почувствовать что-нибудь, кроме цепенящего холода.

Гроб был открыт.

Он не мог заставить себя взглянуть на тело в нем.

– Ты уверен? – спросил кто-то из его друзей. – Не хочешь попрощаться с ним, прежде чем…

Камерон стоял у ямы в земле, а все тот же священник вещал и вещал о Боге и Его промысле, о таинственном, непознаваемом мире. Он смотрел, как Зака опускают в эту яму, и по-прежнему не чувствовал ничего, кроме холода. И что бы ни делал Уоллес, он не мог этот холод прогнать.

С ним остались на ночь. В течение нескольких недель он был не один.

Ему говорили:

– Камерон, тебе нужно поесть.

Говорили:

– Камерон, тебе нужно принять душ.

Говорили:

– Камерон, пойдем погуляем, а? Тебе нужно подышать свежим воздухом.

И наконец сказали:

– Ты уверен, что можешь остаться один?

– Со мной все будет хорошо, – заверил он. – Все будет хорошо.

Но хорошо ему не стало.

Он держался четыре месяца.

Четыре месяца он ходил из комнаты в комнату и звал Зака: «Мы так много должны были сделать. Ты обещал мне!»

А слезы так и не пришли.

Ему все время было холодно.

В иные дни он не вставал с постели и ничего не мог делать, кроме как ворочаться в ней и натягивать на голову одеяло, чтобы почувствовать запах Зака – он пах как древесный дым, как земля и деревья, очень много деревьев.

Под конец его друзья вернулись:

– Мы беспокоимся о тебе, – сказали они. – Нам нужно удостовериться, что с тобой все будет хорошо.

– Со мной все будет хорошо, – отвечал им он. – Все будет хорошо.

В последний день он проснулся.

В последний день он съел миску хлопьев с молоком. Вымыл миску и ложку и убрал на место.

В последний день он бродил вокруг дома, но при этом молчал.

В последний день он сдался.

Это было не больно, правда.

Конец.

Он онемел.

А потом он был мертв.

Вот только он не был мертв, правда же?

Не был.

Потому что он стоял над собой и смотрел, как из него вытекает кровь, и он сказал:

– О. Это ад.

И он по-прежнему был один.

До тех пор, пока не пришел какой-то человек, который назвался Жнецом. Он улыбался, но улыбка не касалась его глаз. И губы его изгибались не по-доброму.

– Я уведу тебя, – сказал Жнец. – Все это обретет смысл, обещаю. Хотя ты и расстался с жизнью так, будто она ничего не значит. Я позабочусь о тебе.

Он стоял в сумерках перед чайной лавкой и смотрел на табличку в окне.

ЗАКРЫТО НА СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ.

Хьюго ждал его внутри. Он предложил Камерону чаю.

Камерон отказался.

– Я сожалею, – сказал ему Хьюго, – о вашей потере.

Жнец фыркнул:

– Он сделал это по своей воле.

И эти слова показались Камерону ядом для ушей.

Он знал, что есть дверь, но он не верил этому. Жнец сказал, что она может вести куда угодно. Он сам ничего не знал. Хьюго не знал. Никто не знал.

– Там, возможно, всего лишь бесконечная тьма, – задумчиво сказал Жнец поздно ночью, когда Хьюго уже спал. Возможно, там вообще ничего нет. Камерон убежал из лавки.

Его кожа исчезла.

Трос порвался и исчез.

Крюк, что был у него в груди, растворился.

Он добрался до города и упал на колени посреди дороги.

Его последняя ясная мысль была о Заке, о том, как он улыбался словно солнце, и Уоллес знал, что желание снова почувствовать это было не только его собственным. Это было последним усилием человека, чей разум принадлежал теперь и ему. Это солнце было последним, что поддерживало его, пока его человеческая сущность распадалась.

И сейчас, здесь Уоллес сказал:

– Это несправедливо. Все это.

– Помоги мне, – попросил Камерон.

Уоллес посмотрел на свою грудь, горевшую словно в огне.

Из груди торчала изогнутая железяка. Ее конец крепился к толстому светящемуся тросу, который тянулся к Хьюго. Цепь, путы, связующее звено между живыми и мертвыми, удерживающее мертвых от полета в ничто.

Чуть посомневавшись, Уоллес взялся за крюк.

– Теперь я понимаю. Дело не в том, что мы сделали, и не в ошибках, которые совершили. А в людях, в том, что мы готовы сделать друг для друга. В жертвах, которые мы приносим. Они научили меня этому. Здесь, в этом месте.

– Пожалуйста, – прошептал Камерон. – Я больше не хочу быть пропавшим.

– Не ожидай этого.

Он сжал крюк, металл оказался горячим, но больно ему не было. Он потянул его что было сил, и боль стала до такой степени невероятной, что он стиснул зубы. Слезы хлынули у него из глаз, и когда крюк оказался вне его, он закричал. Ощущение тяжести исчезло, и его окатила волна облегчения, подобная солнцу и звездам.

Он поднял крюк над головой.

И вонзил его в грудь Камерона.

* * *

Его голова мотнулась в сторону от мощной пощечины, и он распахнул глаза:

– Ой! Какого черта? – Он моргнул. На него сверху вниз смотрела Мэй.

– Придурок, – набросилась она на него. – Что, черт побери, ты натворил?

Он потер все еще покалывающую щеку и сел.

– Что ты… – Он выпучил глаза. – Вот дерьмо.

– Ага, сволочь. Действительно дерьмо. Ты хоть представляешь, что ты…

– Это сработало? – в отчаянии спросил он. – Это сработало?

Она вздохнула, ее плечи поникли.

– Сам посмотри. – Она схватила его за руку и подняла с пола. Он вскрикнул от удивления, потому что взлетел в воздух, будто совершенно ничего не весил. Широко раскрытыми глазами он посмотрел вниз. И судорожно вдохнул, увидев, что парит в нескольких дюймах от пола. Он поднял руки вверх, пытаясь опуститься вниз. Но у него ничего не получилось. Мэй смотрела, как он пытается сделать это еще раз. – Ага, сам виноват. Тебе повезло, что у нас сохранился поводок Аполлона, иначе ты был бы уже далеко отсюда. – Она показала на его лодыжку. Вокруг нее был обмотан собачий поводок. Он скользил по нему взглядом, пока не увидел, что другой его конец держит Нельсон.

– Что со мной произошло? – шепотом спросил он.

Нельсон подался вперед и поцеловал ему руку.

– Ты, глупый человек. Глупый, удивительный человек. Ты паришь, потому что ничто больше не способно удержать тебя внизу. Но не беспокойся. Я держу тебя. И не позволю улететь. Не ожидай этого, Уоллес, и верь, что мы не отпустим тебя.

Аполлон обнюхал ногу Уоллеса и облизал ее, словно желал удостовериться, что Уоллес все еще здесь.

– Полагаю, – прошептал Уоллес, голос у него был тихим и сонным, – я все еще здесь.

Он поднял голову, и все вокруг потеряло значение. Мэй. Аполлон. Нельсон. Поводок, чайная лавка, то, что он не чувствовал под собой пола. Все это.

Потому что перед камином рядом с Хьюго стоял со склоненной головой человек. Он был красив, хотя щеки у него были впалыми, а глаза красными, словно он недавно плакал. Светлые волосы обрамляли лицо. На нем были джинсы и толстый свитер со слишком длинными рукавами.

– Камерон? – спросил Уоллес надтреснутым голосом.

Камерон поднял голову. И улыбнулся дрожащими губами.

– Привет, Уоллес. – Он отошел от Хьюго, вид у него был неуверенный. По щеке катилась слеза. – Ты… ты нашел меня.

Уоллес молча кивнул.

А потом Камерон чуть не до смерти задушил его в объятиях. Он уткнулся лицом ему в живот, потому что Уоллес поднялся в воздух, насколько позволял поводок. Теперь все было иначе, чем прежде. Никаких вспышек прожитой жизни не последовало. Камерон больше не был холодным. Его кожа лихорадочно горела, плечи дрожали. Уоллесу оставалось только осторожно коснуться руками его волос.

– Спасибо, – прошептал Камерон ему в живот. – О боже, спасибо тебе. Спасибо. Спасибо.

– Ага, – прохрипел Уоллес. – Да. Пожалуйста.

Глава 21

На следующий день «Переправа Харона. Чай и выпечка» не открылась. На окнах и на входной двери были ставни, свет был погашен. Приходившие выпить чаю и съесть булочек с огорчением обнаруживали, что дверь заперта, а в окне выставлена табличка.

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ:

«ПЕРЕПРАВА ХАРОНА»

ЗАКРЫТА НА НЕБОЛЬШОЙ РЕМОНТ.

БУДЕМ РАДЫ ВИДЕТЬ ВАС ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ

ХЬЮГО И МЭЙ

* * *

Уоллес парил в нескольких футах над полом веранды и смотрел, как Аполлон носится сквозь чайные кусты, гоняясь за белками, не подозревающими о его присутствии. Он тихо засмеялся, когда пес, запутавшись в собственных ногах, повалился на землю, после чего встал и возобновил свое занятие. Уоллес почти не чувствовал на ноге поводок, которым его привязали к перилам, дабы он не улетел.

Он посмотрел на стоящего рядом с ним человека, плечи которого находились на одном уровне с коленями Уоллеса.

– А я уже и не помню, – сказал Камерон, – как был… скорлупкой. Мелькают какие-то воспоминания, но я едва успеваю разглядеть их, не говоря уж о том, чтобы запомнить.

– Это, наверное, к лучшему. – Уоллес плохо представлял, каково это – помнить, что был скорлупкой. В таком воспоминании наверняка было мало приятного.

– Два года, – прошептал Камерон. – Хьюго сказал, это продолжалось дольше двух лет.

– Ты не должен винить его. Он ничего не знал. Ему сказали, что ничего нельзя сделать, если кто-то…

– Я его и не виню, – отозвался Камерон. И Уоллес поверил ему. – Это был мой выбор. Он предупреждал о том, что может со мной случиться, если я убегу, но я был не в силах слушать его.

– Жнец попытался надавить на тебя и только все испортил, – горько проговорил Уоллес.

Камерон вздохнул:

– Да, но в этом нет вины Хьюго. Он хотел помочь мне, а я не позволял ему этого. Я был зол на все и вся. И думал, что найду способ покончить с этим. Других желаний у меня не было. И я будто получил пощечину, когда понял, что ничего не изменилось. Что это длится и продолжит длиться и дальше. Ты знаешь, каково это?

– Знаю, – сказал Уоллес и добавил: – Может, не так хорошо, как ты, но все равно знаю.

Камерон посмотрел на него:

– Правда?

– Думаю, да. Человеку очень важно чувствовать, что он продвигается вперед, даже если его сердце перестало биться. Что боль прорывается к нему даже через смерть. Я не виню тебя в том, что произошло. И не думаю, что кто-то стал бы тебя обвинять. И ты тоже не вини себя. Но ты должен извлечь урок из случившегося. И не позволить всему этому снова поглотить тебя. Хотя это проще сказать, чем сделать.

– Но посмотри на себя. Ты…

Уоллес рассмеялся вопреки стоящему в горле кому.

– Знаю. Но ты не должен беспокоиться по этому поводу. Думаю… думаю, ты помог мне научиться тому, чему я должен был научиться.

– Чему?

Уоллес смотрел на небо, откидываясь назад, пока не оказался почти в горизонтальном положении относительно земли. Мимо пролетали облака, белые и пушистые, они сами не ведали, куда летят. Он, освещенный теплым солнцем, поднял руки.

– Тому, что надо отпускать прошлое, даже если очень боишься этого.

– Я зря потратил столько времени. Зак, должно быть, сердится на меня.

– Ты скоро выяснишь это. Ты любишь его?

– Да. – Это было сказано с такой осязаемой яростной убедительностью, что Уоллес почувствовал ее вкус в своем горле, последние всполохи огня, теплящегося и искрящегося.

– И он тебя любит?

Камерон рассмеялся сквозь подступившие к глазам слезы:

– До невозможности. Со мной было не так-то просто иметь дело, но он заливал светом все худшее во мне. – Камерон повесил голову: – Мне страшно, Уоллес. Что, если уже слишком поздно? Что, если я слишком задержался?

Уоллес посмотрел на Камерона. Тот не отбрасывал тени. Ни у кого из них тени не было, но это не имело значения. Они были здесь. Они были настоящими.

– Да что такое пара лет перед лицом вечности?

Камерон шмыгнул носом:

– Ты так считаешь?

– Да, – сказал Уоллес. – Я так считаю.

* * *

Весь остаток дня время, казалось, шло неравномерно. Бо`льшую его часть Хьюго провел с Камероном. На какой-то короткий момент Уоллес почувствовал жгучую ревность, но не стал ничего предпринимать. Камерон больше нуждался в Хьюго, чем он.

– Ну и как оно? – спросила Мэй. Они были на кухне, Мэй расхаживала туда-сюда между плитой и печкой. Она сказала Уоллесу, что, даже если лавка закрыта, это не означает, что не надо работать.

– Что? – Поводок был крепко привязан к нижней части холодильника, и ноги Уоллеса касались пола.

Она запнулась:

– Хьюго сказал, ты… – Она показала жестом на грудь.

Он пожал плечами:

– Ничего особенного.

– Уоллес.

– Отсоединился.

Она взяла его за руку и слегка притянула к себе, его ноги застучали по полу.

– Я с тобой.

Он улыбнулся ей:

– Знаю.

– Я не позволю тебе улететь. Ты не воздушный шарик.

Он смеялся до тех пор, пока не начал задыхаться.

* * *

Он понятия не имел, что они задумали.

Ему следовало бы догадаться, что какой-то план у них есть. Не такие они были люди, чтобы чего-нибудь не предпринять.

Уоллес слонялся по нижнему этажу чайной лавки, Аполлон держал в зубах поводок, чтобы он никуда не делся. Уоллес изо всех сил старался не обращать внимания на тихий шепот где-то в глубине своего мозга. Это был не тот шепот, что он слышал в случае с Камероном. Он был более настойчивым, исходил от двери, и хотя он не мог разобрать слов, судя по интонациям, шепот этот должен был в равной степени пугать и увлекать его. Он ходил по лавке, маленькая лодочка в огромном океане. Ноги его не касались пола.

Нельсон наблюдал за ним из своего обычного кресла у камина. Аполлон подтянул Уоллеса к нему, и Нельсон сказал:

– Ты чувствуешь это, да?

– Что? – спросил Уоллес. В его голосе звучали тоска и смятение.

– Дверь. Она зовет тебя.

– Да, – шепотом ответил Уоллес, лениво крутанувшись в воздухе.

– Крюк. Трос. Он у тебя был.

Уоллес медленно моргнул, приходя в себя. По крайней мере отчасти.

– У тебя тоже. Ну конечно же. А я никогда не спрашивал. Что он такое?

– Не знаю, – признался Нельсон. – Вернее, знаю, но неточно. Думаю, он обозначает нашу связь с Хьюго, напоминает, что мы не одни.

– Он исчез, – прошептал Уоллес, глядя на потрескивающий в камине огонь, и закрыл глаза. Перед его мысленным взором стоял Хьюго, улыбающийся в темноте.

– Возможно, – сказал Нельсон. – Но то, что он символизирует, никуда не делось. Этого у тебя никогда не отнять. Помнишь, я говорил о разнице между тем, что нам нужно, и тем, чего мы хотим? Мы не нуждаемся в тебе, потому что это подразумевало бы, что ты здесь для того, чтобы починить нас. Но мы не ломались. Мы хотим тебя, Уоллес. Каждую твою частицу. Потому что мы семья. Чувствуешь разницу?

Уоллес тихо рассмеялся:

– Но я же не выпил свою третью чашку чая.

Нельсон постучал тростью по полу.

– Не выпил. Так давай исправим это?

Уоллес открыл глаза:

– Что?

Нельсон кивнул в сторону кухни.

В дверях появились Хьюго и Мэй. Хьюго нес поднос со знакомыми Уоллесу чашками и керамическим чайником. Камерон шел за ними, его глаза горели.

Хьюго поставил поднос на столик. И жестом пригласил всех сесть. Он сказал:

– Камерон, у меня для тебя кое-что есть.

– Для меня. А я думал, это для… – Камерон посмотрел на Уоллеса.

Уоллес покачал головой:

– Нет. Это для тебя. Ты первый.

Нельсон встал с кресла и взял поводок изо рта Аполлона. Пес решил, что это такая игра, и собрался было вернуть его. Уоллес задергался из стороны в сторону, улыбаясь так широко, что ему казалось, улыбка разрежет лицо на две части. Наконец Аполлон уступил Нельсону поводок и залился лаем у ног Уоллеса, но тут Нельсон подтянул Уоллеса к столику.

– Он хорошо настоялся? – спросил Уоллес, почувствовав запах… апельсинов? Да, чайную лавку наполнил апельсиновый аромат.

– Хорошо, – ответил Хьюго. Он взял чайник, его рука дрожала. Мэй положила на нее свою ладонь, желая успокоить его. Он налил чай в чашки. После чего плеснул немного в небольшую миску с таким же рисунком и поставил на полу перед Аполлоном. Пес сидел, наклонив голову набок, и ждал. – Он готов.

Камерон, немного помешкав, склонился над чайником и глубоко вдохнул.

– О. Да это же… – Он посмотрел на Хьюго широко распахнутыми глазами. – Мне знаком этот запах. У нас… было апельсиновое дерево. На заднем дворе. Оно было… Зак любил лежать под ним и смотреть сквозь ветки на солнце. – Он закрыл глаза. – Этот чай пахнет домом.

– Хьюго знает свое дело, – сказал Уоллес и обвел взглядом собравшихся. – Как там было?

Они поняли, о чем это он.

– Если ты пьешь чай с кем-то в первый раз, ты для него незнакомец, – сказала Мэй. – Если ты пьешь чай с кем-то во второй раз, ты почетный гость, – продолжил Нельсон.

Хьюго кивнул:

– Если ты пьешь чай с кем-то в третий раз, значит, у тебя появилась семья. Я принимаю близко к сердцу эту пословицу, потому что в совместном чаепитии есть что-то особенное. Этому научил меня дедушка. Он говорил, что в нем есть нечто задушевное и умиротворяющее. Глубокое. Разные ароматы смешиваются, и возникает один сильный аромат. Пустяк, казалось бы, но мы пьем чай вместе. – Он вручил каждому по чашке. Сначала Камерону. Потом Мэй. Потом Нельсону. Последним был Уоллес. Чай в чашке всколыхнулся, когда он брал ее из рук Хьюго, их пальцы оказались близко, но не соприкоснулись, они никогда не соприкасались. Уоллес осторожно повернулся в воздухе и пристроил ноги на полу: он смог сделать это, потому что Нельсон обвязал поводок вокруг ножки столика. – Пожалуйста, выпейте чаю со мной.

Камерон поднес чашку к губам и снова вдохнул, от волнения прикрыв глаза. Его губы сложились в спокойную улыбку, он сделал глоток. Потом из своей чашки отпила Мэй, потом Нельсон, потом Хьюго. Аполлон лакал из миски.

Уоллес тоже поднес чашку ко рту, вдыхая аромат апельсинов и специй. Он ясно представлял себе: вот он лежит на траве, смотрит на тяжелые от плодов ветки, листья легонько трепещут на прохладном ветерке, сквозь ветки пробивается солнечный свет. Он сделал большой глоток, чай потек по горлу, согревая его изнутри.

Когда чай был выпит, Уоллес чувствовал себя так же, как и за мгновение до того.

Вот только…

Вот только не совсем так же, правда?

Потому что он выпил третью чашку. Он перевел взгляд на высеченную над стойкой пословицу.

Незнакомец. Гость. Член семьи.

Теперь он принадлежал им не в меньшей степени, чем они ему.

Он поспешил поставить чашку на столик, а не то уронил бы ее. Чашка стукнула о столешницу, но остатки чая не выплеснулись из нее. Камерон сделал то же самое. Он смотрел на чашку, и на его лице было написано удивление.

– Я могу… – Он обратил взгляд к потолку. – Слышите? Это… это, кажется, песня. Самая красивая из всех, что я знаю.

– Да, – тихо согласился Нельсон, а Аполлон залаял.

– Слышу, – сказал Уоллес.

Мэй покачала головой.

Хьюго, казалось, был в замешательстве, но Уоллес и не ожидал, что он услышит то же, что и они. Это не было предназначено для него, по крайней мере пока.

– Она зовет меня, – прошептал Камерон.

Уоллес улыбнулся.

Они стояли вокруг столика и пили чай до тех пор, пока в чашках не остались одни лишь чаинки.

* * *

Хьюго обнаружил Уоллеса на веранде: он парил в воздухе параллельно земле, заложив руки за голову и глядя в ночное небо. Мэй по его просьбе привязала поводок к перилам, наказав ни в коем случае не отвязывать его. Звезды, как и всегда, были невозможно яркими и уходили все дальше и дальше – в бесконечность. Уоллес гадал, а есть ли звезды там, где он скоро окажется. Он очень надеялся, что есть. Может, они с Хьюго смогут смотреть в небо одновременно.

Хьюго сидел рядом с ним, обхватив руками ноги, так что его колени были прижаты к груди.

– Еще один сеанс, доктор? – Уоллес ухватился за поводок и подтянул себя ближе к Хьюго. Его зад ударился о доску. Он взялся за перила, чтобы оставаться на одном месте.

Хьюго хмыкнул и покачал головой:

– Сомневаюсь, что ты чего-то еще не знаешь.

– Где Камерон?

– С дедушкой и Мэй. – Хьюго прочистил горло. – Он, э… Завтра.

– Что завтра? – Никогда подобный вопрос не значил так много.

– Он собирается перейти.

Уоллес повернулся к Хьюго:

– Уже?

Хьюго кивнул:

– Он знает, чего хочет.

– А он хочет именно этого.

– Да. Я сказал ему, что спешить незачем, но он и слышать о таком не желает. Думает, что и так потерял много времени. Он хочет домой.

– Домой, – прошептал Уоллес.

– Домой, – подтвердил Хьюго. – Он отправится туда уже рано утром. – Он долго смотрел на Уоллеса. А потом сказал: – Мы можем помочь им. Если… если получилось с Камероном, то, может, получится и с другими. – Он перевел взгляд на чайные кусты. – Хотя Руководителю это не понравится.

Уоллес хихикнул:

– Это точно. Неважно, кто он там такой, но прежде всего он бюрократ. И хуже того, скучающий бюрократ. И потому было необходимо сделать то, что я сделал.

– То есть?

– Сотрясти систему.

– Сотрясти систему, – повторил за Уоллесом Хьюго, обдумывая его слова. – Я… – Он покачал головой: – Ты можешь пойти со мной? Я хочу кое-что тебе показать.

– Что?

– Сам увидишь. Пошли.

Уоллес, оттолкнувшись от перил, полетел вперед. И когда поводок натянулся, закачался на одном месте, медленно моргая. Он немного поразмышлял над тем, а что будет, если он отвяжет поводок. Может, он станет подниматься все выше, и выше, и выше до тех пор, пока не очутится среди звезд. Это была чертовски привлекательная мысль.

Но Хьюго затащил его в дом, позаботившись о том, чтобы Уоллес не ударился головой о притолоку двери.

Часы отсчитывали секунды.

Мэй и Камерон сидели на полу перед камином, Аполлон лежал на спине, задрав ноги. Нельсон был в своем кресле. Они молчали. Хьюго пошел по лестнице, Уоллес следовал за ним, не касаясь ногами ступенек.

Он думал, Хьюго подведет его к двери и опять заговорит о том, что это может значить, о том, что может оказаться по другую ее сторону. И удивился, когда он приблизился к одной из закрытых дверей на втором этаже.

Дверь вела в комнату Хьюго, единственное помещение, в котором Уоллес еще не был.

Хьюго помедлил, положив ладонь на дверную ручку. А потом оглянулся на Уоллеса:

– Ты готов?

– К чему?

– Ко мне.

Уоллес рассмеялся:

– На все сто.

Хьюго открыл дверь и сделал шаг в сторону, жестом приглашая Уоллеса войти.

Ухватившись за косяк и пригнув голову, Уоллес втянул себя в комнату.

Она оказалась меньше, чем он думал, скромной и чистой. Харви, санинспектору, она, вне всяких сомнений, понравилась бы. Здесь не было ни пылинки, все лежало и стояло на своих местах.

Как и на первом этаже, стены были увешаны картинами и фотографиями далеких мест. Бесконечный лес древних деревьев. Древняя статуя на берегу зеленой реки. Яркие ленты свисают над многоцветным рынком, заполненным людьми в развевающихся одеждах. Дома с тростниковыми крышами. Солнце, встающее над пшеничным полем. Остров в море и странный дом на скалах.

И все это не было чем-то недостижимым.

Мужчина и женщина, похожие на Хьюго, улыбались с фотографии в рамке, висящей по центру стены. Под ними была еще одна фотография: грязная собака сердито смотрит на купающего ее Хьюго. Рядом Хьюго и Нельсон стоят перед чайной лавкой, сложив руки на груди, и широко улыбаются. Под ней фотография Мэй на кухне с испачканным мукой лицом: глаза сверкают, кухонная лопатка грозно тычет в камеру.

И еще по крайней мере дюжина фотографий, рассказывающих о жизни, проживаемой энергично и с любовью.

– Это удивительно, – сказал Уоллес, изучая фотографию маленького Хьюго, сидящего на плечах мужчины, по-видимому, отца. У мужчины густые усы, его глаза хитро блестят.

– Они помогают мне помнить, – тихо отозвался Хьюго, закрывая за собой дверь. – О том, что у меня есть. О том, что у меня было.

– Ты снова увидишь их.

– Ты так считаешь?

Уоллес кивнул:

– Может, я встречусь с ними первым. Я могу… не знаю. Рассказать им о тебе. О том, что ты делаешь. И они будут гордиться тобой.

Хьюго сказал:

– Для меня это непросто.

Уоллес развернулся в воздухе. Хьюго нахмурился, на лбу у него появились морщины. Он стянул с головы бандану.

– Что непросто? – спросил Уоллес.

– Это. – Хьюго показал на разделяющее их расстояние. – Ты и я. Я все время разговариваю, разговариваю, разговариваю. Ко мне приходят люди вроде тебя, и я говорю им о мире, который они оставляют, о том, что их ждет. Заверяю их, что бояться нечего, что они снова обретут мир и спокойствие, даже если сейчас им очень и очень тяжело.

– Но?

Хьюго покачал головой:

– Я не знаю, как быть с тобой. Не знаю, как сказать то, что хочу сказать.

– Ты не обязан делать что-либо с…

– Не надо, – хрипло сказал Хьюго. – Не говори этого. Сам знаешь, что все не так. – Он уронил бандану на пол. – Я хочу делать с тобой все. – А затем шепотом, словно громко произнесенные слова способны были совершенно разрушить их, проговорил: – Я не хочу, чтобы ты уходил.

Шесть коротких слов. Шесть слов, каких никто никогда прежде не говорил Уоллесу Прайсу. Они были невероятно хрупкими, и он вобрал их в себя и прижал близко к сердцу.

Хьюго снял через голову фартук и позволил ему упасть рядом с банданой. Снял туфли. Носки у него были белые, с дыркой на одном из пальцев.

Уоллес сказал:

– Я…

– Знаю, – отозвался Хьюго. – Останься со мной. Хотя бы этой ночью.

Уоллес чувствовал себя опустошенным. Будь они кем-то еще, это могло бы стать началом чего-то. Но они не были кем-то еще. Они были Уоллесом и Хьюго, мертвецом и живым человеком. И между ними простиралась пропасть.

Хьюго выключил свет. И комната погрузилась в полутьму. Он подошел к кровати. Она была скромной. Деревянный каркас. Большой матрас. Синие простыни и одеяло. Подушки казались мягкими. Кровать заскрипела, когда Хьюго сел на нее, свесив руки между ног.

– Пожалуйста, – тихо попросил он.

– Только сегодня ночью, – ответил Уоллес.

Он посмотрел на свои ноги, висящие над деревянным полом. Сморщился, и его туфли исчезли. Об остальном он не беспокоился. Он не будет спать.

Хьюго смотрел, как Уоллес подплывает к нему. Выражение его лица было странным, и Уоллес гадал, почему Хьюго выбрал именно его, что он такого в жизни сделал, чтобы заслужить этот момент.

Хьюго кивнул и лег на кровать, вытянувшись на дальнем ее краю. Потом взял висящий в воздухе поводок и привязал к изголовью.

Уоллес придвинулся к кровати и уперся в нее руками: ему хотелось лечь рядом с Хьюго. Его пальцы ухватились за мягкое одеяло. Он подтягивался к кровати до тех пор, пока его лицо не оказалось прижатым к нему. Он тяжело дышал и чувствовал запах Хьюго – запах корицы, и кардамона, и меда. Он вздохнул и, переместившись в воздухе, оказался над Хьюго, который, положив голову на подушку, смотрел на него сверкающими в темноте глазами.

Сначала они молчали. Уоллесу хотелось сказать так много, но он не знал, с чего начать.

А Хьюго знал. Он всегда все знал.

– Привет.

– Привет, Хьюго.

Хьюго протянул руку к Уоллесу. Уоллес сделал то же самое, так что их пальцы оказались на расстоянии нескольких дюймов. Они не могли коснуться друг друга. Ведь, в конце концов, Уоллес был мертв. Но ему все равно было хорошо, казалось, он чувствует исходящий от Хьюго жар.

Хьюго сказал:

– Мне кажется, я понимаю, зачем ты оказался здесь.

– Почему?

Они говорили глухо и тихо. Секретничали.

Хьюго положил руку обратно на кровать, чему Уоллес несказанно огорчился.

– Ты заставляешь меня задаваться вопросами. Почему все должно быть именно так. Я говорю о своем месте в этом мире. Ты вынуждаешь меня желать того, чего я иметь не могу.

– Хьюго… – Уоллес не смог договорить.

– Мне бы так хотелось, чтобы все было иначе, – прошептал Хьюго. – Хотелось бы, чтобы ты был жив и приехал сюда. Этот день мог бы оказаться таким же, как и все другие. Может, светит солнце. Может, идет дождь. Я за стойкой. Дверь открывается. Я поднимаю глаза. Входишь ты. Ты хмуришься, потому что не понимаешь, какого черта делаешь в чайной лавке в здешней глухомани.

– Мне кажется, так и было на самом деле, – сказал Уоллес.

– Может, ты просто едешь мимо, – продолжал Хьюго. – Ты заблудился, и тебе нужна помощь, чтобы вернуться на дорогу. А может, ты переехал в этот город. Ты подходишь к стойке. Я говорю «привет» и приглашаю тебя в «Переправу Харона».

– Я говорю тебе, что никогда прежде не пил чай. И это возмущает тебя.

Хьюго печально улыбнулся:

– Ну, не то чтобы возмущает.

– Да-да. Продолжай. Ты раздражен. Но в то же самое время терпелив.

– Я бы спросил тебя, какой у тебя любимый аромат.

– Мята. Я люблю запах мяты.

– Тогда у меня есть подходящий для тебя чай. Поверь мне, он будет превосходным. Что привело тебя сюда?

– Не знаю. – Уоллес был захвачен фантазиями, в которых все было прекрасно и ничто не причиняло боли. Он и хотел, чтобы все это длилось и длилось. – Я увидел указатель у дороги и решил попытать счастья.

– Правда?

– Да.

– Спасибо тебе за это.

Глаза у Уоллеса закрывались. Но он всеми силами противился этому. Он не хотел упускать такой важный для него и Хьюго момент. Он старался запомнить каждый дюйм лица Хьюго, изгиб его губ, щетину, оставшуюся после бритья на скорую руку.

– Ты бы заварил чай. Налил бы его в чайник и поставил на поднос. А я сел бы за столик у окна.

– Я понес бы поднос тебе. На нем были бы две чашки, потому что я хочу, чтобы ты пригласил меня присоединиться к тебе.

– Я так и делаю.

– Да, – согласился Хьюго. – Ты говоришь: «Садись. Выпей со мной чаю».

– И ты садишься?

– Да. Я сажусь напротив тебя. И все вокруг исчезнет, и останемся только мы с тобой.

– Я Уоллес.

– Я Хьюго. Рад познакомиться с тобой, Уоллес.

– Ты наливаешь чай.

– Я протягиваю тебе чашку.

– Я жду, пока ты нальешь себе.

– Мы одновременно подносим чашки к губам, – сказал Хьюго. – Ты пробуешь чай, твои глаза широко распахиваются. Ты не ожидал, что у чая будет такой вкус.

– Он напоминает мне о том времени, когда я был. Когда все имело смысл.

– Тебе нравится, да?

Уоллес кивает, его глаза горят.

– Очень. Хьюго, я…

Хьюго сказал:

– И может, мы так и сидим весь день. Разговариваем. Ты рассказываешь мне о городе, о людях, спешащих по своим делам. А я тебе о деревьях зимой, о том, как снег, скапливаясь на ветвях, пригибает их к земле. Ты рассказываешь мне обо всем, что видел, обо всех местах, где побывал. И я слушаю тебя и хочу тоже увидеть их.

– Ты можешь сделать это.

– Могу?

– Да. Я покажу их тебе.

– Правда?

– А может, я решаю остаться. – Хьюго желал этого больше всего на свете. – В этом городе. В этом месте.

– И ты будешь приходить ко мне каждый день и пробовать разные сорта чая.

– Многие из них мне не нравятся.

Хьюго рассмеялся:

– Да, это потому что ты особенный. Но я выясню, какие из них тебе по вкусу, и буду держать их под рукой.

– После первой чашки я незнакомец.

– После второй – почетный гость.

– А потом я выпиваю еще чашку. И еще. И еще. И что тогда?

– Семья, – сказал Хьюго. – У тебя появляется семья.

– Хьюго?

– Да?

– Не забывай меня. Пожалуйста, не забывай.

– Как я могу?

– Даже когда я уйду?

– Даже когда ты уйдешь. Не думай сейчас об этом. У нас еще есть время.

У них оно было.

У них его не было.

Взгляд Хьюго стал тяжелее. Он, противясь подступающему сну, медленно моргал, но все же засыпал.

– Думаю, было бы хорошо, – сказал он, слегка проглатывая слова, – если бы ты приехал сюда. Если бы остался. Мы бы выпили чаю и разговорились бы, и однажды я сказал бы, что люблю тебя. Что не мыслю жизни без тебя. Ты заставил меня желать о большем, чем я мог представить. Такой смешной сон.

Его глаза закрылись, а губы, напротив, приоткрылись. Он ровно дышал во сне.

Через какое-то время Уоллес произнес:

– А я сказал бы тебе, что ты сделал меня таким счастливым, каким я никогда прежде не был. Ты, и Мэй, и Нельсон, и Аполлон. Что если бы мог, я остался бы с тобой навсегда. Что я тоже люблю тебя. Конечно люблю. Как я могу не любить? Посмотри на себя. Просто посмотри на себя. Такой смешной сон.

И остаток ночи он парил над Хьюго, смотрел на него и ждал.

Глава 22

На следующее утро – седьмое, последнее – Камерон спросил:

– Пойдешь со мной к двери?

Уоллес удивленно моргнул и посмотрел на Камерона:

– Ты хочешь этого?

Тот кивнул.

– Я не… я не могу – пока еще. Я еще не готов пройти через дверь.

– Знаю, – отозвался Камерон. – Просто мне будет легче, если ты будешь рядом.

– Почему? – беспомощно спросил Уоллес.

– Потому что ты спас меня. И мне страшно. Не знаю, как буду взбираться по лестнице. Что, если ноги не будут слушаться? Что, если я не смогу этого сделать?

Уоллес подумал обо всем том, чему научился с тех пор, как в первый раз переступил порог «Переправы Харона». О том, чему научил его Хьюго. И Мэй. И Нельсон. И Аполлон. Он сказал:

– Каждый шаг вперед приближает тебя к дому.

– Тогда почему это так тяжело?

– Потому что это жизнь, – ответил Уоллес.

Камерон закусил нижнюю губу.

– Он будет там. Зак.

– Будет.

– Он будет кричать на меня.

– Да?

– Да. Так я пойму, что он все еще меня любит. – Его глаза увлажнились: – Надеюсь, он будет орать во всю глотку.

– Так, что тебе покажется, что твои барабанные перепонки вот-вот лопнут, – сказал Уоллес, погладив его по макушке. – И он никогда больше тебя не отпустит.

– А мне только этого и надо, – Камерон посмотрел в сторону. – Я найду тебя, когда ты придешь. Я хочу, чтобы вы познакомились. Он должен узнать о тебе и о том, что ты для меня сделал.

Уоллес не мог вынести всего этого. Все вокруг будто подернулось дымкой. Цвета расплывались. Словно перерезали удерживавшую его нить, и он улетал прочь, прочь, прочь.

– Тогда конечно, – проговорил Уоллес. – Я буду рядом с тобой во время твоего перехода.

* * *

Камерон обнял Мэй.

Обнял Нельсона.

Потрепал по голове Аполлона.

Он сказал:

– Будет больно?

– Нет, – ответил Хьюго. – Не будет.

Камерон посмотрел на Уоллеса и протянул ему руку:

– Пошли?

Уоллес, не колеблясь, взял его руку в свою. Камерон крепко сжал ее, словно боялся, что Уоллес улетит.

Мэй, Нельсон и Аполлон стояли на нижнем этаже.

– Жду тебя, Уоллес, – обратился к нему Нельсон. – Я с тобой еще до конца не разобрался.

– Знаю. – Уоллес, в свою очередь, сжал руку Камерона, чтобы остановиться. И посмотрел на всех них:

– Мы недолго.

Нельсон, казалось, не поверил ему, но тут уж Уоллес был бессилен.

Хьюго первым пошел по ступенькам на второй этаж.

– Слышите? – спросил Камерон. – Поют.

На третий этаж.

– О, – вздохнул Камерон, по его щекам катились слезы. – Они поют так громко. – Он смотрел в окна, мимо которых они проходили, и смеялся, смеялся. Уоллес не знал, что он видит, да это и не предназначалось для него.

На четвертый этаж.

Они остановились на площадке.

Цветы, вырезанные на деревянной двери, расцвели.

Листья распустились.

– Когда будешь готов, вынь крюк. Я открою дверь. Просто скажи, когда мне сделать это, – сказал Хьюго.

Камерон кивнул и посмотрел на парившего над ними Уоллеса. И притянул его к себе, так что тот оказался на уровне его глаз.

– Я знаю, – прошептал он. – Когда ты привел меня обратно, когда ты воткнул крюк мне в грудь, я почувствовал это. Они принадлежат тебе, Уоллес. А ты принадлежишь им. Сделай так, чтобы они понимали это. Ты же не знаешь, когда тебе еще выпадет такой шанс.

– Хорошо, – шепотом ответил ему Уоллес.

Камерон поцеловал его в щеку и отпустил. Хьюго взял поводок, его взгляд был мягким и печальным.

Камерон вдохнул и выдохнул один раз, второй, третий. Он сказал:

– Хьюго?

– Да?

– Я нашел путь назад. У меня это получилось не сразу, но я нашел его. Спасибо за то, что верил в меня. Думаю, я готов. – И с этими словами он взялся за невидимый Уоллесу крюк и, морщась, стал вытаскивать его из груди. И наконец с облегчением вздохнул и разжал руку.

– Он исчез, – тихо сказал Хьюго. – Пора.

– Я чувствую это, – откликнулся Камерон, глядя вверх на дверь. – Я поднимаюсь. Хьюго. Пожалуйста, открой дверь.

Хьюго положил пальцы на дверную ручку и повернул ее.

Все было как и в случае с Аланом. В дверной проем хлынул свет, такой яркий, что Уоллесу пришлось отвести взгляд. Шепот уступил место пению птиц. Уоллес услышал, как ахнул Камерон, чьи ноги оторвались от пола. Он поднял руку, прикрывая глаза, но стараясь разглядеть Камерона в этом слепящем свете.

– О боже, – выдохнул Камерон, поднимаясь в воздухе к открытой двери. – О, Уоллес. Это… солнце. Это солнце. – А затем в его голосе зазвучала великая радость: – Здравствуй, моя любовь. Здравствуй, здравствуй, здравствуй.

И перед глазами Уоллеса мелькнули подошвы его туфель.

Дверь захлопнулась за ним.

Свет погас.

Цветы закрылись.

Листья съежились.

Камерон ушел.

* * *

Они стояли под дверью, казалось, несколько часов. Уоллес парил, Хьюго держал поводок. Время почти пришло.

* * *

Они, как обычно, пили чай, утро перешло в день, они делали вид, будто ничего не изменилось.

Они смеялись. Рассказывали истории. Нельсон и Мэй напомнили Уоллесу, как он выглядел в бикини. Нельсон сказал, что будь он лет на двадцать моложе, то сам бы приударил за Уоллесом, смутив этим Хьюго. Уоллес заставил Нельсона продемонстрировать ему костюм кролика. И это было очень впечатляюще, особенно когда его уши взлетали и шлепались вниз, а нос подрагивал. Ярким штрихом оказалась и корзинка с крашеными яйцами. Нельсону не надо было разбивать их, чтобы Уоллес удостоверился, что внутри цветная капуста.

Уоллесу приходилось держаться за столешницу, чтобы не подняться выше. Он старался не обращать на это внимания, но они все видели. Они все понимали. Он отказался от поводка, не желая ни на что отвлекаться.

Солнце передвигалось по небу, а Уоллес погрузился в воспоминания о жизни, которую вел до того, как очутился в этом месте. Ему особо не о чем было вспомнить. Он понаделал ошибок. Он не был добрым человеком. И да, порой поступал неоправданно жестоко. Он мог сделать гораздо больше. Он должен был быть чем-то бóльшим. Но он считал, что в конце концов сделал мир лучше с помощью других. Он вспомнил Нэнси, какой она была перед тем, как покинула лавку в прошлый раз. Как звучал по телефону голос Наоми. Вспомнил облегчение на лице Камерона, когда скорлупка, которой он был, исчезла и к мертвецу вернулась жизнь.

После смерти Уоллес сделал больше, чем при жизни, но он был не один.

И может, именно в этом и заключался весь смысл. Ему было о чем жалеть. И наверное, он будет жалеть об этом всегда. Тут уж ничего нельзя было поделать. Но он нашел в себе силы стать тем человеком, каким хотел стать до того, как бремя жизни навалилось на него. Он был свободен. Оковы земной жизни спали. И ничего не удерживало его здесь. Ничего больше.

Было больно, но это была хорошая боль.

Хьюго пытался делать вид, что ничего особенного не происходит, но чем ближе подступали сумерки, тем сильнее он волновался. Он замолк. Он нахмурился. Он сложил руки на груди, словно оборонялся от чего-то.

Уоллес сказал:

– Хьюго? – И Мэй с Нельсоном притихли. Уоллес держался руками за столик.

Хьюго покачал головой.

– Не надо, – сказал Уоллес. – Я хочу, чтобы ты был сильным, ради меня.

Хьюго упрямо сжал челюсти:

– А как насчет того, чего хочу я?

Нельсон вздохнул:

– Знаю, тебе тяжело. Не думаю, что…

Хьюго хрипло рассмеялся, его руки сжались в кулаки.

– Понимаю. Я просто… не знаю, что делать.

Мэй положила голову ему на плечо:

– Делай то, что должен делать, – прошептала она. – И мы будем с тобой. С вами обоими. Все время. – Она подняла глаза на Уоллеса. – Ты в конце концов превратился в довольно неплохого чувака, Уоллес Прайс.

– Я не так хорош, как ты. Мэй Ин… какая, черт побери, у тебя фамилия?

Она хихикнула:

– Фриман. Взяла ее в прошлом году. Это лучшее имя из всех, что у меня были.

– Чертовски верно, – заметил Нельсон.

Уоллесу нужно было так много сказать им. Но тут Аполлон зарычал и подошел к окну, выходящему на дорогу перед чайной лавкой. Стрелки часов задергались, время замедлилось.

– Нет, – прошептал он, когда «Переправу Харона» начал заполнять синий свет. – Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас…

Аполлон завыл, это был протяжный и скорбный вой. Свет погас. Часы окончательно встали, стрелки не двигались.

В дверь тихо постучали: тук-тук-тук.

Хьюго медленно встал со стула и, тяжело ступая, с опущенной головой, пошел к двери. И положил руку на дверную ручку.

Он открыл дверь.

На крыльце стоял Руководитель. На нем была майка с надписью ДУМАЕШЬ, Я КРАСОТКА? ВИДЕЛ БЫ ТЫ МОЮ ТЕТУШКУ. С его волос свисали цветы, они то раскрывались, то закрывались, раскрывались и закрывались.

– Хьюго, – сказал мальчик. – Как я рад снова видеть тебя. Как я вижу, у тебя все хорошо. Как и следовало ожидать.

Хьюго сделал шаг назад, но ничего не ответил.

Руководитель вошел в чайную лавку, под его босыми ногами скрипел пол, стены и потолок подернулись зыбью, как и в прошлый раз. Он по очереди посмотрел на всех – сначала его взгляд остановился на Мэй, затем на Нельсоне и Аполлоне, который рычал на него, но держался на расстоянии.

– Хорошая собачка, – сказал мальчик.

Аполлон в ответ яростно залаял.

– Ну, большей частью хорошая. Мэй, ты в роли Жнеца, словно рыба в воде. Я знал, что будет правильно приписать тебя к Хьюго. Я впечатлен.

– Откровенно говоря, мне совершенно до лампочки, что ты там…

– А, – произнес мальчик. – Лучше не продолжай. Я, в конце-то концов, твой босс. И мне очень не хочется, чтобы в твоем личном деле появилась соответствующая запись. – Он хмыкнул: – Нельсон. Ты все еще здесь. Чего… и следовало ожидать.

– Еще бы мне не быть здесь, – рявкнул Нельсон, наставив трость на Руководителя. – И не воображай, что заставишь нас делать то, чего мы делать не хотим. Я и слушать тебя не стану.

Мальчик долго смотрел на него.

– Интересно. Я поверил в твои угрозы, хотя они совершенно неуместны и нелогичны. Помни, пожалуйста: ты не можешь остановить то, что должно произойти. Я вселенная. А ты горстка пыли. Но ты нравишься мне, Нельсон. Пожалуйста, не разочаровывай меня.

Нельсон посмотрел на него настороженно, но ничего не ответил.

Руководитель подошел к столику. Уоллес сидел совершенно неподвижно. Хьюго закрыл дверь. Щелкнул замок.

Мальчик остановился у столика напротив Уоллеса и принялся изучать чайник и чашки. Провел пальцем по носику чайника. Слизнул с кончика пальца каплю влаги и удивленно проговорил: – Мята. Леденцы. Верно, Уоллес? Твоя мать делала их зимой. Как странно, что столь приятное воспоминание связано с той, кого ты так презираешь.

– Я не презираю ее, – сухо возразил Уоллес.

Мальчик выгнул брови:

– Правда? А почему нет? Она, в лучшем случае, пренебрегала тобой. Как и твой отец. Скажи мне, Уоллес, как ты поведешь себя, когда снова увидишь их? Что скажешь им?

Он не задумывался над этим. И не знал, что это говорит о нем.

Мальчик кивнул:

– Понятно. Думаю, это скорее твое дело, чем мое. Сядь Хьюго, и мы начнем.

Хьюго вернулся к столику, выдвинул из-под него стул и сел с отсутствующим и холодным выражением на лице. Уоллесу было трудно видеть это.

Мальчик хлопнул в ладоши:

– Так-то лучше. Я отниму у вас совсем немного времени. – Он подошел к соседнему столику и протащил стул из-под него по полу к столику, за которым сидели они. Он втиснул его между Мэй и Нельсоном и встал на него на колени. Положил локти на стол. Подбородок – на ладони. – Ну вот. Теперь мы все на равных. Я бы хотел выпить чаю. Я всегда любил твой чай, Хьюго. Нальешь мне?

Хьюго сказал:

– Нет, не налью.

Мальчик медленно моргнул, его ресницы казались сажей на фоне золотистой кожи.

– Что ты сказал? – спросил он пронзительным и сладким голосом, похожим на усыпанную леденцами бритву.

– Ты не получишь чаю, – сказал Хьюго.

– О. – Мальчик наклонил голову набок. – А почему?

– Потому что тебе придется выслушать меня, и я не хочу, чтобы ты отвлекался.

– Оох, – выдохнул мальчик. – Правда? Это будет интересно. Я весь внимание. Давай. Я слушаю тебя. – Он тайком посмотрел на Уоллеса, а потом перевел взгляд на Хьюго. – Но на твоем месте я бы поспешил. У меня такое впечатление, что нашему Уоллесу трудно сидеть тут с нами. Мне не хотелось бы, чтобы он улетел, пока ты… как вы в таких случаях говорите? Высказываешь все, что обо мне думаешь.

Хьюго положил руки на столик, прижав друг к другу подушечки больших пальцев.

– Ты соврал мне.

– Да? О чем конкретно?

– О Камероне.

– А, – протянул Руководитель. – О скорлупке.

– Да.

– Он прошел через дверь.

– Потому что мы помогли ему.

– Неужели? – Мальчик постучал пальцами по щекам. – Занятно.

Уоллесу хотелось накричать на него, но он держал рот на замке. Он не мог позволить эмоциям взять верх, только не сейчас, когда на кон было поставлено так много. И он всей душой доверял Хьюго. Хьюго знает, что делает.

Голос Хьюго звучал ровно:

– Ты хотел оставить все как было. Сказал мне, что мы ничего не можем сделать.

– Я так сказал? – хохотнул Руководитель. – Ну, наверное. Рад узнать, что ты так внимательно слушал меня.

– Ты мог в любое время помочь ему.

– С какой стати? – Руководитель, казалось, был озадачен. – Он сделал свой выбор. Как я сказал Уоллесу, свобода воли превыше всего. И она жизненно важна для…

– Но только до того момента, когда ты решишь ею пренебречь, – сухо сказал Хьюго. – Это не игра. Ты не можешь сам решать, вмешиваться или нет.

– Разве? – Мальчик посмотрел на присутствующих так, словно хотел сказать: «Вы только послушайте его». Остановив на какое-то время взгляд на Уоллесе, он опять посмотрел на Хьюго. – Ну, допустим. Скажи же мне, как я, космическое создание из пыли и звезд, должен был поступить.

Хьюго с каменным лицом подался вперед:

– Он страдал. Был потерян. И мой прежний Жнец знал это. И он этим воспользовался. И ты опять ничего не предпринял. Даже после того, как Камерон превратился в скорлупку, ты и пальцем не шевельнул. И только в случае с Ли решил вмешаться. Долго же ты собирался сделать хоть что-то.

Мальчик презрительно усмехнулся:

– Возможно, но в конце-то концов все получилось. Мать Ли вот-вот придет в норму. Камерон снова обрел себя и продолжил путешествие к великому и запредельному. Я не вижу тут никакой проблемы. Все счастливы. – Он улыбнулся: – Ты можешь гордиться собой. Честь тебе и слава. Ура! – Он захлопал в ладоши.

– Ты мог помочь ему? – спросила Мэй.

Руководитель медленно повернул к ней голову.

Она не отвела взгляда.

– Ну, – сказал Руководитель, растягивая это короткое слово. – Конечно, если начистоту, я, в общем-то, могу делать все, что захочу. – Он прищурился и стал говорить отрывисто, так что у Уоллеса по позвоночнику пробежал холод. – Я мог предотвратить смерть твоих родителей, Хьюго. Я мог сделать так, чтобы сердце Уоллеса продолжало выбивать простенькую джазовую тему. Мог схватить Камерона за шкирку, когда он решил драпануть, и заставить его пройти через дверь.

– Но ты этого не сделал, – сказал Хьюго.

– Не сделал, – согласился мальчик. – Потому что существует порядок вещей. План, находящийся вне твоей компетенции. И тебе следовало бы запомнить это. Не уверен, что мне нравится твой тон. – Он выпятил нижнюю губу. – Он грубоват.

– Что это за план? – спросил Уоллес.

Мальчик снова посмотрел на него:

– Прошу прощения?

– План, – ответил Уоллес. – В чем он состоит?

– Он за пределами твоего понимания. Это…

– Ладно, – перебил его Уоллес. – Что по другую сторону двери?

Ощущение было мимолетным – только что здесь, и вот уже исчезло, но Уоллес успел углядеть выражение недоумения на лице мальчика:

– Ну, разумеется, там все.

– Давай конкретнее. Скажи мне хоть что-то, чего бы мы уже не знали.

Нижняя губа мальчика выпятилась еще больше.

– О, Уоллес, тебе совершенно нечего бояться. Я уже говорил это. Ты увидишь…

– Видишь ли, мне кажется, что тебе самому об этом ничего не известно, – сказал Уоллес. Он подался вперед, Мэй затаила дыхание. Нельсон постучал тростью по полу. – Хотя тебе и очень хочется знать. Ты пытаешься подражать нам. Пытаешься внушить нам, будто ты все знаешь и понимаешь, но куда тебе. У тебя нет нашей человеческой сущности. Ты не знаешь, каково это – иметь бьющееся сердце, чувствовать, как оно разбивается. Ты не знаешь, каково это – быть счастливым, каково горевать. Думаю, ты завидуешь многому в нас, тому, чего у тебя никогда не будет, и, хотя ты, скорее всего, не поверишь мне, я хотел бы, чтобы ты познал это. Потому что я уверен: по ту сторону двери что-то есть. Я чувствую это. Я слышал шепот. Я слышал пение. Видел льющийся оттуда свет. Можешь ли ты хотя бы представить, на что это похоже?

– Осторожно, Уоллес, – сказал Руководитель, и его недовольная гримаса сменилась стальным выражением лица. – Помни, с кем разговариваешь.

– Он помнит, – тихо отозвался Хьюго. – Мы все помним.

Руководитель хмуро посмотрел на Хьюго:

– Правда? Хотелось бы надеяться.

– Кто такие скорлупки? – Уоллес помолчал, его мозг работал, как никогда прежде. – Манифестация жизни, основанной на страхе? – Казалось, он ухватил суть дела, но не мог навести резкость на представшую ему картину. – Они… что? Они более предрасположены к…

– Жизнь, основанная на страхе, – медленно повторил Руководитель. – Это… хм. – Он скосил глаза на Уоллеса. – Ты сам дошел до этого, верно? Молодец. Да, Уоллес. Те, кто живет в страхе и отчаянии, более… как ты сказал? Предрасположены. Им известен лишь ужас, и он постоянно преследует их. И хотя он влияет на них по-разному, люди вроде Камерона не всегда способны принять новую для них реальность. Они бегут от нее и… ну, ты знаешь, что с ними происходит.

– Сколько их здесь? – спросил Хьюго.

Руководитель отпрянул от него.

– Что?

Хьюго пристально смотрел на Руководителя.

– Я говорю о людях вроде Камерона. О людях, которых привели к перевозчикам и которые сбились с пути. Сколько их здесь?

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к…

– В этом вся суть! – воскликнул Уоллес. – Речь идет не о ком-то одном. А обо всех нас, о том, на что мы способны ради друг друга. Дверь не делает различий. Она предназначена для всех, кто осмеливается обратить на нее свой взгляд. Некоторые сбиваются с пути, но это не их вина. Им страшно. О боже, конечно страшно. Как они могут не бояться? Все в какой-то момент теряются, и это происходит не из-за их ошибок или принимаемых ими решений. А из-за того, что они ужасно, удивительно человечны. И вот что я понял о нашей человеческой сущности: мы не способны быть людьми поодиночке. Когда мы сбиваемся с пути, нам требуется чья-либо помощь, чтобы снова встать на него. И у нас появляется шанс свершить нечто важное, невиданное прежде.

– Мы, – встрял Руководитель. – Ты хочешь сказать они? Потому что, не забывай, ты мертв.

– Знаю, – сказал Уоллес. – Я это знаю.

Мальчик нахмурился:

– Я уже говорил тебе, Уоллес: я не совершаю сделок и не торгуюсь. Я думал, мы разобрались с этим. – Он тяжело вздохнул: – Я очень в тебе разочаровался. Ты рассуждаешь о скорлупках так, будто что-то знаешь о них.

– Я видел их, – ответил Уоллес. – Лицом к лицу. Видел Камерона. Я видел, кем он был раньше, и неважно, кем он стал.

– Ты видел лишь одну скорлупку из многих, – возразил Руководитель.

– Этого достаточно, – сказал Хьюго. – Более чем достаточно. Потому что, если остальные хоть чем-то напоминают Камерона, они заслуживают того, чтобы им дали шанс, равно как и нам. – Он подался вперед, не спуская при этом глаз с Руководителя. – И я способен помочь им, сам знаешь. – Он обвел взглядом всех, сидящих за столом. – Мы способны помочь.

Руководитель надолго замолчал. Уоллес изо всех сил старался оставаться на месте. И он чуть не завопил от облегчения, когда Руководитель сказал наконец:

– Я весь внимание. Так что не трать время попусту.

Нужно было произнести заключительное слово, но Уоллес не мог сделать этого. И он посмотрел на того, кому было известно о жизни и смерти больше, чем кому-либо еще в лавке. Хьюго расправил плечи, сделал глубокий вдох и медленно начал:

– Скорлупки. Приведи их сюда. Позволь нам помочь им. Они не заслуживают того, чтобы оставаться в их теперешнем состоянии. Они должны иметь возможность найти путь к дому, как и все остальные. – Он взглянул на Уоллеса, тот по-прежнему сидел, изо всех сил вцепившись в столик. Ему становилось все труднее делать это. Его зад приподнялся на несколько дюймов от стула, колени крепко прижались к внутренней стороне столешницы, ноги висели над полом. И если он как следует прислушивался, то снова слышал шепот, идущий от двери. Дело шло к концу.

Руководитель пристально смотрел на него:

– А с какой стати мне соглашаться на это?

– Да просто потому, что тебе известно: мы способны на это, – ответила Мэй. – Или, по крайней мере, можем попытаться.

– И потому что это будет правильно, – добавил Уоллес, и он был уверен в этом тверже, чем в чем-либо еще. Как просто. Как чертовски сложно. – Единственной причиной, по которой скорлупки убегали, был страх неизвестности.

Руководитель медленно кивнул:

– Предположим, я купился на это. Предположим, я готов рассмотреть ваше предложение. А что я получу взамен?

Уоллес сказал:

– Я уйду.

Хьюго встревожился:

– Уоллес, нет, не надо…

– Странный ты, – проговорил Руководитель. – Ты здорово изменился. Интересно, по какой такой причине? Сам-то знаешь?

Уоллес рассмеялся, весело и безудержно:

– Думаю, причина в тебе. По крайней мере отчасти. Даже если в том, что ты делаешь, нет никакой логики. Но таковы уж правила: жизнь бессмысленна, и если вдруг мы обнаруживаем что-то, смысл имеющее, то держимся за это изо всех сил. Я обрел себя благодаря тебе. Но тебе далеко до Мэй. До Нельсона. До Аполлона. – Он, сглотнул. – И до Хьюго.

Хьюго резко встал с места, его стул с грохотом упал на пол.

– Нет, – хрипло сказал он. – Я не позволю тебе сделать это. Я не…

– Это важнее, чем я, – сказал ему Уоллес. – Чем мы. Ты дал мне больше, чем я мог пожелать. Разве ты не понимаешь этого, Хьюго? Я стал таким, каким стал, потому что ты показал мне путь. Ты отказался ставить на мне крест. И потому я знаю: ты поможешь всем, кто придет после меня и будет нуждаться в тебе так же сильно, как нуждался в тебе я.

– Прекрасно, – внезапно произнес Руководитель, и из комнаты будто выкачали весь воздух. – Договорились. Я буду приводить сюда скорлупок, одну за другой. И если он вылечит их, то так тому и быть. А если нет, с ними все останется по-прежнему. В любом случае, вы потратите немало сил, хотя я не знаю, принесет ли эта работа плоды.

У Уоллеса от удивления отвисла челюсть.

– Ты серьезно?

– Да, – ответил Руководитель. – Я свое слово держу.

– Но почему так?

Руководитель согласился быстрее, чем Уоллес того ожидал. В этом чувствовался какой-то подвох. Руководитель пожал плечами:

– Любопытство. Хочу посмотреть, как оно будет. Порядок подразумевает рутину. Рутина может привести к скуке, особенно если длится целую вечность. А это… что-то новенькое. – Он, прищурившись, посмотрел на Хьюго и Мэй. – Вы же не принимаете мою уступчивость за благодушие?

– Клянешься? – настаивал Уоллес.

– Да, – закатил глаза Руководитель. – Клянусь. Я выслушал твое заключительное слово, адвокат. Суд решил в твою пользу. Мы договорились о сделке. Пришло время, Уоллес. Пришло время уйти.

Уоллес сказал:

– Я…

Он посмотрел на Мэй. По ее щеке катилась слеза.

Он посмотрел на Нельсона. Его глаза были закрыты, он сильно хмурился.

Он посмотрел на Аполлона. Пес заскулил и опустил голову.

Он посмотрел на Хьюго. Уоллес помнил, как он боялся его, когда только пришел в лавку. Если бы он знал тогда то, что знает сейчас.

Что ты будешь делать в оставшееся тебе время?

Он знал это. Теперь, в самом конце, он знал это.

– Я люблю вас. Всех. Благодаря вам моя смерть не напрасна. Спасибо вам за то, что помогали мне жить.

И с этими словами Уоллес Прайс отпустил столик.

Лишившись опоры, он поднялся в воздух.

Его колени стукнулись о столешницу, столик зашатался. Чайник и чашки задребезжали. Каким свободным он себя почувствовал. Наконец-то. Ему не было страшно. Ему больше не было страшно.

Он, закрыв глаза, поднимался к потолку.

Дверь притягивала его к себе, как и всегда. Она пела ему, шептала его имя.

Внезапно он остановился. И открыл глаза.

Посмотрел вниз.

Нельсон крепко вцепился в его лодыжку, решимость, написанная на его лице, сменилась удивлением, когда он тоже начал подниматься над полом.

Но тут Аполлон бросился к нему и сомкнул челюсти на трости, пытаясь удержать его на месте. И заскулил, потому что его передние лапы тоже оторвались от пола. Макушка Уоллеса тем временем оказалась у самого потолка.

Мэй ухватилась за Аполлона, его хвост бил ее по лицу.

– Нет, – гаркнула она. – Еще не время. Ты не можешь это сделать. Ты не можешь это сделать.

И она тоже стала подниматься к потолку, яростно болтая ногами.

Хьюго попытался схватить ее, но его руки снова и снова проходили сквозь нее.

Уоллес улыбался, глядя на них сверху.

– Все о'кей. Уверяю вас. Отпустите меня.

– Ни за что на свете, – рявкнул Нельсон и крепче ухватился за ногу Уоллеса. Его руки соскользнули к ботинку. Глаза расширились. – Нет.

– До свидания, – прошептал Уоллес.

Ботинок слетел с его ноги. Нельсон, Аполлон и Мэй грудой повалились на пол.

Уоллес поднял лицо к потолку. Шепот становился все громче.

Он прошел сквозь потолок первого этажа ко второму. Слышал, как они кричат, взбегая по лестнице. Нельсон пытался дотянуться до Уоллеса, но тот был уже слишком высоко. Когда Мэй и Хьюго добежали до второго этажа, он как раз проходил сквозь потолок.

– Уоллес! – крикнул Хьюго.

Третий этаж. Он жалел, что провел так мало времени в комнате Хьюго. Гадал, как они могли бы жить, очутись он в этом месте еще до того, как отказало его сердце. Он подумал, что это было бы чудесно. Но лучше уж так, чем если бы ничего подобного у него вообще не было. И это была умопомрачительная мысль.

Но в таком случае у него была умопомрачительная смерть, правда же? Благодаря тому, что он обрел после жизни.

Дверь взывала к нему, снова и снова выпевая его имя, и в его груди вспыхнул свет, подобный солнечному. Он жег его. Уоллес парил параллельно полу, распластав руки, как за спиной Хьюго на скутере. Он достиг потолка третьего этажа и прошел сквозь него на четвертый.

Он не удивился, увидев, что Руководитель уже ждет под дверью. Какое-то мгновение Уоллесу казалось, что он продолжит подниматься вверх. Может, дверь не откроется, и он окажется над крышей дома в ночном небе среди вечных звезд. И это будет очень даже неплохо.

Но этого не произошло.

Он завис в воздухе. Нельсон появился у лестничной площадки, но он молчал.

Руководитель в кои-то веки выглядел неуверенным в себе. Просто маленький мальчик с цветами в волосах.

Уоллес улыбнулся:

– Я не боюсь. Ни тебя. Ни двери. Ни того, что было прежде или будет потом.

Нельсон закрыл лицо руками.

– Не боишься, – сказал Руководитель. – Я вижу это. Ты оторвался от стола, словно… – Он долго смотрел на Уоллеса, а потом перевел взгляд на дверь. Шепот стал громче и неразборчивее. – Интересно. А что если…

Шепот закрутился в водоворот. Руководитель упрямо покачал головой, как ребенок, которому сказали «нет».

– Нет, не думаю, что это так. Что если… А знаешь что? Я порядком устал от твоих…

Водоворот обернулся ураганом, громким и яростным.

– Я делал то, о чем ты просила. Всегда. – Он поднял глаза к двери. – И куда это нас привело? Разве ты не хочешь узнать, на что они способны? Думаю, они вполне могут удивить всех нас. Они доказали это. И им понадобится помощь. Чем это повредит?..

Дверь загрохотала, лист в ее ручке распустился.

– Да, – сказал Руководитель. – Знаю. Но это… это выбор. Мой выбор. И я отвечу за него, что бы ни случилось. Даю тебе слово. Я отвечу за то, что произойдет.

Ураган вдруг стих, на четвертом этаже чайной лавки установилась тишина.

– Хм, – произнес Руководитель. – Поверить не могу, но это сработало. Интересно, что еще в моих силах? – Он посмотрел на Уоллеса и вскинул голову. Уоллес тяжело приземлился на ноги, умудрившись сохранить стоячее положение тела. Впервые с того момента, как он отдал Камерону свой крюк, его тело, казалось, обрело вес.

Мэй добралась до лестничной площадки, она тяжело дышала, согнувшись пополам и упершись руками в колени. Аполлон попытался перепрыгнуть через последние несколько ступенек, но его когти скользнули по полу, и он упал на спину, перекувыркнувшись сначала в воздухе. Пес моргал, глядя на Уоллеса, вилял хвостом и улыбался с высунутым языком.

Последним появился Хьюго. И остановился с открытым ртом.

– Планы изменились, – сказал Руководитель, словно чему-то удивляясь. – Я изменил планы. – Он громко рассмеялся, качая головой. – Будет весело. – Воздух вокруг сгустился и издал комичное хлоп, будто лопнул воздушный шарик! В руках Руководителя оказалась папка, он, хмурясь, перелистывал страницы и читал, что там было написано, беззвучно шевеля губами. Уоллес попытался увидеть, что он там читает, но Руководитель захлопнул папку перед его носом. – Интересно. Твое резюме очень подробное. Слишком подробное, если тебя интересует мое мнение, но поскольку оно никого тут, похоже, не интересует, я оставлю его при себе.

Уоллес вытаращил глаза:

– Мое что?

Руководитель подбросил папку в воздух. И она, какое-то время повисев в нем, исчезла.

– Ох уж эти собеседования, – сказал он. – Чертова бюрократия. Но смерть – не что иное, как бизнес, значит, это необходимо. – Его передернуло. – Ладно, неважно. Поздравляю, Уоллес. Ты принят. – Он злобно улыбнулся: – Пока временно, разумеется. Об условиях постоянного трудоустройства договоримся в случае необходимости.

– Принят куда?

Руководитель выдернул из волос цветок, его стебель хрустнул. Лепестки у цветка были желтыми, розовыми и оранжевыми. Он протянул его Уоллесу, обратив ладонь к потолку. Лист на хрустальной дверной ручке над ними затрепетал словно на ветру. Цветок поплыл над ладонью мальчика, распустился и засверкал, как бриллиант.

– Приводить сюда скорлупок – та еще работа, она гораздо труднее, чем ты думаешь. И потому им потребуется помощь. Что же касается твоего резюме, то ты, по всей видимости, обладаешь достаточной квалификацией, и хотя я бы предпочел кого-нибудь менее… похожего на тебя, подобные документы не лгут. Открой рот, Уоллес.

– Что? – отшатнулся от него Уоллес. – Зачем?

Руководитель что-то буркнул себе под нос и сказал:

– Делай, что велено, пока я не передумал. Знай ты, чем я рискую, то тут же разинул бы свой чертов рот.

Уоллес открыл рот.

Руководитель дунул на цветок, висевший над его ладонью. Цветок стал больше и поплыл к Уоллесу. Лепестки прошлись по его губам. Пощекотали нос. И оказавшись у него во рту, коснулись языка. Они были сладкими, словно мед в чае. Уоллес судорожно вдохнул и закашлялся. Он попытался вытащить цветок изо рта, но у него это не получилось. Цветок проскользнул ему в горло.

Он упал на четвереньки, продолжая кашлять.

И тут почувствовал, что цветок достиг его груди и распустился там.

Один удар.

Второй.

Третий.

Еще, и еще, и еще.

Кто-то сел на корточки рядом с ним.

– Уоллес? – позвал его обеспокоенный Хьюго. – Что ты с ним сделал? – вопросил он Руководителя.

– Что хотел, то и сделал, – ответил Руководитель. – Пришло время перемен. Они их не любят. Но они старые и закостенелые. Я справлюсь с ними.

– Хьюго.

– Что, Мэй?

Она, затаив дыхание, прошептала:

– Ты дотрагиваешься до него.

Уоллес поднял голову.

Хьюго стоял рядом с ним на коленях и гладил по спине. При этих словах Мэй его рука застыла на месте, и Уоллес почувствовал ее вес.

Хьюго с трудом выдавил из себя:

– Ты?..

– Жив? – спросил Руководитель. – Да. Он жив. Он мой подарок тебе, Хьюго, береги его. Я легко могу забрать его у тебя. И я не замедлю объявиться здесь, если возникнет такая необходимость. Не разочаруй меня, Уоллес. Я делаю на тебя ставку. И не хотел бы пожалеть об этом. Я совершенно уверен: последствия могут оказаться разрушительными.

– Мое сердце, – прохрипел Уоллес, чувствуя, как оно громоподобно бьется о грудную клетку. – Я чувствую свое…

Хьюго поцеловал его. Взяв лицо Уоллеса в ладони, он поцеловал его так, будто это было последним из того, что он в жизни делает. Уоллес выдохнул ему в рот, его губы были теплыми и мягкими. Пальцы Хьюго вжались ему в щеки, и ощущение этого невозможно было сравнить ни с чем, испытанным им прежде.

В глазах Уоллеса взрывались звезды. И он сделал единственно возможное.

Он поцеловал Хьюго в ответ. Он вдохнул его в себя и почувствовал вкус мяты на его языке. Уоллес поцеловал его от всего сердца, отдавая все, что мог отдать. Он плакал, а может, плакал Хьюго, или же плакали они оба, но это не имело значения. Он целовал Хьюго Фримана что было сил.

Хьюго отстранился, но совсем немного, и прижался лбом к его лбу.

– Привет.

– Привет, Хьюго.

Хьюго попытался улыбнуться, но у него это не получилось.

– Все это на самом деле?

– Думаю, да.

И Хьюго поцеловал его снова, и поцелуй был сладким и радостным, и Уоллес ощутил его всем своим телом.

Он целовал Уоллеса в губы, в щеки, в веки, когда Уоллес, не в силах больше смотреть на него с такого близкого расстояния, закрыл глаза. Он вбирал губами его слезы и повторял:

– Ты настоящий. Ты настоящий. Ты настоящий.

Наконец они оторвались друг от друга.

Наконец Хьюго встал, хрустнув коленками.

Он протянул Уоллесу руку.

Уоллес, ни секунды не мешкая, протянул ему свою.

Хьюго помог ему подняться. С изумлением посмотрев на их сцепленные руки, он притянул Уоллеса к себе. Наклонился и прижался ухом его грудной клетке.

– Я слышу его, – прошептал он. – Твое сердце.

Он выпрямился и крепко обнял Уоллеса. И так сильно сжал его в объятиях, что Уоллес чуть не задохнулся и его ноги приподнялись над полом. Хьюго, смеясь, закружился вместе с ним.

– Хьюго! – крикнул Уоллес. – Поставь меня на место. У меня голова кружится!

Хьюго поставил его на пол. Он хотел было отстраниться от Уоллеса, но тот не отпустил его. Он переплел свои пальцы с пальцами Хьюго, прижав ладонь к его ладони. И тут, не дав ему опомниться, Мэй прыгнула на него и обхватила ногами талию, и ее волосы оказались у него перед носом. Он смеялся, а она колотила кулаками по его груди и вопила – требовала, чтобы он никогда больше не вытворял подобных глупостей, как ты мог быть таким тупицей, Уоллес, и думать не смей о том, чтобы распрощаться с нами.

Он поцеловал ее волосы. Ее лоб. Он ущипнул ее за бок, и она завизжала и отпрянула от него.

И тут к нему подбежали Нельсон и Аполлон.

Вот только они пробежали сквозь него.

Нельсон чуть было не упал. А Аполлон грохнулся на пол, налетев на стену за спиной Уоллеса. Окна в башне задребезжали. Аполлон встал, тряся головой. Выглядел он сконфуженным.

– Он живой, – сухо произнес Руководитель. – Ты не можешь прикоснуться к нему. По крайней мере, пока. Мэй придется показать тебе, как это делается.

Они посмотрели на Руководителя.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Уоллес, голова у него все еще кружилась. – Как я могу…

Мэй сказала:

– Жнец.

Руководитель кивнул.

– У тебя будет очень много работы, и ты не справишься с ней в одиночку. Тебе потребуется помощь второго Жнеца. Уоллес уже знает, как это работает. И все понимают, что выгоднее использовать уже имеющихся работников, чем нанимать кого-то еще. Уоллес, вытяни руку.

Уоллес посмотрел на Хьюго, тот кивнул ему. Он вытянул руку.

– Мэй, – сказал Руководитель. – Ты знаешь, что от тебя требуется.

– Что верно, то верно, черт побери, – отозвалась Мэй. – Уоллес, повторяй за мной, о'кей? – Она, в свою очередь, подняла руку. Пальцами другой руки побарабанила по обращенной вверх ладони, и на ней вспыхнул огонек.

Уоллес отодвинулся от Хьюго, хотя ему страшно не хотелось этого. И выбил тот же ритм, стуча по своей ладони.

Поначалу ничего не происходило.

Он нахмурился:

– Может, я что-то сделал непр…

И тут комната содрогнулась и закачалась. Кожа Уоллеса запульсировала. По шее побежали мурашки. Руки задрожали. Воздух набух, словно вокруг них образовался мыльный пузырь. Пузырь лопнул.

Уоллес поднял глаза.

Цвета четвертого этажа стали более резкими. Уоллес мог разглядеть структуру стен, все трещинки в полу. Он потянулся к Хьюго, и его рука прошла сквозь него. Он запаниковал, и это продолжалось до тех пор, пока Руководитель не сказал:

– Ты можешь вернуться в прежнее состояние, так же как и Мэй. Постучи по ладони еще раз, и опять окажешься среди живых. Это способность Жнеца. Она позволит тебе взаимодействовать с умершими. – Он скорчил гримасу: – Со скорлупками, этими несчастными созданиями.

Аполлон медленно подошел к Уоллесу, его ноздри раздувались. Он медленно наклонял голову до тех пор, пока не ткнулся мордой в руку Уоллеса. Тут он яростно завилял хвостом и стал лизать ему пальцы.

– Да, – сказал Уоллес. – Я тоже рад чувствовать тебя.

А затем рядом с ним оказался Нельсон и обнял его почти так же крепко, как его внук.

– Я знал, – шептал Нельсон. – Знал, что мы что-нибудь придумаем.

Уоллес тоже обнял его.

– Правда?

Нельсон фыркнул, отстраняясь:

– Ну конечно. Я никогда не сомневался в этом, ни секунды.

– Переключись обратно, – сказал Руководитель.

Уоллес выбил на ладони тот же ритм. Комната опять заколыхалась и стала прежней. Контрастность исчезла так же быстро, как и проявилась. Уоллес, желая удостовериться, что у него все получилось, снова взял Хьюго за руку. Поднес ее к губам и поцеловал. Хьюго смотрел на него с изумлением.

– Это все по-настоящему, – шепотом сказал ему Уоллес.

– Я не понимаю, как так получилось, – признался Хьюго.

Они снова повернулись к Руководителю. Мальчик скрестил руки на груди и вздохнул:

– Да, да. Ты снова живой. Хорошо тебе. – Выглядел он мрачным. – К этому нельзя относиться легкомысленно, Уоллес. За всю историю человечества всего один человек был возвращен к жизни таким вот образом.

Уоллес вытаращился на него:

– Черт побери. Я как Иисус?

Руководитель посмотрел на него сердито:

– Что? Конечно нет. Того человека звали Пабло. Он жил в Испании в пятнадцатом веке. Он был… Неважно, кем он был. Важно, чтобы ты понял, что это дар и этот дар у тебя можно легко забрать. – Он покачал головой: – Ты не можешь вернуться к своей прежней жизни, Уоллес. В той жизни ты целиком и полностью умер. Люди, знавшие тебя, люди, которые… терпели тебя, для них ты мертв и похоронен, и от тебя осталось только каменное надгробие, единственное свидетельство того, что ты вообще существовал. Ты не можешь вернуться. Это нарушит порядок вещей, а мне этого не надо. Тебе дается второй шанс. А третьего не будет. Поэтому я рекомендую как можно скорее сходить к врачу и обследовать сердце. Береженого бог бережет. Тебе понятно?

Нет. Он и в самом деле не понимал.

– А что, если я попадусь на глаза кому-то, кто знал меня? – Он понимал, что возможность этого минимальна, но последние недели показали ему, до чего же на самом-то деле странен мир.

– Мы утрясем это, – заверил его Руководитель. – Можешь не сомневаться, Уоллес. Твое место…

– Здесь, – закончил за него Уоллес, сжимая руку Хьюго, раз уж он был способен на это. – Мое место здесь.

– Вот именно. У тебя впереди много работы. И ты должен доказать, что я в тебе не ошибся. И не считай, что я давлю на тебя. – Руководитель так широко зевнул, что у него хрустнула челюсть. – Думаю, для одного дня достаточно треволнений. Я скоро вернусь и обозначу дальнейший фронт работ. Мэй станет твоим учителем. Слушайся ее. Она хороша в своем деле. Может, лучшая из всех, кого я знаю.

Мэй покраснела, продолжая взирать на Руководителя.

– А сейчас я ухожу, – сказал Руководитель. – Я буду контролировать всех вас. Воспринимайте это как проверку профессиональных навыков. Уделяйте все свое внимание миру живых. – Он посмотрел на Хьюго, потом на Уоллеса. – Занимайтесь тем, чем занимаются люди, когда они влюблены друг в друга. Не сдерживайтесь. Но я не хочу, вернувшись, застать вас in flagrante delicto[3]. – И он сделал неприличный жест руками, какого Уоллес не ожидал от ребенка, даже если этот ребенок был ровесником вселенной.

Хьюго фыркнул.

– О боже, – пробормотал Уоллес, чувствуя, что покраснел.

– Да, – согласился Руководитель. – Понимаю. Это просто возмутительно. Не знаю, как вам удается справляться с этим. Любовь – это ужасно. – Он повернулся к лестнице, на голове у него начали вырастать рога, из бархата стали появляться цветы. Он немного помедлил, глядя на них через плечо. Потом улыбнулся, подмигнул и стал спускаться. Когда он добрался до первого этажа, они услышали цокот копыт по полу чайной лавки. За окном, выходящим на дорогу, вспыхнул синий свет.

И он исчез.

Они молча слушали возобновившееся тиканье часов.

Первым заговорил Нельсон:

– Ну и странный выдался денек. Мэй, я хочу выпить чашку чая. Присоединишься ко мне?

– Ага, – ответила она, уже направляясь к лестнице. – Нужно как-нибудь позатейливее отпраздновать это.

– Великие умы мыслят одинаково, – заметил Нельсон и заковылял к лестнице. Аполлон и Мэй потянулись за ним. Нельсон, как и Руководитель, остановился, прежде чем начать спускаться. Обернувшись на Уоллеса и Хьюго, он улыбнулся, глаза у него были влажными.

– Мой дорогой мальчик, – сказал он. – Хороший мой Хьюго. Пришло твое время. Возьми от него как можно больше.

И с этими словами он пошел по лестнице, говоря Мэй и Аполлону, что подумывает о чае да хун пао, и Мэй задохнулась от удовольствия. Последнее, что Уоллес с Хьюго увидели, – это кончик хвоста Аполлона, ходивший вверх-вниз.

– Боже, – произнес Уоллес, проводя ладонью по лицу. – До чего же я устал. Я могу проспать…

– Я тоже тебя люблю, – сказал Хьюго.

Уоллес закрыл глаза и затаил дыхание.

– Что?

Он чувствовал, что Хьюго стоит перед ним. Его рука гладила его по лицу. Он прильнул к ней, не понимая, как мог жить все эти недели без таких вот прикосновений.

– Я тоже тебя люблю, – повторил Хьюго, и это прозвучало благоговейно, словно молитва.

Уоллес открыл глаза. Он смотрел на Хьюго и видел только его.

– Правда?

Хьюго кивнул.

Уоллес шмыгнул носом:

– Еще бы. Тебе чертовски повезло, что я…

Хьюго поцеловал его еще раз.

– Думаю, – произнес Уоллес ему в губы, – что мы обойдемся без чая, по крайней мере сейчас.

– Что у тебя на уме? – спросил Хьюго, его нос терся о нос Уоллеса.

Уоллес пожал плечами:

– Ну, ты можешь устроить мне экскурсию по твоей спальне.

– Ты уже был там.

– Да, – согласился Уоллес. – Но тогда я был одет. Думаю, если я избавлюсь от одежды, у меня создастся совсем другое… – И он вскрикнул, потому что мир вокруг накренился – это Хьюго поднял его и водрузил себе на плечо. Он был куда сильнее, чем казался. – О боже ты мой. Хьюго, поставь меня на место! – Он колотил Хьюго руками по спине и смеялся.

– Ни за что, – воспротивился Хьюго. – Ни за что, ни за что, ни за что.

Хьюго направился к лестнице, а Уоллес поднял голову и посмотрел на дверь. И какое-то короткое мгновение видел на ней цветы и листья.

– Спасибо, – прошептал он.

Но дверь была просто тем, чем была: дверью.

И она ничего ему не ответила.

Но однажды она сделает это. Она ждала всех их.

* * *

Экскурсия по спальне Хьюго прошла потрясающе. Без одежды действительно было куда лучше.

Эпилог

Однажды вечером в середине лета Нельсон Фриман сказал:

– Думаю, пора.

Уоллес поднял на него глаза. Он мыл стойку после того очередного дня за кассой в «Переправе Харона. Чай и выпечка». Хьюго и Мэй были на кухне – готовились к следующему утру. Это была хорошая, тяжелая работа. И он порядком уставал от нее, зато каждую ночь ложился спать с чувством удовлетворения.

Безусловно, помогало то, что они с Хьюго быстро притерлись друг к другу. Когда Руководитель отбыл и неистовое сияние жизни чуточку поблекло, Уоллес забеспокоился из-за того, что они, как ему казалось, достигли слишком многого слишком легко. Одно дело, если у тебя в доме живет привидение, и совсем другое, если оно обретает плоть и кровь и спит с тобой в одной постели. И он подумывал обосноваться где-то в городе или, по крайней мере, в другой комнате в доме, чтобы у каждого из них было хоть какое-то личное пространство.

Нэнси решила вернуться туда, где жила прежде, и ее квартира освободилась. Она перед отъездом приходила попрощаться и обняла Хьюго. Выглядела она теперь… более живой, что ли. Она еще не излечилась, и, возможно, это произойдет не скоро, если вообще произойдет, но жизнь медленно возвращалась к ней. Она сказала Хьюго: «Я начинаю все сначала. Не знаю, окажусь ли я еще когда в этих местах, но никогда не забуду того, что здесь произошло».

И с этими словами она ушла.

Хьюго отверг идею Уоллеса о том, чтобы он поселился в ее квартире.

– Ты можешь остаться здесь, – сердито сказал он, сложив на груди руки.

– А тебе не кажется, что для этого еще слишком рано?

Хьюго помотал головой:

– Мы вместе пережили очень трудное для нас время, Уоллес. И я хочу, чтобы ты был рядом. – Тут он нахмурился, и вид у него стал неуверенный: – Если только ты не хочешь уйти.

– Нет-нет, – поспешил ответить Уоллес. – Я предпочитаю остаться там, где я есть.

Хьюго улыбнулся ему:

– Правда? А что конкретно тебе в этом нравится?

Уоллес покраснел, пробормотав что-то о том, что Хьюго очень уж много о себе возомнил.

И больше он такого никогда не говорил.

Вскоре после своего воскрешения (Уоллес старался не слишком уж задумываться о значении этого слова) он попросил Хьюго позвонить в его бывшую фирму. Там поначалу никто не желал разговаривать с ним, но Хьюго был настойчив, а Уоллес подсказал нужные слова. Уоллес совершил ужасную ошибку, и следовало немедленно восстановить на работе Патрисию Райан и возобновить выплату стипендии ее дочери. У Хьюго ушла почти неделя на то, чтобы дозвониться до одного из прежних партнеров Уоллеса – Уортингтона, – и когда он объяснил, почему звонит, Уортингтон сказал: «Этого хотел Уоллес? Уоллес Прайс? Вы уверены? Ведь именно он уволил ее. А если вы действительно были знакомы с Уоллесом, то должны знать, что он никогда не признавал своих ошибок».

– А на этот раз признал, – заверил его Хьюго. – Перед смертью он послал мне написанное от руки письмо. И я получил его всего несколько дней назад.

– Ох уж эта почта, – вздохнул Уортингтон. – Вечно опаздывает. – Молчание. Затем: – Это же не розыгрыш, правда? Не предсмертная шутка Уоллеса? – Он хмыкнул: – Впрочем, такого не может быть. Уоллес не умел шутить.

Уоллес пробурчал себе под нос что-то о смехотворной непредсказуемости юристов.

– Я могу переслать вам письмо, – ответил Хьюго. – И вы сможете удостовериться, что это его почерк. Он предельно ясно высказал свое желание вернуть миссис Райан ее работу.

Пот стекал по шее Уоллеса и щекотал ее, пока он ждал ответа Уортингтона, глядя на лежащий на стойке телефон.

Уортингтон вздохнул:

– Я тоже не думал, что она заслуживает такого с собой обращения. Она была хорошим работником. Более чем. Я сам собирался позвонить ей и… – Он немного помолчал. – Вот что я вам скажу: пришлите мне, что у вас есть, я взгляну на письмо и буду действовать исходя из него. Если она захочет снова работать с нами, мы будем только рады.

– Спасибо, – ответил Хьюго. – Я очень благодарен вам. Знаю, Уоллес бы…

– Откуда вы знаете Уоллеса? – внезапно спросил Уортингтон.

Уоллес замер.

Но Хьюго непринужденно проговорил:

– Я любил его и по-прежнему люблю.

– О, – откликнулся Уортингтон. – Это… Я скорблю о вашей потере. Я и не знал, что… у него кто-то был.

– Был и есть, – просто сказал Хьюго.

Уортингтон отсоединился, и Уоллес обнял Хьюго крепко, как только мог.

– Спасибо тебе, – прошептал он ему в плечо. – Спасибо.

* * *

Это было непросто. Конечно же непросто. Уоллес заново учился жить, и приспособиться к жизни оказалось сложнее, чем он ожидал. Он продолжал совершать ошибки. Но он не был больше тем человеком, которым был до того, как его сердце остановилось.

Иногда они ссорились, но ссоры всегда были мелкими, и они не оставляли свои разногласия непроговоренными. Они работали с этим. И Уоллес не сомневался, что так будет всегда.

И они никогда не надоедали друг другу. У каждого были свои обязанности. Мэй с энтузиазмом взялась за обучение Уоллеса. Она незамедлительно указывала ему на его промахи, но никогда не обращала их против него. Она не давала ему поблажек, но только потому, что прекрасно знала, на что он способен. «Однажды, – говорила она ему, – ты будешь действовать самостоятельно. И ты должен верить в себя, чувак. Как верю в тебя я».

Осмысливать пришлось очень многое. Уоллес никогда не думал о смерти, пока не умер. И теперь, когда он вернулся, ему бывало нелегко понять смысл всего этого. Но у него были Мэй, и Нельсон, и Аполлон, на которых можно было опереться, если он заходил в тупик. Да, и Хьюго, конечно. У него всегда был Хьюго.

Руководитель объявился спустя неделю после того, как Уоллес был возвращен к жизни. И с ним в лавке появилась их вторая скорлупка, женщина с гнилыми зубами и пустым взглядом. Уоллес нахмурился, увидев ее, но страшно ему не было.

– Поступай с ней как знаешь, – сказал Руководитель, уселся на стул и принялся за оставшиеся булочки.

– А ты не собираешься помогать нам? – спросил Уоллес.

Руководитель помотал головой:

– С какой стати? Задача успешного руководителя – правильно распределить обязанности. Так что разбирайтесь сами.

Что они и сделали, в основном благодаря Мэй. Она под взглядом Руководителя встала перед скорлупкой и взяла ее за руку. На ее лице стали быстро сменяться самые разные выражения, и если все обстояло так же, как в случае с Камероном, то, знал Уоллес, перед ней проносились картины-вспышки из жизни этой женщины, и ей становилось ясно, что привело бедолагу к теперешнему состоянию. Отпуская руку женщины, она плакала. Хьюго хотел было успокоить ее, но она покачала головой.

– Все в порядке, – слабо проговорила она. – Просто накатилось… столько всего. И все одновременно. – Она вытерла глаза. – Я знаю, как помочь ей. С ней нужно поступить как Уоллес с Камероном. Дело за тобой, Хьюго.

Хьюго выступил вперед, и хотя Уоллес не мог видеть этого, он знал, что он ухватился за крюк в своей груди и, вскрикнув, выдернул его. Воздух в лавке раскалился, а Хьюго быстро вонзил крюк в скорлупку. На ее лице начали проступать естественные краски, и она закашлялась. Потом согнулась пополам, а ее черные зубы стали становиться белыми.

– Чтооооо, – простонала женщина. – Чтооооооо это… такое? Что. Происходит?

– Вы в безопасности, – сказал Хьюго и посмотрел на Уоллеса, который, изогнув бровь, не отрывал взгляда от его груди. Хьюго кивнул, и Уоллес вздохнул с облегчением. В груди Хьюго появился новый крюк, соединяющий его с женщиной. Все получилось. – Я с вами. Можете сказать мне, как вас зовут?

– Адриана, – прошептала она.

Руководитель что-то пробормотал с набитым булочкой ртом.

С тех пор они успели помочь еще дюжине скорлупок. Иногда это делала Мэй. Иногда Уоллес. В иные дни они сами отправлялись на поиски скорлупок, в другие – скорлупки появлялись на дороге, ведущей к чайной лавке, в окружении отпечатков копыт. С некоторыми из скорлупок было труднее, чем с другими. Была среди них скорлупка, остававшаяся таковой на протяжении двухсот лет и не говорящая по-английски. Им удалось помочь ей просто чудом, но Уоллес знал, что работать им теперь будет легче. Что они сделают все возможное для тех, кто появится у них.

Жители города любопытствовали по поводу пополнения в «Переправе Харона». И в самом скором времени поползли слухи об Уоллесе и его отношениях с Хьюго. Многие приходили в лавку, чтобы поглазеть на него. Женщины постарше дружелюбно судачили о них, те, что помоложе, казалось, были разочарованы тем, что Хьюго вышел из игры (равно как и некоторые мужчины, к сложносоставной радости Уоллеса), но довольно быстро новизна этого события притупилась, и Уоллес стал восприниматься всего лишь как еще один местный житель. Ему приветливо махали, завидев на дороге или в магазине, и он всегда махал в ответ.

Уоллес Прайс стал Уоллесом Рейдом. По крайней мере, так следовало из его новых удостоверения личности и карточки социального обеспечения. Мэй попросила не задавать слишком уж много вопросов, когда вручала их ему по возвращении из трехдневной поездки к своей матери, которая, по ее словам, прошла лучше, чем она того ожидала.

– Мамочка разбирается в людях, – скривила губы Мэй. – Это она выбрала для тебя фамилию. Я показала ей парочку твоих фотографий, и она сказала мне, чтобы я сказала тебе, что у тебя будет теперь такая вот фамилия, потому что ты тощ, как рейка, и что тебе нужно получше кушать.

– Я пошлю ей открытку с благодарностями, – отозвался Уоллес, рассеянно проводя пальцем по своему новому имени.

– Правильно. Она от тебя этого ждет.

Дездемона Трипплторн, опять заявившись в чайную лавку, сказала, что хочет своими глазами взглянуть на нового работника «Переправы Харона». Коротышка и Доходяга маячили за ней и пялились на Уоллеса. Дездемона долго изучала его, ерзающего под ее взглядом. Наконец она наморщила лоб. И сказала:

– Мы… мы уже встречались? Клянусь, я вас откуда-то знаю.

– Нет, – возразил Уоллес. – Как такое может быть? Я никогда не бывал в этих краях прежде.

– Наверное, так оно и есть, – медленно проговорила она и покачала головой. – Меня зовут Дездемона Трипплторн. Уверена, вы обо мне слышали. Я ясновидящая…

Мэй кашлянула. И это странным образом прозвучало как чушь собачья.

Дездемона проигнорировала ее.

– …и время от времени прихожу сюда и общаюсь с местными призраками. Понимаю, как это звучит. Но в мире столько всего непознанного.

– Правда? – спросил Уоллес. – А откуда вам это известно?

Она постучала пальцами по голове:

– У меня дар.

Она ушла час спустя, разочарованная тем, что планшетка на доске Уиджа и гусиное перо не сдвинулись ни на миллиметр. Она еще вернется, величественно объявила она. Доходяга и Коротышка торопливо последовали за ней.

Так жизнь и шла, всегда вперед. Хорошие дни, не такие уж хорошие дни, дни, когда Уоллес гадал, сможет ли и дальше выносить постоянное соседство смерти. Это соседство сказывалось и на Хьюго; у него по-прежнему случались панические атаки – хотя теперь значительно реже, – во время которых он дышал с большим трудом, потому что легкие у него сдавливало. Уоллес никогда не пытался вывести его из подобного состояния, а просто сидел рядом с ним на веранде и постукивал, постукивал, постукивал по чему-нибудь, а Аполлон бдел у его ног. Когда Хьюго приходил в себя и его дыхание становилось медленным и глубоким, Уоллес шепотом спрашивал:

– Все в порядке?

– Да, – отвечал Хьюго и брал Уоллеса за руку.

Они имели дело не только со скорлупками. К ним продолжали приходить духи, нуждавшиеся в услугах Хьюго как перевозчика. Часто они бывали сердитыми и агрессивными, горькими и холодными. Некоторые из них оставались на несколько недель: они жаловались и бесновались, твердили, что не желают быть мертвыми, не хотят быть заточенными здесь, что они уйдут и ничто их не остановит, натягивали тросы, связывающие их с Хьюго, и грозились выдернуть из груди крюки, заземляющие их.

Но они ничего такого не делали.

Они оставались.

Они слушали.

Они учились.

И спустя какое-то время понимали. Просто у некоторых из них на это уходило больше времени, чем у других.

Но все это было в порядке вещей.

В результате все они находили свой путь к двери и к тому, что за ней.

Ведь, в конце-то концов, «Переправа Харона» была не чем иным, как перевалочным пунктом.

По крайней мере для мертвых.

Это живые пускают корни глубоко в землю. Чайные кусты, однажды сказал Хьюго Уоллесу, требуют терпения. Нужно много работать и иметь терпение.

Вот почему одним летним утром, когда Нельсон сказал: «Думаю, пора», Уоллес понял, что он имеет в виду.

Но все приличествующие слова застыли у него в горле, когда он увидел, кто стоит перед ним.

Старик, опирающийся на трость, исчез.

Его место занял моложавый мужчина с прямой спиной и сложенными за ней руками. Он смотрел в окно, а трости у него словно никогда и не было. Уоллес тут же узнал его. Этого самого мужчину он видел на многих фотографиях, висящих на стенах чайной лавки и комнаты Хьюго, большинство из которых были черно-белыми или цветными, но сильно выцветшими.

– Нельсон? – прошептал он.

Нельсон оглянулся на него и улыбнулся. Морщин у него не осталось, кожа была гладкой. Глаза поблескивали. Он стал больше, сильнее. Мелкие завитки черных волос на голове торчали в разные стороны, образуя прическу «афро», совсем как у внука. Следы десятилетий, имевшиеся прежде на лице, улетучились, и перед Уоллесом оказался ровесник Хьюго. Как там Нельсон говорил?

Все просто. Мне нравится быть старым.

– Ты выглядел старым, потому что таким тебя помнит Хьюго, – сипло проговорил Уоллес.

– Да, – ответил Нельсон. – И я опять приму облик старика, если потребуется, но думаю, наступило время сделать то, что должно. И знаешь, Уоллес, я хочу этого.

Уоллес вытер выступившие на глазах слезы:

– Ты уверен?

Нельсон отвернулся к окну.

– Да.

* * *

Мэй приготовила им всем, собравшимся в полутемной чайной лавке, чай. Лес вокруг дома купался в лунном свете. Хьюго сидел на стуле, на его коленях лежала бандана (черная с желтыми утятами), он оглядывал чайную лавку со спокойной улыбкой на лице.

Мэй принесла поднос и поставила на столик. Лавку наполнил аромат чая, густой и пьянящий. Хьюго вручил каждому по полной чашке. Он налил чая и в миску Аполлона, и тот принялся яростно лакать его. Уоллес не решался отпить из своей чашки, боясь, что будут сильно дрожать руки.

– Хорошо-то как, – промолвил Хьюго. Он еще ни слова не сказал о новой внешности дедушки. При виде помолодевшего Нельсона он опешил, но быстро пришел в себя. – Нам нужно почаще проводить так время. Только мы, под конец дня. – Он по очереди посмотрел на каждого, и его улыбка погасла, когда он увидел, что Уоллес отчаянно пытается справиться со своим лицом. – В чем дело? Что не так?

Уоллес прочистил горло:

– Ничего. Я…

– Хьюго, – произнес Нельсон, на его верхней губе оставалась тонкая полоска чая. – Мой дорогой Хьюго.

Хьюго взглянул на него.

И сразу все понял.

До ужаса эмпатичен.

Он поставил чашку на стол.

И закрыл глаза.

– Дедушка? – тихо сказал он.

– Пришло мое время, – отозвался Нельсон. – Я прожил долгую жизнь. Хорошую жизнь. Я любил. И меня любили. Я создал многое из ничего. Это место. Эту маленькую чайную лавку. Мою жену, мое сердце. Моих детей. И тебя, Хьюго. Мы с тобой остались вдвоем, и я старался изо всех сил. И боялся, что меня будет недостаточно, что тебе нужно больше, чем я могу тебе дать.

– Это не так, – прохрипел Хьюго. – Мне ничего больше не было нужно.

– Возможно, и нет, – согласился Нельсон. – Но сейчас ты нашел все, что тебе необходимо. Нашел Мэй и Уоллеса, но еще до того как в твоей жизни появились они, ты уверенно шел по предназначенному тебе пути. Ты построил эту жизнь, эту твою удивительную жизнь, своими руками. Ты взял все, что я дал тебе, взял строительные инструменты и сделал их своими. А чего еще можно желать человеку?

– Мне больно. – Хьюго поднял голову и приложил ладонь к груди, к тому месту, где билось сердце.

Мэй всхлипывала, прерывисто дыша в ладони.

– Знаю, – сказал Нельсон. – Но теперь я могу уйти, будучи уверенным, что ты твердо стоишь на ногах. А если наступят дни, когда ты начнешь сомневаться в себе, тебя поддержат. Вот в чем дело, Хьюго. Вот в чем суть.

– Горе, – выдохнул Хьюго. – Это горе. – Аполлон попытался ткнуться носом ему в ладонь, как и полагается служебной собаке, какой он был всю свою жизнь. А потом улегся у ног хозяина.

– Да, – согласился Нельсон. – Мы снова увидимся с тобой. Но это произойдет очень и очень не скоро. Впереди у тебя долгая жизнь, и она будет полна таких красок и такой радости, что у тебя захватит дух. Мне просто хотелось бы… – Он покачал головой.

– Чего? – спросил Хьюго.

– Мне бы хотелось обнять всех вас. В последний раз.

– Мэй.

– Сейчас, босс. – Мэй постучала пальцами по ладони. Воздух завибрировал, и вот уже она что было сил обнимала Нельсона. И он радостно смеялся, хотя по его обращенному вверх лицу текли слезы.

– Да, – проговорил он. – Это хорошо. Это действительно хорошо.

Мэй отстранилась от него. Нельсон улыбнулся.

– Когда? – спросил Хьюго.

– Думаю, на рассвете.

* * *

Пришедшие в «Переправу Харона. Чай и выпечка» на следующее утро удивились тому, что дверь в нее опять заперта, и увидели в окне табличку с извинениями, извещающую, что лавка закрыта утром по случаю особого события. Это не было проблемой. Они придут снова.

Хьюго поднялся на ноги. Всю ночь они провели вместе у камина. Нельсон сидел в кресле, огонь потрескивал. Уоллес, и Мэй, и Аполлон слушали, как два человека рассказывают истории о своей юности, о своей семье.

Но река течет только в одном направлении, как бы сильно мы ни желали иного.

Ночное небо начало светлеть.

Глаза Нельсона были закрыты. Он прошептал:

– Я слышу это. Дверь. Шепот. Песню, которую она поет. Она знает: я готов.

Хьюго взял руку Нельсона и крепко сжал ее.

– Дедушка?

– Да?

– Спасибо тебе.

– За?

– Все.

Нельсон хохотнул:

– Да уж, тебе есть за что меня благодарить.

– Я серьезно.

– Знаю. – Нельсон открыл глаза. – Мне немного страшно, Хьюго. Знаю, я не должен бояться, но все равно страшно. Смешно, правда?

Хьюго медленно покачал головой. Расправил плечи и предстал, кем, собственно, и был – перевозчиком.

– Тебе совершенно нечего бояться. Ты больше не будешь чувствовать боли. Не будешь страдать. На тебя снизойдет мир. Все, что тебе нужно сделать, – это подняться к двери и пройти в нее.

– Ты поможешь мне?

И Хьюго сказал:

– Да. Я тебе помогу. Я буду все время помогать тебе.

Нельсон медленно встал с кресла. Он нетвердо держался на ногах, покачивался из стороны в сторону.

– О, – прошептал он. – Он стал громче.

Хьюго посмотрел на Мэй, и Уоллеса, и Аполлона.

– Вы пойдете с нами?

– Ты уверен? – спросила Мэй.

– Да, – отозвался Хьюго. – Уверен. Дедушка?

– Мне бы очень этого хотелось, – откликнулся Нельсон.

И они пошли за Нельсоном и Хьюго на второй этаж.

На третий.

На четвертый.

Они встали под дверью. Уоллес знал, что именно слышит Нельсон, хотя сам слышать этого уже не мог.

Нельсон повернулся к ним:

– Мэй. Посмотри на меня.

Она посмотрела.

– Ты безусловно обладаешь даром, – сказал ей Нельсон. – Но тобой тебя делает твое большое сердце. Никогда не забывай, откуда ты пришла, но не позволяй этому определять твою жизнь. Ты обосновалась здесь, и я сомневаюсь, что кто-то может быть лучшим Жнецом, чем ты.

– Спасибо, – шепотом поблагодарила Мэй.

– Уоллес, – сказал Нельсон. – Ты был засранцем.

Уоллес поперхнулся.

– Но тебе удалось преодолеть себя и превратиться в мужчину, который сейчас стоит предо мной. В почетного Фримана. Возможно, однажды ты станешь настоящим Фриманом, как и Мэй. Для меня будет честью носить одно имя с тобой.

Уоллес молча кивнул.

– Аполлон, – позвал Нельсон. – Ты…

– Должен пойти с ним, – тихо проговорил Хьюго.

Аполлон, наклонив голову набок, смотрел на Хьюго.

Хьюго сел перед ним на корточки. Аполлон хотел было облизать его лицо, но язык прошел сквозь щеку Хьюго.

– Эй, парень, – обратился к нему Хьюго. – Мне нужно, чтобы ты выслушал меня, о'кей? У меня есть для тебя задание. Сядь.

Аполлон незамедлительно сел.

Хьюго сказал:

– Ты мой лучший друг. Ты сделал для меня почти что больше, чем кто-либо еще. Когда я потерял себя и не мог дышать, ты стал моей опорой. Ты выполнил свою задачу. Напомнил мне, что боль – это нормально, но нельзя давать ей поглотить себя целиком. А теперь я должен сделать то же самое для тебя. Сделай мне одолжение. Присматривай за дедушкой. Не допускай, чтобы он ввязывался в большие неприятности, о'кей? По крайней мере до тех пор, пока я не присоединюсь к вам.

Аполлон прижал уши к голове. Тихонечко заскулив, он безрезультатно попытался ткнуться в колени Хьюго.

– Знаю, – прошептал Хьюго. – Но клянусь тебе, однажды мы с тобой снова побегаем. Я не забуду ни об этом, ни о тебе. Иди, Аполлон. Иди с дедушкой.

Аполлон встал. Он будто в растерянности переводил взгляд с Хьюго на Нельсона. И на какой-то момент Уоллесу показалось, что он проигнорирует приказ Хьюго и останется, где был.

Этого не произошло.

Аполлон залаял на Хьюго, а потом повернулся к Нельсону. Обошел его, обнюхивая ноги, после чего прижался мордой к ладони. Нельсон улыбнулся.

– Ты готов, Аполлон? Думаю, нам с тобой предстоит настоящее приключение. Интересно, что мы увидим?

Аполлон облизал его пальцы.

Хьюго выпрямился. И подошел к дедушке. Уоллес думал, он немного помедлит. Но Хьюго не сделал этого. А поднес руку к груди Нельсона, и когда его пальцы обхватили крюк, который был виден только ему и Нельсону, Нельсон сказал:

– Хьюго?

Хьюго посмотрел на него.

Нельсон сказал:

– Я буду присматривать за тобой, о'кей?

Хьюго широко улыбнулся:

– Кто бы сомневался. – И вытащил крюк. Повернулся и проделал то же самое с Аполлоном, тот коротко взвизгнул.

Хьюго, глубоко вздохнув, поднес руку к дверной ручке. Его пальцы легли на лист, он повернул ручку, дверь открылась.

Из нее хлынули свет и песня о жизни и смерти, подобная симфонии.

– О, – произнес Нельсон тихим от благоговения голосом. – Я никогда… никогда не думал… Этот свет. Эти краски. Думаю… да. Да, я слышу тебя. Я вижу тебя, о боже ты мой, я вижу тебя. – Он неистово рассмеялся, когда его ноги оторвались от пола, с Аполлоном произошло то же самое, чему пес смешно удивился. – Хьюго! – вскричал Нельсон. – Хьюго, оно настоящее. Все это настоящее. Это жизнь. Это жизнь.

Моргающий от ослепляющего света Уоллес увидел очертания Нельсона и Аполлона, поднимающихся вверх. Аполлон вертел головой, высунув язык. Казалось, он улыбается.

А потом они оба пролетели в дверь.

Прежде чем дверь закрылась, Уоллес в последний раз услышал голос Нельсона и счастливый лай Аполлона.

Нельсон сказал:

– Я дома.

Дверь захлопнулась.

Свет погас.

Нельсон и Аполлон ушли.

Тишина, как одеяло, укутала четвертый этаж чайной лавки.

– Как думаете, что он увидел? – наконец спросила Мэй, вытерев слезы на глазах.

Хьюго смотрел на дверь. Лицо у него было мокрым, но он улыбался.

– Не знаю. И разве в этом дело? Мы ничего не узнаем, пока не придет наше время. Дайте мне минутку. Я хочу… Я скоро спущусь.

Уоллес коснулся тыльной стороны его ладони и пошел вслед за Мэй вниз по лестнице. Ему показалось, что Хьюго что-то тихо бормочет, почти что молится.

* * *

Вечером Уоллес обнаружил Хьюго на веранде. Мэй была на кухне, ее ужасная музыка ревела так мощно, что сотрясался костяк дома. Покачав головой, Уоллес закрыл за собой дверь.

Хьюго посмотрел на него:

– Привет.

– Привет, Хьюго, – сказал Уоллес. – Ты в порядке? – Поморщившись, он подошел к стоящему у перил Хьюго. – Глупый вопрос.

– Нет, – возразил Хьюго, кладя голову на плечо Уоллеса. – Я так не считаю. Честно? Не знаю, в порядке ли я. Все это странно. Ты слышал его голос под самый конец?

– Да.

– Он казался…

– Свободным.

Уоллес почувствовал, что Хьюго кивнул, и обнял его за талию.

– Не могу даже представить, какое облегчение он, должно быть, испытал. Я… – Уоллес помолчал. А затем спросил: – Ты сердишься на него?

– Нет. Как я могу? Он долго присматривал за мной и помог стать хорошим человеком. И, кроме того, он знал, что я в надежных руках.

– Правда?

Хьюго рассмеялся:

– Мне так кажется. Тебе неплохо удается…

Уоллес застонал:

– Я серьезно.

Хьюго громко чмокнул Уоллеса в подбородок. Уоллес улыбнулся.

– Да, – прошептал Хьюго. – Я в хороших руках. В самых лучших. И он прав: это не прощание. Мы обязательно увидимся. Все мы. Но пока у нас есть работа, которую мы должны делать. И мы будем делать ее вместе.

– Будем, – согласился Уоллес. – Думаю…

Задняя дверь отворилась.

На веранду выплеснулся свет.

Они обернулись.

В дверях стояла Мэй.

– Хватит ворковать и сачковать. Появилась новая папка.

Хьюго отошел от перил.

– Говори.

Мэй начала пересказывать на память содержимое папки. Хьюго, не перебивая, слушал, как она на одном дыхании отбарабанивает сведения об их новом госте.

Уоллес оглянулся на чайные кусты.

Их листья трепетали на теплом ветерке. Растения были сильными, хорошо укорененными в земле. Хьюго следил за этим.

– Уоллес, – позвал Хьюго от двери. – Ты идешь?

– Да, – ответил Уоллес, отрывая взгляд от кустов. – И кто же наш новый гость?

Он, ни секунды не медля, взял протянутую Хьюго руку. Дверь закрылась за ними. Спустя мгновение свет на веранде погас, и чайный сад купался теперь в одном только лунном свете.

Если бы они оглянулись в этот момент, то уловили бы какое-то движение у леса. Там, в темноте, на фоне деревьев, в благоговении опустив голову, стоял олень. С его рогов свисали цветы. Скоро он отступил обратно в лес, оставляя за собой лепестки.

От автора

Эта книга основана на моих глубоко личных переживаниях, и потому работать над ней было очень трудно. Ее написание потребовало много душевных сил. Подобно психотерапевту я исследовал мою собственную скорбь от потери человека, которого любил сильнее, чем кого-либо прежде. Горе становится причиной катарсиса, хотя мы не всегда замечаем это, будучи погруженными в него. Я не скажу, что эта книга исцелила меня: это было бы неправдой. Но я готов признать, что она вселила в меня пусть слабую и смешанную с горечью, но все-таки надежду, которой раньше не было. Если ты прожил достаточно долго, чтобы научиться любить, ты испытаешь и скорбь. Так уж устроен этот мир.

К созданию книги приложили руку удивительные люди, и я хотел бы поблагодарить их всех.

Во-первых, это Дейдри Найт, мой агент, которая яростно борется за мои книги и верит в них, пожалуй, больше, чем кто-либо еще. Она лучший агент, о котором только может мечтать писатель. Спасибо Дейдри и всей команде Агентства Найт, включая Элейн Спенсер, занимающуюся продажей прав на мои книги в другие страны. Именно благодаря ей «Дом в лазурном море» и «Под шепчущей дверью» переведены на множество языков.

Али Фишер, мой редактор, дала мне лучший в моей жизни совет. В процессе работы над этой книгой она произнесла слово, которое полностью изменило мое восприятие истории Уоллеса: рассредоточься. Вам будет не очень понятно, что это значит, но поверьте мне, в этот момент словно впервые за несколько недель солнце вышло из-за облаков и я смог сделать упор на том, что действительно важно. Эта история так хороша именно благодаря ей. Спасибо, Али. Редактировала книгу также и ассистент редактора Кристин Темпл. Кристин очень помогла в создании образа Руководителя. Этот странный мальчик, который на самом деле не мальчик, появился благодаря ей. Спасибо, Кристин.

Следом стоит упомянуть людей, вычитывавших книгу на предмет того, что способно задеть чьи-либо чувства. Я не хочу приуменьшать ничей вклад в работу над романом, но эти люди, пожалуй, в числе самых важных. Из пяти центральных персонажей – Уоллес, Хьюго, Нельсон, Мэй и Аполлон – четверо являются представителями расовых меньшинств. Мне очень помогли те, кто прочесал текст частым гребнем и сделал крайне ценные замечания. Я бы хотел поблагодарить всю команду Tessera Editorial, а также человека под ником moukies, который очень помог с созданием образа Хьюго.

Сарасея Феннел и Аннелиз Мерц всегда поддерживают и восхваляют меня. Они – лучшие помощницы, о которых только может мечтать автор.

Руководили работой редактор из Tor Деви Пиллаи, президент TDA Фриц Фой, вице-президент и директор по маркетингу Эйлин Лоуренс, исполнительный директор по рекламе Сара Рейди, вице-президент по маркетингу и рекламе Люсилль Реттино и председатель и основатель TDA Том Догерти. Они верят в силу квирных историй, и я благодарен им за возможность сделать жанр фэнтези чуть более голубым.

Бекки Йегер отвечает за маркетинг, ее работа – способствовать тому, чтобы мир узнал о моих книгах. Именно благодаря ей у них столь много читателей. Спасибо, Бекки.

Рейчел Тейлор, координатор по цифровому маркетингу, заправляет страницами Tor в соцсетях, и в результате все видят мои дурацкие твиты о моих книгах. Спасибо, Рейчел.

Что касается работы над созданием собственно книги, необходимо упомянуть выпускающего редактора Мелани Сандерс, менеджера Стивена Баксока, верстальщика Хизер Сондерс и дизайнера обложки Кейти Климович. Благодаря им книга выглядит так хорошо. Кроме того, я хочу поблагодарить Мишель Фойтек, старшего операционного менеджера, которая занималась координацией процесса создания книги.

И обложка. О, эта обложка! Закройте книгу и посмотрите на нее. Видите, какая она охренительная? Это заслуга Red Nose Studios. Крис имеет удивительную способность забраться мне в мозг и воплотить мои фантазии в потрясающий рисунок. Я испытываю непрерывное благоговение перед его талантами. Спасибо, Крис.

Еще я хочу поблагодарить отдел продаж Macmillan за поддержку и упорную работу над тем, чтобы эта книга (и другие мои работы) попала на полки книжных магазинов по всей стране. О таких помощниках любой писатель может только мечтать.

Спасибо Линн и Мие, моим бета-читателям. Они ознакомились с этой историей раньше, чем кто-либо еще, и то, что они не убежали прочь с возмущенными криками, – хороший знак.

Спасибо Barnes & Noble за то, что решили выпустить эксклюзивное издание «Под шепчущей дверью». (Если вы не видели небольшой бонус в издании B&N, рекомендую заценить его.) Спасибо также независимым книготорговцам и библиотекарям по всему миру, благодаря которым мои книги доходят до читателей. Я навеки ваш должник и сделаю все, о чем вы попросите, даже если придется помогать вам спрятать труп.

И наконец, спасибо тебе, читатель. Благодаря тебе я могу заниматься любимым делом. Не могу дождаться, когда ты увидишь мою следующую книгу.

Ти Джей Клун

11 апреля 2021 года

Примечания

1

Утешение (польск.) – прим. переводчика

2

У. Ш е к с п и р. «Ромео и Джульетта». Перевод Б. Пастернака.

3

С поличным (лат.).

Content

Ти Джей Клун
Под шепчущей дверью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

От автора

Примечания