Гуляка и волшебник

Танские новеллы (VII–IX вв.)

Перевод с китайского И. Соколовой и О. Фишман

Составление Л. Эйдлина

Послесловие A. Желоховцева

Комментарии И. Соколовой

Стихи в переводе B. Марковой

Подстрочные переводы стихов В. Таскина

Оформление художника Н. Крылова

Ван Ду

Древнее зеркало

[1]

Жил во времена династии Суй некий Хоу Шэн, уроженец Фэнъиня, муж достоинств необыкновенных. Я, Ван Ду, всегда воздавал ему почести, достойные учителя и наставника.

Незадолго до смерти преподнес он мне старинное зеркало.

— Храните его — и вы избавите людей от многих напастей, — сказал он.

Я принял подарок и дорожил им необычайно. Зеркало это было восьми цуней[2] в поперечнике. Ручка его имела вид лежащего единорога. Вокруг ручки на исподней стороне зеркала были изображены: черепаха, дракон, феникс и тигр, согласно четырем странам света. Ниже их шли кругом восемь триграмм,[3] еще ниже — двенадцать созвездий[4] в образе животных. По самому ободу зеркала вились двадцать четыре знака. Написаны они были как будто почерком ли,[5] начертания их хорошо сохранились, но в книгах таких знаков не сыщешь. Как разъяснил мне Хоу Шэн, они означали двадцать четыре времени года.[6] Стоило подержать зеркало на солнечном свету, как изображения на исподней его стороне проступали совершенно отчетливо. И даже если потом это зеркало помещали в темноту или тень, таинственные знаки не исчезали. Стоило ударить по зеркалу, как раздавался мерный, протяжный звон, и потом не затихал целый день. О, это было удивительное зеркало! Один его вид наводил на мысль о его необыкновенных свойствах, словно оно само говорило о своей сверхъестественной природе.

— Некогда довелось мне услышать, — часто говаривал Хоу Шэн, — что Хуан-ди[7] отлил пятнадцать зеркал, соответственно числу дней от полной луны до новолуния. Первое из них имело в поперечнике один чи[8] и пять цуней, но каждое следующее было меньше на один цунь. Думаю, ваше зеркало — восьмое по счету.

И хотя событие это случилось в глубокой древности и книги о нем молчат, кто бы мог усомниться в словах столь достойного человека, как Хоу Шэн!

Говорят, в стародавние времена некто из рода Янов добыл чудодейственный яшмовый браслет и тем обеспечил процветание многим своим потомкам, а некий Чжан-гун утратил драгоценный меч и тем приблизил свой конец. Вспоминая об этом в наше смутное время, когда сама жизнь часто в тягость, когда полыхают дворцы и не знаешь, где настигнет тебя смертный час, я не устаю сожалеть об утрате бесценного зеркала. Поэтому я собрал воедино и расположил в строгом порядке все то удивительное, что мне известно о нем, дабы и через несколько тысяч лет тот, кому попадет оно в руки, ведал о всех его замечательных свойствах.

Итак, в пятой луне седьмого года «Дае»[9] я, оставив свою должность инспектора, возвратился в Хэдун, где присутствовал при кончине почтенного Хоу. Незадолго до своей смерти он и подарил мне это зеркало.

В шестую луну того же года я на обратном пути в Чанъань[10] добрался до горных склонов Чанлэ, где и заночевал в семействе некоего Чэн Сюна. Незадолго до этого он взял в дом служанку необыкновенной красоты и прелести. Звали ее Ин-у. Вот почему, не успев даже распрячь свою лошадь, я начал поправлять на себе шляпу и туфли. Мне захотелось поглядеть в зеркало, и я вытащил его из дорожного мешка. Но едва Ин-у издали заметила это зеркало, как принялась отбивать земные поклоны, да с такой силой, что в кровь расшибла себе лоб. Она повторяла с отчаянием: «Не жить мне теперь на свете, не жить!»

Я вызвал хозяина, чтобы спросить у него о причинах такого поступка. Вот что он мне сообщил:

— Месяца два назад прибыл ко мне с востока один постоялец с этой вот служанкой. В дороге она занемогла, и гость попросил разрешения оставить ее у меня в доме, пообещав непременно за нею вернуться. Больше он не появлялся. Почему она так ведет себя, право, не знаю.

Я стал подозревать, что служанка эта — нечистый дух, и вытащил зеркало, желая изгнать беса. Но Ин-у взмолилась:

— Пощадите меня, я приму свой истинный облик.

Прикрыв зеркало, я ответил:

— Прежде расскажи о себе, потом уж меняй обличье. В награду я отпущу тебя.

Служанка, отвесив двойной поклон, поведала мне:

— Я лисица, явилась на свет под сосной у храма Владыки горы Хуа[11] тысячу лет назад. Беспрестанно меняя обличье, многих морочила я, и за эти проделки суждена мне была смерть. Но, не дожидаясь, пока Владыка горы до меня доберется, я укрылась в дальних землях между реками Вэй и Ха. Там некто Чэнь Сы-гун, уроженец Сягуя, удочерил меня, жена его, из рода Чжэн, всячески пеклась обо мне и заботилась. Мои приемные родители отдали меня замуж за своего земляка Чай Хуа. Но мы с ним не поладили, и я убежала от него на восток. Едва покинув пределы Ханьчэна, попала я в руки одного бродяги по имени Ли Цао, человека невежественного и жестокого. Он принуждал меня всюду следовать за ним. Мы бродяжничали несколько лет, пока, совсем недавно, не попали сюда, где он вдруг оставил меня. И надо ж мне было нежданно-негаданно наткнуться здесь на Небесное зеркало! Теперь мне уж не скрыть от людей, кто´ я на самом деле.

— Значит, по-настоящему, ты лисица. А скажи-ка, не затем ли ты приняла человеческий облик, чтобы чинить людям зло?[12]

— Человеком я стала, чтобы служить людям, а не вредить, — отвечала она. — Но смена обличья есть нарушение божественного порядка, вот почему меня ожидает смерть.

— Несчастная, как мне спасти тебя? — воскликнул я.

— Не сто´ю я вашей доброты и все же никогда ее не забуду. Но я поймана лучом Небесного зеркала, и нет мне спасения. Слишком долго была я человеком, пришла пора принять прежний облик. Но прошу вас, спрячьте зеркало в шкатулку. Хотелось бы мне выпить немного вина, а там я и умереть готова.

— А ты не убежишь, если я спрячу зеркало в шкатулку? — спросил я.

Ин-у улыбнулась.

— Только что вы говорили мне такие прекрасные слова! Хотели спасти меня. А теперь боитесь, что я убегу, едва спрячете зеркало в шкатулку. Разве могу я отплатить вам черной неблагодарностью? И зачем? От Небесного зеркала нигде не укроешься. Я прошу у судьбы лишь несколько мгновений, чтобы вкусить последнюю радость, оставшуюся мне в этой жизни.

Я тотчас же спрятал зеркало в шкатулку и распорядился подать вина. Затем позвал Сюна с семьей и с соседями, и мы вместе принялись веселиться и пировать. Охмелев от вина, Ин-у оправила на себе платье и начала плясать. При этом она пела:

Блеснуло зерцало древних времен,

И вот мне приходит конец.

А сколько долгих веков на земле

Я в чужом обличье жила!

Сулит мне много радостей жизнь,

Но смерть я охотно приму.

Зачем любить этот бренный мир

И напрасно оттягивать срок?

Кончив петь, она дважды поклонилась и вдруг стала седой, старой лисицей. В следующий миг лисица уже была мертва. Все, кто это видел, так и вскрикнули от изумления.

Помню еще, случилось в первый день четвертой луны восьмого года «Дае» солнечное затмение. Во время затмения я находился в служебном присутствии, вкушая полуденный отдых на одной из террас. Проснулся — и вижу: солнце начало меркнуть. Чиновники сообщили мне, что ожидается полное затмение.

Желая оправить на себе одежду после сна, я достал зеркало и тут заметил, что оно потускнело и больше не отражает света. Очевидно, драгоценное зеркало имело тайную связь с силами света и тьмы Ян и Инь.[13] Иначе отчего бы оно потеряло свой блеск, едва солнце начало гаснуть?

Вдруг сверкнул первый луч, солнце стало светить все ярче и ярче. Едва оно засияло, как к зеркалу тоже вернулся его прежний блеск. Впоследствии я всякий раз замечал, что зеркало тускнеет во время затмения солнца или луны.

В пятнадцатый день восьмой луны того же самого года меня навестил мой друг Сюэ Ся. Он принес с собой бронзовый меч длиной в целых четыре чи. Клинок меча был выкован вместе с рукоятью, которую украшали изображенья феникса и свернувшегося клубком дракона. С одной стороны клинок был покрыт узором в виде языков пламени, а с другой — узором в виде волн. Блеск его слепил глаза. Сразу было видно, что вещь эта непростая.

Подавая мне меч, друг мой сказал:

— Я часто испытывал этот меч и всякий раз убеждался, что в ночь полнолуния при ясной и тихой погоде он так ярко светится, что озаряет все вокруг на расстоянии нескольких чжанов,[14] стоит только внести его в темную комнату. У меня такое чувство, будто, владея им, я владею луной и солнцем. Зная, как вы любите старинные и необычайные вещи — ведь они вам что голодному пища и влага жаждущему, — я решил нынешней ночью испытать этот меч у вас на глазах.

Не могу и рассказать, как я обрадовался. На счастье, погода выдалась тихая и ясная. Закрыв наглухо двери и ставни в доме, так, чтоб ни щелки нигде не осталось, мы оба стали ждать восхода луны. Только вынул я драгоценное зеркало и положил возле себя, как вдруг оно вспыхнуло ярким светом. В комнате стало светло, словно днем. Но меч, лежавший рядом с зеркалом, не излучал никакого сияния.

Сюэ Ся, потрясенный этим, взмолился: «Прошу вас, уберите зеркало прочь в шкатулку». Лишь после того как я выполнил его просьбу, меч наконец засветился, но во много раз слабее, чем прежде.

— Видно, в этом мире и среди вещей, наделенных божественной силой, принято, чтобы одни отступали перед другими, — промолвил со вздохом мой друг, проводя рукой по мечу.

После этого я каждый раз во время полнолуния вынимал в темной комнате зеркало из шкатулки, и оно начинало сиять, озаряя все вокруг ярким светом. Но если в комнату проникали лучи луны, оно не светилось. И это понятно. Разве может зеркало соперничать с луной или солнцем?!

Зимою того же года я был назначен Ответственным управителем Двора редакционной Службы. В обязанности мои входил отбор и представление императору сочинений по истории государства. Тогда-то и родилось во мне желание составить жизнеописание знаменитого Су Чо.[15]

Жил в семье нашей раб лет семидесяти, по имени Бао Шэн. Когда-то он служил в охранных войсках под началом Су Чо, был сведущ в истории и жизнеописаниях, знал толк в каллиграфии и изящной словесности. Увидев как-то мои скромные наброски, он не смог скрыть своей скорби. Я спросил его, почему он опечалился.

— Было время, я часто пользовался милостями высокочтимого Су, и потому, прочитав теперь о реченьях его и деяниях, почувствовал великую скорбь. А знаете, ведь драгоценное зеркало, которое ныне находится в вашем владении, некогда поднесено было досточтимому Су его другом Мяо Цзи-цзы, уроженцем Хэнани. Он очень им дорожил. В год своей кончины досточтимый Су все грустил, Ничто не веселило его, и он как-то сказал почтенному Мяо, часто навещавшему его: «Смерть моя не за горами. В чьи-то руки попадет это зеркало? Вот вздумалось мне нынче погадать о его судьбе на тысячелистнике.[16] К счастью, вы пришли и будете свидетелем этому».

Затем он приказал мне принести охапку стеблей тысячелистника и сам совершил гадание. Закончив его, досточтимый Су сказал: «Лет через десять после того, как я умру, семье моей суждено утерять это зеркало. Я не смог доведаться, куда оно попадет. Но предметы, в которых живет божественное начало, не могут его утаить. Ныне в землях, расположенных между Фэнем и Хэ, нет-нет да и обнаружат свое присутствие чудодейственные драгоценности. Это вполне согласуется с моим гаданьем. Быть может, там, в этих землях, и будет снова найдено пропавшее зеркало?» — «Попадет ли оно в людские руки?» — спросил Мяо Цзи-цзы. Еще раз внимательно посмотрев на стебли тысячелистника, досточтимый Су ответил: «Вначале это зеркало попадет в семью Хоу, затем во владение рода Ванов, но куда оно денется потом, знать мне не дано».

Окончив рассказ, старик прослезился.

Я расспросил родичей досточтимого Су. Они подтвердили, что некогда было в их семье подобное зеркало, но исчезло неизвестно куда. Значит, Бао поведал мне правду. Поэтому, составляя жизнеописание досточтимого Су, я в конце его привел рассказ старика Бао, свидетельствующий о том, что в гадании на тысячелистнике великий ученый не знал себе равных, но хранил это в тайне и гадал лишь для себя.

В первый день первой луны девятого года «Дае» забрел в наш дом, прося подаянья, буддийский монах. Был он родом хусец.[17] Навстречу ему вышел мой младший брат Цзи. Найдя, что он мудр и учен, не в пример другим монахам, брат пригласил его в дом, предложил угощение и долго беседовал с ним. Между прочим монах сказал:

— В вашем семействе, чьи добродетели подобны благоуханью сандала, мне кажется, есть драгоценное зеркало, не имеющее себе равных в мире. Нельзя ли взглянуть на него?

— Как вы догадались о том, учитель? — спросил мой брат.

— Ваш покорный слуга сведущ в сокровенных искусствах и хорошо различает необычные явления. Над крышей вашего благоуханного дома иногда целыми днями стоит лазоревое сиянье. Когда светит луна, сияние это становится багрово-красным. Зеркало ваше излучает божественный эфир «ци». Ваш покорный слуга наблюдает это чудо вот уже два года. Выбрав благоприятный день, я пришел в надежде увидеть драгоценное зеркало.

Брат мой Цзи вынул зеркало из шкатулки. Монах упал на колени и благоговейно взял его в руки, просияв от счастья. Вот что поведал он моему брату:

— Зеркало это обладает сверхъестественными свойствами, многие из которых сокрыты от взора. Если покрыть зеркало амальгамой, а затем снять ее жемчужною пудрой и держать зеркало так, чтоб на него попадали солнечные лучи, то отраженный им луч проникает сквозь стены. Есть средство, сообщающее зеркалу способность делать внутренние органы человека видимыми для глаза. Так можно обнаружить в них смертельный недуг, неизлечимый обычными способами. Если нагреть зеркало в парах расплавленного золота, омыть нефритовой водой и вновь покрыть амальгамой, а затем снять с зеркала амальгаму жемчужною пудрой и поместить его тут же в известь, то оно приобретет способность излечивать любой недуг.

Монах оставил нам амальгаму, нефритовую воду и прочие необходимые средства. Мы последовали его указаниям, и все получилось именно так, как он сказал. Но с тех пор мы больше ни разу не видели этого монаха.

Осенью того же самого года я получил должность управителя Жуйчэна. Прямо перед моей резиденцией росло огромное дерево жужуб. Было оно нескольких чжанов в обхвате, и никто не знал, сколько ему сотен лет. Все прежние управители, вступая в должность, приносили этому дереву жертвы. Стоило только кому-нибудь не принести жертву в положенный срок, как на весь тот край обрушивались неслыханные беды и несчастья.

Я всегда полагал, что оборотней создают сами люди, и наотрез отказался от позорного жертвоприношения. Но уездные чины земно просили меня о нем. Что было делать? Я уступил, хотя втайне был уверен, что дерево служит прибежищем какому-то чудищу. Люди бессильны его уничтожить, и оно бесчинствует, не встречая отпора. Однажды вечером я тайком повесил зеркало на ветку жужуба.

Наступила вторая стража.[18] И вдруг возле самой моей резиденции послышались звуки чудовищной силы, похожие на громовые раскаты. Они сливались в непрерывный гул. Я встал посмотреть, в чем дело. Жужуб был погружен в глубокий мрак, вокруг бушевали ветер и дождь, и лишь вспышки молний освещали то вершину, то корни дерева. На рассвете нашли под ним большую змею. Была она фиолетовая, с красным хвостом, голова зеленая, а на лбу белые рожки и княжеский знак. Мертвую змею покрывало множество ран.

Я снял зеркало с дерева и приказал убрать змею и сжечь за городскими воротами. Жужуб срубили. Ствол его оказался полым, а внизу под ним таилась в земле большая змеиная нора. Нору засыпали, и с тех пор зловещие и необычайные происшествия навсегда прекратились.

Зимою того же года к моим обязанностям управителя Жуйчэна прибавились полномочия инспектора Двора по общим делам.[19] Я получил указ открыть государственные зернохранилища в провинции Хэбэй[20] и выдать из них зерно для восточных земель уезда Шэнь. В Поднебесной тогда разразился великий голод. Начался мор. Особенно сильно он свирепствовал в уездах Шэнь и Пу. У одного моего подчиненного, мелкого чиновника по имени Чжан Лун-цзюй, уроженца Хэбэя, разом заболело в семье несколько десятков человек. Я пожалел его и дал ему на время драгоценное зеркало.

Ночью по моему приказу он навел лучи зеркала на больных. Они вскочили все, как один, будто поднятые по тревоге. Позже они рассказали:

— Мы увидели, как Лун-цзюй приблизился к нам с луной в руках. Когда лучи ее падали на нас, холод пронизывал нас до костей.

В скором времени жар у больных спал, и к вечеру всем стало лучше. Тогда, желая помочь народу, я приказал, чтобы драгоценное зеркало вносили в дома больных жителей.

Я полагал, что зеркалу от того никакого ущерба не будет, а страдания многих тем облегчатся.

Но в ту же ночь из шкатулки, в которой хранилось зеркало, донесся печальный звон. Далеко вокруг разнеслись его звуки и долго не утихали. Я немало подивился этому.

На другое утро явился ко мне Лун-цзюй и сказал:

— Нынче ночью привиделось мне во сне удивительное существо в пурпурной шапке и лиловых одеждах. У него была голова дракона и туловище змеи. «Я дух зеркала, имя мое — Цзы-чжэнь, — поведал он мне. — Не так давно я сделал добро твоей семье, вот почему я пришел к тебе с поручением. Скажи от меня досточтимому Вану, что нынешний мор ниспослан людям самим Небом в наказанье за их грехи. Зачем же он заставляет меня спасать больных против воли Неба? Не пройдет и месяца, как болезнь сама собой потеряет силу. Пусть же он меня зря не утруждает».

Поистине это было происшествие необычное и сверхъестественное, и я поторопился записать его. Наступил следующий месяц, и больные в самом деле пошли на поправку.

В десятом году «Дае» Цзи, мой младший брат, оставив должность помощника управителя Люхэ, вернулся домой, но вскоре собрался в дальнее странствие. Он решил посетить многие достопримечательные места. Я попытался отговорить его:

— Стране грозит смутное время, дороги кишат разбойниками. К чему надумал ты ехать? У нас с тобой в жилах течет единая кровь, никогда прежде мы не уезжали так далеко друг от друга. Своим путешествием ты искушаешь судьбу. Вспомни, ведь и Шан Цзы-пин[21] некогда думал, что посетит пять священных гор и возвратится домой, а вот исчез, и никто не знает куда. Твое путешествие по святым местам в подражание совершенномудрым древности может навеки разлучить нас. Это для меня большое горе.

И я заплакал.

— Решение мое неизменно, и ничто меня не удержит, — ответил Цзи. — Со мной может случиться лишь то, что суждено мне судьбой. Разве не сказано у Конфуция:[22] «Муж да не насилует своей воли»? Сто лет живет на свете иной человек, и много за этот долгий срок совершит он ошибок, и много выпадет на его долю бед, но только одни совершенномудрые живут, как то и следует человеку, поступают всегда лишь согласно своим желаньям, радуясь, когда проникают они в истину, огорчаясь, когда недостает у них воли.

Мне нечего было ответить, и брат мой стал собираться в дорогу.

— Перед разлукой есть у меня к вам просьба, — сказал он мне. — Ваше волшебное зеркало — вещь неземная. Опасности и неожиданности на каждом шагу подстерегают меня в пути. Я хотел бы взять его с собой в дорогу.

— Разве я что-нибудь пожалею для тебя? — ответил я и вручил ему зеркало.

Вскоре Цзи уехал, не сказав мне куда. Лишь в шестой луне тринадцатого года «Дае» прибыл он обратно в Чанъань и возвратил мне зеркало с такими словами:

— Поистине это бесценное зеркало! Простившись с вами, я направился прежде всего к Сунским горам, чтобы взойти на вершину горы Малой пещеры — Шаоши.[23] Поднявшись по каменным ступеням, присел я отдохнуть у Нефритового алтаря. Пока я спускался вниз с горы, солнце закатилось, и ночь застигла меня в диком ущелье.

Неподалеку увидел я каменную сторожку, где могло бы поместиться трое, а то и пятеро, и решил в ней переночевать. Ночь выдалась лунная. Неожиданно после второй стражи появились откуда-то два человека. Один — сухопарый, со светлыми усами и бровями, похож был на хусца. Другой — карлик, с седыми усами и густыми бровями, был широк лицом и смуглокож. Они величали друг друга высокочтимым Шанем и почтенным Мао. При виде меня оба разом спросили: «Что за человек прячется здесь?» — «Искатель необычайного, странствующий в неведомом», — ответил я. Они уселись. Мы долго беседовали, но чем дальше, тем странней, тем непонятней становились их речи.

Заподозрив, что дело нечисто, я незаметно сунул руку за спину, открыл шкатулку и вытащил зеркало. Едва блеснули его лучи, как оба мои собеседника утратили дар речи и повалились ничком.

Карлик оборотился вдруг черепахой, а второй, тот, что был похож лицом на хусца, стал обезьяной. Я повесил зеркало на дерево. На рассвете оба животных издохли. У черепахи от старости кожа была с зеленоватым отливом, а у обезьяны шерсть стала совсем белой.

Затем я побывал на Совок-горе,[24] переправился через реку Ин и, проезжая через уезд Тайхэ, посетил Нефритовый колодец. По соседству с колодцем есть пруд, вода в нем густого зеленого цвета. Я расспросил о нем дровосека.

— Это священный источник, — ответил он мне. — Окрестные жители в год восемь раз приносят ему жертвы, моля о ниспосланье счастья и удачи. Но стоит допустить малейшую оплошность в обряде, как из воды поднимается черная туча и сильный град разрушает каналы и плотины.

Я вынул зеркало и направил лучи его на пруд. Вода в пруду заклокотала и забурлила, ударил гром, такой страшный, что казалось, раскололась земля. Вдруг вся вода до единой капли выплеснулась на берег. Волны покрыли все вокруг на расстоянии двухсот с лишним шагов. Обнажилось покрытое густым илом дно пруда. Там беспомощно металась какая-то рыба, длиной более чжана, толщиною с большую руку. Голова у нее была красная, на лбу белое пятно, тело в зеленую с желтым полоску, покрытое слизью, без единой чешуи. Рыба эта походила на змею, но у нее был драконий рог и острые челюсти, как у осетра. Она билась и дергалась, испуская странное сиянье, но завязла в иле и не могла уплыть. Я сразу же догадался, что это водяная змея. Без воды ей конец. Я заколол ее и изжарил. Она оказалась необыкновенно жирной и вкусной, и мяса ее с избытком хватило на несколько дней.

Затем я покинул пределы Сунского уезда, плывя по реке Бянь. На берегу этой реки стоял постоялый двор. У хозяина его, Чжан Ци, была дочь, страдавшая тяжелым недугом. Едва наступала ночь, она кричала от боли. Жалобные вопли девушки терзали душу. Я спросил, давно ли на нее напала болезнь. Оказалось, она уже с год хворает. Днем тиха и спокойна, а ночью надрывается от крика.

Я остался у них в доме еще на одну ночь. Заслышав крик девушки, я тотчас достал свое зеркало и направил его на больную. «Парня в шапке убили!» — закричала она. Смотрят, у подножья постели лежит огромный дохлый петух. Это был старый петух хозяина, лет семи-восьми.

Направляясь в земли, лежащие к югу от Янцзы, совершал я переправу через эту реку возле Гуанлина, как вдруг над водой сгустились темные тучи. Черный вихрь вздыбил волны. Лодочник мой помертвел от страха. Каждый миг лодка грозила опрокинуться и затонуть. Я поспешно вынул зеркало и осветил им реку на несколько шагов вокруг. Луч зеркала проник до самого дна. Ветер стих, высокие валы улеглись, и через мгновенье мы были уже в спокойной гавани.

Позже я посетил перевал «Пьянящего Аромата» на горе Дарительнице.[25] Там взбирался я на отвесные кручи, проникал в глубины пещер. Не раз встречались мне стаи хищных птиц, с громкими злобными криками кружили они надо мной. Медведи много раз преграждали мне путь. Но стоило мне направить на них свое зеркало, как в страхе разлетались птицы и разбегались звери.

Я переправлялся через реку Чжэцзян в благоприятное время года, но вдруг налетела буря, начался прилив с моря. Грохот бушующих валов разносился на сотни ли.

— Волны уже настигают нас, к южному берегу не пристать. Пойдем мы рыбам на корм, ежели не повернем назад! — крикнул в испуге мой лодочник.

Я вынул зеркало и направил его на воду. Взвихренные волны, не добежав до нас, вдруг застыли, будто облака на краю неба. Вода в реке расступилась в обе стороны шагов на пятьдесят, начала опадать и понемногу светлеть. Перед нами открылся широкий проход в волнах. Черепахи и крокодилы бросились врассыпную. Мы поставили парус и быстро поплыли в южную гавань. Достигнув берега, увидели мы, как вновь выросли громады-валы высотой в десять чжанов, как, бурля и клокоча, понеслись они вперед, и там, где только что спокойно плыла наша лодка, закипел яростный водоворот.

Потом посетил я гору Небесная башня,[26] где поднимался на все неприступные кручи и проник в самые глубокие тайники пещер. Подвесив зеркало к поясу, я даже ночью по боялся бродить один по горным ущельям. Лучи его освещали на сто шагов вокруг так ярко, что любая былинка была видна. Испуганные птицы стаями подымались в воздух и с тревожными криками носились надо мной.

На обратном пути я побывал на горе Гуйцзи, где встретил некоего Чжан Ши-луаня, человека необычайного. Мне, по счастью, удалось собрать его труды «О чжоуских стелах» в девяти главах и «Храм света» в шести частях.

А когда плыл я по реке Юйчжан, довелось мне побеседовать с прославленным Сюй Цзан-би, даосом. О нем говорят, что он седьмой потомок Цзин Яна и владеет искусством с помощью заговора стоять на остриях ножен и ходить по раскаленным углям. Как-то раз зашла у нас речь о бесах и других необычайных существах. Он рассказал мне, что в семье Ли Цзин-шэня, смотрителя зернохранилищ в уезде Фэньчэн, три дочери страдают от бесовского наваждения, только люди о том не ведают. Он было взялся лечить их, да без успеха.

Наш земляк Чжао Дань, человек великих способностей, занимал как раз в это время должность судебного пристава в Фэньчэнском уезде. Узнав, что я буду проездом в этих местах, он приказал одному из своих слуг встретить меня и подыскать мне удобное жилье. «Я бы желал остановиться в семье Ли Цзин-шэня», — сказал я слуге. Чжао Дань приказал Цзин-шэню приютить меня, и тот встретил меня очень радушно. Скоро у нас зашел разговор о том, какая беда у него в доме.

— Все три мои дочери, — рассказал мне Цзин-шэнь, — живут вместе в боковом флигельке. Каждый вечер понацепят они на себя украшения, разоденутся в самые нарядные платья, и лишь только стемнеет, сразу к себе. Загасят свечи. А прислушаюсь — в спальне смех и веселые речи. Уймутся лишь на рассвете, еле-еле добудишься их. Сохнут прямо на глазах, а к еде и не притронутся. Не лезет им кусок в глотку. Надумал я было строго-настрого запретить им наряжаться без толку, да где там! Грозят удавиться или в колодец броситься. Просто не знаю, что и делать.

— Покажите мне их флигелек, — попросил я Цзин-шэня.

В восточной стене флигелька имелось решетчатое окно. Опасаясь, как бы девушки не заперли ненароком дверь, так что трудно будет ее открыть, я заранее, еще днем, выломал в переплете окна четыре перемычки, заменив их простыми палочками.

Только начало вечереть, как пришел ко мне Цзин-шэнь и говорит: «Принарядились и уже пошли к себе в комнату».

Первая стража еще не кончилась, когда я подошел к окну и прислушался. До меня донеслись разговоры и смех. Я вышиб в окне перемычки из палочек и, просунув внутрь зеркало, осветил им комнату. «Моего мужа убили!» — в три голоса закричали сестры. Я ничего не увидел в темноте и оставил зеркало висеть на окне до самого утра.

Когда рассвело, все увидели, что возле дырки в стене лежит огромная дохлая крыса размером в целый чжан, четыре цуня. Была она совсем голая, без единого волоска на теле. А рядом с ней валяется старая мышь, такая жирная, что потянула бы, пожалуй, цзиней[27] на пять, и тоже без единого волоска. Лежала там и мертвая ящерица величиной с ладонь, чешуя отливает всеми цветами радуги, на голове двое рожек, хвост более пяти цуней длиной, а кончик хвоста белый-белый.

С этого дня девушки пошли на поправку.

Позже в поисках истинной мудрости забрел я на гору Шалаш,[28] где бродил несколько месяцев, отдыхая под вековыми деревьями, ночуя в зарослях пахучих трав. Не раз случалось мне встречать на своем пути тигров и леопардов, находить свежий след шакала и волка, но стоило только блеснуть моему зеркалу, как звери обращались в бегство. Почтенный отшельник Су Бин, муж редких познаний, постигший премудрость «Ицзина»[29] и потому прозревший сокрытое и грядущее, заметил мне как-то:

— Священные вещи лишь на короткое время попадают в людские руки. Смуты и смерть завладели миром, человек бессилен перед ними. Поспешите вернуться в родные места, пока при вас чудодейственное зеркало, и вам не страшны любые преграды.

Вняв его разумным советам, я двинулся на север в обратный путь. Путешествуя по Хэбэю, я как-то раз увидел во сне свое зеркало.

— Я всегда благоволило к вашему достойному брату, и так как недалеко то время, когда покину я мир людей и отправлюсь в далекое странствие, я хотело бы проститься с ним. Прошу вас, поскорее возвращайтесь в Чанъань.

Во сне я обещал ему это. Наутро, припомнив мое сновидение, я впал в отчаянье, близкое к страху, и поспешил на запад по Цзинской дороге. Я не нарушил данного мною слова — и вот я у вас. Боюсь, однако, это чудесное зеркало недолго пробудет в вашем доме.

Спустя несколько месяцев брат мой Цзи возвратился в Хэдун.

Пятнадцатого числа седьмой луны в тринадцатый год «Дае» из шкатулки донесся печальный звон. Он словно бы шел издалека, но все приближался и нарастал, уподобившись реву дракона и тигриному рыку. Так продолжалось довольно долго, потом все затихло. Я тут же открыл шкатулку, желая взглянуть на зеркало. Оно исчезло.

Шэнь Цзи-цзи

Волшебное изголовье

[30]

В седьмом году «Кайюань»[31] был среди даосских монахов некий старец Люй, постигший тайны бессмертия. Как-то раз направился он в город Ханьдань и по дороге остановился на одном постоялом дворе.

Сняв шапку и распустив пояс,[32] сидел он, облокотившись на свой мешок, как вдруг приметил среди постояльцев одного юношу. Это был некий Лу. Он был одет в куртку из грубой шерсти, но приехал на статном вороном жеребце. Лу спешил в поле, да заглянул по дороге на постоялый двор. Усевшись на одну циновку со старцем, юноша принялся болтать и шутить с самым беспечным видом. Но, взглянув ненароком на свою перепачканную землею простую куртку, Лу вдруг сказал с глубоким вздохом:

— Тяжко сознавать, что рожден ты на великое дело, а не нашел себе в жизни достойного места!

— Я-то подумал: вот счастливец, он и здоров и молод. И вдруг слышу, вы не довольны, ропщете на свою судьбу… С чего бы это? — усмехнулся старец.

— Что ж, по-вашему, мне выпала счастливая судьба? — спросил юноша. — Разве для этого я рожден?

— Значит, вы думаете, что достойны лучшей доли? Какой же, позвольте полюбопытствовать?

— Великий муж является в этот мир, чтобы замечательными делами прославить свое имя. Он становится полководцем, затем первым министром, пьет из священных сосудов, услаждает слух изысканной музыкой. Возвеличить свой род, обогатить свое семейство — вот что считаю я счастливым уделом. Молодые годы провел я в ученье, углубил свои знания в странствиях. Я все думал: наступит время, выдержу экзамен и облачусь в одежды чиновника. И что же? Я в расцвете сил, достиг совершенного возраста, а все копаюсь в земле, ну разве не обидно это? — сетовал юноша.

Едва он закончил, как глаза его стали слипаться и на него напал неодолимый сон. В эту минуту хозяин поставил варить горшок с просом. Старец вытащил из мешка изголовье и, протянув его юноше, сказал:

— Прилягте на мое изголовье, и мечты ваши о счастливой судьбе сбудутся непременно.

Изголовье было из зеленого фарфора с отверстиями по бокам.[33] Только юноша собрался прилечь, как вдруг увидел, что отверстия начали медленно расширяться и озарились светом. Юноша встал, вошел внутрь изголовья и оказался возле своего дома.

Через несколько месяцев он взял жену из рода Цуй, что из Цинхэ. Девушка была очень красива. Вскоре Лу начал богатеть.[34] Одежды его и лошади день ото дня становились роскошнее. Юноше больше не приходилось сетовать на свою злосчастную судьбу.

На следующий год Лу сдал экзамены на степень цзиньши[35] и был занесен в табель о рангах.

Вскоре он сменил свое грубое платье на облачение секретаря — редактора государственных бумаг.[36] Но потом согласно императорскому рескрипту был назначен инспектором Двора по иностранным делам, а позже — историографом, ведущим запись всех деяний императора. Одновременно ему было поручено редактирование императорских рескриптов и манифестов.

Через три года его перевели из Тунчжоу на должность правителя области Шэнь. Лу всегда любил землю. Он приказал прорыть в западной части Шэнь оросительный канал в восемьдесят ли[37] длиной, чтобы воды на полях было в достатке. Канал этот принес местным жителям благоденствие. Они поставили камень, на котором увековечили заслуги Лу. Затем он был военным наместником в Бяньчжоу, имперским посланником в Хэнани[38] и наконец стал правителем столичного округа.

В этом самом году император предпринял военный поход против народов жун и ди,[39] желая приобщить их к славе и величию своей империи. Пользуясь случаем, туфаньские полководцы Симоло, Чжулун и Манбучжи захватили крепость Гуа.[40] Вскоре затем был убит военный наместник Ван Цзюнь-хуань.[41] События эти привели к большой смуте в крае, что лежит между реками Хуанхэ и Хуаншуй. Император, вспомнив о талантах Лу, как полководца, освободил его от обязанностей инспектора Двора по общим вопросам и помощника начальника Большой Императорской Канцелярии и назначил военным наместником Западного края. Лу нанес врагам страшное поражение, срубил семь тысяч голов, очистил от врага огромный край[42] величиной в девять сотен ли и возвел там три больших крепости, чем защитил эти земли от будущих набегов. Жители пограничных селений установили на вершине горы в Цзюйяне каменную плиту, увековечившую эти деяния.

По возвращении ко двору он за доблесть свою был пожалован императорской грамотой. Благосклонность к нему императора достигла зенита. Ему оказывали неслыханный почет. Он был назначен помощником начальника Палаты Служебных чинов, затем получил место в Казначейской Палате и одновременно пост инспектора и советника по общим вопросам. Он прочно завоевал славу честного и достойного человека, это все признавали. Но могущество Лу возбудило зависть первого министра. Лу очернили посредством темных сплетен и наветов, и вскоре он был переведен в Дуань-чжоу правителем области.

Однако через три года он вновь был вызван ко двору и назначен Верховным советником при императоре. Не успел он опомниться, как к нему перешли все дела Главного Секретариата Империи и Большой Императорской Канцелярии. Десять с лишним лет вершил Лу государственные дела наравне с начальником Главного Секретариата Империи Сяо, начальником Большой Императорской Канцелярии Сун Пэем и советником Гуан Тином. Он получил право высказывать свое суждение относительно тайных приказов самого наследника трона и по три раза в день входил в покои к императору. За свои успешные советы и великие услуги прозван он был «Мудрым».

Однако завистливые сослуживцы Лу, желая его падения, возвели на него напраслину: будто стакнулся он с одним из начальников пограничных войск и замыслил черную измену. Император повелел заточить Лу в тюрьму. Чиновники в сопровождении воинов уже были у ворот его дома, готовые взять его под стражу. Лу, потрясенный столь страшной неожиданностью, в смятенье и страхе обратился к жене и детям:

— У нашей семьи в Шаньдуне было пять цинов[43] прекрасной земли. Можно было жить припеваючи. Нам не грозили ни голод, ни лютая стужа. Что за нелегкая погнала меня на службу? Вот к чему это все привело! Как желал бы я оказаться сейчас в короткой куртке из грубой шерсти и беспечно скакать на своем вороном жеребце по Ханьданьской дороге. Увы, это теперь невозможно!

Выхватив меч, он хотел заколоть себя, да жена удержала. Так он избежал погибели, но все его сторонники были преданы смерти, сам же он уцелел лишь благодаря заступничеству одного из евнухов: смертную казнь заменили высылкой в Хуаньчжоу.

Прошло несколько лет. Император, убедившись, что Лу невиновен, возвратил его ко двору, в должности начальника Главного Секретариата Империи, пожаловал ему титул яньского князя и удостоил множества неслыханных милостей.

Лу снова возвысился. У него было пятеро сыновей: Цзянь, Чуань, Вэй, Ти и Цзи, все не лишенные талантов. Цзянь получил степень цзиньши и был назначен помощником секретаря Аттестационного ведомства. Чуань получил пост инспектора Двора по общим вопросам. Вэй определен был помощником при Дворе Императорских Жертвоприношений, а Ти получил должность судебного пристава с годовым доходом в десять тысяч монет. Цзи, самый талантливый из всех, уже в двадцать восемь лет стал левым советником императора. Все сыновья переженились на девушках из самых знатных домов Поднебесной. В семье Лу родилось более десяти внучат.

Еще дважды по разным наветам ссылали его на пустынные окраины, и каждый раз ему снова удавалось возвыситься. Ссылка сменялась возвышением, возвышенье — падением. За пятьдесят с лишним лет он много раз возносился на вершину могущества и снова падал в бездну немилости.

От природы расточительный и невоздержанный, любил он праздность и наслаждения. Женские покои его дворца были полны певиц и наложниц удивительной красоты. Ему беспрестанно подносили в дар то тучные земли, то великолепную усадьбу, то красавиц, то знаменитых жеребцов, — всего и не счесть.

Но вот наконец Лу стал дряхлеть, недуги одолели его. Несколько раз обращался он с просьбой отпустить его на покой, но всякий раз получал отказ. Когда же Лу заболел, придворные, обгоняя друг друга, спешили к нему справиться о его здоровье. Его врачевали знаменитые лекари. Кто только не побывал у него! Чувствуя приближенье конца, Лу подал прошение императору:

«Ваш покорный слуга ведет свой род из Шаньдуна. Усладой его были сады и поля. Мудрой судьбой послан я был на службу, где удостоился высших наград. Был я взыскан государевой милостью и достиг высоких постов. Вы удаляли меня от Двора лишь затем, чтобы сделать наместником, возвращали помощником Вашим. В перемещениях сих, среди трудов и дел, незаметно шло время, бежали годы. К прискорбию моему, я обманул Высочайшее Ваше доверие, не поднявшись на вершину государственной мудрости, я навлек Высочайшее недовольство, чем Вас и огорчил и озаботил. Дни шли за днями, неприметно подкралась старость. Мне уже за восемьдесят, а в такие годы у человека лишь три заботы: тяга к покою, страдания и болезни да ожидание близкой смерти. Сожалею, что более не в силах быть Вам полезен. Надеюсь в Вашем Высочайшем ответе найти радость и утешенье, посему не смею долее незаслуженно пользоваться Вашей неисчерпаемой милостью и прошу не числить меня с этих пор среди Ваших мудрых помощников. Не умея выразить Вам свою преданность и любовь, нижайше прошу Вас принять мою смиренную благодарность».

Ответ императора гласил:

«Ваши высокие добродетели сделали вас Нашим ближайшим помощником. Вы покидали Наш Двор только затем, чтоб оградить Нас от врагов, возвращались к Нам, неся с собой мир и процветание. Сорок лет царят в империи Нашей покой и благоденствие, поистине вы — опора Нашего государства. Ваша болезнь что корь у ребенка: дня не пройдет, как вы уж поправитесь. К чему огорчать себя опасеньями, что недуги ваши навечно? Нами отдан приказ верховному полководцу Гао Ли-ши[44] срочно скакать к вам и ждать там известий о вашем здоровье. Выздоравливайте, берегите себя. Без сомнения, болезнь ваша скоро пройдет».

В тот же вечер Лу умер.

…Лу потянулся и пробудился от сна. Видит: он все на том же постоялом дворе, рядом сидит старец Люй, хозяин все так же на пару варит просо. Юноша присел на корточки и удивленно воскликнул:

— Неужели то был лишь сон?

— Таковы мечты человека о славе, — ответил юноше старец.

Долго сидел Лу, смущенный и разочарованный, но наконец с благодарностью молвил:

— Только теперь начинаю я постигать пути славы и позора, превратности нищеты и богатства, круговорот потерь и удач, суетность наших земных желаний, всего, к чему я так страстно стремился. Благодарю вас за мудрый урок.

Дважды склонившись в земном поклоне, юноша удалился.

Женщина-оборотень

[45]

Некто Инь происходил из знатного рода Вэй. Девятый ребенок в семье, он приходился синьаньскому князю Вэю внуком по женской линии. В молодости был он повесой и бездельником, каких мало, и пристрастился к кутежам и попойкам.

Муж его двоюродной сестры носил фамилию Чжэн, имени его не припомню. С детских лет упражнялся он в ратных искусствах и тоже любил вино и красавиц. Человек бедный и одинокий, Чжэн поселился в семействе своей жены. Тут-то он подружился с Инем и стал его постоянным спутником. Вместе обошли они все увеселительные заведения.

Как-то летом в шестую луну девятого года «Тяньбао»[46] ехали они по одной из главных улиц Чанъани, направляясь на пирушку в квартал Синчан. Друзья добрались уже до южной части квартала Сюаньпин, когда Чжэн под каким-то предлогом вдруг попросил у своего друга разрешенья покинуть его, обещая встретиться с ним на пирушке. Инь поехал на белоснежном коне дальше на восток, а Чжэн погнал своего осла на юг. Въехав в северные ворота квартала Шэнпин, он нагнал троих женщин, шедших по улице. Одна из них, в белом платье, была замечательно красива. Чжэн не мог отвести от нее глаз. Он стал настегивать своего осла, то заезжая вперед, то опять отставая. В душе он горел желанием заговорить с ней, но смелости не хватало. Красавица в белом время от времени бросала на него ободряющие взгляды.

— Вот тебе раз, такая красавица и вдруг идет пешком! — наконец сказал он, заигрывая с ней.

— А что же еще прикажете делать? Ведь тот, кто едет верхом, не предлагает мне своих услуг, — с улыбкой ответила красавица в белом.

— Мой жалкий осел недостоин носить такую красавицу, и все же позвольте вам его предложить. Сам же я буду счастлив, если мне позволено будет идти следом.

И Чжэн торопливо слез с осла.

Женщины со смехом переглянулись. Спутницы красавицы подшучивали над ней и молодым человеком.

Скоро оба стали непринужденно беседовать, как старые знакомые. Чжэн пошел за женщинами на восток. Когда они достигли парка Веселых прогулок, совсем стемнело. Вдруг Чжэн увидел городскую усадьбу, обнесенную глинобитной стеной с широкими воротами, куда свободно мог въехать экипаж. Строения во дворе изумляли своим богатством.

Перед тем как войти в ворота, красавица в белом бросила на Чжэна внимательный взгляд и сказала:

— Прошу вас подождать немного, — затем исчезла в глубине двора.

Одна из ее спутниц-рабынь задержалась у ворот и полюбопытствовала, как зовут юношу. Чжэн ответил и, в свою очередь, спросил, как зовут ее хозяйку.

— Фамилия моей хозяйки Жэнь. А по старшинству она — двадцатая в семье, — пояснила служанка.

Тут его пригласили войти. Едва Чжэн успел привязать осла у ворот и положить на седло свою шапку, как увидел, что навстречу ему идет женщина лет тридцати с небольшим. Это была тетушка красавицы Жэнь. Она проводила гостя в дом.

Зажгли свечи и накрыли на стол. Чжэн с тетушкой уже осушили не один кубок вина, когда наконец появилась Жэнь, красиво убранная, в нарядном платье. Все трое вволю пили и веселились без удержу.

Было уже за полночь, когда Чжэн уединился с красавицей в спальне. Ее ласки и милые ухищрения, очарование ее голоса, смеха, движений — все это было так не похоже на то, к чему он привык. Перед самым рассветом Жэнь сказала:

— Скоро утро, вы должны уйти. Мои братья весьма известны в школах Цзяофана,[47] они служат в южном приказе и покидают дом на заре. Беда, если они заметят вас.

Чжэн условился с ней о новом свидании и ушел. Дойдя до ворот квартала, он увидел, что они еще не открыты. Неподалеку была пекарня некоего хусца, в ней горел свет и полыхала печь. Чжэн уселся под навесом лавки, разговорился с хозяином, коротая время до той минуты, пока звуки барабана не возвестят, что наступило утро.

— К востоку отсюда, вон там, видны большие ворота. Не скажете ли, чья это усадьба? — И Чжэн показал рукой туда, где стоял дом красавицы.

— Там только обветшалая стена осталась, усадьбы давно уж нет, — ответил хозяин.

— Как нет? Да я сам только что проходил мимо и видел богатый дом. Своими глазами. Что вы мне толкуете? — возразил Чжэн.

И продолжал упрямо стоять на своем. Спорили они, спорили, наконец хозяин догадался, в чем дело.

— А, теперь понимаю. Прячется там одна лисица и хитростью залучает к себе мужчин. Ее раза три видели в тех местах. Уж не она ли обморочила вас?

— Нет, нет, — поспешно ответил Чжэн, стыдясь признаться, что попался на удочку.

Едва стало светло, он отправился еще раз взглянуть на дом красавицы. Стена с широкими воротами стояла как прежде. Но когда он заглянул во двор, то увидел лишь развалины старых построек и заброшенный, одичавший сад.

В большом смущенье он возвратился домой. Инь стал упрекать его за то, что он не хочет идти на пирушку, как условлено. Не желая открыть ему правды, Чжэн сослался на какое-то важное дело.

С тех пор образ красавицы неотступно его преследовал.

Он припоминал все новые и новые ее прелести и всем сердцем желал с ней свиданья.

Так прошло дней десять. Гуляя по городу, Чжэн забрел на Западный рынок в платяные ряды и вдруг мельком увидел Жэнь в сопровождении все тех же рабынь. Он поспешил окликнуть ее. Жэнь пригнулась, пытаясь укрыться в людском потоке, но Чжэн, не переставая звать ее, начал проталкиваться вперед. Она остановилась и сказала, повернувшись спиной к нему и загородившись веером:

— Вы знаете, кто я, зачем же ищете встречи со мной?

— Что с того? А если даже знаю? — усмехнулся Чжэн.

— Меня мучат стыд и раскаянье, мне трудно смотреть вам в глаза, — призналась красавица.

— Как же ты, если сердце твое ко мне расположено, вдруг надумала бросить меня? — спросил Чжэн.

— Как я решилась бросить вас? Побоялась, что стану вам противна и вы возненавидите меня, — ответила Жэнь.

Чжэн принялся клясться ей в любви и верности. С каждым словом он становился все настойчивей, как вдруг Жэнь повернулась к нему лицом и опустила веер, воссияв ослепительной красотой.

— Таких, как я, много живет среди людей, просто вы не умеете их отличить. Напрасно вы думаете, будто я — необыкновенное существо, — улыбнулась она.

Чжэн стал умолять красавицу не отвергать его.

— Многие из нас действительно желают людям зла и несчастий и ничего не приносят, кроме вреда, — сказала ему Жэнь. — Но я не из их числа. И если вы по-прежнему ко мне благосклонны, я до конца своих дней готова прислуживать вам с полотенцем и гребнем.[48]

Чжэн с радостью согласился. Они начали обсуждать, где им поселиться.

— К востоку отсюда, — поведала ему Жэнь, — на тихой, безлюдной улочке в тени раскидистого дерева стоит небольшой дом. Снимите его для меня. В прошлый раз в южной части квартала Сюаньпин вы расстались с молодым человеком на белом коне, он поехал на восток. То был брат вашей жены, не так ли? В его доме всего полно. Вы могли бы призанять у него нужные для вас вещи.

Действительно, дядюшки Иня разъехались по службе в разные концы страны и оставили ему на хранение множество всякой утвари.

Чжэн разыскал тот самый дом и нанял его. Потом он обратился к Иню с просьбой дать ему на время мебель и утварь. Тот спросил, какая ему в них нужда.

— Мне повезло: я встретил красавицу и уже снял для нее дом. Теперь нужно его обставить, — объяснил Чжэн.

— Рассказывай! Тебе, с твоим лицом, и дурнушка достанется разве что хитростью, а из красавиц ни одна на тебя не польстится, — пошутил Инь.

Однако он охотно дал Чжэну занавеси, покрывала, спальные ложа и циновки, а следом за ним отправил слугу, расторопного и смышленого мальчишку, чтоб тот все повысмотрел. Мальчишка вскоре прибежал назад, весь в поту, тяжело дыша.

— Ну что, какова? — встретил его вопросом Инь.

— Свет не видал такой красоты!

Инь знал толк в женской красоте. У него было множество родственниц, да и на своем веку он видел немало отменных красавиц. Он приступился к слуге:

— С кем можно ее сравнить?

— Ни с кем. Нет ей равных!

Тогда Инь начал перечислять имена всех знакомых ему красавиц, но мальчик только повторял:

— Нет, ни одна с ней не сравнится.

Свояченица Иня, шестая дочь уского князя, способная затмить своей прелестью бессмертную деву, слыла одной из первых красавиц столицы.

— Но ведь с шестой дочерью уского князя она не может соперничать? — спросил наконец Инь.

— Может. Дочери уского князя до нее далеко. Куда там, их и равнять нельзя!

От изумления Инь только руками развел.

— Откуда вдруг взялась такая?

Он приказал немедля подать воды, вымыл шею, надел шапку, подкрасил губы и отправился к Чжэну. Того как раз не было дома. Войдя в ворота, Инь увидел прислужника-мальчика, подметавшего двор. В дверях стояла рабыня-служанка, а больше никого не было видно. Инь спросил у мальчика, дома ли хозяин. Тот с улыбкой ответил, что хозяин куда-то ушел. Тогда Инь направился в комнаты. Вдруг за дверью мелькнул подол красной юбки. Он поспешил следом и увидел, что красавица спряталась за ширмами. Инь силой вытащил ее на свет. Она была еще лучше, чем про нее говорили. Обезумев от желания, Инь схватил ее и попытался ею овладеть, но не тут-то было! Он встретил жестокий отпор. Инь все яростней сжимал ее в объятьях и вдруг услышал:

— Сдаюсь, только отпустите меня, дайте опомниться.

Но едва он ослабил объятия, как она снова принялась отчаянно отбиваться. Так повторялось четыре раза. Наконец Инь собрал все свои силы и повалил ее. Красавица задыхалась, пот градом струился у нее по лицу. Она поняла, что ей больше не вырваться, и бессильно поникла, а лицо ее подернулось облаком скорби.

— Что ты так опечалилась? — спросил ее Инь.

— Мне жаль бедного Чжэна, — с протяжным вздохом ответила Жэнь.

— Что ты хочешь сказать? — полюбопытствовал Инь.

— Какой он мужчина! Вымахал верзила, шести чи ростом, а не защитит и слабую женщину. Да и вы хороши! Ведь вы молоды, знатны, богаты, к вашим услугам любая красавица. А Чжэн беден, у него только я одна. Как же вы решились отнять у него последнюю радость? И чем я пленила вас? Таких, как я, целые толпы. Чжэн зависит от вас — вот его беда! Он носит вашу одежду, ест ваш хлеб и полностью в вашей власти. Если б он стоял на своих ногах, разве вы посмели бы нанести ему такую обиду?!

Инь был великодушен и справедлив. Услышав такие речи, он устыдился и поспешил отпустить красавицу. Мало того, он принес ей свои извинения и заверил, что больше ее не тронет. Тут как раз вернулся Чжэн и очень обрадовался своему другу.

С этих пор Инь стал щедро посылать красавице Жэнь все, в чем она нуждалась: топливо, зерно и мясо. Когда она выходила из дому, Инь нередко сопровождал ее на лошади, в экипаже или пешком, и она никогда не противилась. Эти ежедневные прогулки были для него великой радостью. Вскоре их связала тесная дружба. Жэнь дарила ему все, кроме любовных утех. Недоступность красавицы лишь укрепила любовь и уважение Иня, ради нее он ни на что не скупился. Ни днем, ни ночью Инь ни на минуту не забывал о ней.

Зная это, Жэнь чувствовала себя виноватой перед ним и как-то раз сказала ему:

— Мне тяжело сознавать, как сильна ваша любовь ко мне, ведь я никогда не смогу разделить ее. Обмануть Чжэна? Нет, ни за что, это было бы слишком подло. Сама я не в силах доставить вам радость любви. Но я родом из княжества Цинь, там и выросла. Наша семья — искони актерская. Большинство женщин в моей семье либо содержанки, либо наложницы в богатых домах, им хорошо известны все красотки Чанъани. Если вам понравится одна из них, я всеми правдами или неправдами добуду ее для вас. Может, хоть так я смогу отплатить вам за вашу доброту.

— Я буду очень рад! — ответил Инь.

Он давно приметил на рынке жену торговца платьем, некую Чжан-пятнадцатую. Эта женщина, стройная, с нежной кожей, очень ему приглянулась. Инь стал о ней расспрашивать.

— Это моя двоюродная сестра. Зазвать ее к вам проще простого, — ответила Жэнь.

Дней через десять она в самом деле привела ее к Иню. Но через несколько месяцев Инь пресытился ею.

— Заполучить жену торговца нетрудно, тут не надобно никаких ухищрений, — сказала Жэнь. — Может быть, есть у вас на примете кто-нибудь, до кого не просто добраться, так скажите мне одно лишь слово. Я ни сил, ни ума не пожалею, а исполню ваше желанье.

— Ну, тогда вот что! Недавно, в дни холодной пищи,[49] с двумя-тремя своими друзьями побывал я в монастыре «Многоликое счастье», где посмотрел представление, устроенное заботами полководца Мяня из рода Ляо. Одна музыкантша лет шестнадцати, красоты несравненной, искусно играла на цевнице. Завитки волос красиво падали ей на уши. Знаешь ли ты ее?

— Она — любимица полководца Мяня. Ее мать мне родная тетка. Эту красавицу можно добыть, — ответила Жэнь.

Инь поклонился в знак благодарности.

Чтобы сдержать свое слово, Жэнь с той поры зачастила в семейство Ляо. Через месяц Инь осведомился, как идут дела. Жэнь сказала, что ей нужны для подкупа два куска белого шелка. Прошло еще два дня. Инь и Жэнь сидели за трапезой, как вдруг от полководца Мяня прибыл на вороном жеребце человек. Он стал просить Жэнь поехать с ним. Разузнав, в чем дело, она улыбнулась Иню:

— Хитрость моя удалась!

Оказалось, Жэнь устроила так, что наложница вдруг заболела. Ни одно средство ей не помогало. Ее мать и полководец Мянь, сильно встревожившись, прибегли к помощи ворожей. Жэнь тайно подкупила одну из них. Ворожея объявила, что больная поправится, только если поселить ее в другом доме.

— Ей вредна жизнь в семье, — говорила ворожея. — Больной следует поселиться к юго-востоку отсюда, чтобы набраться там животворных сил.

Справились, и оказалось, что дом, где живет Жэнь, стоит как раз в указанном месте. Полководец Мянь немедля обратился к ней с просьбой приютить больную. Сперва Жэнь отказала, ссылаясь на то, что домик ее слишком тесен, и согласилась только после настойчивых уговоров. Вскоре в дом к ней прибыли экипаж, платья и утварь наложницы, затем пожаловала она сама вместе со своей матушкой. Не успела она устроиться на новое жилье, как ей стало лучше. А через десять дней Жэнь свела ее с Инем. Месяц спустя наложница понесла. Мать ее в сильном испуге поспешила вернуться с ней к полководцу Мяню. Тем все и кончилось.

Как-то раз Жэнь обратилась к Чжэну с просьбой:

— Можете вы достать тысяч пять-шесть монет? Я задумала одно выгодное дельце.

Чжэн бросился у всех занимать деньги и вскоре набрал шесть тысяч.

— Ступайте на конный рынок. Там увидите лошадь с черной отметиной на ноге, купите ее и приведите домой, — посоветовала Жэнь.

Придя на рынок, Чжэн в самом деле повстречал человека, который вел продавать лошадь. На левой ноге у нее была черная отметина. Чжэн купил ее, не торгуясь. Домашние его подивились:

— Ну и кляча! Зря деньги выбросил.

Чжэн молчал. Вскоре Жэнь сказала ему:

— Продайте лошадь. Просите за нее тридцать тысяч, и ни за что не уступайте.

Чжэн снова отправился на рынок. Сразу же нашелся покупатель, который давал за нее двадцать тысяч, но Чжэн не соглашался. Все вокруг изумились: «Чудеса, да и только! Один покупает клячу за такие бешеные деньги, а другой никак не может с ней расстаться. Чем она их приворожила?»

Наконец Чжэн сел на лошадь и поехал прочь. Покупатель шел за ним до самых ворот его дома, понемногу набавляя цену. Он уже сулил за нее двадцать пять тысяч.

Чжэн сказал, как отрезал:

— Отдам только за тридцать.

Жена и все родные принялись уговаривать его, но Чжэн стоял на своем, пока не получил тридцать тысяч сполна.

Позже Чжэн узнал, что´ побудило таинственного покупателя купить лошадь за такую небывалую цену. Оказалось, в государственных конюшнях Чжаоинского уезда три года тому назад сдохла лошадь с черным пятном на ноге, однако из списков конюший ее не вычеркнул. Значит, деньги на ее содержание шли от казны своим чередом. За три года шестьдесят тысяч монет набежало. Даже уплатив Чжэну половину этой суммы, конюший и то оставался в прибыли. Была бы лошадь в наличии, тогда расходы на корм для нее можно было полностью положить в карман. Вот почему, как ни торговался конюший, но все же купил эту лошадь.

Время шло. Когда у Жэнь поизносились платья, она сказала об этом Иню. Инь предложил купить ей любые шелка, но Жэнь отказалась:

— Нет, мне нужны готовые платья.

Тогда Инь послал за неким Чжан Да, хозяином лавки готового платья. Чжан Да пошел к красавице спросить, что она хочет. Увидев ее, он изумился и даже попробовал было остеречь Иня:

— Вы, верно, похитили эту женщину из богатого и знатного дома, не иначе — уж очень хороша! Я таких и не видывал. Отошлите ее поскорей назад, туда, откуда выкрали, а то не нажить бы вам беды!

Так поражала людей ее красота. Было непонятно только, почему она всегда покупает себе готовые платья, а не шьет их сама, как другие женщины.

Через год с лишним Чжэн сдал экзамен по военному искусству, и его послали на службу в Цзиньчэнский уезд округа Хуайли. Чжэн был женат. Хоть он днем к себе и не заглядывал, ночевать был принужден в покоях жены. Очень досадно ему было, что не может он и ночи тоже проводить со своей возлюбленной. Получив назначение в дальний гарнизон, он только и думал о том, как возьмет с собой Жэнь. Однако Жэнь отказалась ехать:

— Мне думается, не стоит этого делать. Вы ведь скоро вернетесь. Дайте мне лучше немного денег на расходы, чтоб я могла жить одна и поджидать вас.

Чжэн умолял ее и упрашивал, но она оставалась непреклонной. Тогда Чжэн призвал на помощь своего приятеля Иня. Тот принялся ее уговаривать. Что останавливает ее? Почему она не хочет ехать? После долгих разговоров Жэнь ответила:

— Гадатель сказал, что мне не следует в этом году отправляться на запад. Может случиться большая беда.

Чжэн был слишком влюблен в нее, чтоб долго раздумывать. Он не дал веры ее словам и вместе с Инем поднял ее на смех:

— Как ты, такая разумная, можешь быть столь суеверной?

— А что, если гадатель сказал правду и, поехав с вами, я найду свою смерть? — воскликнула Жэнь.

— Ну, как это может случиться? Глупости! — дружно убеждали ее Инь и Чжэн.

Они так неотступно ее просили, что Жэнь не устояла и согласилась. Инь достал для нее хорошую лошадь и проводил своих друзей до Линьчао, где они распрощались с ним и поехали дальше, собираясь заночевать где-нибудь недалеко от Мавэя.

Впереди ехала на лошади Жэнь, за ней следовал Чжэн на осле, а сзади шли пешком служанки-рабыни. И надо же было случиться, что как раз в это время егеря Западных ворот вот уж десятый день натаскивали в Лочуане охотничьих псов! Когда Чжэн со своей возлюбленной проезжал мимо, из густых зарослей травы выскочила свора собак. Чжэн лишь видел, как Жэнь рыжим клубком скатилась с седла на землю и, оборотившись лисой, помчалась на юг. Собаки бросились за ней. Чжэн поскакал за собаками. Он кричал во все горло, пытаясь их отозвать, но все было напрасно. Вскоре собаки настигли Жэнь и растерзали.

Плача, достал Чжэн деньги, чтобы выкупить у охотников тело мертвой лисицы. Тут же он и предал ее земле, сделав для памяти зарубку на дереве.

Оглянувшись, увидел он лошадь Жэнь, щипавшую у обочины траву; платье Жэнь свисало с седла, словно оболочка, сброшенная цикадой. В стременах болтались чулки и туфельки. Шпильки для волос рассыпались по земле. Рабыни бесследно исчезли.

Дней через десять Чжэн вернулся в столицу. Инь был рад его видеть и встретил вопросом:

— Что ты так рано вернулся? Уж не случилось ли чего-нибудь с Жэнь?

— Она погибла, — ответил сквозь слезы Чжэн.

Эти слова как громом поразили Иня. Поддерживая друг друга, они направились в дом и там дали волю своему горю.

На вопрос, как это случилось, Чжэн ответил:

— Ее загрызла собака.

— Даже бешеной собаке не загрызть человека, — удивился Инь и услышал:

— Она не была человеком.

— Не была человеком? Так кем же она была? — воскликнул Инь в изумлении.

Чжэн рассказал все, от начала и до конца. Долго еще вздыхал его друг, не в силах прийти в себя.

На следующий день Инь приказал подать экипаж и вместе с Чжэном поехал в Мавэй. Они разрыли могилу, желая взглянуть на труп, и вернулись домой в великой печали. Размышляя позже над всем происшедшим, друзья пришли к заключению, что только одним отличалась Жэнь от людей: она не умела шить.[50]

Впоследствии Чжэн стал смотрителем казенных конюшен и очень разбогател. Одних лошадей было у него упряжек десять. Умер он в возрасте шестидесяти пяти лет.

В годы «Дали»[51] я, Шэнь Цзи-цзи, проживая в Чжунлине, проводил много времени в обществе Иня. От него-то и слышал я эту историю так часто, что вскоре знал ее наизусть от первого до последнего слова. Позже Инь занимал пост инспектора Двора по общим делам, затем был переведен инспектором в Лунчжоу, там, слышно, он и скончался.

Поистине не только людям, но и иным существам доступно чувство любви. Даже когда ей грозили насилием, Жэнь не утратила своей чистоты и хранила верность любимому до самой смерти. Много ли найдется подобных ей среди нынешних жен? Остается лишь пожалеть, что Чжэн не отличался тонким умом, довольствуясь только красотою любовницы, а чувства ее и помыслы были ему безразличны. Попади в такую историю муж, алчущий знаний, он непременно попытался бы проникнуть в тайный закон превращений, чтобы познать, где граница между людским и божественным. Он поведал бы в прекрасных твореньях о сокровенных глубинах чувства, не довольствуясь одними утехами плоти. Но что толку в напрасных сожалениях!

Во второй год «Цзяньчжун»[52] я был назначен в Цзиньу на должность левого советника. Одновременно со мной отправились на юго-восток полководец Пэй Цзи, член столичной управы Сунь Чэн, главный секретарь Казначейской палаты Цуй Сюй и правый советник Лу Чунь. Часть пути от Цинь до У мы ехали вместе. К нам примкнул также бывший советник Чжу Фан, путешествовавший ради своего удовольствия. Мы плыли по рекам Бин и Хуай и, отдавшись на волю течения, коротали дни и ночи за чаркой вина и беседой. Каждый поведал какую-нибудь удивительную историю. Прослушав рассказ о красавице Жэнь, мои высокочтимые спутники долго вздыхали, взволнованные до глубины души, а затем попросили меня записать эту диковинную историю, что я, Шэнь Цзи-цзи, и сделал.

Чэнь Сюань-ю

Душа, покинувшая тело

[53]

В третьем году «Тяньшоу»[54] некто Чжан И, уроженец Цинхэ, был переведен по службе в Хэнчжоу и поселился там со своей семьей. Нрава тихого и бесхитростного, он мало кому был известен. Сыновей у него не родилось, а из двух дочерей старшая умерла еще в детстве. Зато младшая, Цянь-нян, красоты была несравненной. В семье Чжан И воспитывался племянник жены, некий Ван Чжоу из Тайюаня. С детских лет отличался он умом и смышленностью, да и собой был на редкость хорош. Дядя часто хвалил его, приговаривая:

— Вот вырастет, пожалуй, женим его на моей Цянь-нян.

Чжоу и Цянь-нян подросли, они загорелись тайной страстью друг к другу, неотступно мечтая о радостях брачного ложа. В семье, однако, никто о том не догадывался. Вот почему, когда один из сослуживцев Чжан И, человек почтенный, посватался к его дочери, тот дал согласие. При этой вести девушка погрузилась в беспробудную печаль. А Чжоу пришел в гнев и отчаяние. Ссылаясь на то, что ему предстоят экзамены на ученую степень, стал он проситься в столицу. Родные пробовали его отговорить, но безуспешно. Тогда они щедро снабдили его деньгами и пожелали ему доброго пути.

Распростившись со всеми, Чжоу сел в лодку, полный горькой обиды и мрачного отчаянья. Солнце клонилось к закату, а он еще не добрался даже до ближних предгорий. Чжоу причалил лодку к берегу. Настала полночь, но ему не спалось. Вдруг послышались торопливые шаги. Мгновенье, и они приблизились к лодке. Чжоу окликнул пришельца. Смотрит, а это Цянь-нян! Босая, весь день бежала она за лодкой. Чжоу совсем голову потерял от неожиданного счастья. Схватив ее за руки, он все спрашивал, как она здесь оказалась. Плача, Цянь-нян сказала:

— Любовь наша так велика, что даже во сне мы стремимся друг к другу, а вот теперь воля моего отца разлучила нас. Зная, как глубоко ваше чувство ко мне, я боялась, что вы убьете себя, и, не думая о своей девичьей чести, бежала из дому.

Чжоу и мечтать не смел о таком счастье, судите же, какова была его радость! Он спрятал Цянь-нян в лодке и поплыл вперед, не останавливаясь. Даже ночью он не знал отдыха, совершая в сутки по два перехода. Уже через несколько месяцев прибыли они в соседнюю местность Шу.

Прошло пять лет, жена родила ему двух сыновей, а от тестя его так и не было никаких известий.

Цянь-нян часто вспоминала отца и мать. Как-то раз она сказала, заливаясь слезами:

— Когда-то я боялась лишь одного: разлуки с вами. Совесть во мне молчала. Позабыв о дочернем долге, бежала я за своим повелителем. Все эти пять лет любовь к вам заглушала во мне чувство привязанности к родителям. А каково-то им жить, одиноким, на белом свете?

Чжоу стало жаль ее, и он сказал:

— Давай вернемся к ним, только не мучай себя!

И они вместе возвратились в Хэнчжоу. Сначала Чжоу один пришел в дом родителей своей жены и прежде всего завел разговор о Цянь-нян. Повинился в том, что увез ее. Чжан И сказал со вздохом:

— О чем ты толкуешь! Вот уже несколько лет, как дочь моя больна и не покидает женских покоев…

— А вы загляните-ка в лодку! — воскликнул Чжоу.

Чжан И очень удивился и послал человека проверить его слова.

Цянь-нян в самом деле сидела в лодке, веселая и довольная. Увидев знакомого слугу, она спросила:

— Ну, как поживает твой господин?

Слуга немало подивился и поспешил назад — доложить своему господину о том, что он видел. Когда неожиданная весть дошла до больной девушки, она вдруг повеселела и поднялась с постели. Прибравшись и принарядившись, больная Цянь-нян с улыбкой вышла навстречу приехавшей Цянь-нян. И вдруг они слились в одну, даже платья и те соединились.

В семье сочли, что дело тут нечисто, и порешили хранить все в тайне. Только близкие родственники были посвящены в нее. Супруги счастливо прожили вместе сорок лет и не разлучались до самой кончины. Сыновья их были почтительны, умеренны и благоразумны. Оба они выдержали экзамены. Один сделался министром, другой получил должность судебного пристава.

Историю эту я, Чэнь Сюань-ю, рассказал в своих «Записках о душе, покинувшей тело». В молодости мне не раз доводилось слышать об этом происшествии. Одни удивлялись ему и верили, другие называли вздором. В конце эры «Дали» я повстречал Чжан Чжун-сяня, правителя уезда Лайу, и стал его расспрашивать, как близкого родственника девушки. От него-то и узнал я все подробности этого удивительного дела и с его слов записал их.

Ли Чао-вэй

Дочь дракона

[55]

В годы «Ифэн»[56] некий эрудит по имени Лю И отправился держать экзамены, но потерпел неудачу.

Пришлось ему ни с чем возвращаться домой, в свои родные места, к берегам реки Сян. По дороге вспомнил он, что один земляк служит в Цзиньяне, и надумал навестить его. Но не проехал Лю и шести-семи ли, как вдруг из кустов выпорхнула большая птица. Лошадь его шарахнулась в сторону. Обезумев от страха, она понеслась куда-то влево.

Лю огляделся по сторонам. У обочины какая-то девушка пасла овец. Она была необыкновенно красива, но очень бедно одета. Платье и платок на ней выгорели от солнца. Взметнув в тревоге брови-бабочки, стояла она неподвижно и к чему-то прислушивалась, будто кого-то ждала.

— Что случилось с тобой? Как дошла ты до такой жалкой участи? — спросил ее Лю.

Лицо девушки еще более затуманилось печалью. Она не хотела отвечать, но вдруг не выдержала и залилась слезами.

— Горе мне, ничтожной, всякий проезжий видит мой стыд и мое горе. Обида разъела мне душу. Вы хотите выслушать меня, зачем мне таиться и прятаться? Знайте же, я младшая дочь дракона — владыки озера Дунтин. Отец с матерью отдали меня в жены среднему сыну дракона — повелителя реки Цзин. Супруг мой любит увеселенья и праздность. Путается со всеми служанками в доме, а ко мне охладел, словно и нет меня на свете. Я попробовала было пожаловаться на него свекрови. Но свекровь так любит сына, что ни в чем ему не перечит. Всякий раз, когда я пыталась рассказать ей о своей беде, свекровь во всем винила меня. А под конец раскричалась, что я-де наговариваю на ее сына, и сослала меня пасти овец…

Рыданья мешали девушке говорить. С трудом нашла она силы продолжать свою речь:

— Я даже не знаю, как далеко отсюда до моего родного Дунтина. Надо мной лишь небесная ширь, напрасно смотрю я вдаль и ожидаю вестей. Я измучилась, все глаза повыплакала, а горе свое открыть некому. Слышала я, вы возвращаетесь в земли Чу и, стало быть, будете рядом с Дунтином. Вот и решила попытать свое счастье. Не возьметесь ли вы передать письмо моим родным?

— Я горячий поборник долга. Вся душа во мне возмутилась, когда я слушал повесть твоих несчастий. Ты спрашиваешь, согласен ли я передать письмо? А я печалюсь о том, что нет у меня крыльев и я не могу летать! Но Дунтин — озеро, глубоки воды его, я же хожу только по этому земному праху. Посуди сама, смогу ли я выполнить твою просьбу? Мы живем с тобой в разных стихиях, подчиненных своим законам. Поверь, я всей душою хочу помочь тебе, хотя боюсь, обману твое доверие. Но, может быть, ты знаешь, каким путем могу я проникнуть в глубь озера?

— Не могу выразить, сколь дорого мне ваше участие, — молвила с благодарностью девушка, роняя слезы. — Если только получу я ответ из моего родного дома, не премину отблагодарить вас, хотя бы это мне стоило жизни. Я не знала, согласитесь ли вы, и потому еще не сказала вам, каким путем идти. Но теперь, когда вы согласны, я скажу, что проникнуть в глубину озера Дунтин не трудней, чем попасть в столицу.

Лю спросил, как это сделать.

— К югу от озера, — ответила девушка, — растет большое апельсиновое дерево. Местные жители почитают его священным.[57] Вот вам пояс, вы должны будете снять его, привязать к нему что-нибудь тяжелое и ударить им три раза по дереву. К вам непременно кто-либо выйдет. Следуйте за ним, и вы не встретите препятствий на своем пути. По счастью, вы сможете не только передать письмо, но и поведать моему отцу все, что со мной случилось. На вас вся моя надежда!

— Почту за честь! — с готовностью ответил Лю.

Тут девушка достала из кофты письмо и с поклоном подала его Лю. Затем устремила свой взор на восток, заливаясь горькими слезами, словно не в силах сдержаться. Лю был глубоко растроган. Бережно спрятав письмо в карман, он полюбопытствовал:

— Позволь узнать, зачем ты пасешь овец? Или божества тоже ими питаются?

— Это не овцы, а существа, несущие дождь, — ответила девушка.

— Что значит — несущие дождь?

— Ну, вроде грома и молний.

Лю внимательно поглядел на овец. Тут только заметил он, как высоко вскидывают они головы, как грозно стучат копытами. Даже траву щиплют совсем по-особенному. Но с виду они точь-в-точь простые овцы: не крупней размером, и шерсть, и рога, — все самое обыкновенное.

— Надеюсь, когда ты вернешься в Дунтин, то не станешь меня сторониться, ведь я, можно сказать, твой посол, — улыбнулся Лю.

— Не только не стану чуждаться вас, но буду почитать за самого близкого родного, — обещала девушка.

Лю простился с ней и погнал коня на восток. Проехав сотню шагов, он оглянулся, но не увидел ни девушки, ни овец. Все исчезло.

В тот же вечер побывал он, как и хотел, у своего друга. Лишь через месяц приехал Лю в родные места и, едва заглянув домой, поспешил к озеру. В самом деле, на южном берегу росло священное дерево. Лю снял с себя пояс, привязал к нему камень и три раза ударил по стволу. Потом стал ждать. Вдруг из глубины волн показался воин. Отвесив двойной поклон, он спросил:

— Откуда и зачем пожаловал к нам досточтимый гость?

Лю коротко ответил ему:

— Я хочу видеть твоего господина.

Воин пошел, указывая дорогу, и волны расступались пред ним. Лю двинулся следом. Вдруг воин сказал:

— Закройте глаза! Мгновенье, и мы будем на месте.

Лю сделал, как велено. И вдруг взору его открылись великолепные дворцы. Перед ним теснились башни и павильоны, пестрело великое множество резных ворот. В саду цвели и благоухали самые редкие цветы и деревья.

Воин провел Лю в просторную залу и сказал:

— Здесь всегда ожидают гости.

— Что это за место? — полюбопытствовал Лю.

— Зала Сокровенных Пустот, — ответил ему воин.

Осмотревшись, Лю увидел, что столбы в ней из нефрита, ступени из черной яшмы; узорчатые стекла дверей и окон оправлены в изумрудные переплеты, изогнутые дугой поперечные балки изукрашены янтарем. В зале были собраны все земные сокровища: коралловые ложа, занавеси из хрустальных подвесок. Удивительная красота и таинственная прелесть всего этого убранства не поддавались описанию.

Повелитель Дунтина заставил ждать себя долго. Наконец Лю спросил у воина:

— Где же сам владыка Дунтина?

— Повелитель пребывает в эту минуту в павильоне Жемчужины Непостижимости, беседуя со жрецом Солнца о священной Книге Огня. Они скоро закончат свою беседу, — ответил воин.

— О Книге Огня? — переспросил Лю.

— Мой повелитель — дракон, его элемент — вода, — ответил воин. — Довольно одной ее капли, чтобы затопить холмы и долины. Жрец — человек, а элемент человека — огонь. Одним факелом способен он сжечь весь дворец Афан.[58] Как различны свойства сих элементов, так несхожи их сущности и превращения. Жрец Солнца — великий знаток законов людей, потому повелитель и пригласил его, чтобы послушать о них.

Не успел он кончить, как распахнулись ворота дворца, все кругом окуталось дымкой. Появился человек в лиловых одеждах, со скипетром из черной яшмы в руке. Воин вскочил со словами:

— Вот мой повелитель!

Затем выступил вперед и почтительно доложил о приходе Лю. Окинув Лю взглядом, повелитель Дунтина спросил:

— Уж не из мира ли вы людей?

Лю ответил, что да, и отвесил поклон. После взаимных приветствий повелитель пригласил его сесть и обратился к нему со словами:

— Наше водное царство затеряно на дне озера и безвестно, а ваш покорный слуга — лишь темный невежда. Что ж привело вас в такую даль?

— Я ваш земляк: вырос в крае Чу, учился в Цинь, — ответствовал Лю. — После неудачи на экзаменах попал я на берег Цзина и там повстречал вашу прекрасную дочь. Она пасла овец в открытом поле. Ветер трепал ее волосы, дожди мочили ее одежду. На нее больно было смотреть. Я стал расспрашивать, и она поведала мне: «Бессердечие мужа и жестокость свекрови — вот где причина моих бед». Ее слезы и жалобы надрывали мне душу. Она вверила мне письмо, я обещал его доставить, и вот я здесь.

Вытащив письмо, он поднес его государю. Прочитав его, владыка Дунтина закрыл лицо рукавом и залился слезами.

— Это моя вина! — вскричал он. — Я был упрям и ничего не хотел слышать. Ах, как я был глух и слеп! Я вырвал ее, слабую и беззащитную, из родного гнезда, обрек ее на страдания в чужом краю. Вы, случайный прохожий, пришли ей на помощь. Всю мою жизнь я не забуду о вашем благодеянии!

Долго еще он сокрушался. Все приближенные ручьем лили слезы. Тут к государю приблизился евнух, и он отдал ему письмо, приказав отнести на женскую половину. Вскоре и там послышались громкие рыданья. Владыка, встревожившись, обратился к придворным:

— Скорей пошлите кого-нибудь на женскую половину, пусть умерят вопли и плач. Негоже, чтобы о нашем горе прослышал повелитель Цяньтана.

— Кто это? — осведомился Лю.

— Мой любимый брат. Он был владыкой Цяньтана, но теперь не у дел.

— Почему вы хотите все скрыть от него?

— Он слишком горяч, — пояснил владыка Дунтина. — Известно ли вам, что девятилетний потоп в годы правления Яо вызван его неудержимым гневом?[59] А совсем недавно он повздорил с небесным полководцем и разрушил у него пять гор. Только благодаря моим прошлым и настоящим заслугам Верховный Владыка простил ему его прегрешения. Но все же сослал сюда. Жители Цяньтана по сей день со страхом и трепетом ожидают его возвращенья.

Еще не замолкли эти слова, как раздался ужасный грохот. Казалось, раскололось небо и разверзлась земля. Дворцы содрогнулись и скрылись в клубах тумана. И тут явился дракон длиной в добрую тысячу с лишним чи. У него были огненно-красные глаза, подобные молниям, кровавый язык, жемчужная чешуя и огненная грива. Шею его обвивала золотая цепь. Этой цепью он был прикован к нефритовому столбу, что теперь с тяжелым грохотом волочился за ним по земле. Гремели громы, сверкали молнии, сыпались с неба снег, дождь и град, — все в одно и то же время. Мгновенье — и дракон исчез в лазурном небе. В испуге Лю ничком упал на землю. Повелитель Дунтина сам поднял его и стал ласково успокаивать:

— Не пугайтесь. Он не причинит вам зла.

Нескоро Лю пришел в себя и попросил отпустить его:

— Я хотел бы покинуть вас раньше, чем вернется ваш брат…

Владыка ответил:

— Ничего страшного больше не случится. Так он уходит, грозный и свирепый, а возвращается по-иному. Прошу вас, побудьте с нами еще немного.

Он приказал подать вина и в честь гостя предложил здравицу за благоденствие всех людей. Вдруг повеяло ветерком, по небу поплыли благодатные облака, неся с собой умиротворение и радость. Следом за ними среди развевающихся знамен и флажков появились толпы очаровательных певиц. Нарумяненные, в роскошных уборах, они весело переговаривались между собой.

За ними явилась юная дева с прекрасными бровями-бабочками, сверкающая драгоценными каменьями, разодетая в тончайшие ткани. Когда она приблизилась, Лю узнал в ней ту, что дала ему письмо. Она плакала, то ли от радости, то ли от горя, и жемчужины слез катились по ее щекам. Излучая налево красное, направо фиолетовое сияние, окруженная облаком сладчайших благоуханий, проследовала она на женскую половину.

— Вот и возвратилась к нам страдалица из глубины Цзина, — радостно сказал повелитель. Извинившись перед гостем, он удалился во внутренние покои, и долго доносились оттуда ахи и вздохи. Затем повелитель вернулся и продолжал пировать вместе с Лю.

Какой-то человек, одетый в лиловое платье, с яшмовым жезлом в руке, с лицом решительным и одухотворенным, явился и стал слева от государя.

— Повелитель Цяньтана, — представил его государь.

Лю встал и поспешил отвесить поклон. Отменно вежливо ответив на приветствие, повелитель Цяньтана сказал:

— Моя племянница имела несчастье стать жертвой несправедливых гонений со стороны низкого распутника. Наш сиятельный гость, верный долгу и чести, не почел за труд отправиться столь далеко, чтобы помочь безвинно страдающей. Не будь вас, она изнемогла бы в землях Цзина. Никакие слова не выразят признательность наших сердец.

Лю, отступив назад, поблагодарил его. Затем повелитель Цяньтана поведал владыке Дунтина:

— Покинув залу Сокровенных Пустот, я прибыл на берег Цзина, в полдень сразился с врагом и, не возвращаясь сюда, поспешил на девятое небо доложить обо всем Верховному Владыке. Когда он узнал о страшной обиде, нам нанесенной, он простил мне мое самовольство, а заодно и все мои прегрешения. Но мне досадно и стыдно, что я покинул дворец столь внезапно, ни с кем не простясь, привел всех в смятение и напугал дорогого гостя.

Отступив назад, он отвесил двойной поклон.

— Сколько же убитых? — спросил государь.

— Шестьсот тысяч.

— Сколько загублено посевов?

— В округе на восемьсот ли.

— Где же сам негодяй?

— Я съел его.

Повелитель огорчился:

— Бесспорно, негодяй заслужил наказание, но это, пожалуй, уж слишком. Хорошо, что Верховный Владыка, столь прозорливый и мудрый, простил тебя, услышав о незаслуженно нанесенной нам обиде. Иначе разве мог бы я хоть слово сказать в твое оправдание? Умоляю тебя, не давай больше волю своему гневу.

Владыка Цяньтана вновь склонился в поклоне.

Вечером в честь дорогого гостя был дан роскошный пир в чертоге Недвижного Блеска, а на следующий день — в зале Морозной Лазури. Собрались все друзья и родные. Вино лилось рекой, были поданы редчайшие яства и устроены замечательные представления.

Сначала под звуки рожков и барабанов великое множество воинов с флажками, мечами и алебардами исполнили танец по правую руку от пирующих. Один из них, выступив вперед, громогласно возвестил:

— Будет представлена победоносная битва владыки Цяньтана.

Танцоры с такой ловкостью и искусством размахивали флажками и оружием, движения их были настолько стремительны, а вид столь ужасающе грозен, что у гостей, наблюдавших за ними, от ужаса волосы встали дыбом. Затем по левую руку от гостей тысяча девушек в разноцветных шелках, расшитых жемчугами и изумрудами, исполнила новый танец под аккомпанемент гонгов и цимбал, струнных и деревянных инструментов. Одна из них, выступив вперед, объявила:

— Будет представлено возвращенье молодой нашей госпожи в отчий дом.

Звуки сладкой музыки проникали в душу, в них слышались то призыв, то печаль. Гости сами не заметили, как на глаза у них навернулись слезы. Когда танцы окончились, повелитель, очень довольный, одарил танцоров шелками.

Гости сдвинулись потеснее и вновь принялись пировать. Каждый пил, сколько душа просит. Когда все захмелели, повелитель Дунтина, отбивая ногой меру, запел:

Нет берегов

У великого неба.

Нет границ

У великой земли.

Сколько людей —

Столько стремлений.

Чужое сердце

Как разгадать?

Лисица и Мышь —

Божества святые —

Хранили жертвенник

В храме Бо.[60]

Один лишь удар

Прогремел громовый…

Кто из них мог бы

Его снести?

Наша дочь в родные края

Воротилась снова.

Человек с благородной душой

К ней пришел на помощь.

Благодарны будем ему

До скончания века.

Едва он кончил, как, отвесив двойной поклон, запел повелитель Цяньтана:

Только одно всемогущее Небо

Прочно скрепляет брачный союз.

Следуя тайным предначертаньям,

Дарует жизнь, посылает смерть.

Видно, судьба ей не сулила

Быть ему до гроба женой.

Верно, быть ей добрым супругом

Небо не сулило ему.

Наша родная кровинка гибла

На берегу далекой реки.

Черные пряди выбелил иней,

Ветер шелка одежды трепал.

Но привез от нее письмо

Муж высокой и светлой души.

Беззаконно гонимая дочь

Вновь вернулась в родительский дом.

Будем имя твое, наш гость,

Почитать мы и славить всегда.

Окончив, он протянул Лю чашу с вином. Владыка Дунтина последовал его примеру. Лю вначале смутился, потом принял обе чаши, разом осушил их одну за другой и, возвратив государю, запел:

Облака плывут по лазурному небу,

Река Цзин течет на восток.

Красавица ранена обидой.

Плачет дождь. Тоскуют цветы.

Издалека я письмо доставил,

Чтоб рассеять вашу печаль.

И вот, словно снег, растаяло горе,

Вернулось счастье в ваш дом.

Вы так добры,

Что, право, я смущен…

Мой опустевший дом

Зовет меня.

Прощаюсь с вами,

Но душа скорбит.

Едва он кончил, провозгласили всеобщую здравицу. Затем владыка Дунтина подарил ему шкатулку из лазоревой яшмы, в которой лежал бивень носорога, раздвигающий волны. А повелитель Цяньтана подарил янтарный поднос. На нем лежал драгоценный камень, сиявший столь ярко, что темную ночь обращал в ясный день. Лю поблагодарил и принял подарки. Затем все, кто только находился во дворце, стали подносить Лю разноцветные шелка, жемчуг и нефрит. Гора подарков росла все выше. И наконец совершенно скрыла Лю. Он неустанно расточал улыбки и слова благодарности. Но вот, утомившись вином и весельем, Лю стал прощаться и вернулся в чертог Недвижного Блеска.

Через день в его честь был дан пир в павильоне Прозрачного Блеска. Повелитель Цяньтана с лицом, покрасневшим от выпитого вина, привстав, обратился к Лю с такими словами:

— Как известно, гранит можно разбить, но нельзя обратить в глину, а мужа чести и долга можно убить, но не опозорить. У меня есть к вам предложение. Если вы согласитесь, мы станем друзьями, а нет, удел наш — вражда не на жизнь, а на смерть! Подумайте, что вам больше по душе?

— Я слушаю вас, — сдержанно ответил Лю.

— Бывшая жена повелителя Цзина — любимая дочь государя. Ее высоко уважают в семье за прекрасный нрав и доброе сердце. К несчастью, попался ей негодяй, но теперь с ним покончено. Мы желали бы отдать ее в жены вам, наш высокочтимый гость, чтобы навсегда с вами породниться. Тогда наша любимица, что столь многим обязана вам, станет вашей, а мы будем знать, что она в хороших руках. Разве подобает благородному мужу останавливаться на полпути?!

При этих словах Лю сначала слегка помрачнел, но затем рассмеялся и сказал:

— Не думал я, право, что владыке Цяньтана могут прийти в голову столь недостойные его мысли. Еще раньше, чем познакомился с вами, услышал я рассказ о том, как вы бурей пронеслись над землей, затопили девять краев,[61] разрушили пять священных гор, чтобы излить свой яростный гнев. Вскоре я своими глазами увидел, как вы, позабыв о тяжелой цепи, приковавшей вас к нефритовому столбу, устремились на помощь попавшей в беду племяннице. Еще тогда я подумал, что вряд ли найдется кто-нибудь смелее и решительней вас. Чтобы покарать виновного, вы не убоитесь гибели, не пожалеете жизни во имя тех, кто вам дорог. Вот подлинное величие воина! Но как можете вы теперь, под звуки свирелей и флейт, в тесном дружеском кругу, так унизить своего гостя, как можете вы угрозами навязывать ему свою волю! Это для меня неожиданно! Повстречай я вас среди бушующих волн или угрюмых гор, в сверкающей чешуе, с разметавшейся гривой, в вихре туч и дождя, угрожай вы мне смертью, я почел бы вас диким зверем и не ждал бы от вас ничего лучшего. Но вот вы предо мною, одетый в одежду, приличествующую вашему сану, сидите и рассуждаете об этикете и долге, выказывая глубокое знание основ человеческих отношений[62] и всех тонкостей этикета. Даже в мире людей не часто встретишь подобную мудрость и обходительность. И разве после всего могу я видеть в вас лишь водяное чудище?! Но вы, пользуясь тем, что пьяны, зная, насколько превосходите меня силой, позволили себе неучтиво пригрозить мне в надежде, что я не осмелюсь ослушаться! Разве это достойно вас? Да, я так мал, что и одна ваша чешуйка накроет меня с головой, но у меня достанет твердости не склониться пред вашим неправедным гневом. Подумайте, князь, над сказанным мною!

Повелитель Цяньтана поспешил принести свои извинения:

— Я родился и вырос во дворце и с малых лет привык, чтобы мне не перечили. Признаюсь, предложенье мое сумасбродно и обидно для высокого гостя. Нелегко признаваться в своих ошибках, но я заслужил вашу отповедь. Надеюсь, вы не попомните зла.

В тот же вечер вновь был устроен пир, и на нем царило ничем не омраченное веселье. Лю и повелитель Цяньтана ушли с него побратимами. Назавтра Лю стал собираться в обратный путь. Супруга владыки Дунтина дала в его честь обед во дворце Сокрытого Света, на котором присутствовало великое множество гостей, мужчин и женщин, слуг и служанок.

— Наша любезная дочь стольким обязана вам, что мы в вечном долгу перед вами, — вымолвила сквозь слезы жена повелителя. Приказав дочери подойти и поблагодарить Лю, она добавила со вздохом: — Когда-то еще доведется нам свидеться!

Лю пожалел, что слишком поспешно отклонил предложение владыки Цяньтана. Но вот пир окончился, пришло время прощаться. Дворец наполнился печальными вздохами. Нет слов описать удивительную красоту драгоценностей, подаренных Лю.

Снова Лю закрыл на мгновенье глаза и вдруг очутился на берегу озера. Слуги, числом более десятка, несли за ним большие мешки с подарками. У ворот своего дома он распрощался с ними. Вскоре Лю побывал в ювелирных лавках Гуанлина, и хотя он не продал и сотой части того, что получил в подарок, но стал несметно богат. Ни одна из самых родовитых семей во всем районе реки Хуай не могла с ним соперничать в блеске и роскоши.

Но в женитьбе его преследовали неудачи. Он женился на девушке из рода Чжан, но вскоре она умерла. Тогда взял он жену из рода Хань, однако и она прожила лишь несколько месяцев. После ее смерти Лю переехал в Цзиньлин. Страдая от одиночества, он начал подумывать о том, чтобы вступить в новый брак. Однажды сваха сказала ему:

— Есть у меня на примете одна молодая особа из рода Лу, уроженка Фаньяна. Отец ее — Хао, тот самый, что некогда правил в Цинлю. На старости лет стал он даосом и пустился в странствия. Где он теперь, никому не известно. Мать ее происходит из рода Чжэн. Сама же девушка выдана была замуж в семью Чжан, уроженцев Цинхэ. Бедняжке не повезло — муж ее рано умер. Она молода, красива, разумна… Мать ищет ей нового мужа. Вот прекрасный случай! Что вы скажете на это?

Выбрав благоприятный день, Лю женился. Семьи жениха и невесты были знатны и богаты. Свадебную церемонию справили с необычайной пышностью, поразившей все благородные семьи Цзиньлина.

Прошел месяц. Как-то раз под вечер Лю пришел домой и, взглянув на свою жену, изумился тому, как она похожа на дочь владыки Дунтина. Только жена его была еще прекрасней и цвела здоровьем. Тут он рассказал ей о том, что с ним приключилось когда-то.

— Как могли случиться такие чудеса с простым смертным? — улыбнулась жена и добавила: — Скоро у вас будет сын.

С тех пор Лю стал еще больше заботиться о своей жене. В самом деле, у него родился сын. Когда младенцу исполнился месяц от роду, жена Лю нарядилась в свое самое лучшее платье, надела драгоценности и попросила собрать всех родных и близких. Ожидая их прихода, она с улыбкой сказала мужу:

— Помните, какой я была раньше, в день нашей первой встречи?

— Некогда дочь владыки Дунтина попросила меня передать письмо. Я живо помню все, что тогда случилось, — ответил Лю.

— Я и есть дочь владыки Дунтина, — сказала его жена. — Когда повелитель Цзина нанес мне жестокую обиду, вы помогли восстановить мое доброе имя. И я в душе поклялась отблагодарить вас за ваше доброе участие. Но вы ответили отказом, когда мой дядя, владыка Цяньтана, предложил вам породниться с нашей семьей. Мы расстались, принужденные жить в разных стихиях, и я не могла послать вам весть о себе. Отец и мать решили отдать меня в жены младшему сыну повелителя Чжаоцзиня. Нелегко идти против родительской воли, но еще труднее преступить клятву верности, которую я хранила в своем сердце. Я согласна была скорей умереть, чем навеки расстаться с вами. Несмотря на ваш прежний отказ, я сказала родителям, что настою на своем. Ни отец, ни мать не одобрили моего решения, но все же согласились вновь переговорить с вами. На мою беду, вы за это время женились, взяв жену из рода Чжанов, а по ее смерти породнились с семьей Хань. Когда же после смерти второй жены вы, по совету гадателя, переехали жить сюда, отец мой и мать обрадовались, считая, что наконец-то для меня появилась надежда. Теперь я ваша, мне нечего более желать. Я могу умереть спокойно.

Она зарыдала, и слезы полились у нее из глаз.

— Я не решалась открыться вам раньше, зная, что вы не из тех, кто может прельститься женской красотой. Теперь же я смело вам обо всем рассказала в надежде, что действительно что-то для вас значу. Пусть я недостойна вечно владеть вашим сердцем, но у меня родился сын, и, быть может, из любви к нему вы не расстанетесь с его матерью. Сердцем моим, неуверенным в ваших чувствах, владели тоска и страх, и я не в силах была их побороть. Помните, в тот день, когда я отдала вам письмо, вы улыбнулись мне и сказали: «Надеюсь, когда ты вернешься в Дунтин, ты не станешь меня сторониться». Скажите, что было тогда в ваших мыслях? Думали ли вы, что мы станем мужем и женой? Когда мой дядя стал сватать меня, вы отказались… Потому ли, что действительно не желали этого брака, или потому, что были оскорблены? Прошу вас, ответьте мне!

— Видно, такова уж наша судьба! — ответил Лю. — Когда я первый раз увидел вас на берегу Цзина, у вас был такой несчастный и жалкий вид, что я не мог остаться равнодушным. Но, по правде сказать, в сердце моем было только стремление помочь вам, дальше этого мои мечты не шли. Я попросил вас не избегать меня в будущем. Право же, это были случайно сказанные слова, за которыми ничего не скрывалось. Когда ж повелитель Цяньтана завел речь о женитьбе, мне показалось, что он меня ни во что не ставит, и я рассердился. К тому же я всегда стремился поступать в соответствии с долгом. Мог ли я, невольный соучастник убийства мужа, взять в свой дом его жену? Вот первая причина отказа. Стремясь к чистоте и искренности в своих поступках, как мог я совершить насилие над собой и плюнуть себе же в душу? Это вторая причина. Когда повелитель Цяньтана, разгоряченный вином, попытался навязать мне свою волю, я в порыве гнева отказался… Когда же настало время прощаться и я увидел ваш грустный взгляд, я в душе пожалел о своем слишком поспешном решении. Позже, захваченный водоворотом мирских дел, я не выбрал минуты, чтобы послать вам весть о себе. Ныне же, когда вы носите фамилию Лю и живете среди людей, я больше не сомневаюсь в том чувстве, которое возникло у меня в день нашей первой встречи. Как тогда, так и теперь, я всегда испытывал к вам чувство нежной любви, сердце мое с первого взгляда было отдано вам.

Жена была тронута до слез и долго не могла успокоиться. Наконец она сказала Лю:

— Я докажу вам, что не только сердцу людскому свойственна благодарность. Знайте же, что драконы живут вечно. Вы тоже станете бессмертным и сможете жить не только на земле, но и в пучине вод. Поверьте, мои слова не шутка.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь соблазнюсь я бессмертием, — пошутил Лю.

Вскоре супруги отправились с визитом в Дунтин. Невозможно описать пышность ожидавшей их встречи. Затем в течение сорока лет супруги жили в Наньхае. Их поместья, колесницы и лошади, богатство и красота их одежд и убранства не уступали княжеским. Разбогатели и все родичи Лю.

Год за годом осень сменялась весною, сверстники Лю понемногу дряхлели, лишь он один оставался молод, и не было в Наньхае человека, который не дивился бы этому.

В годы «Кайюань» император захотел проникнуть в тайны бессмертия и начал повсюду разыскивать людей, причастных к искусству даосов. С этих пор Лю не знал покоя. Чтобы избавиться от докучливых людей, он вместе с женой возвратился в Дунтин. Десять с лишним лет никто не знал, где он. В конце годов «Кайюань» Сюэ Гу, двоюродный брат Лю, лишился своей должности в столице и был послан служить на юго-восточную окраину страны.

В один ясный день плыл он через Дунтин. Вдруг он увидел, как вдали выступила из глубин волн зеленая гора. Лодочники разом повскакали со своих мест, крича в один голос:

— Здесь от века не было горы! Уж не водяное ли это чудище?

Гора медленно приближалась. Вдруг от нее отделилась расписная барка и поспешила навстречу лодке. Какой-то человек громко крикнул:

— Вас приветствует господин Лю.

Тогда Гу все понял и поспешил к подножью горы. Подобрав платье, ступил он на берег.

На горе высились дворцы, какие в мире смертных строят для государей. У входа во дворец стоял Лю, впереди толпились певицы, позади свита, разодетая в шелка, изукрашенная жемчугами и изумрудами. Роскошь нарядов и великолепие дворцов превосходили все, что когда-либо видел человек.

Речь Лю стала более таинственной, лицо поражало юношеской свежестью. Встретив Гу на ступенях лестницы, он взял его за руки и сказал:

— Мы расстались недавно, а волосы ваши уж побелели.

— Видно, так уж сулила судьба: старшему брату стать бессмертным, младшему обратиться в прах, — с улыбкой промолвил Гу.

В ответ Лю вынул из коробочки горсточку пилюль и, отдавая их Гу, сказал:

— Каждая такая пилюля прибавляет один год жизни. Кончатся пилюли, приходите снова, да смотрите не задерживайтесь в мире людей, где вам суждены лишь страдания.

После веселого пира Гу попрощался и тронулся в путь. С этих пор больше никто не видел Лю. Гу много раз рассказывал об этой встрече. Через сорок восемь лет исчез и он.

Я, Ли Чао-вэй из Лунси, в поясненье добавлю со вздохом: все сказанное свидетельствует лишь о том, что высшим существам всех пяти категорий[63] в равной мере присущи движения разума и души. Очевидно, от человека, у которого мы находим их в чистом виде, они были переняты всеми другими существами. Так, владыка Дунтина обладает прямотой и величием, в то время как повелитель Цяньтана порывист и невоздержан. Лучше всех об этом мог рассказать бы Сюэ Гу, единственный, кто, кроме Лю, был к ним близок, но он не сделал этого. Потому ваш покорный слуга почел своим долгом записать эту историю.

Цзян Фан

Дочь князя

[64]

В годы правления «Дали» некий Ли И из Лунси двадцати лет от роду уже сдал экзамены на степень цзиньши. Через год все, кто особо отличился на испытаниях в провинции, были приглашены Управлением государственных чинов на столичные экзамены.

Летом, в шестую луну, Ли И прибыл в Чанъань и поселился в квартале Синьчанли.

Юноша происходил из семьи именитой и благородной. Он очень рано проявил большое дарование; литературный слог его отличался непревзойденным изяществом и возвышенной красотой. Ранняя известность и всеобщее поклонение сделали юношу тщеславным. Он считал, что подругой его достойна стать только редкая красавица. Долго искал он какую-нибудь известную певичку, но поиски его были безуспешны.

В Чанъани жила сваха Бао-одиннадцатая. Когда-то в молодости она была служанкой в доме императорского зятя Се, но прошло уже больше десяти лет с тех пор, как один состоятельный человек выкупил ее и женился на ней. Льстивая, вкрадчивая, угодливая, она пролезала во все, даже самые знатные семьи, быстро втиралась в доверие и считалась мастерицей своего дела. Вот этой-то свахе и поручил Ли И найти ему подходящую подругу. Бао часто получала от него щедрые подарки и очень хотела ему угодить.

Прошло несколько месяцев. Однажды Ли И сидел у себя дома в южной беседке. Часа в четыре дня послышался настойчивый стук в ворота: это пришла Бао-одиннадцатая.

Оправив одежду, Ли И поспешил ей навстречу и спросил:

— Что вас привело ко мне так неожиданно, госпожа Бао?

Сваха ответила с улыбкой:

— Вы лишь во сне грезите о красавице, а я вот на самом деле нашла ее. Есть у меня на примете одна бессмертная фея, изгнанная на землю. Ищет она не богатства, а любви человека изысканного и талантливого. А уж по красоте своей она вам вполне достойная пара, господин Ли.

Услышав это, Ли так обрадовался, не знал, на земле он или на небе. Схватив Бао за руку, он стал кланяться и горячо благодарить ее:

— Пока я жив, буду вашим рабом, да и самой жизни для вас не пожалею.

Затем он спросил, как зовут девушку и где она живет.

Бао рассказала:

— Это младшая дочь покойного князя Хо, зовут ее Сяо-юй. Князь души в ней не чаял. Мать красавицы, Цзин-чи, была любимой наложницей князя. Но когда он умер, сыновья его отказались признать девушку из-за ее низкого происхождения. Выделили ей небольшую часть отцовского наследства и приказали поселиться в другом месте. Пришлось ей принять новую фамилию Чжэн. Никто не должен был знать, что она дочь князя. В жизни не видела я девушки изящней и прелестнее. А уж по глубине чувств, благородству и скромности она не имеет себе равной, да к тому же искусна в музыке, поэзии и каллиграфии.

Вчера меня попросили найти для нее достойного молодого человека доброго нрава и красивой наружности. Я назвала вас. Девушка, оказывается, уже наслышана о вас и очень обрадовалась.

А живет она в переулке Гусы, что в квартале Шэнъе. Их дом в самом начало переулка. Вчера мы уже обо всем договорились. Завтра в полдень приходите в этот переулок. Вас встретит служанка по имени Гуй-цзы и проведет в дом. Поверьте, все будет хорошо.

Как только сваха Бао ушла, Ли И начал готовиться к свиданию. Послал слугу Цю Хуна к своему двоюродному брату, достопочтенному Шану, военному наместнику и начальнику столичного округа с наказом попросить у него на время вороного жеребца и золотую уздечку. Уже с вечера Ли И помылся и почистил одежду. От радости всю ночь не мог сомкнуть глаз. С первыми лучами рассвета юноша надел парадную шапку и стал глядеться в зеркало, заботливо осматривая свой наряд. Все утро бродил он взад и вперед, сгорая от нетерпения. Но вот наступил полдень. Ли И приказал подать лошадь и понесся во весь опор в квартал Шэнъе. Служанка уже поджидала его в условленном месте. Она подошла к нему и спросила:

— Не вы ли господин Ли И?

Ли И спешился, велел служанке привязать коня, а сам запер ворота и направился к дому. Бао поспешила ему навстречу и с улыбкой спросила:

— Что это за молодой человек так рвется сюда?

Смеясь, вошли они во двор. Там росло четыре вишневых дерева и висела клетка с попугаем.[65] Увидев гостя, попугай закричал:

— Чужой пришел, скорей опустите занавеску!

Ли И был юношей скромного нрава, он и так чувствовал себя неловко, а услышав слова птицы, до того смутился, что словно прирос к месту.

Бао позвала мать девушки. Госпожа Цзян-чи спустилась по ступеням вниз и пригласила юношу войти в дом.

Это была женщина лет сорока с небольшим, хрупкая, обходительная, с приятной улыбкой.

— Я давно уже слышала о ваших редких дарованиях, — с улыбкой обратилась она к Ли И, — а теперь, видя вашу прекрасную внешность и изящные манеры, понимаю, что это не пустая слава. У меня есть дочь, и хоть она девушка простая, неученая, но не уродлива собой и, может быть, составит вам подходящую пару. Я часто слышала от госпожи Бао о том, что вы хотели бы найти себе подругу, и готова сегодня же приказать дочери служить вам с плетушкой и метелкой.[66]

Ли И начал благодарить ее:

— Я, такой безобразный, глупый, не стою и взгляда вашей дочери, но если удостоюсь чести стать ее избранником, то буду почитать себя счастливым и в этой и в будущей жизни.

Госпожа Цзин-чи распорядилась подать вино и закуски и велела дочери своей Сяо-юй выйти к гостю. Ли И встретил девушку с поклоном. Ему показалось, будто в комнате вдруг выросли деревья из драгоценных каменьев.

Они посмотрели друг на друга; блеск ее глаз ослеплял. Познакомились. Девушка села рядом с матерью. Госпожа Цзин-чи сказала дочери:

— Ты любишь повторять:

Ветер откинул занавесь,

Дрогнул бамбук в саду.

Мне на мгновенье почудилось,

Будто пришел мой друг.

Это сочинил господин Ли И. Целыми днями ты напеваешь его стихи, мечтая о нем, так не лучше ли взглянуть на него самого?

Смущенно склонив голову, Сяо-юй слегка улыбнулась и тихо ответила:

— Есть такая поговорка: «Увидеть своими глазами лучше, чем знать понаслышке!» Разве может талантливый человек быть непривлекательным?

Тут юноша несколько раз поклонился ей и сказал:

— Вы любите талант, а я поклоняюсь красоте. Когда мы с вами соединимся, красота и талант сольются воедино.

Мать и дочь, переглянувшись, засмеялись.

Вино несколько раз обошло по кругу. Ли И поднялся с места и попросил девушку спеть что-нибудь. Сначала она было отнекивалась, но мать настояла. Голос у девушки был чистый и звонкий, пела она с замечательным искусством.

Когда встали из-за стола, было уже темно. Сваха Бао провела Ли И отдохнуть в Западный зал. Там было тихо и уютно, висели красивые занавеси. Бао приказала служанкам Гуй-цзы и Вань-ша снять с Ли И туфли и развязать ему пояс. Вскоре вошла Сяо-юй. Ее голос был нежен, держалась она мягко и покорно. Снимая свои одежды из тончайшего шелка, она смущалась и от этого становилась еще очаровательнее.

Опустив полог, они легли на одной подушке и слились в любовной радости. Ли И казалось, что прославленные встречи на горе У и на берегу реки Ло[67] меркнут перед этим свиданием.

Среди ночи Сяо-юй вдруг залилась слезами. Глядя на Ли И, она сказала с грустью:

— Я ведь простая певичка и сама знаю, что вам не пара. Сегодня вы любите меня за мою красоту, и я полагаюсь на вашу доброту и мудрость. Но боюсь, что настанет день, когда красота моя увянет, и ваша нежность исчезнет. Тогда я буду как лиана, оставленная без опоры, как веер, выброшенный осенью.[68] В самое счастливое мгновение моей жизни ко мне незаметно подкралась печаль.

Ли И был тронут и не мог удержаться от вздоха. Положив голову Сяо-юй к себе на плечо, он сказал с нежностью:

— Сегодня сбылась моя давняя мечта. Клянусь, что я не расстанусь с тобой. Пусть меня изрубят на куски, пусть растолкут в порошок мои кости! Как ты могла вымолвить такие слова! Прошу тебя, дай мне кусок белого шелка, и я напишу клятву верности.

Сяо-юй отерла слезы и приказала служанке по имени Ин-тао поднять полог, зажечь свечу и подать Ли И кисть и тушечницу. Когда у Сяо-юй оставалось свободное время после игры на лютне и цитре, она любила заниматься поэзией и каллиграфией. Все ее ящики, кисти, тушечницы принадлежали когда-то отцу ее, князю Хо. Она вынула из вышитого мешочка длинный кусок белого шелка и подала его Ли И. У него был дар импровизации: взяв кисть, он вмиг написал торжественную клятву. Юноша клялся луной и солнцем, призывая в свидетели горы и реки. Каждая фраза глубоко трогала своей искренней нежностью. Кончив писать, Ли И велел Сяо-юй спрятать этот залог его верности в ларчик с драгоценностями.

С той поры Сяо-юй и Ли И полюбили друг друга, как зимородки, что неразлучной четой летают в облаках. Два года не разлучались они ни днем, ни ночью. Весной следующего года, когда объявили итоги столичных экзаменов, Ли И оказался первым в списке и получил назначение на должность правителя канцелярии в управлении уезда Чжэнсянь.

В четвертую луну Ли устроил прощальное пиршество в Дунло. Вся его родня из Чанъани съехалась на этот пир.

Прелесть поздней весны уже сменилась пышной красотой раннего лета. Когда гости разошлись, сердца Ли И и Сяо-юй наполнились печалью.

— Ваш талант снискал вам высокое положение и громкую славу, — молвила Сяо-юй, — люди глубоко уважают вас, и много найдется таких девушек, которые захотят связать себя с вами брачными узами. Да и ваши почтенные родители постараются избрать для вас подходящую жену. Когда вы уедете отсюда, то уж наверное вступите в выгодный брак, и клятвы верности станут пустыми словами. Хотела бы я высказать вам одну просьбу. Я навсегда отдала себя вам, но не знаю, согласитесь ли вы меня выслушать.

В тревоге и изумлении Ли И спросил:

— Чем я провинился перед тобой, что ты говоришь мне такие слова? Скажи мне, чего ты хочешь, и я непременно исполню твою просьбу.

Сяо-юй ответила:

— Мне восемнадцать лет, вам двадцать два; вы можете жениться и в тридцать лет. Подарите мне еще восемь лет счастья, я хочу вложить в них любовь всей моей жизни. А потом сделаете хороший выбор, возьмете в жены девушку из знатного дома. Я же тогда отрешусь от всех мирских забот, остригу волосы и облачусь в монашеские одежды. Вот мое единственное желание, ничего больше я не прошу.

Ли И был смущен и растроган до слез.

— Когда я клялся ясным солнцем быть верным тебе в жизни и даже после смерти, то мне казалось, что и этого еще слишком мало. Как же посмею я думать о других женщинах? Умоляю, не сомневайся во мне и спокойно жди меня. В восьмую луну доберусь я до Хуачжоу и сразу же отправлю за тобой посланца. Разлука будет недолгой.

Вскоре Ли И поехал на восток. Но не успел он прибыть на место службы, как попросил отпуск, чтобы посетить своих родителей[69] в Восточной столице. Еще до его приезда мать решила женить сына на двоюродной сестре из рода Лу. Заочный сговор уже состоялся. Матушка Ли И была женщина строгая и решительная, юноша не посмел ослушаться. Ему оставалось лишь вежливо поблагодарить ее. Сразу же был назначен день свадьбы.

Род Лу тоже считался очень знатным. Жених должен был потратить миллион на подарки и приемы. Меньшим обойтись было невозможно. Семья Ли И давно уже обеднела, надо было занять деньги. Юноша объехал всех родных и знакомых в поисках денег, пересек даже реки Цзян и Хуай. На это ушла вся зима. Ли И нарушил клятву верности и со дня на день откладывал поездку к своей возлюбленной. Он не подавал о себе никаких вестей в надежде, что она отчается и перестанет ждать. Родных и друзей своих он просил ничего не сообщать ей о нем.

Время шло, а посланцев Ли И все не было. Сяо-юй пыталась хоть что-нибудь узнать о нем. Каждый день до нее доходили пустые и противоречивые слухи. Сяо-юй обращалась к гадалкам, посещала шаманок. Тревога и печаль ее все росли. Так прошло больше года. Сяо-юй чахла от тоски в своих одиноких покоях и наконец тяжко заболела. Писем по-прежнему не было, но она не теряла надежды. Щедро одаривала родных и знакомых, лишь бы они принесли ей какую-нибудь весть о любимом. На это требовалось много денег, и Сяо-юй тайком посылала своих служанок продавать одежду и драгоценные вещи.

Чаще всего служанки ходили в лавку торговца Хоу Цзин-сяня подле Западного рынка.

Как-то раз Сяо-юй велела служанке Вань-ша отнести Цзин-сяню головную шпильку из пурпурной яшмы. По дороге служанка встретила старого придворного ювелира. Увидел он у нее в руках шпильку и сказал:

— Это украшение моей работы. Когда младшая дочь князя Хо впервые собиралась сделать высокую прическу, мне заказали эту шпильку и заплатили за нее десять тысяч монет. Я сразу узнал ее. А ты кто такая и где взяла эту вещицу?

Вань-ша ответила:

— Моя молодая госпожа и есть дочь князя Хо. Матушка ее впала в бедность, а госпожа моя подарила свою любовь человеку неверному и неблагодарному. Уехал он в Восточную столицу и не шлет о себе никаких вестей. Прошло уже два года; от огорчения и тревог она заболела. Теперь вот приказала мне продать эту драгоценную шпильку. Ничего не жалеет моя госпожа, лишь бы получить весть о своем любимом.

Прослезившись от жалости, ювелир воскликнул:

— До чего же она дошла! Дочь такого знатного человека, а потеряла все… Что может быть тяжелее! Даже меня, старика, до слез трогает рассказ о такой превратности судьбы!

Старик привел служанку к дочери императора и все ей поведал. Растроганная рассказом, госпожа Янь-сянь долго вздыхала и заплатила служанке за шпильку сто двадцать тысяч.

В это время Лу, невеста Ли И, была в Чанъани, а сам он, собрав наконец нужные ему средства, вернулся к месту своей службы в Чжэнсянь. Но вскоре, в двенадцатую луну, снова попросился в отпуск, чтобы съездить в Чанъань по своим брачным делам.

Тайно поселился он в тихом, уединенном месте, чтобы люди не узнали о его приезде.

Но был у него троюродный брат Цуй Цзю-мин, человек ученый и очень добрый. Частенько вместе с Ли И бывал он у Сяо-юй в прежние времена, пил и веселился с ними. Каждый раз, когда доходили до него вести о Ли И, он сообщал их Сяо-юй. Она, в свою очередь, часто посылала Цуй Цзю-мину топливо и одежду, и тот был очень ей благодарен. Как только Ли И приехал в Чанъань, Цуй Цзю-мин поспешил известить об этом Сяо-юй.

— Как можно поступать так бессердечно! — воскликнула она в отчаянии.

Сяо-юй просила знакомых и родных уговорить Ли И прийти к ней. Но он хорошо понимал, что Сяо-юй заболела по его вине. Ведь он опоздал к сроку и нарушил клятву! Ли И стыдился своего жестокого поступка и ни за что не соглашался пойти на свидание. Он рано уходил из дому и поздно возвращался, чтобы посланцы Сяо-юй не застали его.

А девушка день и ночь лила слезы, не спала, не пила и не ела. И думала только о том, как бы еще хоть раз в своей жизни повидать любимого. Тоска и волнение ее росли с каждым днем, и наконец силы оставили ее: она уже не могла подняться с постели.

Тем временем в Чанъани постепенно начали распространяться слухи об этой истории. Люди с чувствительным сердцем и благородной душой были растроганы преданностью Сяо-юй и возмущены низким поступком Ли И.

Наступила третья луна — время веселых прогулок. Ли И с приятелями отправился в Храм Высокого Почитания полюбоваться на цветущие пионы.[70] Друзья прогуливались вдоль восточной галереи и сочиняли стихи. Некий Вэй Ся-цин из Цзинчжао, близкий друг Ли И, упрекнул его:

— Погода сегодня чудесная, деревья и травы в роскошном цветении. Жаль мне Сяо-юй, она горюет в одиночестве! Вы жестокий человек, если смогли ее бросить. Благородный муж так не поступает.

Пока Вэй Ся-цин усовещевал Ли И, к ним приблизился какой-то незнакомец богатырского сложения. Он слышал их разговор. Неизвестный был одет с изяществом, но скромно и держал под мышкой лук; лицом он был красив, как бессмертный дух. За ним следовал слуга — коротко остриженный мальчик, по виду иноземец. Внезапно неизвестный сложил руки в знак приветствия и обратился к Ли И с такими словами:

— Не вы ли господин Ли И, десятый в роду? Я сам из Шаньдуна и прихожусь вам дальним родственником по женской линии. Хоть у меня и нет литературных талантов, но, поверьте, я умею ценить их. Я много слышал о вас и давно мечтал с вами встретиться. И вот сегодня мне посчастливилось! Мое скромное жилище недалеко отсюда. Там слух ваш усладит приятная музыка. К вашим услугам будет все, что изволите пожелать: девять красивых девушек, с десяток хороших коней. Очень прошу удостоить меня посещением.

Приятели Ли И нашли предложение превосходным. Следуя за незнакомцем, вся компания отправилась в путь. Проехали несколько кварталов и очутились в Шэнъе. Поблизости был дом Сяо-юй. Ли И не хотел проезжать мимо него и под каким-то предлогом повернул коня, но незнакомец сказал:

— До моего жилья совсем рукой подать. Могу ли я позволить, чтобы вы бросили нас у самого порога?

Он схватил коня Ли И за поводья и насильно повел за собой. Вскоре они оказались у дома Сяо-юй. Вконец смущенный и растерянный, Ли И пытался повернуть коня назад, но незнакомец приказал слугам насильно втащить Ли И во двор и запереть за ним ворота.

— Ли И прибыл! — закричал он.

Радостные возгласы женщин были слышны даже на улице.

А накануне вечером Сяо-юй приснилось, будто какой-то мужчина, одетый в желтое, привел Ли И, усадил его на циновку и велел Сяо-юй снять с него туфли. Проснувшись, девушка рассказала матери, какой сон она видела, и сама растолковала его значение: «„Туфли“ — это „согласие“[71] — муж и жена снова свидятся. „Снять“ значит „расстаться“ — вслед за встречей последует вечная разлука. Выходит, мы скоро должны встретиться, а потом я умру».

На рассвете Сяо-юй вдруг попросила мать помочь ей одеться. Мать решила, что долгая болезнь затуманила рассудок дочери, но Сяо-юй настойчиво повторяла свою просьбу, и тогда мать стала ее одевать. Едва Сяо-юй успела нарядиться, как вдруг прибыл Ли И.

Сяо-юй была так слаба, что без чужой помощи не могла и на другой бок повернуться, но, услыхав, что прибыл Ли И, поднялась, поправила одежду и выбежала так стремительно, словно ее несла волшебная сила.

Встретившись лицом к лицу со своим неверным возлюбленным, она сдержала гнев и молча устремила на него пристальный взгляд. Похудевшая, хрупкая, прелестная, она, казалось, не могла вынести волнения этой встречи и по временам закрывала лицо руками, но потом опять начинала глядеть на Ли И. Все, кто был при этом, так растрогались, что не могли сдержать сочувственных вздохов.

Вскоре принесли вино и множество блюд с закусками. Все удивились и стали расспрашивать, откуда эти яства. Оказалось, их прислал незнакомец. Вино и закуски расставили на столе, и все уселись вокруг. Сяо-юй посмотрела на Ли И, затем подняла чарку и, плеснув на землю вином в знак жертвоприношения духам, сказала:

— У меня, слабой женщины, — столь печальная судьба, а у вас, мужчины, — такая неверная душа! В расцвете молодости и красоты я умираю с горечью в сердце. Мать моя еще жива, но я не могу служить ей. Моя игла и моя лютня отныне будут вечно отдыхать. С глубокой болью иду я к желтым ключам.[72] Причиной тому вы, Ли И! Сегодня нам придется расстаться навсегда! Но помните! После смерти я сделаюсь злым духом и не дам вашим женам и наложницам ни минуты покоя!

Левой рукой она схватила его за плечо, бросила чарку на землю, вскрикнула голосом, полным муки, и умерла. Мать подняла девушку и положила на руки Ли И, приказав ему окликнуть ее,[73] но Сяо-юй не вернулась к жизни.

Ли И носил по ней траур. Днем и ночью лил он слезы в глубокой печали. Вечером, накануне дня похорон, к Ли И внезапно явилась Сяо-юй, очаровательная, как при жизни. На ней была гранатового цвета юбка, платье фиолетового цвета и красный с зеленым шарф. Прислонясь к пологу, она играла своим расшитым поясом.

— Вы соизволили проводить меня в последний путь. Значат, любовь ко мне еще живет в вашей душе, и я не буду печалиться в царстве мертвых.

С этими словами она исчезла.

На следующий день ее похоронили в Юсуане,[74] под Чанъанью. Ли И много раз со слезами навещал ее могилу.

Прошло немногим больше месяца, и он женился на своей невесте Лу, но печаль по умершей возлюбленной мешала его счастью.

Потом, в пятую луну, он вернулся в Чжэнсянь. Как-то, дней через десять после своего приезда, Ли И спал в одной комнате с женой. Вдруг слышит шорох. Встревожившись, Ли И откинул полог и увидел мужчину лет двадцати, красивого, изящного. Спрятавшись за пологом, он манил к себе Лу. Ли И поспешно вскочил и стал осматриваться по сторонам, но мужчина бесследно исчез.

В душу Ли И закралось подозрение. Он начал ревновать жену по малейшему поводу; пошли ссоры и слезы. Жизнь супругов была отравлена. Родственники принялись увещевать Ли И, и он понемногу успокоился.

Прошло еще дней десять. Однажды, когда Ли И вернулся домой, Лу сидела на диване и играла на лютне цинь. Внезапно на ее колени упала крошечная золотая коробочка для украшений: кто-то бросил ее из-за дверей. На крышке, обтянутой тонким шелком, были изображены два соединенных сердца. Открыв коробочку, Ли И увидел там два любовных семени,[75] одного кузнечика и немного любовного зелья.

Ли И завыл от ярости, как разъяренный тигр, и стал бить жену, требуя, чтобы она призналась ему во всем. Но что могла сказать ему Лу? Она ничего не знала.

С той поры Ли И стал преследовать жену подозрениями, часто бил ее, мучил и терзал. Не в силах терпеть, она подала жалобу в суд и оставила Ли И.

После ухода жены Ли И некоторое время делил ложе со своими служанками и наложницами, но все сильней, все яростней ревновал их. Одну из них он даже убил в припадке ревности.

Побывав как-то в Гуанлине, Ли И сошелся с известной красавицей — певицей по имени Ин-одиннадцатая и очень увлекся ею. Страшась измены, он хотел запугать свою любовницу и часто рассказывал ей:

— Я сошелся в одном городе с певицей, но она нарушила верность мне, и за это преступление я, как дозволено законом, убил ее…

Уходя из дома, он всякий раз заставлял Ин ложиться в постель, опрокидывал на нее лохань для мытья и опечатывал эту лохань со всех сторон. А воротясь, самым тщательным образом осматривал печати и, лишь убедившись в том, что они целы, позволял своей любовнице подняться с постели.

Он носил с собой острый меч и нередко показывал его своим служанкам с такими словами:

— Этот меч сделан из самого лучшего синьчжоуского железа нарочно для того, чтобы рубить головы виновным!

Ли И все более и более не доверял женщинам, ревность все сильнее терзала его. Три раза был он женат и со всеми женами обращался не лучше, чем с первой.

Ли Гун-цзо

Правитель Нанькэ

[76]

Фэнь Чунь-юй, удалец из Дунпина, был известен в землях У и Чу как человек общительный и гостеприимный. Любил вино — оно веселило дух — и под хмельком иной раз давал волю своему вспыльчивому нраву. Был он богат, и у него частенько пировали воины-храбрецы.

За свои блестящие познания в военном искусстве Чунь-юй был назначен помощником командующего войсками в Хуайнань, но однажды в пьяном виде оскорбил своего начальника, и его разжаловали. Тут он приуныл и запил без удержу.

Жил Чунь-юй в десяти ли к востоку от уездного города Гуанлин. Позади его дома рос старый ветвистый ясень; далеко вокруг бросал он густую тень. Под ним-то и пировал каждый день Чунь-юй со своими доблестными друзьями.

Однажды в девятую луну седьмого года «Чжэньюань»[77] Чунь-юй напился так, что ему сделалось худо. Двое приятелей отвели его под руки домой, уложили на восточной веранде и сказали:

— Подремлите здесь! А мы покормим своих лошадей, ноги вымоем. Не уедем, пока вам не станет лучше.

Чунь-юй развязал головной платок, прилег на подушку и сразу впал в забытье. Словно во сне, привиделись ему два гонца в фиолетовых одеждах. Преклонив перед ним колени, они сказали:

— Нас прислал государь страны Хуайань. Просит он, чтобы вы почтили его своим посещением.

Чунь-юй невольно поднялся, оправил платье и последовал за гонцами к воротам своего дома. Там увидел он небольшой, покрытый черным лаком экипаж; он был запряжен четверкой лошадей. Восемь стражников помогли Чунь-юю сесть в экипаж.

Миновав главные ворота, экипаж свернул к старому ясеню и въехал в его дупло. Чунь-юй был очень удивлен, но ни о чем спросить не решился. Он поглядел вокруг. Горы, реки, травы и деревья — все здесь было иным, чем в мире людей.

Проехали несколько десятков ли, и Чунь-юй увидел зубцы высокой городской стены. По дороге сновали экипажи и пешеходы. Сопровождавшие Чунь-юя люди сурово кричали: «Посторонись!» — и прохожие торопливо разбегались в разные стороны. Экипаж въехал в красные городские ворота; за ними высилась башня, а на башне золотыми иероглифами было начертано: «Великое государство Хуайань».

Городские стражники поспешили к Чунь-юю с поклонами. Вдруг появился всадник и громогласно возвестил:

— Повелитель приказал, чтобы зять его, прибывший издалека, отдохнул в Покоях Восточного Цветения.

И поехал впереди, показывая дорогу. Вскоре экипаж остановился перед широко распахнутыми воротами. Чунь-юй вышел из экипажа и прошел во двор. Он увидел узорчатые балюстрады и колонны, густые деревья, увешанные плодами. На галерее расставлены кресла с мягкими подушками, разостланы ковры, развешаны занавеси. На столах изобилие редчайших яств. Чунь-юй пришел в полный восторг.

— Прибыл первый советник, — провозгласил слуга.

Чунь-юй пошел навстречу советнику и увидел человека в фиолетовой одежде, с дощечкой из слоновой кости у пояса.[78] Они обменялись учтивыми приветствиями, подобающими хозяину и гостю.

— Хотя наше маленькое государство и лежит далеко от вашей страны, — возвестил советник, — наш повелитель пригласил вас сюда, чтобы предложить вам породниться с ним.

— Смеет ли такое ничтожество, как я, мечтать о подобной чести? — ответил Чунь-юй.

Советник пригласил его проследовать в царский дворец. Шагов примерно через сто вошли они в красные ворота. Сотни воинов с копьями, секирами и трезубцами в руках расступились перед ними и дали им дорогу. Среди воинов Чунь-юй увидел своего старого собутыльника Чжоу Бяня, очень обрадовался, но окликнуть его не посмел.

Советник провел Чунь-юя в огромный зал. Придворная стража стояла торжественным строем, как подобает в присутствии государя. На троне восседал высокий человек величественного вида в парадной одежде из белого шелка, в красной шапке, расшитой золотом. Затрепетавший от страха Чунь-юй не осмеливался поднять глаза. Кто-то из свиты велел ему поклониться.

— Ваш достойный отец пожелал, чтобы вы, невзирая на ничтожность нашего государства, согласились на брак с моею младшей дочерью Яо-фан, — сказал государь.

Чунь-юй только кланялся, не решаясь вымолвить ни слова.

— Вернитесь пока в покои для гостей и приготовьтесь к брачной церемонии, — повелел государь.

Первый советник проводил Чунь-юя в его покои. Оставшись один, Чунь-юй стал размышлять, как все это могло случиться. Он вспомнил, что отец служил полководцем на границе. Говорили, что он попал в плен. Вести от него перестали приходить, и неизвестно было, жив он или умер. Возможно, отец бывал в этих северных землях и этот брак устроен его заботами.

Голова Чунь-юя была как в тумане. Он не мог понять, что же с ним произошло.

Вечером торжественно выставили для обозрения свадебные подарки. Чего только тут не было — ягнята, лебеди, связки монет, шелка… Всего и не перечесть. Девушки пели, подыгрывая сами себе на цитрах и лютнях. Гостям подавали всевозможные яства при свете бесчисленных огней. К воротам непрерывной вереницей подъезжали экипажи и всадники.

Но вот в сопровождении бесчисленных служанок появились прекрасные девушки. Удивительные у них были имена: Дева Цветущего Тополя, Дева Темного Потока, Первая Бессмертная, Вторая Бессмертная… Тысячи и тысячи красавиц в накидках из золотой дымки, в платьях из лазурного шелка. У каждой на голове убор из перьев зимородка и феникса… От блеска золотых украшений рябило в глазах. Девушки всячески старались развлечь и развеселить гостя. Они были так изящны и красивы, речи их были так любезны и изысканны, что Чунь-юй в смущении не находил ответа. Одна из девушек обратилась к нему:

— В день моления у текучих вод[79] мы вместе с госпожой Лин Чжи направились в Храм Великого Прозрения. По дороге мы видели во дворе индийского монастыря, как Ю-янь исполняет танец «поломынь».[80] Я сидела с подругами на каменной скамье под северным окном. В это время подъехали вы — тогда совсем еще мальчик — и спешились с коня, чтобы тоже посмотреть на танец. Помните? Вы подошли к нам, стали с нами заигрывать, смеяться и шутить. Я и моя младшая сестра Цин-ин в шутку привязали к стволу бамбука вишневые шарфы. Неужели вы, сударь, забыли это?

И вспомните еще! В шестнадцатый день седьмой луны мы с моей подругой Шан Чжэн-цзы слушали в монастыре «Почтительности к старшим», как учитель Ци-сюань читает сутру богини милосердия Гуаньинь. Я принесла в дар монастырю две шпильки в виде золотых фениксов, а подруга моя Шан Чжэн-цзы — коробочку из слоновой кости. Вы тоже были в храме и попросили учителя, чтобы он разрешил вам посмотреть на эти вещи. Долго вы любовались ими со вздохом восхищения, а потом взглянули на меня и сказали: «В мире смертных не увидишь ни таких драгоценностей, ни таких красавиц». Потом вы спросили, кто я и откуда, я не отвечала, а вы как зачарованный не отводили от меня глаз… Неужели и этого вы не помните?

— «Хранимое в сердце глубоко разве можно забыть!» — ответил словами песни Чунь-юй.

— Вот уж не думали мы, не гадали, что сегодня породнимся с вами! — воскликнули девушки.

Тут появилось трое прислужников в парадных одеждах. Они доложили с низким поклоном:

— Нам приказано служить зятю государя.

Один из них показался Чунь-юю знакомым.

— Вы, сдается мне, Тянь Цзы-хуа из Фэнъи? — спросил он.

— Да, я самый, — ответил тот.

Взяв его за руку, Чунь-юй стал беседовать с ним о былых временах, а затем спросил:

— Как вы попали сюда?

— Я отказался от службы и на досуге начал странствовать. Случилось мне познакомиться с первым советником — учанским князем Дуань Гуном. Он и пригласил меня сюда.

— Знаете ли вы, что здесь находится и наш старый знакомый Чжоу Бянь? — спросил Чунь-юй.

— О, господин Чжоу — знатный человек! — ответил Цзы-хуа. — Он заведует царской прислугой и наделен большой властью. Не раз оказывал он мне свое покровительство.

Так вели они дружескую беседу, пересыпая ее веселыми шутками. Вдруг явился посланный и громко возвестил:

— Государеву зятю пора отправляться на брачную церемонию.

Трое прислужников прикрепили меч к поясу Чунь-юя и надели на него парадную шапку.

Цзы-хуа воскликнул:

— Вот уж не думал, что окажусь свидетелем такой пышной церемонии! Не оставьте же меня вашей милостью!

Сотни прекрасных, как небожительницы, прислужниц начали играть чудесные мелодии, а пение их было так нежно и печально, что в мире людей подобного не услышишь. Впереди процессии вереницей шли слуги с факелами в руках. По обеим сторонам дороги были поставлены золотые и изумрудные щиты, украшенные изумительной вышивкой и резьбой. Чунь-юй сидел в экипаже, окоченев от смущения. Тянь Цзы-хуа шутил и смеялся, чтобы ободрить его.

Прекрасные девушки, с которыми Чунь-юй беседовал раньше, следовали в императорской колеснице. Скоро доехал он до больших ворот. На них красовалась надпись: «Дворец Совершенствования». Бессмертные феи были уже здесь. Чунь-юю велели выйти из экипажа, подняться по ступеням и отдать положенные поклоны, как в мире смертных. И тогда отодвинули ширмы, убрали веера, и он увидел девушку: это была дочь государя — Яо-фан по прозвищу «Золотая Ветвь». Лет ей было четырнадцать — пятнадцать, и держалась она со строгим достоинством, как небесная фея.

Брачная церемония свершилась.

Чунь-юй с молодой женой зажили в любви и согласии. Слава Чунь-юя росла с каждым днем. Его экипажи и кони, одежды, слуги, приемы уступали только государевым.

Как-то раз государь предложил Чунь-юю отправиться вместо с ним на большую охоту. Их сопровождали многие сановники и военная стража. К западу от владений государя высилась гора Чудотворной Черепахи, и были там крутые утесы, широкие и быстрые потоки, раскидистые деревья, а дикие звери и птицы водились во множестве. Вечером охотники вернулись с богатой добычей.

На следующий день Чунь-юй обратился к повелителю:

— В счастливый день нашей встречи ваша светлость упомянули о моем отце. Он был пограничным военачальником, но, видимо, потерпел поражение и попал в плен к инородцам. Вот уже лет семнадцать — восемнадцать, как о нем ничего не слышно. Если вы знаете, где он, умоляю вас: разрешите мне повидать его.

— Почтенный мой сват служит начальником северных земель, и мы часто получаем от него известия. Лучше вам написать ему, незачем самому ездить, — ответил государь.

Чунь-юй попросил жену приготовить богатые подарки и послал их с письмом к отцу. Через несколько дней пришел ответ. Чунь-юй узнал руку отца, привычный склад его речи, знакомые наставления. Отец спрашивал, живы ли его близкие и что слышно в родных местах; сообщал, что находится далеко и что путь к нему труден. От письма веяло грустью. Отец не звал сына к себе, но обещал: «В году „Динчоу“[81] увижусь с тобою и твоею женой».

Долго после этого Чунь-юй не мог победить охватившую его печаль.

Как-то раз жена спросила его:

— Разве вы не собираетесь заняться делами государства?

Чунь-юй ответил:

— Я всегда жил праздно, не привык заниматься делами.

— Вы только возьмитесь, — настаивала жена, — а я буду вам помогать.

Она поговорила со своим отцом, и через несколько дней государь сказал Чунь-юю:

— Правитель моего владения Нанькэ плохо исполнял свою должность, и я уволил его. Надеюсь, что вы, человек, наделенный многими дарованиями, сумеете навести порядок в Нанькэ. Поезжайте туда вместе с моей дочерью.

Чунь-юй с охотой согласился, и государь велел придворным собрать его в дорогу. Золото, яшма, парча и расшитые ткани, ларчики с драгоценными уборами, слуги, экипажи, лошади, — несметно богато было приданое дочери государя! Чунь-юй смолоду проводил жизнь в странствиях и приключениях, не помышляя о служебной карьере, не мудрено, что он был вне себя от радости.

Перед отъездом Чунь-юй обратился к государю с просьбой.

— Я родом из семьи потомственных воинов и плохо разбираюсь в искусстве управления, — сказал он. — Боюсь я, что, получив столь высокий пост, нарушу в чем-нибудь законы и обычаи и тем навлеку позор на себя и подорву устои государства. Хотелось бы мне взять себе в помощь мудрых людей. Заметил я, что заведующий царской прислугой Чжоу Бянь из Иньчуаня — человек верный, умный и честный. Он сведущ в законах и может быть превосходным помощником. Таков и Тянь Цзы-хуа из Фэнъи, муж рассудительный и опытный, постигший в совершенстве основы всех законов. Этих двоих я знаю более десяти лет и ручаюсь, что людям с подобными талантами можно доверить управление страной. Чжоу Бяня я попросил бы назначить главным советником в Нанькэ, а Тянь Цзы-хуа — министром финансов и земледелия. Надеюсь, что тогда мои начинания будут успешны и не возникнет никакой неурядицы в делах.

Государь исполнил его просьбу.

В тот же вечер государь с супругой устроили в южном предместье столицы пир в честь отъезжающих. Государь сказал Чунь-юю:

— Нанькэ — область большая, земли там богатые, плодородные, народ процветает, и править им можно только путем милосердия. В помощь вам даны Чжоу Бянь и Тянь Цзы-хуа; приложите же все усилия, чтобы содействовать процветанию страны.

Государева супруга обратилась к дочери:

— Господин Чунь-юй питает слабость к вину, он упрямого нрава и еще молод годами. Долг жены — быть мягкой и почтительной. Надеюсь, ты будешь следовать этому завету. Хотя Нанькэ и недалеко отсюда, но мы уж не сможем видеться с тобой, как бывало, каждое утро и вечер. Сейчас, когда наступает миг разлуки, я не могу сдержать слезы.

Чунь-юй с женой откланялись и отправились в путь. По дороге они весело разговаривали и смеялись. Время летело незаметно, уже на другой вечер они прибыли в область Нанькэ.

Чиновники, монахи, старейшины, музыканты и певцы, воины и стражники спешили им навстречу пешком и в экипажах. На протяжении целых десяти ли гремели приветственные возгласы, звенели литавры, грохотали барабаны. Люди в задних рядах толпы старались влезть куда-нибудь повыше, чтобы поглазеть на нового правителя.

Вот уж стали видны бойницы городской стены. Въехали в большие ворота, золотая надпись на доске гласила: «Столица области Нанькэ». Наконец впереди показались красные ворота дворца, ощетинился лес копий в руках у многочисленных стражников.

Тотчас же по приезде Чунь-юй стал знакомиться с тем, как живется народу. Он оказал щедрую помощь больным и нуждающимся. Чжоу Бянь и Тянь Цзы-хуа усердно занялись своими обязанностями, и в области воцарился порядок.

Двадцать лет Чунь-юй успешно правил областью. Все процветало, благодарный народ прославлял его, воздвигал каменные плиты с надписями, восхваляющими его заслуги. В честь Чунь-юя был выстроен храм.

Государь высоко ценил зятя, жаловал его поместьями, повышал в ранге и наконец назначил его своим наместником. За успешное управление Чжоу Бяня и Тянь Цзы-хуа несколько раз жаловали чинами.

У Чунь-юя было пять сыновей и две дочери. Юноши, как сыновья столь знатного сановника, заняли высокие служебные должности; девушек выдали замуж в самые именитые семьи.

По всей стране гремела слава Чунь-юя.

И вот наступил бедственный год. Правитель страны Таньло пошел войной на область Нанькэ. Государь велел Чунь-юю оборонять вверенное ему владение. Чунь-юй отправил друга своего Чжоу Бяня во главе тридцатитысячного войска, чтобы задержать противника у города Яотай. Чжоу Бянь сражался храбро, но недооценил силы противника и был разбит. Войско его подверглось полному разгрому. Лишь одному ему удалось спастись. Глубокой ночью вернулся он к себе во дворец. А тем временем вражеские войска возвратились в свои пределы с большою добычей. Чунь-юй велел схватить Чжоу Бяня и принес государю повинную, но тот простил обоих. Чжоу Бянь прожил недолго. Не прошло и месяца, как на спине у него появился опасный гнойник, и он умер.

Дней девять спустя внезапно заболела и скончалась супруга Чунь-юя. Чунь-юй просил отпустить его, чтобы он мог отвезти тело жены на родину. Государь разрешил. По его приказу правителем Нанькэ был назначен Тянь Цзы-хуа.

Охваченный глубокой скорбью, Чунь-юй отправился в путь. Когда он покидал Нанькэ, дорогу заполнили толпы людей. Мужчины и женщины плакали, стенали, хватались за оглобли экипажа, стараясь задержать Чунь-юя.

Наконец он прибыл в Хуайань. Государь и его супруга в траурных одеждах, плача, ожидали в предместье столицы колесницу с телом дочери. Дали ей посмертное имя «Послушная Долгу» и с большой пышностью похоронили на холме Свернувшегося Клубком Дракона в десяти ли к востоку от столицы. А вскоре Юн-син, сын покойного Чжоу Бяня, привез в столицу тело своего отца.

Долгие годы охранял Чунь-юй мир на границах государства. За это время он установил добрые отношения с соседними странами. Не растерял и дружеских связей со знатными вельможами столицы. После того как Чунь-юй покинул Нанькэ и вернулся в Хуайань, он стал беспрерывно разъезжать по стране, завел много знакомств, приобрел сторонников. Влияние его росло. Государь начал побаиваться его и подозревать в измене.

В это самое время один из государственных сановников представил повелителю следующий доклад:

«Предзнаменования гласят, что великая опасность грозит нашему государству. Столица будет разрушена. Храм предков рухнет, возникнут раздоры с другими племенами; опасность близка!»

Подумав, что Чунь-юй самый могущественный и опасный в его стране человек, государь отнял у него личную охрану, запретил ему путешествовать по стране и приставил к его дому надежную стражу.

Чунь-юй много лет успешно служил правителем области и всегда был верен своему долгу. Он не мог скрыть глубокой обиды и огорчения.

Как-то государь сказал ему:

— Больше двадцати лет состояли мы с вами в родстве, но, к несчастью, моя дочь преждевременно умерла, не удалось ей дожить с вами до старости. Это весьма прискорбно…

Так как супруга государя пожелала оставить внуков у себя, государь добавил:

— Вы давно уже покинули свой дом; пора вам вернуться туда, чтобы проведать родных. Детей ваших оставьте здесь и не беспокойтесь о них. А через три года мы снова призовем вас.

— Но я ведь дома, у себя, о каком возвращении вы говорите?

Государь рассмеялся.

— Вы из мира смертных, и дом ваш не здесь.

И тут Чунь-юй будто очнулся от долгого сна, понял, где он находится, и со слезами стал просить дозволения вернуться в мир смертных. Государь приказал придворным проводить Чунь-юя; тот поклонился несколько раз и вышел. Снова увидел он перед собой двух чиновников в фиолетовых одеждах. Это они некогда привезли его в эту страну. Теперь они проводили его за ворота дворца. Там его поджидал экипаж, обветшавший от времени, — в нем он когда-то прибыл сюда. За воротами не было ни слуг, ни стражников. Это показалось ему весьма необычным.

Чунь-юй сел в экипаж и, проехав несколько ли, оказался за воротами столицы. Горы, реки, ручьи и поля — все так живо напомнило ему те далекие времена, когда он впервые ехал в Хуайань. Но двое чиновников, сидевших с ним в экипаже, держались с подчеркнутым пренебрежением. Огорченный этим, Чунь-юй спросил:

— Когда мы приедем в Гуанлин?

Но те что-то напевали, будто не слышали. Только когда он повторил свой вопрос, они наконец бросили в ответ:

— Скоро!

Внезапно экипаж въехал в узкое ущелье. Теснина кончилась, и показались родные места. Все было прежним, ничто не изменилось. Чунь-юю стало невыразимо жаль себя, и он невольно залился слезами.

Спутники помогли ему выйти из экипажа и провели его в ворота. Чунь-юй поднялся на веранду и вдруг увидел самого себя спящим на ложе.

Удивленный и испуганный, Чунь-юй замер на месте. Но чиновники несколько раз громко окликнули его, и он очнулся. Видит, мальчик-слуга метет двор, двое приятелей моют ноги рядом с его ложем. Вечернее солнце еще не успело скрыться позади западной стены, пустые кубки стоят на восточном окне. За один короткий миг прожил он во сне целую жизнь!

Взволнованный Чунь-юй тяжело вздохнул, позвал своих приятелей и все рассказал им. В большом удивлении они вышли вместе с Чунь-юем из дома, чтобы поглядеть на старый ясень. Указав на огромное дупло, Чунь-юй воскликнул:

— Вот куда я попал во сне!

Решив, что это лисьи чары или наваждение, насланное духом дерева, гости велели слуге принести топор, срубили с дерева наросты, рассекли ствол у подножья и заглянули в дупло. Внутри оказался ход, в который свободно могло бы пройти широкое ложе. Там было очень светло, виднелись кучки земли, похожие на городские укрепления и дворцы. В них копошилось множество муравьев. Была там маленькая красная башня, а в башне этой жили два больших муравья, каждый примерно длиной в три цуня, с красными головками и белыми пятнышками на теле: как видно, государь с супругой. Им прислуживало несколько десятков крупных муравьев, а остальные и приблизиться не смели. Это была столица княжества Хуайань.

Южнее шел еще один ход, и там тоже виднелось нечто вроде городских стен и башенок. Это была область Нанькэ, которой управлял Чунь-юй.

К западу находился необычный ход, тщательно замурованный. Внутри его холмиком круглились останки большой черепахи, размытые дождем. Густая трава почти совсем заглушила панцирь. Так вот она — гора Чудотворной Черепахи, где охотился Чунь-юй!

К востоку шел извилистый ход, внутри него можно было разглядеть маленькую земляную насыпь, высотой немногим больше чи. Это и был холм Свернувшегося Клубком Дракона, где похоронили жену Чунь-юя.

Перебирая в памяти все, что с ним произошло, Чунь-юй был взволнован и поражен: все, все, что он видел здесь, точно соответствовало его сну! Не желая, чтобы приятели разворошили муравейник, Чунь-юй приказал прикрыть его и оставить в покое.

Но в тот же вечер потоками полил дождь, подул сильный ветер. Наутро Чунь-юй заглянул в дупло — муравьи исчезли, как и не было их. Так сбылось пророчество: «Великая опасность грозит государству. Столица будет разрушена».

Чунь-юй вспомнил о нападении войск страны Таньло и вместе со своими приятелями начал искать следы этой страны. На расстоянии одного ли к востоку от дома Чунь-юя виднелось ложе пересохшего ручья. Рядом росло сандаловое дерево, сплошь обвитое лианами. Сквозь густую листву не мог пробиться ни один луч солнца. В этом дереве было маленькое дупло, а в дупле муравейник. Быть может, это и была страна Таньло? Увы! Даже тайны муравьиного царства для нас непостижимы, так что же говорить о чудесных превращениях, которые способны творить звери, населяющие горы и леса?

Привидевшиеся Чунь-юю во сне старые его приятели Чжоу Бянь и Тань Цзы-хуа находились в это время в уезде Люхэ и уже дней десять, как не подавали о себе вестей. Чунь-юй поспешно послал слугу справиться о них. И что же? Оказалось, что Чжоу Бянь тяжело заболел и умер, а Тянь Цзы-хуа лежит больной.

Чунь-юй познал в привидевшемся ему сновидении, как пусты и суетны людские желания и как превратна человеческая жизнь. Он стал последователем даосизма[82] и, вступив на стезю воздержания, отказался от вина и женщин.

В восьмую луну одиннадцатого года «Чжэньюань» я, Ли Гун-цзо, покинув княжество У, плыл по реке Ло. Довелось мне остановиться возле города Хуайну, и там я случайно повстречал Фэнь Чунь-юя. По моей просьбе он поведал мне о том, что с ним произошло. И после я не раз посещал его. Рассказ Чунь-юя показался мне правдивым, и потому я записал его в надежде, что он будет для многих интересен и поучителен.

Чунь-юй скончался в году «Динчоу». Ему было сорок семь лет от роду. Прошло как раз три года с того времени, как увидел он сновидение о стране Нанькэ. Как раз этот срок и назначил ему отец в своем письме.

В истории Чунь-юя много сверхъестественных событий, и казалось бы, в жизни так не бывает, но для тех, кто стремится к власти, она послужит хорошим уроком. И если кому-нибудь из наших потомков посчастливится вознестись так высоко, как это случилось с правителем Нанькэ, пусть он не слишком кичится!

Недаром генерал Ли Чжао[83] из уезда Хуачжоу сказал:

«Знатность, богатство и высокий чин, могущество и власть, способные сокрушить государство, в глазах мудрого мужа немногим отличны от муравьиной кучи».

Таинственные загадки

[84]

Сяо-э из семьи Се, родом из Юйчжана, была дочерью странствующего торговца. Восьми лет от роду потеряла она свою мать. Девочку выдали замуж за Дуань Цзюй-чжэна, благородного юношу из уезда Лиян. Человек пылкий и справедливый, он водил дружбу со смельчаками и искателями приключений.

Накопив большие богатства, отец Сяо-э почел нужным скрыть свое имя под прозвищем Купец. Вместе со своим зятем он промышлял контрабандой. Нагрузив джонки товаром, они ездили по рекам и озерам.

Когда Сяо-э исполнилось четырнадцать лет и она впервые собиралась сделать прическу взрослой женщины, случилась большая беда. Разбойники убили и отца ее и мужа, похитили все деньги и товары, что находились в джонках. Они утопили братьев Дуань Цзюй-чжэна, племянников купца Се, несколько десятков слуг, Сяо-э тоже бросили в воду, и течение реки унесло ее, бесчувственную, со сломанной ногой и раной в груди. Ее приметили люди с какой-то джонки, вытащили на реки, и только на другое утро она пришла в себя.

Когда Сяо-э оправилась немного, пришлось ей просить подаяния на больших дорогах. Так дошла она до уезда Шанъюань. А там ее приютила монахиня Цзин-у из храма Мяогэ.

Вскоре после гибели отца Сяо-э приснилось, будто он явился к ней и возвестил: «Убивший меня — обезьяна в повозке, трава, растущая к востоку от ворот».

Спустя немного дней она увидела во сне своего мужа.

«Убивший меня идет меж колосьев, муж на один день»,[85] — сообщил он ей.

Сяо-э не могла сама разгадать смысла этих таинственных слов, но записала их для памяти и часто просила сведущих людей помочь ей. Прошло несколько лет, но никто так и не мог найти ключ к разгадке.

Весной восьмого года правления «Юаньхэ»,[86] оставив службу в Цзянси, ехал я в джонке на восток. Мы пристали к берегу возле селения Цзянье, и я зашел в буддийский монастырь Вагуань. Был там монах, некий Ци-у, человек мудрый и ученый и мой близкий друг. Он рассказал мне:

— Живет тут одна вдова по имени Сяо-э. Нередко посещает она наш монастырь и каждый раз показывает мне непонятную загадку из двенадцати слов. Никто не может доискаться ее смысла.

Я попросил его написать эту загадку на листке бумаги и стал сосредоточенно думать, чертя в воздухе разные сочетания иероглифов. Много времени не прошло, как я уже нашел ключ к разгадке.

Мальчику-послушнику было приказано немедленно привести Сяо-э. Когда она пришла, я стал расспрашивать ее. Она заплакала, долго лила слезы и наконец поведала мне:

— Мой отец и мой муж были убиты разбойниками. Как-то раз отец явился мне во сне и произнес вот какие слова: «Убивший меня — обезьяна в повозке, трава, растущая к востоку от ворот». В другой раз явился мне муж и сказал: «Убивший меня идет меж колосьев, муж на один день». С тех пор прошло уже несколько лет, но никто не сумел разгадать этих слов.

Тогда я ответил ей:

— Если так, то я подробно объясню тебе, в чем дело. Твоего отца убил некто по имени Шэнь Лань, а мужа твоего убил тот, кого зовут Шэнь Чунь.

Ты знаешь, что циклический знак «шэнь» означает «обезьяна». Но если вверху этого знака и снизу провести две горизонтальных черты, получится иероглиф «повозка». Вот почему твой отец сказал «обезьяна в повозке». Теперь под знаком «трава» напишем знак «ворота», как говорил твой отец, а в «воротах» поставим знак «восток». И выйдет у нас иероглиф «лань».

Далее: «идет меж колосьев» — все равно что «проходит через поле». Если же через знак «поле» провести отвесную черту, снова получится тот же знак — «шэнь». Теперь что значит «муж на один день»? Напишем знак «мужчина», поставим сверху знак «единица», а снизу «день» — и составится у нас иероглиф «чунь».

Вот и выходит, что отца твоего убил Шэнь Лань, а мужа — Шэнь Чунь; это яснее ясного.

Как только Сяо-э узнала разгадку тайны, она переоделась в мужское платье и поступила в услужение к бродячему торговцу. Меняя хозяев, бродила она по всей стране и через год с небольшим попала в округ Синьян. Вдруг Сяо-э увидела на бамбуковых дверях клочок бумаги с надписью: «Требуется слуга». Она спросила, кто хозяин. Отвечают: «Шэнь Лань». Хозяин дома нанял ее на работу. Сердце Сяо-э было полно гнева и ненависти, но она ничем не выдала себя. Вид у слуги был кроткий и послушный, он полюбился домашним Шэнь Ланя и вошел к ним в доверие. Сяо-э постоянно видела золото и драгоценности, награбленные Шэнь Ланем.

Так прошло больше двух лет, и никто в доме не узнал, что этот примерный слуга — на самом деле женщина. Вещи семьи Се — золото, драгоценности, вышивки, одежды, утварь, похищенные когда-то Шэнь Ланем, хранились в его доме, и Сяо-э, дотрагиваясь до них, всякий раз не могла удержаться от слез.

Шэнь Чунь, брат Шэнь Ланя, жил в это время на берегу залива Душу, к северу от Великой реки,[87] и часто встречался с братом. Иногда они на целый месяц уезжали вместе и, возвратившись, привозили с собой много награбленного добра. Шэнь Лань всегда поручал Сяо-э надзор за женой и домом на время своего отсутствия и щедро одаривал «верного слугу» вином, мясом и одеждой. Как-то раз Шэнь Чунь принес своему брату Шэнь Ланю карпа и вино. Сяо-э, вздыхая, сказала про себя: «Господин Ли разгадал загадку, заданную мне во сне, значит, Небо открыло ему глаза, и желание мое сбудется».

Вечером все сообщники обоих братьев собрались во дворе на веселую пирушку. Когда гости разошлись, мертвецки пьяный Шэнь Чунь улегся во внутренних покоях, а Шэнь Лань остался лежать под открытым небом. Сяо-э заперла Шэнь Чуня в доме и мечом, снятым с его пояса, отрубила голову Шэнь Ланю, а затем позвала соседей.

Шэнь Чуня взяли под стражу. Найдено было множество награбленного добра, стоимость его достигала миллиона. У братьев Шэнь было несколько десятков сообщников. Сяо-э потихоньку записала имена всех членов преступной шайки; их поймали и казнили.

В то время правителем города Синьян был Чжан Гун, человек деятельный и решительный. Он доложил о случившемся высшему начальству, изобразив Сяо-э в самом лучшем свете, и она избежала смертной казни. Произошло это летом двенадцатого года «Юаньхэ».

Отомстив убийцам, Сяо-э вернулась в родные места. Семьи местных богачей наперебой засылали к ней сватов, но она дала клятву никогда больше не выходить замуж. Сяо-э срезала волосы, надела грубое платье и в поисках высшей истины отправилась на гору Нютоу к настоятельнице монастыря Цзян. С охотой и усердием выполняла она все монашеские труды: молотила при заморозках, собирала хворост под проливным дождем. Но вот окончился срок послушания. В четвертую луну тринадцатого года «Юаньхэ» приняла она постриг в монастыре Кайюань, что находится в городе Сычжоу, сохранив и в монашестве имя Сяо-э, дабы не забыть о том, что случилось с ней в миру.

Летом того же года я возвращался в Чанъань. Проезжая через город Сыбинь, заехал я в храм Шаньи, чтобы посетить настоятельницу Лин.

Там было несколько десятков монахинь, только что принявших постриг. С обритыми головами, в новых накидках, торжественные, спокойно-задумчивые, стояли они по обе стороны от настоятельницы.

Одна из монахинь спросила ее:

— Этот господин, если я не ошибаюсь, судья из рода Ли в Хунчжоу — двадцать третий в семье?

— Он самый! — ответила настоятельница.

— Он помог мне отомстить убийцам моих родных. По милости господина судьи я кровью смыла обиду. — И, устремив на меня взор, монахиня залилась слезами.

Я полюбопытствовал, что она хочет этим сказать.

— Меня зовут Сяо-э, еще недавно я была нищенкой, — ответила она. — Вы отгадали имена разбойников, убивших моего мужа и моего отца. Неужели вы меня не помните?

— Сразу не припомнил, а вот теперь узнаю, — ответил я.

Сяо-э подробно рассказала мне, как она отомстила Шэнь Ланю и Шэнь Чуню и как потом решила до конца дней своих жить в трудах и лишениях. Затем прибавила:

— Настанет день, когда вы получите воздаяние за вашу доброту.

Я сумел угадать имена убийц, а Сяо-э смогла отомстить им. Да! Путь святой истины ясен, можно его постичь!

Сяо-э была пряма, искренна, умна и чиста, наставляла заблуждающихся и свято сдержала свою клятву. Став буддийской монахиней, она не носила шелков, не ела ничего скоромного, не говорила того, что не отвечало бы правилам образцового поведения и законам буддийской веры.

Через несколько дней я получил предписание вернуться в Нютоу.

Я переправился через реку Хуай на лодке и поспешил на юг. С тех пор мне больше не приходилось встречаться с Сяо-э.

Благородный муж сказал бы: «Сдержать свою клятву отомстить убийцам отца и мужа — вот пример непреклонной воли. Наняться слугой и вести себя так, что никто не распознал в тебе женщину, — вот пример целомудрия. Всегда и во всем быть непреклонно верной и чистой — так ведут себя только истинно добродетельные женщины. Пример Сяо-э достоин того, чтобы наставить тех, кто идет по ложному пути и нарушает порядок в Поднебесной; достоин и того, чтобы служить образцом супружеской преданности и дочерней почтительности».

Я так подробно рассказал обо всем, ничего не опуская, и про таинственные загадки, и про встречу мертвых с живой, — чтобы пример Сяо э запечатлелся в сердцах людей.

Услышать о хорошем поступке и не увековечить его — это значит нарушить принцип «справедливых оценок», завещанный нам на страницах «Чуньцю».[88] Поэтому-то я и записал эту историю, чтобы прославить прекрасное.

Старуха Фэн

[89]

В одной из деревень Луцзяна жила старуха по имени Фэн. Муж ее был большой скряга и прятал свои деньги. После его смерти она осталась нищей, детей у нее не было, кормилась она подаяниями односельчан. На четвертый год правления «Юаньхэ» в землях княжества Чу, на берегах реки Хуай, начался великий голод. Чтобы сыскать себе пропитание, старуха Фэн отправилась в соседнюю местность Шу. Путь ее пролегал мимо Пастушьего хутора.

К ночи поднялся ветер, полил дождь, старуха Фэн спряталась под тутовыми деревьями. Внезапно на повороте дороги она увидела дом, в котором скупо мерцал огонек светильника. Фэн направилась туда, чтобы попроситься на ночлег. У дверей дома стояла удивительно красивая женщина лет двадцати. Она держала за руку трехлетнего ребенка и горько плакала.

Подойдя ближе, Фэн увидела, что на лежанке в доме сидят старик и старуха. Вид у них был очень сердитый; они что-то быстро бормотали, требуя, чтобы им отдали какие-то вещи, и, видимо, угрожали женщине. Заметив старуху, они замолчали и ушли. Женщина перестала плакать, вошла в дом, поставила ужин на стол, прибрала лежанку и пригласила гостью поесть и отдохнуть.

Старуха Фэн спросила женщину, что с ней случилось.

— Отец этого ребенка — мой муж. Завтра он вступает в новый брак, — ответила женщина.

— А те двое стариков? Кто они? Чего требуют от тебя и почему так сердятся? — продолжала свои расспросы Фэн.

— Это родители моего мужа, — ответила женщина. — Сын их женится на другой, и они хотят забрать все мои корзины, все мои принадлежности для шитья, утварь для жертвоприношений — все, чтобы послать новобрачной. Я не даю согласия, поэтому они и сердятся.

— А где же твой бывший муж? — спросила старуха Фэн.

— Я дочь Лян Цяня — начальника уезда Хуайинь. Семь лет тому назад я вышла замуж за человека из семьи Дун. Родила ему двух сыновей и дочь. Сыновья находятся с ним, а дочь со мной. Дун Цзян, — может, слышали, нынешний правитель уездного города, — это он и есть. Его назначили помощником правителя в Цзуань, он теперь очень разбогател.

Говоря это, женщина не могла сдержать рыданий и вздохов. Старуха ни единым словом не выразила ей сочувствия; она изголодалась, продрогла и теперь, когда ее ждали вкусная пища и удобная постель, не хотела терять времени на разговоры. А молодая женщина проплакала до самого рассвета. Утром старуха Фэн попрощалась и отправилась в путь. Еще целых двадцать ли брела она, пока не добралась до уезда Тунчэн. В уездном городе она увидела богатый дом. Его украшали цветные пологи и занавеси. Видимо, предстоял большой пир. Всего было наготовлено вдоволь: ягнят и гусей. Толпы народа сновали вокруг; говорили, что вечером состоится свадьба важного чиновника.

Старуха спросила, как зовут жениха. Отвечают — Дун Цзян.

— Но у него есть супруга, и он не разведен с ней, как же может он снова жениться? — удивилась старуха Фэн.

— Супруга господина Дуна и его дочь умерли, — услышала она в ответ.

— Но еще вчера, прячась от дождя, я провела ночь в доме у жены его, по имени Лян… Как же вы говорите, что она умерла? — продолжала недоумевать старуха Фэн.

Тогда ее спросили, где это было: оказалось, как раз в том месте находится могила жены Дун Цзяна. Спросили, как выглядят те двое стариков, и вышло, что это его покойные родители. Сам он был местным уроженцем, и люди в городе все о нем знали.

Кто-то сообщил об этой истории Дун Цзяну. Он пришел в страшный гнев и, обвинив старуху Фэн в том, что она распускает пустые слухи о привидениях, велел без всякой пощады гнать ее вон из города.

Старуха жаловалась на свою беду местным жителям, и они сочувственно вздыхали. В тот же вечер Дун Цзян сочетался новым браком.

Летом, в пятую луну четвертого года «Юаньхэ» я, Ли Гун-цзо, чиновник по особым поручениям в области Цзян и Хуай, был послан в столицу и посетил земли к югу от реки Хань. Вместе с Гао Юэ из Бохая, Чжао Цзанем из Тяньшуя и Юйвэнь Дином из Хэнани мы устроили дружескую встречу на постоялом дворе. Ночью разговор зашел о всяких удивительных происшествиях, и каждый рассказал о том, что видел или слышал. Гао Юэ поведал нам эту историю, а я, Ли Гун-цзо, записал ее.

Бо Син-цзянь

Красавица Ли

[90]

Красавица Ли, госпожа Цзяньго,[91] была певичкой в городе Чанъань. Ее великодушие и необычайное благородство достойны всяческой похвалы, потому я, чиновник с судейскими полномочиями Бо Син-цзянь, записал эту историю.

Жил в годы правления «Тяньбао» некий сановник, инспектор области Чанчжоу, князь Жуньяна (фамилию его и имя я предпочту не указывать). Все его почитали, он славился богатством, дом его был полон челяди.

Когда же познал он волю Неба, сыну его приспела пора надеть шапку совершеннолетия.[92] Юноша сочинял изысканные стихи. Не было равных ему среди поэтов того времени, и слава о нем разнеслась далеко. Отец любил и высоко ценил его.

— Вот, — говаривал он, — тысячеверстный скакун моего дома.[93]

Когда пришло время сдавать экзамены на степень сюцая, юноша собрался в дорогу. Отец щедро одарил его всем, что было лучшего в доме. Дал ему богатую одежду, лошадей и повозки, отсчитал много денег, чтобы юноша мог нанять лучших столичных учителей, и обратился к нему со следующим напутствием:

— Я уверен, что с твоим талантом ты выйдешь победителем после первой же битвы. Ио на всякий случай я обеспечил тебя на два года всем, что только может понадобиться. Все к твоим услугам, учись, не зная забот.

Юноша тоже был уверен в себе. Казалось, победа уже у него в руках.

Он выехал из Пилина и через месяц с лишним прибыл в Чанъань, где и поселился в квартале Бучжэн.

Как-то раз, возвращаясь с Восточного рынка, юноша въехал в город через ворота увеселительного квартала Пинкан, чтобы посетить приятеля в юго-восточной части города. На улице Минкэцюй увидел он дом: ворота узкие, дворик тесный, но само здание великолепно.

У приоткрытой двери, опираясь на плечо молоденькой служанки, стояла девушка. От сотворения мира не было такой красавицы! Увидев ее, юноша невольно придержал коня и все смотрел, и не мог наглядеться, словно к месту прирос.

Он нарочно уронил на землю плеть и стал дожидаться, чтобы слуга поднял ее с земли и подал ему, а сам тем временем не спускал глаз с красавицы. Она отвечала ему пристальным взглядом, словно тоже не осталась равнодушной.

Но юноша так и не нашел в себе мужества заговорить с ней. Пришлось ему наконец ехать дальше.

С этой минуты юноша потерял покой. Он пригласил к себе приятеля, хорошо знавшего все увеселительные места в Чанъани, и поведал ему о том, что с ним приключилось.

— Это дом коварной и корыстолюбивой женщины — некой Ли, — сказал приятель.

— Доступна ли эта красавица? — спросил юноша.

— Она очень богата, — ответил приятель. — Все ее прежние возлюбленные — люди из именитых и влиятельных семей, и красавица привыкла к щедрым подаркам. Если ты не потратишь на нее нескольких сотен тысяч монет, она о тебе и слышать не захочет.

— Да хоть бы миллион — разве я пожалею! Лишь бы только она согласилась! — пылко воскликнул юноша.

На следующий день он нарядился в лучшие одежды и в сопровождении своих слуг отправился к красавице. Как только он постучал в дверь, мальчик-слуга сразу же открыл ему.

— Чей это дом? — спросил юноша.

Мальчик, не ответив, убежал в дом, крича:

— Здесь тот господин, что вчера уронил плеть!

— Пусть старуха его задержит, — поспешно откликнулась красавица, — а я сейчас принаряжусь и выйду к нему.

Услышав это, юноша просиял от радости. Его провели во внутренние покои. Здесь его встретила поклонами сгорбленная, седая старуха — мать красавицы.

Низко поклонившись ей, юноша сказал:

— Я слыхал, что у вас сдается внаем свободное помещение. Это правда?

— Боюсь, что наша жалкая, тесная лачуга не подойдет такому почтенному человеку. Разве я посмею вам ее предложить?

Она провела его в красивую, богато убранную гостиную. Чинно усевшись напротив гостя, старуха сказала:

— У меня есть дочь, молоденькая девушка, не лишенная кое-каких ничтожных дарований… Она любит принимать гостей. Мне хотелось бы вам ее представить.

И велела красавице выйти к гостю. У девушки были ясные, прозрачные зрачки,[94] белые, как снег, руки, изящная походка. Гость в смущении вскочил с места, не решаясь поднять глаз. Обменявшись с девушкой поклонами и приветствиями, он наконец взглянул на нее… Такой красоты ему еще не доводилось видеть.

Заварили чай, налили вина; посуда сверкала чистотой. Время летело незаметно, наступила ночь, барабан пробил четвертую стражу. Старуха спросила, далеко ли гость изволит проживать.

— За воротами Яньпин, в нескольких ли отсюда, — солгал юноша: он надеялся, что его не отпустят так поздно.

— Уже пробили четвертую стражу. Вам нужно поскорее возвращаться, пока не закрыли городские ворота,[95] — встревожилась старуха.

— Мне так приятно с вами, что я и не заметил, как стемнело, — ответил юноша. — Дорога мне предстоит дальняя, а в городе у меня родных никого. Как же быть?

— Если не противна вам наша нищая лачуга, так оставайтесь у нас! Что же здесь дурного? — улыбнулась красавица.

Юноша бросил взгляд на старуху, и та отозвалась:

— Ладно, ладно.

Тогда юноша позвал своего слугу и велел принести два свертка шелковой материи, чтобы отблагодарить за ужин.[96] Но красавица, смеясь, остановила его:

— Так поступать гостю не подобает. Пусть все расходы сегодня лягут на наш жалкий дом; вас же прошу не побрезговать нашей грубой пищей. Вы нас угостите как-нибудь в другой раз.

Он долго отказывался, но она настояла на своем, и все перешли в Западную залу. Занавеси, циновки, ширмы, широкие ложа радовали глаз своей красотой. Туалетные ящики, покрывала, подушки — все в этом доме поражало роскошью и утонченным изяществом.

Зажгли свечи, подали ужин; кушанья были отменно вкусны. После трапезы старуха поднялась. Беседа юноши с красавицей становилась все оживленней; они шутили, смеялись, вели себя все вольнее… Наконец юноша решился.

— Когда я вчера случайно проезжал мимо вашего дома, — открылся он девушке, — вы стояли в дверях, и ваш образ запал в мое сердце. Всю ночь я провел в мыслях о вас, и весь день не знал покоя.

— То же было и со мной, — призналась красавица.

— Сегодня я приехал, — продолжал юноша, — не затем, чтобы снять помещение внаем. Нет, я надеялся, что вы подарите мне счастье, о котором я мечтал всю жизнь. Но я еще не знаю, какова будет ваша воля.

Не успел он кончить, как вернулась старуха и спросила, о чем идет речь. Юноша сказал. Старуха с улыбкой ответила:

— Союз между мужчиной и женщиной — самое важное на свете. Если любовь взаимна, то даже воля родителей для нее не преграда. Но ведь дочь моя — деревенщина, сто´ит ли она того, чтобы служить вам, сударь, у вашей подушки и циновки?[97]

Юноша подбежал к ней и поклонился.

— Прошу вас считать меня своим слугой.

С этой минуты старуха стала обращаться с ним, как с любимым зятем. Они выпили еще по чарочке-другой и разошлись по разным комнатам.

На следующее утро юноша перевез все свое имущество в дом Ли и там поселился. С тех пор он стал чуждаться людей своего круга и больше уже не виделся с прежними друзьями. Он водил компанию только с актерами и певицами и тратил все время в безудержных увеселениях и пирушках. Кошелек его быстро опустел; тогда он продал экипаж и лошадей, а затем и своих слуг.

Минул всего год с небольшим, а уж от его былого богатства и следа не осталось. Старуха начала относиться к нему с холодком, но любовь красавицы к юноше, казалось, стала еще сильней.

Как-то раз она сказала ему:

— Мы с вами вместе уже год, а у нас все нет потомства. Мне приходилось слышать, что дух Бамбуковой Рощи всегда отзывается на мольбы. Хочу отправиться к нему, чтобы принести жертву. Как вы смотрите на это?

Юноша, ничего не подозревая, очень обрадовался. Он заложил свою одежду в лавке и на вырученные деньги купил мяса, жертвенных животных и сладкого вина. Вместе с красавицей юноша посетил храм и совершил моление. Через две ночи они собрались в обратный путь. Красавица ехала в повозке, а юноша следовал за ней на осле. Когда стали подъезжать к северным воротам квартала, красавица обратилась к юноше:

— К востоку отсюда, в квартале Сюаньан — дом моей тетки. Хотелось бы отдохнуть там, да и ее повидать. Вы позволите?

Юноша согласился. Не проехали они и ста шагов, как показались высокие ворота. Он заглянул в щелку и увидел большое здание. Служанка, следовавшая позади повозки, остановила его:

— Вот и дом госпожи.

Юноша спешился, тут вышел какой-то человек и спросил его:

— Кто изволил пожаловать?

— Красавица Ли, — ответил юноша.

Слуга ушел в дом с докладом. Вскоре вышла женщина, на вид ей было лет за сорок. Поздоровавшись с юношей, она спросила:

— Так это приехала моя племянница?

Красавица вышла из повозки, и женщина пожурила ее:

— Почему столько времени не вспоминала обо мне?

Поглядев друг на друга, обе рассмеялись. Красавица представила юношу своей тетке; тот вежливо поклонился. Познакомились, затем прошли в сад, находившийся у Западных ворот. На холме виднелся павильон, окруженный густыми зарослями бамбука. Тихий пруд и уединенная беседка рождали в душе такое чувство, словно ты один во всем мире.

— Это собственный дом тетушки? — спросил юноша красавицу.

Она улыбнулась и заговорила о другом. Подали чай и редкостные плоды. Не успели закончить трапезу, как вдруг примчался какой-то человек и, осадив ферганского коня, взмыленного от быстрого бега, закричал:

— Старая госпожа опасно заболела. Она без сознания. Скорей возвращайтесь домой!

Красавица с испуганным видом сказала своей тетке:

— Сердце мое в тревоге. Я поскачу домой верхом, а потом отошлю лошадь обратно, и вы приедете с моим господином.

Юноша настаивал на том, чтобы сопровождать красавицу, но тетушка и служанка стали с жаром отговаривать его, они махали руками и всячески мешали ему выйти из ворот.

— Старуха, наверное, уже умерла. Вы должны остаться и обсудить вместе с нами, как устроить похороны, чтобы помочь ее дочери в беде. Зачем вам ехать вместе с ней?!

Так и задержали его. Потом стали подробно обсуждать, что потребуется для похорон и жертвоприношений.

Время шло к вечеру, а лошадь все не присылали.

— Почему никто не едет? — удивлялась тетка. — Вы бы, сударь, поспешили вперед, чтобы разузнать, в чем дело, а я приеду вслед за вами.

Юноша вскочил на осла и погнал его, что было силы. Доехал до старого дома, глядит, а ворота наглухо заперты и запечатаны.

Не помня себя от изумления, юноша обратился с расспросами к соседу. Тот ответил:

— По правде говоря, дом этот госпожа Ли снимала только на время. Договор уже кончился, и старуха выехала отсюда еще две ночи назад.

— Куда же она переехала? — спросил юноша.

— Вот уж не знаю. Не сказала куда.

Юноша хотел сразу же ехать назад, чтобы расспросить тетку, но уже совсем стемнело. Поневоле пришлось ждать до утра. Сосед дал ему поесть и пустил переночевать, взяв под залог верхнее платье. Гнев юноши был так велик, что он не сомкнул глаз до самого утра. Едва забрезжило, как он оседлал осла и снова отправился к тетке красавицы. Долго стучал в ворота: никто не отзывался. Несколько раз он принимался кричать — молчание! Наконец вышел слуга. Юноша тревожно спросил его, где старая госпожа.

— У нас нет такой, — удивился слуга.

— Как нет? Да ведь она еще вчера вечером была здесь, почему вы ее прячете? — возмутился юноша. Потом он спросил, чей это дом.

— Сановника Цуя, — ответил слуга. — Вчера какой-то господин нанял этот дом на короткое время. Он говорил, что к нему должен прибыть из дальних краев родственник. Еще не стемнело, как все уехали.

Охваченный горем и смятением, юноша просто потерял голову. Тут только он понял, как жестоко его обманули. Совершенно убитый, вернулся он в свое старое жилище в квартале Бучжэн.

Хозяин дома пожалел его и приютил у себя, но юноша был в таком горе, что три дня не принимал пищи и наконец тяжело заболел. Дней через десять ему стало совсем плохо. Хозяин побоялся, что юноше уже не встать, и перевез его на рынок в лавку похоронных принадлежностей.

Прошло некоторое время. Люди из лавки пожалели больного и стали в складчину кормить его. Постепенно бедняга начал вставать, опираясь на палку, и наконец смог уже помогать другим. Хозяин этой лавки почти каждый день посылал юношу сопровождать похоронные процессии, носить траурный балдахин. Тем юноша и кормился.

Прошло несколько месяцев, юноша совсем окреп, но всякий раз, слыша траурные песнопения, он скорбел о том, что не умер. Начинал рыдать и долго не мог успокоиться. Возвращаясь с похорон, он повторял погребальные песни. Юноша был очень талантлив; в скором времени он так преуспел в этом искусстве, что певца, равного ему, не сыскать было во всей столице.

Его хозяин издавна соперничал с владельцем другой лавки похоронных принадлежностей, что находилась в Восточном ряду. Там были носилки и повозки редкой красоты, но зато с похоронным песнопением дело не ладилось. Однако хозяин лавки в Восточном ряду, зная, насколько искусен юноша в песнопениях, дал ему двадцать тысяч и переманил к себе. Друзья этого хозяина, видя способности юноши, всячески поощряли его и потихоньку учили новым напевам. Так прошло несколько недель, но никто об этом не знал.

Как-то раз владельцы лавок похоронных принадлежностей заспорили между собой. Один из них предложил:

— Давайте устроим выставку похоронных принадлежностей на улице Небесных Ворот, увидим, у кого товары лучше, проигравший выкладывает пятьдесят тысяч на угощение. Ну как, согласны?

Составили договор, для верности скрепили его печатями и устроили выставку. Народу собралось видимо-невидимо: несколько десятков тысяч человек. Надзиратель квартала доложил об этом начальнику городской стражи, начальник городской стражи довел до сведения градоправителя столицы. Горожане сбежались со всех сторон, в домах почти не оставалось людей. Смотр начался утром и продолжался до полудня.

Лавка в Западном ряду оказалась в проигрыше: и повозки, и носилки, и похоронные принадлежности — все там было намного хуже. Вид у владельца этой лавки был очень смущенный. Но вот он установил помост в южном углу зала. На помост поднялся длиннобородый старик с колокольчиком в руках. Несколько человек стали позади него. Старик расправил бороду, поднял брови, сложил руки на груди, поклонился и запел похоронную «Песню о белом коне». Окончив петь, он огляделся по сторонам с видом победителя, словно был уверен, что соперников ему не найдется. Все хвалили исполнение песни, и сам старик считал, что он единственный в своем роде и никто его превзойти не может.

Владелец другой лавки похоронных принадлежностей установил помост в северном углу. Вскоре на помост поднялся молодой человек в черной шапке, которого окружало шестеро людей с опахалами. Это и был наш юноша.

Оправив одежду и оглядевшись, он откашлялся и запел. С изумительным искусством начал он исполнять траурную песню «Роса на стеблях». Чем выше брал он ноты, тем чище звучал его голос; эхо отдавалось в рощах; еще не замерли последние звуки, а слушатели тихо всхлипывали, пряча свои слезы.

Осмеянный толпой, владелец лавки похоронных принадлежностей в Западном ряду вконец смутился; он выложил потихоньку пятьдесят тысяч и незаметно скрылся. А толпа вокруг стояла как завороженная, никого, кроме певца, не замечая.

Незадолго до этого был оглашен императорский указ. Начальникам пограничных областей предписывалось раз в год прибывать ко двору; называлось это «представлением докладов». С этой целью приехал в столицу и отец юноши. Вместе с другими сановниками одного с ним ранга он переоделся и тайком отправился поглядеть на необычную выставку. С ним был старый слуга-зять кормилицы пропавшего сына. Слуга вгляделся, вслушался — и узнал юношу, но не посмел сказать об этом и заплакал горькими слезами.

Удивленный этим, отец юноши стал расспрашивать слугу, и тот сказал:

— Певец этот очень похож на вашего погибшего сына.

— Моего сына убили разбойники, чтобы завладеть его богатством. Как же он мог попасть сюда? — возразил отец, но тоже не в силах был удержать слезы и поспешно ушел. Слуга подбежал к тем, кто был с юношей, и стал расспрашивать:

— Кто это сейчас так чудесно пел? Как его зовут? Откуда он родом?

— Сын такого-то, — сказали ему.

Оказалось, что юноша скрывается под чужим именем.

Слуга в большом волнении стал проталкиваться к певцу сквозь толпу. Юноша изменился в лице и хотел было скрыться, но слуга схватил его за рукав и закричал:

— Вы ли это, мой господин?

Оли обнялись, заливаясь слезами. Потом слуга повел своего молодого господина к отцу. Но отец набросился на юношу с упреками:

— Ты опозорил наш дом! Да как ты посмел на глаза мне показаться?

Он повел юношу на пустынное место, что лежит к западу от реки Цюй и к востоку от Абрикосового сада. Тут он сорвал с него одежду и начал избивать плетью. Удары сыпались сотнями. Не в силах вынести страшной боли, юноша свалился замертво, а отец ушел прочь.

Но среди тех, кто обучал юношу песнопениям, нашелся человек, который заподозрил неладное. Он велел одному из друзей юноши потихоньку следовать за ним; тот видел жестокую расправу и сообщил о ней товарищам; все очень опечалились. Двое взяли тростниковую циновку и пошли туда, где лежал юноша, чтобы прикрыть мертвое тело. И вдруг они увидели, что в юноше еще теплится жизнь. Его подняли, стали приводить в чувство, и понемногу он начал дышать глубже. Тогда его на циновке отнесли домой, стали поить через бамбуковую трубочку. Так прошла ночь, и наконец он очнулся.

Миновал целый месяц, но юноша не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Раны начали гноиться, от них пошел тяжелый запах. Товарищи измучились, ухаживая за больным. У них иссякло терпение, и вот однажды вечером они бросили его на дороге. Прохожие, жалея несчастного, кидали ему объедки, чтобы он не умер с голода.

Прошло десять недель, и юноша попробовал встать на ноги с помощью палки. В лохмотьях, залатанных в сотнях мест, с дырявой тыквенной чашкой в руках, отправился он бродяжничать, выпрашивая подаяние. Зима уже сменила осень; по ночам юноша забирался в мусорные ямы, а днем скитался по рынкам и лавкам.

Однажды утром шел сильный снег. Подгоняемый холодом и голодом, юноша брел по улице и жалобно просил милостыню. Если бы люди увидели его, они не могли бы остаться безучастными, но снег валил без конца, и почти все двери были закрыты.

Юноша добрел до восточных ворот квартала Аньи и пошел вдоль кирпичной стены к северу. Миновав домов восемь, он увидел чуть приоткрытые ворота… Это был дом красавицы Ли, но юноша не знал этого и продолжал стонать:

— Я умираю с голоду и холоду!

Крик этот раздирал душу, слушать его было нестерпимо.

Красавица сказала служанке:

— Это он! Я узнаю его голос, — и поспешно выбежала из дому.

Несчастный почти лишился человеческого облика, до того он был худ и весь покрыт струпьями.

Взволнованная до глубины души, красавица спросила его:

— Вы ли это, господин?

Но юноша был так потрясен, так разгневан, что не мог вымолвить ни слова, и только кивнул головой. Красавица крепко обняла его и, прикрыв своим вышитым рукавом, ввела в западный флигель. Теряя голос от волнения и горя, она прошептала:

— До чего вы дошли! Это я виновата…

Сказала и лишилась чувств. Тут прибежала встревоженная старуха и спросила:

— Что такое? Что случилось?

— Здесь мой господин, — очнувшись, ответила красавица.

— Надо выгнать его. Зачем привела сюда? — закричала старуха, но девушка, строго взглянув на нее, возразила:

— Нельзя! Этот юноша из благородного дома. Когда-то он ездил в богатом экипаже, носил золотые украшения. А пришел в наш дом и быстро лишился всего. С помощью подлой уловки мы выгнали его. Это бесчеловечно! Мы погубили его будущее, сделали посмешищем людей. Любовь отца и сына установлена Небом. По нашей вине отец разлюбил его, чуть до смерти не убил, бросил на погибель… Вот смотрите, до чего он дошел, несчастный! Все в Поднебесной знают, что я причиной тому. У юноши при дворе полно родни, и если кто-нибудь из власть имущих узнает про наш подлый обман, то плохо нам придется. Раз мы обманывали Небо, дурачили людей, то и духи отвернутся от нас. Не будем же сами навлекать на себя несчастье! Вот уже двадцать лет вы именуетесь моей матерью.[98] Я скопила за это время тысячу золотых. Вам сейчас шестьдесят лет; я обеспечу вас деньгами на двадцать лет вперед и больше ничем не буду вам обязана, поселюсь с моим господином отдельно. Но мы будем жить неподалеку от вас и сможем видеться с вами утром и вечером. Так я решила.

Увидев, что волю красавицы не сломить, старуха нехотя согласилась. После расчета с ней у красавицы осталось сто золотых. Она сняла помещение домов через пять к северу, вымыла юношу и одела в новую одежду. Сначала она поила его рисовым отваром и кислым молоком, а дней через десять стала давать ему отборные кушанья. Купила ему самые нарядные шапки, туфли, носки. Не прошло и нескольких месяцев, как раны на его теле стали заживать, а к концу года юноша сделался здоровым, как прежде.

Однажды красавица сказала ему:

— Теперь вы уже окрепли и духом и телом. Поразмыслите хорошенько, много ли прежних знаний сохранилось у вас в памяти.

Подумав, юноша ответил:

— Пожалуй, лишь малая доля того, что я некогда знал.

Красавица приказала подать экипаж и отправилась на прогулку. Юноша сопровождал ее верхом на коне. Доехав до книжных лавок у южных ворот рынка, она дала юноше сто золотых и велела ему купить книг. Погрузив покупки в экипаж, они вернулись домой. Ли умоляла юношу отогнать от себя все заботы и думать только о занятиях.

Каждый день до глубокой ночи занимался он с необычайным усердием и прилежанием, красавица же сидела напротив него и ложилась спать, лишь когда начинал брезжить рассвет. Заметив, что юноша устал, она отодвигала книги в сторону и заставляла его писать стихи. Через два года юноша достиг больших успехов. Он изучил все книги, написанные в Поднебесной. И вот однажды он сказал красавице:

— Пожалуй, теперь можно было бы внести мое имя в списки экзаменующихся.

— Еще рано, — возразила она, — прошу вас и дальше не оставлять своих стараний. Вам надо все преодолеть, приготовиться ко всем случайностям.

Прошел еще один год, и красавица сказала:

— Теперь можете сдавать экзамены.

На первом же экзамене юноша получил степень сюцая; слух о нем облетел весь экзаменационный двор. Он написал сочинение с таким блеском и талантом, что все были изумлены и восхищены. Люди, значительно старше его годами, преисполнились к нему уважением и стремились подружиться с ним, но не могли добиться этого. Красавица же сказала:

— Это еще не все; теперь вы добились ученой степени и, само собой разумеется, можете рассчитывать на место при дворе. Скоро вы прославитесь на всю Поднебесную! Но в прошлом вы себя вели недостойно, и ныне вы в худшем положении, чем другие ученые. Поэтому вам нужно как следует потрудиться, чтобы одержать еще одну победу. Только тогда вы сможете вступить в борьбу с самыми знаменитыми учеными и стать первым среди них.

Юноша начал трудиться еще усерднее, слава о нем все росла. Через год были объявлены государственные экзамены на высшую степень. По высочайшему приказу со всех концов страны созывались достойнейшие. Юноша явился на эти экзамены и написал сочинение на тему: «Говори с государем прямо, увещевай его настоятельно!» Имя его оказалось первым в списке сдавших экзамены. Он получил должность военного советника в области Чэнду. Самые именитые вельможи двора искали знакомства с ним.

Когда он собирался поехать к месту службы, красавица сказала ему:

— Теперь, когда вы заняли подобающее вам положение, я искупила свою вину перед вами. Отныне я посвящу свою жизнь заботам о моей матери. Вы же должны вступить в брак с девушкой из знатной семьи, которая заслуживает того, чтобы приносить жертвы вашим предкам. Не запятнайте своего достоинства неравным браком. Берегите себя; я ухожу от вас.

— Если ты бросишь меня, — со слезами на глазах сказал юноша, — я покончу с собой.

Но красавица была непреклонна. Юноша долго умолял ее. Наконец она уступила:

— Я провожу вас через реку. Когда мы доедем до Цзяньмыня, вы должны отпустить меня.

Юноша согласился. Через месяц с лишним они доехали до Цзяньмыня. Но еще раньше, чем пустились они в путь, дошла до них весть о том, что отец юноши, назначенный на должность правителя округа Чэнду и надзирателя провинции в Цзяньнани, выехал из Чанчжоу.

Через двенадцать дней он проездом прибыл в Цзяньмынь. Юноша тотчас послал ему свою визитную карточку и сам явился к нему на постоялый двор. Сначала отец глазам своим не поверил, но прочел на визитной карточке фамилию, имена и звания своих предков и был взволнован до глубины души. Приказав сыну приблизиться, он обнял его и заплакал. Долго не мог прийти в себя и наконец произнес:

— Мы с тобой отец и сын, как прежде!

Он стал расспрашивать юношу, и тот поведал отцу все, что с ним случилось. Отец был потрясен его рассказом и спросил, где же сейчас эта замечательная красавица. Юноша ответил:

— Она проводила меня до этого места, но теперь я должен отпустить ее домой.

— Так не годится! — возразил отец.

На рассвете он приказал подать упряжку и послал юношу в Чэнду на место его новой службы, а красавицу оставил в Цзямьмыне, где для нее выстроили дом. Тут же пригласили свах, чтобы устроить счастье двух семей. Были соблюдены все шесть обрядов, положенных при свадебной церемонии.[99] Свадьбу сыграли на старинный манер, как это водилось, когда вступали между собою в союз отпрыски владетельных домов Цинь и Цзинь.[100] После совершения обрядов красавица долгие годы была образцовой женой и хозяйкой дома. Все в семье мужа высоко ценили и уважали ее.

Несколько лет спустя родители юноши умерли. Сын и невестка строго соблюдали траур. На могилах родителей выросла линчжи, а под крышей дома свили гнезда белые ласточки.[101] Об этом было доложено императору. Император был поражен столь чудесными знамениями и повысил юношу в чине. Когда кончился срок траура, его стали назначать на важные посты; на протяжении десяти лет он побывал правителем нескольких областей. Красавице же был пожалован титул владелицы Цзяньго.

У них было четверо сыновей, и все стали видными сановниками, даже самый низший по рангу и тот был, кажется, правителем города Тайюань. Сыновья взяли себе в жены девушек из знатных домов. И по мужской и по женской линии все их потомки были имениты. Такой знатной семьи и в столице не сыщешь!

Вот видите, была ведь когда-то продажной певичкой, а стала женой, да еще образцового поведения! Даже самые добродетельные женщины прежних времен и те не могли бы сравниться с ней! Как же тут не удивляться ей, как не восхищаться!

Мой дед по отцу некогда был правителем области Цзинчжоу, затем его перевели в податное управление и наконец назначили смотрителем дорог и водных путей. И каждый раз он служил вместе с героем этого рассказа, поэтому знал его жизнь во всех подробностях.

Как-то раз случилось мне беседовать с Гун-цзо,[102] что родом из уезда Лунси, о женщинах высокой добродетели, и я рассказал ему историю красавицы Ли, владелицы Цзяньго.

Слушая меня, Гун-цзо даже захлопал в ладоши от восторга: он-то и уговорил меня изложить эту историю письменно.

И вот, напитав кисть тушью, я последовал его совету. Писал в одиннадцатом году правления «Чжэньюань», осенью в восьмую луну, Бо Син-цзянь из Тайюаня.

Три сновидения

[103]

Бывают на редкость удивительные сны. Вот, например, пригрезится одному человеку, будто он пошел в какое-то место, а другой в это самое время встретит там его наяву. Или так: один видит в сновидении то, что совершает другой. Или вот еще: двое видят друг друга во сне одновременно.

Во времена «Тяньхоу»[104] правитель области Чжао по имени Лю Ю-цзю часто задерживался в присутствии по служебным делам и лишь к ночи возвращался домой. Как-то раз примерно за десять ли от своего дома проезжал он мимо заброшенного дворца. Оттуда доносились пение, смех и веселые возгласы. Стены были невысокие, с широкими трещинами. Лю наклонился и заглянул внутрь. Вокруг стола, уставленного яствами, сидело с десяток молодых мужчин и женщин. Среди них была и жена его. Она принимала самое живое участие в веселой беседе.

Лю удивился. Как она попала сюда? Потом он подумал, что здесь для нее не место. Нельзя ей оставаться здесь. Но не обознался ли он? Лю пригляделся еще внимательнее. Тут она перестала говорить и смеяться, и все сомнения исчезли, это была в самом деле его жена! Лю хотел было войти в дом, но это ему не удалось: ворота оказались на запоре. Тогда он схватил черепицу и с размаху бросил в пирующих, да промахнулся и угодил в большой винный сосуд. Послышался звон черепков, и видение исчезло.

Лю перелез через стену и проник во дворец с сопровождавшими его слугами. Осмотрели и обыскали все вокруг, но нигде не было видно ни души. Ворота дворца были по-прежнему наглухо закрыты.

В полном изумлении Лю поспешил домой, смотрит — а его жена спит. Услышала она, что приехал Лю, проснулась и стала весело болтать с ним о разных безделицах, а затем сказала, смеясь:

— Мне привиделось, что я веселилась среди тесного круга гостей в каком-то дворце. Все мне были там незнакомы. Но только мы начали пировать, как вдруг кто-то бросил через стену черепицу. Кубки, блюда — все разлетелось в разные стороны, и я проснулась.

Тогда Лю, в свою очередь, рассказал ей о том, что ему померещилось.

Вот пример того, как один увидел наяву то, что происходит с другим в сновидении.

Юань Вэй-чжи[105] из Хэнани в четвертом году «Юаньхэ» был назначен на должность правителя области в далекие края за пределами Юньнани. Через десять дней после его отъезда мы с Лэ-тянем, моим старшим братом, и Ли Шао-чжи из Лунси устроили прогулку по Цюйцзяну.[106] Заехали мы в буддийский монастырь «Милости и доброты», стали осматривать его, навещая кельи монахов. Было уже поздно, когда мы отправились поискать к Ли Шао-чжи в квартал Сюйсин. Всю ночь пили мы вино и веселились. Отставив кубок, брат мой сказал:

— Вэй-чжи, должно быть, уже доехал до Лян-чжоу, — и тут же на стене записал следующие строки:

Весной нелегко отогнать печаль.

Я ветку с цветами сломал.

Готовлю палочки для игры:

Победителю — чарка вина.

И вспомнился мне мой дальний друг,

Он едет на край земли.

Как раз сегодня, по счету дней,

Должен он в Лянчжоу прибыть.

Было это двадцать первого числа. Через десять дней прибыл гонец из Лянчжоу и привез письмо от Вэй-чжи. В конце его находилось четверостишие «Записал свой сон»:

Сегодня во сне я видел вас,

Я с вами в Цюйцзяне опять.

Вместе, друзья, посетили мы

Храм «Милости и доброты».

Вдруг слышу, кричат под окном на дворе,

Велят подавать лошадей.

Очнулся и поглядел вокруг:

Я в дальнем Лянчжоу один.

В письме были указаны день и месяц. Именно тогда, во время нашей прогулки мой брат и написал стихи о далеком друге.

Вот это и есть тот случай, когда один видит во сне то, что совершает другой.

Ду Чжи из Фуфэна и Вэн Сюнь из Цзиньчжао и годы правления «Чжэньюань» ехали вместе из уезда Бо в уезд Цинь и по дороге заночевали на постоялом дворе в Тунгуани.

Ду приснилось, что он попал в храм на горе Хуа. Навстречу ему выходит прорицательница, смуглая, высокая, в синей юбке и белой кофте. Она поклонилась и предложила поворожить ему. Не зная, как от нее отвязаться, Ду согласился. Он спросил, как ее зовут, она назвалась Чжао. Проснувшись, Ду Чжи рассказал об этом Вэю. На другой день поехали они в храм, а там их встретила прорицательница. И была она в точности такой же, как во сне…

— Сон сбылся, — сказал Ду, взглянув на Вэя, и велел слугам вынуть из мешка деньги и отдать прорицательнице две связки. Захлопав в ладоши, она со смехом крикнула своим подругам:

— Ну совсем как мне приснилось!

Вэй в изумлении стал ее расспрашивать. Она ответила:

— Вчера мне привиделось во сне, что с востока приехали двое. Я ворожила тому, что с бородой и ростом поменьше, а он подарил мне две связки медных монет. Утром я рассказала об этом подругам. И вот — все сбылось!

Ду спросил, как ее зовут. Подруги ответили:

— Она из рода Чжао.

Все полностью совпало.

Это и есть пример того, как двое в одно и то же время видят друг друга во сне.

Я, Бо Син-цзянь, скажу:

— В «Чуньцю», в книгах философов и историков, немало говорится о сновидениях. Людям грезится множество необычайных снов, но ни одна запись не сообщает о таких снах, как эти. Случайны они или предопределены, мне не дано знать. Я поведал об этих трех сновидениях, чтобы остались они в памяти потомков.

И еще я расскажу:

Некий человек из рода Чжан (имени его не знаю) с большой для себя выгодой торговал вразнос рисовой кашей в западной части Чанъани, там, где лавки с шелковыми тканями. Семья была богатой и могла похвалиться достатком, и жил он в квартале Гуандэ.

У него была дочь, красавица, каких мало. Как-то средь бела дня девушка заснула, и приснилось ей, что она пришла к какому-то большому зданию. А перед ним красные ворота[107] и великое множество стражников. Колья и пики как деревья в лесу.

Вошла она в ворота и увидела большой зал, словно нарочно устроенный для пиров с музыкой. По обеим сторонам зала тянулись галереи, и каждая была задернута цветным пологом. Чиновник в лиловой одежде, откинув полог, провел девицу Чжан в западную галерею. Там она увидела с десяток молоденьких девушек ее возраста; у всех прелестные личики, хрупкие фигурки, в волосах сверкают драгоценные украшения. Чиновник подвел к ним девицу Чжан и велел поскорее принарядить ее. Девушки наперебой стали помогать ей привести в порядок одежду, нарумяниться и набелиться.

Тут в зале послышался возглас:

— Прибыл помощник министра!

Девица Чжан украдкой заглянула в щелочку и увидела вельможу в парадной одежде с фиолетовым поясом и золотой печатью. Она хорошо знала его — ведь ее старший брат служил у него когда-то писцом — и сказала: «Это достопочтенный господин Шэнь из Палаты Чинов».

Внезапно снова послышался возглас:

— Прибыл первый министр.

Девушка узнала и его. Это был князь Бин Чжоу.

Затем подряд стали выкликать имена одно за другим: «Прибыл такой-то», «Прибыл такой-то», — шесть или семь раз подряд. Все это были высокие сановники, чином не ниже начальника уезда. Когда они уселись в зале, чиновник в лиловом позвал девушек: «Теперь идите сюда!» — и девушки выбежали гурьбой. Зазвенели лютни, засвистели флейты и свирели; музыка звонким эхом разнеслась по залу.

Когда все развеселились, захмелев от вина, князь Бин Чжоу заметил девицу Чжан и стал пристально глядеть на нее, словно охваченный какой-то тайной мыслью.

— А ты какому обучена искусству? — спросил он ее.

— Меня никогда не учили музыке, — ответила девушка.

Но он все равно приказал, чтобы она сыграла на лютне цинь. Девушка в смущении отказывалась:

— Я не умею играть.

— А ты вообрази себе, что умеешь, — настаивал Бин Чжоу.

Тогда она провела рукой по струнам, и что же: под рукой ее родилась мелодия. Когда ей дали цитру, оказалось, что и на ней она может играть, и на лютне пиба — тоже, а ведь никогда в жизни и в руках не держала их.

— Боюсь, как бы ты не позабыла, — сказал князь и заставил ее с голоса заучить следующие стихи:

Красиво прическа уложена,

Как у дворцовой прислужницы.

Стою во дворе одиноко,

Ночною прохладой дышу.

Шпилькой моею яшмовой

По стволу бамбука постукиваю.

Какие чистые звуки!

Сеет белый иней луна.

— Пока возвратись домой, чтобы попрощаться с родителями. Настанет день, и ты еще придешь сюда, — молвил девушке Бин Чжоу.

Тут вдруг ее охватил испуг, девушка заплакала и проснулась. Провела рукой по своей одежде и говорит матери:

— Как бы мне не забыть стихи первого министра!

И она поспешно записала их.

Мать удивилась и спросила ее, в чем дело. Девушка рассказала свой сон, а потом добавила:

— Я скоро умру.

— Ты просто испугалась во сне. С чего ты на тот свет собралась? Не к добру так говорить, — побранила ее мать.

Но девушка слегла и несколько дней пролежала в постели больная. Пришли родственники навестить ее, принесли вино и лакомства.

Вдруг девушка говорит матери:

— Помоги мне скорее помыться и переодеться.

Мать исполнила ее просьбу.

Наряжали девушку довольно долго, и вот наконец она вышла к гостям, сияя поразительной красотой. Сели за трапезу, а потом девушка почтительно поклонилась родителям и гостям.

— Надо торопиться, меня ждут, — сказала она, легла в постель и натянула на себя одеяло. Родители подошли посмотреть на нее и видят: девушка уже испустила дух. Было это в пятнадцатый день шестой луны второго года правления «Хойчан».[108]

Чэнь Хун

Повесть о вечной печали

[109]

В годы правления «Кайюань» в Китае царили мир и порядок и повсюду на границах было спокойно. Император Сюань-цзун много лет уже владел престолом.[110] Наскучило ему с утра до вечера вершить дела государства, и он полностью препоручил их министрам, а сам, удалившись в свои покои, предавался наслаждениям, пировал в обществе красавиц и тешил себя музыкой.

Императрица Юань Сянь и фаворитка У-шу, бывшие у него в большой милости, умерли одна за другой. В государевых дворцах жили тысячи девушек из знатных семей, но ни одна не радовала взора Сюань-цзуна, и в душу императора закралась печаль.

Каждую десятую луну посещал он дворцы Блеска и Великолепия.[111] Его сопровождали знатные дамы. По первому зову они являлись перед ним во всем ослепительном блеске своей красоты.

Утром, когда солнце играло на поверхности вод, чуть подернутых рябью, красавицам дозволялось купаться в теплых источниках. Легкий ветерок пробегал по озеру, и оно казалось живым. А душа императора была полна томления, словно ждал он желанной встречи. Тщетно смотрел он вокруг себя: красавиц много, но все обычные, земные. Тогда он приказал евнуху Гао Ли-ши тайком отыскать ему красавицу в чужих гаремах, и тот привез от князя Шоу одну юную девушку. Лишь недавно начала она закалывать волосы шпильками.[112] Это была дочь Ян Сюань-аня из Хуннуна. Прекрасно сложенная, она была само очарование и напоминала собой прославленную Ли, супругу ханьского императора У-ди.[113] Император милостиво разрешил этой девушке омыться в теплых источниках. Нарочно для нее было устроено купанье.

Выйдя из воды, она так обессилела, будто нежному телу ее было невмоготу нести на себе тяжесть шелковых одежд. Освещенная солнцем, она казалась лучезарной, и каждое ее движение ласкало взгляд. Государь пришел в восторг. В тот же день привели ее в покои государя, где в ее честь была сыграна мелодия «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». И в тот же вечер она поклялась императору в вечной любви, а он подарил ей на память золотую шпильку и резной ларчик. Государь повелел изготовить для нее золотые подвески и драгоценные украшения.

На следующий год ей был пожалован титул «гуйфэй» — первой наложницы государя, и она стала делить с императором власть на правах младшей императрицы.

Ян гуйфэй умела угодить государю своей красотой, умными, приветливыми речами и тысячью прелестных ухищрений. Любовь его к ней все росла. Когда император посещал для досмотра девять краев и приносил жертвы пяти священным горам, она всегда ездила с ним в одной колеснице. Вместе с ним коротала снежные ночи на горе Ли и встречала весеннее утро во дворцах Шанъян.[114] Красавица всегда была неразлучна с императором, садилась с ним за один стол, а ночью служила ему в опочивальне.

У императора Сюань-цзуна было три жены первого ранга, девять жен второго ранга, двадцать семь жен третьего, а четвертого — восемьдесят одна. В отдельных покоях дворца всегда находилось великое множество прислужниц, певиц и танцовщиц. Но теперь Сюань-цзун не дарил им ли единого взгляда. Позабыты были все красавицы шести дворцов,[115] и он уже не удостаивал их своим посещением. Ян гуйфэй затмила всех не только своей чудесной красотой и тонкостью обращения, но и умом, талантом и красноречием.

Старший ее дядя, отец ее и братья заняли высокие посты при дворе и стали титулованными особами. Сестры были выданы замуж за самых знатных вельмож и получили в приданое большие уделы.

Семья Ян блистала роскошью и богатством. Родичи новой любимицы государя носили великолепные одежды, выезд их был поистине царским; они получили свободный доступ в императорские дворцы. Верховные сановники, самые именитые вельможи завидовали им. Вот почему в те дни была в большом ходу песенка:

Дочь родилась — погоди горевать.

Сын родился — не спеши веселиться.

А в другой песенке говорилось:

Не беда, что сын твой — неудачник.

Дочь твоя семью озолотит.

Вот как завидовали люди семье Ян.

В конце годов «Тяньбао» Го-чжун, родной брат прекрасной Ян гуйфэй, пролезший при ее поддержке на должность главного советника, распоряжался государственными делами по своему усмотрению. В стране росло недовольство. Тогда наместник пограничных западных областей Ань Лу-шань поднял мятеж[116] и повел свои войска против дворцовой знати под предлогом изгнания Ян гуйфэй. Императорским войскам не удалось удержать крепость в Тунгуани, и они стали отходить. Император покинул Шанъян и отправился в Мавэй, но в это время среди его войск начались волнения.

Сопровождавшие императора сановники в страхе пали перед ним ниц, умоляя его предать казни главного советника, как некогда казнили Чао Цо,[117] чтобы этим успокоить страну. Го-чжун получил повеление покончить с собой и удавился. Но бунтовщики не успокоились, и когда император спросил, чего они хотят, то нашлись смельчаки, потребовавшие смерти самой Ян гуйфэй, чтобы утолить народную ненависть.

Император понимал, что выхода нет, но он был не в силах смотреть на то, как будет умирать его возлюбленная. Закрыв лицо рукавом, он приказал увести ее. Ян гуйфэй в страхе молила о пощаде, но в конце концов приняла смерть от собственных рук. Тонким шелковым шнурком стянула она свою шею. А император Сюань-цзун бежал в город Чэнду, отрекшись от престола в пользу своего сына Су-цзуна. Новый император вступил на престол в уездном городе Линьу.

На следующий год было объявлено всеобщее помилование, название годов правления было изменено, и новый император вернулся в столицу. Сюань-цзун принял титул государя-отца и поселился сначала в южном дворце, а потом — в западном.

Шло время, чередовались события, кончилась радость, пришло горе. Наступили весенние дни, проходили зимние ночи, раскрывались летом на прудах лотосы, опадали осенью листья акаций во дворце, флейтисты Грушевого сада[118] играли мелодию «Из радуги яркий наряд», но не сходила печаль с лица Сюань-цзуна, и все вокруг вздыхали, скорбя вместе с ним. Три года он жил одними воспоминаниями о Ян гуйфэй. Мечтал о том, чтобы хоть на миг, во сне, душа умершей возлюбленной явилась ему, но мечта не сбывалась.

В это время прибыл из края Шу один даос. Узнав, что сердце бывшего властителя томится тоской по прекрасной Ян гуйфэй, он сообщил, что владеет искусством Ли Шао-цзюня.[119] Сюань-цзун, полный радостной надежды, приказал ему вызвать дух возлюбленной. Даос стал усердно творить заклинания, но дух все не являлся. Владея искусством возноситься на небо и углубляться в недра земли, даос оседлал ветер и отправился в обитель духов. Осмотрел все небесные сферы, проник в глубь подземного царства, всюду искал красавицу, но нигде не нашел ее. Наконец добрался до острова Пэнху,[120] что лежит среди моря на крайнем востоке. Там увидел он гору бессмертных и чудеса ее: на вершине — многоярусный дворец, на западном склоне — волшебные гроты, а на восточном — запертые ворота, с надписью «Чертог Тай-чжэнь».[121]

Даос постучал в ворота, на стук выбежали две молоденькие прислужницы. Не успел он им доложить, в чем дело, как они исчезли. На смену им вышла служанка в лазоревых одеждах и осведомилась, откуда он. Даос сообщил ей, что он — посланец императора Сюань-цзуна и прибыл сюда по его повелению. Служанка молвила в ответ:

— Госпожа еще почивает, прошу вас немного подождать.

Скоро выплыли на небо разноцветные облака, и над горой бессмертных взошло солнце, но двойные двери из драгоценной яшмы были плотно закрыты, из внутренних покоев не доносилось ни единого звука. Даос стоял в почтительной позе у порога, сложив руки для приветствия. Так прошло немало времени. Наконец опять появилась служанка в лазоревом платье и возвестила:

— Вот и госпожа.

Перед даосом предстала женщина с золотыми лотосами в волосах, в платье из пурпурного шелка. На поясе висели подвески из красной яшмы. Кругом нее суетились слуги, а позади шествовал феникс.

Поклонившись даосу, женщина спросила, здоров ли государь, затем осведомилась, пришел ли конец прискорбным событиям, что начались в четырнадцатом году «Тяньбао».[122] Когда даос поведал ей обо всем, что случилось с тех пор на земле, она опечалилась; велела служанке в лазоревых одеждах принести золотую шпильку и ларец для украшений и вручила их посланцу Сюань-цзуна, а себе оставила крышку от ларчика и кусочек шпильки.

— Поблагодари от меня государя и почтительно передай ему это в память о нашей прежней любви, — сказала она.

Даосу уже пора было уходить, но вид у него был не совсем довольный, Ян гуйфэй заметила это и спросила, что его тревожит. Упав на колени, даос попросил:

— Прошу вас, поведайте мне какой-нибудь сокровенный случай из вашей жизни, о котором никто другой, кроме императора и вас, не знал бы. Пусть это послужит знаком для вашего бывшего властелина. Иначе, пожалуй, ваш подарок он сочтет подделкой, а мой рассказ — лживой выдумкой.

Ян гуйфэй стояла в смущении и раздумывала, а затем, словно вспомнив что-то, медленно заговорила:

— Однажды в десятом году «Тяньбао» мы с государем скрывались от жары во дворце на горе Ли. В ту самую ночь седьмой луны, когда Пастух и Ткачиха приходят на свидание друг к другу,[123] жители земли Цинь, согласно обычаю, развешивают ночью под открытым небом парчу, вышивки и цветные гирлянды, ставят вино, выносят на блюдах лакомства и плоды, в домах воскуряют ароматные свечи. А девушки просят Ткачиху научить их ее искусству.

Посреди дворцовых зданий лежит широкий двор. Оттуда особенно хорошо наблюдать это свидание звезд в небесах.

Близилась полночь. Слуги и стража были отпущены на покой и находились в восточном и западном флигелях, а мы с государем остались вдвоем. Государь стоял посреди двора, опершись на мое плечо, и мы смотрели на небо. Вспоминая трогательную историю Пастуха и Ткачихи, мы дали друг другу тайный обет на веки вечные остаться мужем и женой. Поклявшись так, мы взялись за руки и пролили слезы. Об этом никто, кроме государя, не знает. Ах, зачем я это вспомнила! — стала сокрушаться она. — Теперь конец моему покою! Хочу снова вернуться на землю, чтобы наш союз продолжался неразрывно. На небе или в мире смертных, но я должна увидеть его и соединиться с ним, как прежде!

Даос стал утешать ее:

— Государю-отцу недолго уж осталось жить на земле. Не тревожьтесь так и не мучьте себя.

Расставшись с ней, даос вернулся и сообщил обо всем Сюань-цзуну. Император впал в глубокое уныние и целые дни проводил в безысходной тоске. Летом того же года, в четвертую луну, он скончался в южном дворце.

Зимою, в двенадцатую луну первого года «Юаньхэ», Бо Лэ-тянь из Тайюаня был назначен правителем в город Чжоучжи. Я, Чэнь Хун, и Ван Чжи-фу из Ланъе[124] жили тогда в этом городе. Как-то в свободное время мы втроем поехали в храм, именуемый «Долина прогулок Бессмертных». Речь зашла об этой истории, и она навеяла на нас печаль.

Чжи-фу поднес вина Лэ-тяню и сказал:

— Если необыкновенные события не будут описаны кистью гениев, то с течением времени они исчезнут из памяти людей, и сказания о них не дойдут до грядущих поколений. Вы, Лэ-тянь, талантливый поэт и человек большого чувства. Что вам стоит написать песню об этом?

И тогда Бо Лэ-тянь в назидание потомкам написал свою «Песнь о вечной печали». Он не только хотел воспеть любовь и верность, но и предостеречь потомков от необычных в нашем мире существ, способных сеять зло, и тем предотвратить будущие смуты.

Сочинив эту песню, он просил меня написать пояснение к ней. Но я не принадлежу к эпохе «Кайюань» и не смог бы изложить все то, что в мой век уже предано забвению. А сведения, дошедшие до нас, содержатся в разделе «Деяния Сюань-цзуна».[125] Поэтому я здесь рассказал лишь то, что относится к «Песне о вечной печали». А звучит она так:

Был один государь. Он, красавиц любя,[126]

«Покорявшую страны» искал.[127]

Но за долгие годы земле его Хань

Не явилась подобная вновь…

Вот и девочке Янов приходит пора

Встретить раннюю юность свою.

В глуби женских покоев растили дитя,

От нескромного взора укрыв.

Красоту, что получена в дар от небес,

Разве можно навек запереть?

И однажды избрали прелестную Ян

Самому государю служить.

Кинет взгляд, улыбнется — и сразу пленит

Обаяньем родившихся чар,

И с дворцовых красавиц румяна и тушь

Словно снимет движеньем одним.

Раз прохладой весенней ей выпала честь

Искупаться в дворце Хуацин,

Где источника теплого струи, скользя,

Омывали ее белизну.

Опершись на прислужниц, она поднялась —

О, бессильная нежность сама!

И тогда-то впервые пролился над ней

Государевых милостей дождь.

Эти тучи волос, эти краски ланит

И дрожащий убор золотой…

За фужуновым[128] пологом в жаркой тиши

Провели ту весеннюю ночь.

Но, увы, быстротечна весенняя ночь, —

В ясный полдень проснулись они.

С той поры государь для вершения дел

Перестал по утрам выходить.

То с любимым вдвоем, то при нем на пирах,

От забот не уйдет ни на миг,

И в весенней прогулке всегда она с ним,

И ночами хранит его сон.

Их три тысячи — девушек редкой красы —

Было в дальних дворцах у него,

Только ласки, что им предназначены всем,

Он дарил безраздельно одной.

В золотой она спальне украсит себя —

С нею, нежной, пленительней ночь.

А в нефритовой башне утихнут пиры —

С нею, пьяной, милее весна.

Многочисленным сестрам и братьям ее

Во владение земли он дал,

И завидного счастья немеркнущий свет

Озарил их родительский дом.

И уже это счастье под небом у нас

Для отцов с матерями пример:

Их не радует больше родившийся сын,

Все надежды приносит им дочь…

Высоко вознесенный Лишаньский дворец

Упирался в небесную синь.

Неземные напевы, с ветрами летя,

Достигали пределов страны.

Песни тихий напев, танца плавный полет,

Шелк струны и свирели бамбук…

Целый день государь неотрывно глядел,

На нее наглядеться не мог…

Загремел барабана юйянского гром,[129]

Затряслась под ногами земля.

Смолк изорван «Из радуги яркий наряд,

Из сверкающих перьев убор»…

Девять врат во дворцы государя вели,

Дым и пыль их закрыли от глаз.

Это тысячи всадников и колесниц

Держат путь в юго-западный край.

Шевелятся драконы расшитых знамен,[130] —

И идут. И на месте стоят.

От столицы на запад они отошли

За сто ли. И недвижны опять.

Непреклонны войска. Но чего они ждут,

Что заставит в поход их пойти?

Брови-бабочки — этого ждали они —

Наконец перед ними мертвы!

Наземь брошен цветной драгоценный убор.

Не украсит ее никогда

Перьев блеск изумрудный, и золото птиц,

И прозрачного гребня нефрит.

Рукавом заслоняет лицо государь,

Сам бессильный от смерти спасти.

Обернулся, и хлынули слезы и кровь

Из его исстрадавшихся глаз…

Разнося над селеньями желтую пыль,

Вечный ветер свистит и шумит.

Там мосты и тропинки, кружа в облаках,

Ввысь ведут до вершины Цзяньгэ.

Под горою Эмэй там, в долине пустой,

Проходящих не видно людей.

Боевые знамена утратили блеск,

И тусклее там солнечный свет.

Край тот Шу — с бирюзовыми водами рек

И вершинами синими гор.

Мудрый наш властелин там в изгнанье ни днем

И ни ночью покоя не знал.

Бередящее душу сиянье луны

Видел он в отдаленном дворце.

Все внутри обрывающий звон бубенцов

Слышал он сквозь ночные дожди…

С небесами земля совершила свой круг.

Возвращался дракон-государь.[131]

Подъезжая к Мавэю, поник головой

И невольно коня придержал.

Здесь, в Мавэе, под памятным этим холмом,

На сырой этой грязной земле

Как узнает он место, где яшмовый лик

Так напрасно похитила смерть?

Друг на друга властитель и свита глядят,

Их одежда промокла от слез,

И к воротам столицы они на восток

Едут дальше, доверясь коням.

Воротились в Чанъань. Вид озер и садов

Все такой же, как в прошлые дни,

И озерный фужун, как всегда, на Тайи,[132]

Те же ивы в Вэйянском дворце.

Как лицо ее нежное — белый фужун,

Листья ивы — как брови ее.

Все как было при ней. Так достанет ли сил

Видеть это и слезы не лить?

Снова веснами персик и слива цветы

Раскрывали под ветром ночным,

Вновь осенний утун с опадавшей листвой

Расставался под долгим дождем.

Государевы южный и западный двор

Зарастали осенней травой.

На ступени опавшие листья легли,

И багрянца никто не сметал.

У певиц, что прославили Грушевый сад,

В волосах белый снег седины,

Для прислужниц, заполнивших Перечный дом,[133]

Юных лет миновала весна.

К ночи в сумрачных залах огни светлячков

На него навевали печаль,

И уже сиротливый фонарь угасал,

Сон же все не смежал ему век.

Не спеша, не спеша отбивают часы —

Начинается длинная ночь.

Еле светится-светится в небе Река,[134]

Наступает желанный рассвет.

Стынут в холоде звери двойных черепиц,

Как приникший к ним иней тяжел!

Неуютен расшитый широкий покров.

Кто с властителем делит его?

Путь далек от усопших до мира живых.

Сколько лет, как в разлуке они,

И ни разу подруги погибшей душа

Не вошла в его тягостный сон…

Из Линцюна даос, знаменитый мудрец,

Пребывавший в столице в тот век,

Чист был сердцем и высшим искусством владел

Души мертвых в наш мир призывать.

Возбудил сострадание в нем государь

Неизбывной тоскою по ней,

И, приказ получив, приготовился он

Волшебством государю помочь.

Как хозяин пустот, пронизав облака,

Быстрой молнией он улетел.

Был и в высях небес, и в глубинах земли —

И повсюду усердно искал.

В вышине он в лазурные дали проник,

Вглубь спустился до Желтых ключей,

Но в просторах, что все распахнулись пред ним,

Так нигде и не видел ее.

Лишь узнал, что на море, в безбрежной дали,

Есть гора, где бессмертных приют.

Та гора не стоит, а висит в пустоте,

Над горою туман голубой.

Красоты небывалой сияют дворцы,

Облака расцветают вокруг,

А в чертогах прелестные девы живут,

Молодых небожительниц сонм.

Среди этих бессмертных есть дева одна,

Та, чье имя земное Тай-чжэнь,

Та, что снега белее и краше цветка,

Та, которую ищет даос.

Видя западный вход золотого дворца,

Он тихонько по яшме стучит.

Он, как в старой легенде, «велит Сяо-юй

Доложить о себе Шуан-чэн».[135]

Услыхавши о том, что из ханьской земли

Сыном неба к ней прислан гонец,

Скрыта пологом ярким, тотчас ото сна

Пробудилась в тревоге душа.

Отодвинув подушку и платье схватив,

Чуть помедлила… бросилась вдруг,

И завесы из жемчуга и серебра

Раскрывались послушно пред ней.

Уложить не успела волос облака

В краткий миг, что восстала от сна.

Сбился наспех надетый роскошный убор.

В зал сошла, где даос ее ждет.

Ветер дует в бессмертных одежд рукава;

Всю ее овевает легко,

Словно в танце «Из радуги яркий наряд,

Из сверкающих перьев убор».

Одиноко-печален нефритовый лик, —

Плачет горько потоками слез

Груши свежая ветка в весеннем цвету,

Что стряхнула накопленный дождь.

Скрыв волненье, велит государю сказать,

Как она благодарна ему:

«Ведь за время разлуки ни голос, ни взгляд

Не пронзали туманную даль.

В Осиянном чертоге, где жил государь,

Прервалась так внезапно любовь.

На священном Пэнлае в волшебном дворце

Долго тянутся длинные дни.

А когда я смотрю на покинутый мной

Там, внизу, человеческий мир,

Я не вижу столицы, Чанъани моей,

Только вижу я пыль и туман.

Пусть же вещи, служившие мне на земле,

Скажут сами о силе любви.

Драгоценную шпильку и ларчик резной

Государю на память дарю.

Но от шпильки кусочек себе отломлю

И от ларчика крышку возьму».

И от шпильки кусочек взяла золотой,

В платье спрятала крышку она:

«Крепче золота, тверже камней дорогих

Пусть останутся наши сердца,

И тогда мы на небе иль в мире людском,

Будет день, повстречаемся вновь».

И, прощаясь, просила еще передать

Государю такие слова

(Содержалась в них клятва былая одна,

Два лишь сердца и знало о ней);

«В день седьмой это было, в седьмую луну,

Мы в чертог Долголетья пришли.

Мы в глубокую полночь стояли вдвоем,

И никто не слыхал наших слов:

Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах

Птиц четой неразлучной летать.

Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле

Раздвоенною веткой расти!»

Много лет небесам, долговечна земля,

Но настанет последний их час.

Только эта печаль — бесконечная нить,

Никогда не прервется в веках.

Юань Чжэнь

Повесть о прекрасной Ин-ин

[136]

Жил в годы «Чжэньюань» один студент по фамилии Чжан. Красивый, с мягким характером и утонченной душой, он был человеком высоких принципов и чуждался всего недостойного.

Иногда он принимал участие в загородных прогулках и пирушках друзей, но в разгаре самого буйного кутежа Чжан лишь для вида делил общее веселье, но не позволял себе ничего лишнего. Так достиг он двадцати трех лет, не зная женщин. Друзья удивлялись этому, и Чжан в свое оправдание говорил:

— Вот, скажем, Дэн Ту-цзы, он ведь не был по-настоящему влюблен в женскую красоту, а просто предавался распутству.[137] Я же готов полюбить красавицу страстной любовью, но еще не встретил ни одной, которая могла бы ответить мне столь же пламенным чувством. Как бы мне объяснить вам? Необыкновенную красавицу надолго не удержишь, сердце ее непостоянно, я знаю, что буду сильно страдать, и страшусь этого. И все же я уверен, что способен на настоящую любовь.

Друзья его довольствовались этим объяснением.

Как-то Чжан поехал в город Пу. В десяти ли к востоку от него находился буддийский монастырь «Обитель Всеобщего спасения», и Чжан решил там остановиться. Случилось так, что одна вдова по фамилии Цуй, возвращаясь в Чанъань, остановилась проездом в том же монастыре. Госпожа Цуй происходила из рода Чжэн; мать юноши тоже. Стали считаться родством, и оказалось, что вдова Цуй приходится Чжану теткой.

Вдруг разнесся слух, что скончался местный полководец Хун Чжэнь.[138] Его помощник, некий Дин Вэнь-я, мало смыслил в военном деле, и войско не хотело ему подчиняться. Похороны полководца представили удобный случай для мятежа. Гарнизон поднял бунт. В городе начались грабежи.

Семья Цуй путешествовала в сопровождении большого количества слуг и рабов и везла с собой множество ценных вещей. Услышав о беспорядках, приезжие насмерть перепугались, не зная, к кому обратиться за помощью.

Чжан был в приятельских отношениях с друзьями местного военачальника и добился, чтобы его родственникам дали надежную охрану; благодаря этому их никто не тронул.

Десять дней спустя в город прибыл Ду Цюэ, посыльный императора, и привез высочайший указ, предписывавший ему возглавить городской гарнизон. Ду Цюэ обнародовал этот указ и быстро восстановил порядок.

Госпожа Цуй была бесконечно признательна Чжану как своему спасителю. Она пригласила юношу в зал для приезжих, где было подано богатое угощение, и обратилась к нему со следующими словами:

— Я, ваша тетка, одинокая вдова, осталась после смерти своею супруга с двумя детьми на руках. К несчастью, мы попали сюда в тревожное время и спаслись лишь потому, что вы пришли к нам на помощь. Я, мой маленький сын и юная дочь обязаны вам жизнью. Такое благодеяние нельзя сравнить с обычной услугой! Сейчас я позову детей, чтобы они засвидетельствовали уважение своему старшему брату и благодетелю и хоть в малой мере поблагодарили вас.

Она позвала сына своего Хуань-лана, милого, красивого мальчика лет десяти. Затем крикнула дочери:

— Выйди и поклонись старшему брату: он спас тебе жизнь.

Подождали немного. Однако Ин-ин не захотела выйти, сказавшись больной. Мать рассердилась:

— Твой старший брат Чжан спас тебя. Если бы не он, тебя похитили бы мятежники. Как ты можешь быть такой неблагодарной!

Немного погодя Ин-ин вышла, в будничном платье, без всяких украшений; волосы ее не были уложены в прическу, щеки не нарумянены. Девушка была изумительно хороша, красота ее ослепляла и будила желание. Пораженный красотой Ин-ин, Чжан смущенно приветствовал ее. Девушка села рядом с матерью, устремив вперед неподвижный взор. Казалось, еще минута — и она упадет без чувств. Чжан спросил, сколько ей лет. Мать ответила:

— Она родилась в седьмую луну на третий год правления нашего императора под циклическими знаками «Цзяцзы», а сейчас у нас год правления «Чжэньюань» под циклическими знаками «Гэнчэнь», значит, ей семнадцать лет.

Чжан старался понемногу вовлечь Ин-ин в разговор, но девушка упорно отмалчивалась. Тем и кончилось это первое знакомство.

С той поры Чжан, совершенно покоренный красотой девушки, только и думал о том, как бы дать ей знать о своих чувствах, но удобного случая все не представлялось.

Служанку семьи Цуй звали Хун-нян. Чжан не раз приветливо здоровался с ней и наконец улучил случай открыть ей свое сердце. Ошеломленная служанка вконец смутилась и убежала. Чжан уже пожалел было о своем опрометчивом поступке. На следующий день служанка пришла к нему. Чжан чувствовал себя неловко и, извинившись перед ней, больше уж не заговаривал о том, что его волновало. Но служанка сама начала разговор:

— Ваши слова, сударь, я не посмела передать барышне и не решусь повторить их никому другому. Но ведь вы, как довелось узнать, состоите в близком родстве с семьей Цуй… Вы им оказали большое благодеяние. Почему бы вам и не посвататься?

Однако Чжан горячо воспротивился:

— Нет, твой совет мне не подходит! Вот послушай! С детства я был равнодушен к женщинам. Даже когда я находился в компании молодых кутил и то никогда не заглядывался на красоток. А тут с первой встречи голову потерял… Иду и забываю куда, сажусь за стол и забываю о еде; боюсь, что до утра не доживу. Если начать сговор через свах, то обмен брачными подарками и письмами займет месяца три, а к тому времени мои останки придется искать в лавке, торгующей сушеной рыбой.[139]

На это служанка ответила:

— Целомудрие и скромность служат надежной защитой моей барышне. Даже люди из ее круга не решились бы задеть ее слух каким-нибудь вольным словом. Ну, а простую служанку она и слушать не станет. Но она сочиняет прекрасные стихи и постоянно повторяет их нараспев, печально глядя вдаль. Попробуйте победить ее сердце любовными стихами. Другого пути я не вижу.

Чжан очень обрадовался, тут же написал две весенние строфы[140] и отдал их служанке.

В тот же вечер она снова пришла к Чжану и вручила ему изящный листок тонкой бумаги.

— Вот, барышня велела передать вам.

На листке были стихи под названием «Ясная луна в пятнадцатую ночь»:

Я жду восхода луны

У западного павильона.

Легкий подул ветерок;

Тихо дверь приоткрылась…

Тени цветущих ветвей

Вдруг на стене колыхнулись.

Сердце мне говорит:

Это пришел любимый.

Чжану показалось, будто он понял тайный смысл. Был четырнадцатый день второй луны. К востоку от флигеля, где жила семья Цуй, росло абрикосовое дерево. Взобравшись на него, можно было перелезть через стену.

И вот на следующий вечер Чжан влез на дерево и перебрался через стену. Он подошел к западному флигелю, дверь была приоткрыта. Служанка спала, и Чжан разбудил ее.

— Зачем вы пришли сюда? — вскрикнула Хун-нян в испуге.

— Твоя барышня в письме назначила мне встречу, — слукавил Чжан. — Пойди скажи ей, что я здесь.

Вскоре служанка снова появилась.

— Идет, идет! — повторяла она.

Чжан был полон тревоги и радостной надежды. Ин-ин действительно пришла. Она была одета скромно, держалась с достоинством и дала юноше суровую отповедь:

— Нет слов, вы, наш старший брат, оказали нам великое благодеяние. Вы спасли нашу семью! Поэтому моя добрая матушка и доверила вам своих детей, приказав нам лично выразить свою признательность. Зачем же вы прибегли к услугам бессовестной служанки и прислали мне непристойные стихи? Вы начали с того, что проявили благородство, защищая нашу семью от надругательства, а кончили тем, что сами нанесли мне оскорбление. Выходит, вы спасли меня от насильников, а сами предлагаете мне позор? Какая же разница между ними и вами? По правде сказать, я хотела утаить ваши стихи от моей матери, хотя прикрывать безнравственность грешно. А как показать их? Ведь это значило бы причинить неприятность человеку, сделавшему нам добро. Я собиралась послать вам ответ через служанку, но побоялась, что она не сможет передать вам моих истинных мыслей. Хотела прибегнуть к короткому письму, но вы могли бы неверно его истолковать. Вот почему я решилась и написала эти нескладные стихи. Мне надо было с вами объясниться. Я стыжусь того, что мне пришлось нарушить законы приличия, но единственно, чего я желаю, это — чтобы вы одумались и в будущем вели себя, как подобает мужу чести.

Сказав это, Ин-ин повернулась и ушла. Чжан долго стоял в растерянности. Наконец, совершенно убитый, он перелез через стену и вернулся к себе.

Прошло несколько дней. Как-то вечером Чжан в одиночестве спал на веранде: внезапно кто-то разбудил его. Вскочил в испуге, смотрит — перед ним Хун-нян. В одной руке у нее подушка, в другой — сложенное одеяло. Она слегка коснулась плеча юноши и прошептала:

— Идет, идет! Чего же вы спите?!

Положила подушку рядом с подушкой Чжана, накинула одеяло поверх его одеяла и ушла. Чжан долго сидел, протирая глаза. Ему казалось, что это сон, но все же он настороженно сидел и ждал. И вот пришла Ин-ин, поддерживаемая служанкой. Обаятельно застенчивая, обворожительно прекрасная, на вид такая истомленная, словно у нее не было сил двигаться, она ничем не походила на ту торжественно-строгую девушку, какой она была в прошлый раз.

В небе светила луна восемнадцатой ночи. Косые лучи ее, сияющие, как хрусталь, озаряли половину достели. Чжану, охваченному неописуемым восторгом, казалось, что его посетила небесная фея, а не простая смертная. Время летело незаметно. Вдруг ударил колокол в монастыре — близился рассвет. Хун-нян торопила девушку, и та, беззвучно рыдая, медленно удалилась, так и не сказав за всю ночь ни слова. Служанка поддерживала ее под руки. Чжан поднялся, в сомнении спрашивая себя: «Не сон ли это?» Когда наступило утро, он заметил следы белил у себя на плече; одежда хранила аромат духов, на постели еще блестели невысохшие слезы…

Дней десять от Ин-ин не было никаких вестей. И вот однажды Чжан начал слагать стихи в тридцать строк на тему «Встреча с небесной феей». Не успел закончить, как вдруг пришла Хун-нян. Он вручил ей листок со стихами, чтобы она передала их своей госпоже. С той поры Ин-ин стала встречаться с ним в своей комнате. Утром он тайком уходил от нее, а вечером крадучись снова пробирался к ней. Почти целый месяц длилось их счастье в западном флигеле. Когда Чжан спрашивал, что будет, если узнает ее мать, Ин-ин отвечала:

— Мне все равно! Я уже не в силах об этом думать! — и старалась прекратить разговор.

Но вскоре Чжану пришлось поехать в Чанъань. Он сообщил Ин-ин о своем отъезде. Она молча выслушала его, но печальный вид ее тронул бы любого. В две последние ночи перед отъездом Чжану не удалось повидаться со своей возлюбленной. Так он и уехал на запад, не простившись с ней.

Прошло несколько месяцев. Чжан снова приехал в город Пу. Встречи его с девушкой возобновились.

Ин-ин была превосходным каллиграфом и отлично владела литературным слогом. Но каждый раз, когда Чжан просил ее что-нибудь сочинить для него, она отказывалась. Он пробовал своими стихами вызвать ее на ответ, но напрасно. Она тем и отличалась от других, что, обладая замечательными талантами, делала вид, что ничего не умеет; будучи красноречива, редко вступала в разговор; питая глубокие чувства к Чжану, не выражала их в словах. Когда сильная тоска охватывала ее, она умела казаться безразличной, и выражение радости или гнева редко появлялось на ее лице.

Иногда ночью Ин-ин в одиночестве играла на лютне. Мелодии были так печальны, что надрывали душу. Как-то Чжан подслушал ее игру и попросил продолжать, но она наотрез отказалась. Это еще больше усилило его страсть.

Вскоре Чжан снова должен был уехать в столицу, так как близилось время государственных экзаменов. Вечером, накануне отъезда, он не говорил больше о своей любви, а лишь грустно вздыхал, сидя рядом с Ин-ин. Она же, зная, что близится разлука, кротко взглянула на него и мягко сказала:

— Обольстили, а потом покинули! Так оно и должно было случиться. Я не смею роптать! Удостоили меня близостью, а теперь порываете со мной — воля ваша. Конец всем клятвам в верности до гроба! К чему же вам печалиться об отъезде? Но вы все-таки огорчены, а мне нечем вас утешить. Вы, бывало, говорили, что я хорошо играю на лютне, а я до сих пор стыдилась играть при вас. Но теперь вы уезжаете, и я исполню ваше желание.

Она приказала смахнуть пыль с лютни и тронула струны. Вскоре в мелодию «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор» проникли скорбные ноты. Напев звучал неузнаваемо печально. Все, до кого доносились звуки этой музыки, грустно вздыхали. Ин-ин прервала игру, порывисто бросила лютню — слезы лились по ее щекам. Она убежала в комнату матери и больше уже не появилась.

На рассвете Чжан уехал.

В следующем году он потерпел неудачу на экзаменах и остался в столице, чтобы снова попытать счастья. Чжан послал своей возлюбленной письмо, где излил все волновавшие его чувства. Вот ответ Ин-ин — в моем неискусном изложении:

«Я прочла Ваше письмо, полное глубокой любви ко мне. В чувствах любящих радость переплетается с грустью. Вы были так внимательны, что вместе с письмом прислали мне в подарок шкатулку с рукодельными цветами и губную помаду. Право, я благодарна Вам за любовь, но для кого, кроме Вас, стала бы я украшать себя?! Я гляжу на Ваши подарки, и меня охватывают воспоминания, и тоска моя растет. Теперь, когда нужно готовиться к экзаменам в столице, Вам необходимо остаться там, чтобы добиться успеха. Признаюсь, я не стою Вас, но как тяжело жить в одиночестве, вдали от любимого! Такова судьба, что же я еще могу сказать!

С прошлой осени я живу как в тумане, будто утратила себя. На людях заставляю себя говорить и улыбаться, но ночью, когда остаюсь одна, непрестанно лью слезы. Даже ночные грезы мои полны слез. Иногда во сне мы становимся близки, как прежде, и печальные мысли о разлуке снова пугают душу, но видение прерывается, прежде чем кончается тайное свидание. Опустевшее место на ложе еще кажется теплым, но тот, о ком я думаю, по-прежнему далеко.

Как будто вчера мы расстались, а новый год уже пришел на смену старому! Чанъань — город соблазнов и наслаждений, где все влечет молодого человека. Какое счастье, что Вы не забыли меня, недостойную, и постоянно вспоминаете! За это я, ничтожная, никогда не сумею отблагодарить Вас. Клятву же нашу о вечной верности я никогда не нарушу! Прежде, благодаря родству, нам с Вами довелось повстречаться у моей матери. Служанка уговорила меня еще раз повидать Вас, и это привело к тайным свиданиям. Мы не сумели сдержать своих чувств. Вы вели себя как тот, кто увлек девушку игрой на цитре;[141] у меня же, презренной, не хватило сил бросить в Вас челнок.[142] Я стала преданно служить Вам у Вашей циновки и подушки… По своей наивности и простоте я думала, что так будет всегда. В счастливый день, когда мы узнали друг друга, я не сумела совладать с собой и вот до какого позора дошла! Теперь уж я никогда не смогу подавать Вам полотенце и гребень. И до самой моей смерти я не перестану сожалеть об этом. Слова напрасны, остается лишь сдерживать рыдания!

Если Вы, по доброте сердечной, снизойдете ко мне и не забудете меня, одинокую и ничтожную, то и после смерти я буду благодарна Вам. Как знать, быть может, Вы, считающий себя выше мелких условностей, отвергнете мою любовь, погонитесь за большой удачей, пренебрегая тем малым, что у Вас есть, и прежнюю нашу близость сочтете позорной для себя, а наши клятвы — недостойными внимания… Но все равно, даже когда мои кости истлеют, чувство мое к Вам не ослабеет и душа моя, носясь по ветру и блуждая по холодной росе, будет вечно верна Вам. В жизни и в смерти я буду любить только Вас одного. Большего я не могу сказать. Берегите себя! Умоляю Вас, берегите себя!

Яшмовое кольцо — игрушку своего детства — я посылаю Вам, чтобы Вы его носили. Будьте тверды и чисты, как яшма, и пусть Ваши чувства будут крепки, как обод кольца. Еще я посылаю моток спутанного шелка и мельницу для чая, сделанную из пятнистого бамбука. Эти безделки не стоят Вашего взгляда, но они выражают мои желания: чтобы Вы были неподдельны, как яшма, чтобы воля Ваша была тверда, как кольцо. Следы моих слез — на этом бамбуке,[143] смятение моих печальных мыслей — подобно спутанному шелку. Я посылаю эти вещи в знак моей верной и неизменной любви. Сердце мое с Вами, хоть я и далека от Вас и нет надежды на встречу. И все же тайные мечты могут соединить две любящие души, разделенные расстоянием в тысячи ли. Берегите себя! Весною ветер пронизывает насквозь, теплее одевайтесь и ешьте плотнее, чтобы не простудиться! Умоляю Вас, берегите себя, обо мне же не беспокойтесь».

Чжан показал письмо своим приятелям, и многие в городе узнали эту историю. Друг его Ян Цзюй-юань,[144] одаренный поэт, написал на эту тему стихотворение «Девушка Цуй». Оно гласит:

Ты прекрасней Пань-лана.[145]

Что яшма в сравненье с тобой?

В саду зацвели орхидеи,

Едва лишь растаял снег.

Поэт отзывчиво-чуткий,

Ты болен весенней тоской.

Прочел письмо от любимой:

В каждой строке печаль.

Юань Чжэнь из Хэнани написал продолжение к поэме Чжана «Встреча с небесной феей». Стихи Юань Чжэня гласили:

Лунный прозрачный луч

Проник сквозь плетеные шторы.

Уже огоньки светлячков

В густой синеве замелькали.

Край отдаленных небес

Начал тускнеть и меркнуть.

Ближних деревьев листва

Все темней и плотнее.

Среди бамбука в саду

Дракон на свирели играет.

Возле колодца поет

Феникс на ветке утуна.

Влажны шелка одежд,

Вечерней овеяны дымкой.

Подвески тихо звенят,

Колеблемы легким ветром.

Держит пурпурный жезл в руке

«Страны металла» хозяйка.[146]

Духом парит в облаках

Юноша, чистый, как яшма.

Поздняя спустится ночь —

Сердце его тоскует,

Ранний блеснет рассвет —

Слезы дождем польются.

Играют жемчужин огни

На туфлях ее узорных.

Дракон меж пестрых цветов

Горит на расшитой одежде.

На яшмовой шпильке летит

Феникс в огненном оперенье.

На шарфе прозрачном ее

Красная радуга блещет.

«Здесь город, — сказала она, —

Зарос, словно пруд, цветами.

В столицу вернуться хочу,

Где стоит чертог государя.

Долгий-долгий вел меня путь

К северу мимо Лочэна.[147]

Случай забросил меня

На восток от сунских владений…»

Сперва на его мольбу:

«Нет!» — отвечала сурово,

Но в юном сердце ее

Уже пробудилась нежность.

Склонила голову вниз,

Тень порхнула цикадой.

Тихо пошла — и летят

Нефритовые пылинки.

Лицо обратила к нему —

Сыплется снег лепестками.

В томленье легла на постель,

Сжала подушку в объятьях.

Утка с селезнем[148] в тростниках

Шеи свои сплетают.

Зимородков чета

Наслаждается счастьем в клетке,

Черные брови слились

В одну черту от смущенья.

Алые губы мягки

И горячи, как пламя.

Дохнула — и пролилось

Благовоние орхидеи.

Сияет во тьме нагота

Безупречною белизною.

Не распрямиться. Не встать.

Не приподнимешь руку.

После боренья страстей

Сразу отхлынули силы.

Бегут по ее лицу

Бисером капельки пота.

Черные пряди волос

Разметаны в беспорядке.

Думалось, радость любви

Тысячи лет продлится.

Вдруг — мерно удары гудят…

Пробили пятую стражу.

Любовь оставляет всегда

Горечь воспоминаний.

Чем сильнее горела страсть,

Тем больнее ранит разлука.

На усталом ее лице

Следы глубокой печали.

Она находит слова

Одно другого прекрасней.

Дарит ему кольцо

В знак верности нерушимой.

Клянется, что никогда

Своей любви не изменит.

Слезы и ночью видны

Там, где смыты белила.

Как летящий прочь светлячок,

Лампа едва мерцает.

Время любви бежит,

Словно конец свой торопит.

Уходит счастливая ночь.

Пришло нежеланное утро.

Он аиста оседлал

И в дальний Ло воротился.

Звуки свирели ввысь

На гору Сун улетели.

Еще одежда его

Хранит аромат знакомый.

Еще на подушке его

Следы румян багрянеют.

В печальных скитаниях он

Заглохший пруд посещает,

Но думой стремится туда,

Где чистый сияет лотос.

Простая лютня поет

О журавле одиноком,

А взор поневоле следит,

Как лебеди тянутся к югу.

Необъятна стремнина вод.

Не переплыть вовеки.

Далека небесная высь.

Никогда ее не достигнуть.

Облачко вдаль унеслось.

Разве его удержишь?..

Смолкла музыка… Сяо-ши[149]

Скрылся в высокой башне.

* * *

Понемногу Чжан пришел к решению порвать с Ин-ин. Друзья его были очень этим изумлены. Юань Чжэнь, близко знакомый с Чжаном, спросил его о причине разрыва.

— Всегда было так, — ответил Чжан, — что все женщины, которых небо одарило необыкновенной красотой, приносили беду если не себе, так другим. Если бы Ин-ин полюбил какой-нибудь человек богатый и знатный, то счастья у них не было бы. Почуяв свою мощь, она обернулась бы драконом, сеющим страшные беды, или чудовищем, несущим гибель. А кто знает, каких превращений можно было бы ждать от нее!

Синь, император династии Инь (Шан), и Ю, император династии Чжоу, были всевластными правителями большой империи, но они погибли из-за женщин.[150] Народ возмутился против них. С тех пор и до наших дней все осуждают этих правителей. Я бы не смог одолеть губительных чар, поэтому и поборол свое чувство.

Все слушавшие его вздохнули с сожалением.

Год спустя Ин-ин выдали замуж, Чжан тоже женился. Как-то раз он оказался неподалеку от дома своей бывшей возлюбленной и захотел навестить ее. Зашел по-родственному, позвал мужа Ин-ин и попросил разрешения с ней повидаться. Муж позвал Ин-ин, но она так и не вышла из своих покоев. Лицо Чжана выражало искреннее огорчение. Узнав об этом, Ин-ин тайно написала стихи, в которых говорилось:

Истаяло тело мое, исхудало,

Увял цвет моей красоты.

Без роздыха мечусь на постели,

А встать с нее силы нет.

Не потому от людей убегаю,

Что взглядов досужих страшусь,

Но вам, признаюсь, на глаза показаться

Мне было бы стыдно теперь.

Так и не встретилась с ним.

Через несколько дней, когда Чжан собирался уезжать, она снова прислала ему стихи на прощанье:

К чему теперь вам похваляться,

Что отказались от меня?

С какою силой обольщенья

Просили вы моей любви!

И если к нам вернетесь снова,

Прошу вас только об одном:

Любовь, что вы мне подарили,

Отдайте молодой жене.

С этих пор они уже не получали никаких вестей друг о друге.

Большинство современников Чжана хвалили его за то, что он пытался загладить свою вину.

Встречаясь с друзьями, я часто заводил речь об этой печальной истории, чтобы те, кто знает о ней, не вели себя столь же опрометчиво, а поступающие подобным образом не упорствовали бы в своем заблуждении.

В девятой луне года «Чжэньюань» правитель канцелярии Ли Гун-чуй[151] ночевал у меня дома, в квартале Цзиньаньли. Во время беседы мы помянули эту историю. Ли Гун-чуй нашел ее необычной. В назидание потомкам он написал «Песнь о прекрасной Ин-ин».

Шэнь Я-чжи

Удивительные сны

[152]

В десятом году «Юаньхэ» я, Шэнь Я-чжи, должен был в должности письмоводителя сопровождать лунсийского князя, отбывавшего к войскам в Цзинчжоу. Все мудрые мужи Чанъани явились к нему с прощальным визитом.

В восемнадцатый день пятой луны князь пировал с гостями в своем доме у восточного озера. Когда все уселись на свои места, он сказал:

— В молодости я часто проводил досуг с моим приятелем Син Фыном. С ним иногда случались необычайные приключения… Позвольте, я расскажу вам одно из них.

— Очень хотелось бы послушать, — откликнулись гости.

— Син Фын происходил из семьи полководца, — начал князь. — Сам он не обладал особыми талантами. Он поселился в Чанъани, к югу от квартала Пинкан, где за миллион монет купил большой дом с двойными воротами у одной очень богатой семьи.

Однажды днем он уснул и во сне увидел, как с западной подпорки спустилась девушка в старинном платье с вышитым поясом и широкими длинными рукавами. У нее были тонкие брови, высокая прическа, набеленное личико. Красавица стала непринужденно расхаживать по комнате. Держа в руках свиток, она что-то читала вслух.

Вне себя от радости, Син Фын воскликнул:

— Как это вдруг ко мне снизошла такая красавица?

— Это мой дом, — ответила та с улыбкой, — вы разрешите мне побыть здесь немного? Ведь ничего предосудительного в этом нет!

— А что вы читаете? Прошу вас, покажите мне, — попросил Фын.

— Я люблю стихи, — отозвалась красавица, — и часто слагаю их.

— Осчастливьте меня, побудьте со мной еще немного, чтобы я мог прочитать ваши стихи, — попросил Фын.

Красавица передала ему свиток и села рядом. Фын развернул свиток. Первое стихотворение называлось «Весеннее солнце» и состояло из восьми строк. За ним следовали другие…

— Если вам очень того хочется, сударь, то можете списать одно стихотворение, но не больше, — сказала красавица.

Фын взял со столика изящный листок бумаги и списал стихотворение «Весеннее солнце».

Девушка из столицы Чанъань

Под весенним солнцем гуляет,

Но когда и где прогулка весной

Не будила в душе печали?

Разучилась я взмахивать рукавом,

Как натянутый лук, изгибаться…

Сколько раз на шелка одежды моей

Падал осенний иней!

Переписав стихи, Фын спросил, что значит «Как натянутый лук, изгибаться».

— Это движение в танце. Когда-то родители заставили меня выучить его, — ответила красавица.

Она встала, подобрала полы платья, расправила рукава и выгнула стан, изображая, как натягивают лук. Но внезапно залилась слезами и стала прощаться.

— Умоляю вас, побудьте еще, — просил ее Фын, но красавица исчезла.

Фын проснулся, смутно припоминая свое сновидение. Когда же стал одеваться, то нашел на рукаве стихи, прочел их и сразу все вспомнил.

Случилось это в середине правления «Чжэньюань». Я слышал об этом удивительном происшествии от самого Фына. Он рассказал о нем за чаркой вина.

В тот день на пиру были войсковые начальники, окружные и уездные правители и их помощники, среди них — Дугу Сюань родом из Лунси, Лу Цзянь-цы из Фаньяна, Чжан Ю-синь[153] из Чаншаня, Су Ди из Угуна. Все они в восхищении воскликнули:

— Это достойно того, чтобы записать на память потомкам!

И я записал рассказ князя, как только вернулся с пира.

На следующий день прибыли запоздавшие гости: Гао Юнь-чжун из Бохая, Вэй Лян из Цзинчжао, Тан Янь из Цзиньчана, Ли Юй из Гуанханя, Яо Хэ из Усина.[154] Мы собрались у источника Светлой Яшмы, я вынул мою запись и прочитал. Тогда Яо Хэ рассказал нам:

— В первые годы правления «Юаньхэ» мой друг Ван Янь увидел во сне, будто бы он служит у правителя княжества. Вдруг он услышал скрип колес экипажей, выезжающих из дворца, жалобные звуки флейт и грохот барабанов. Сказали, что хоронят Си Ши.[155] Князь, сильно сокрушаясь по ней, приказал гостям, умевшим писать стихи, сочинить «поминальный плач». Янь тотчас же выполнил приказание. Стихи его гласили:

Гляжу я на запад, в даль,

Где раскинулось царство У.

Там на небе облака

Начертали имя «Си Ши».

Там сотни жемчужных шатров

Люди ставят на берегу,

Торопятся схоронить

«Золотую шпильку» в реке.

Устилает всю землю вокруг

Багряных сердечников цвет.

На высокую башню ведет

Ступеней нефритовых ряд.

Дует влажный ветер весны.

Не стихает он ни на миг.

Кто, скажите, может сейчас

От себя печаль отогнать?

Янь поднес князю свои стихи, и тот пришел в восторг. Проснувшись, Янь подробно записал свое сновидение.

Родом он был из Тайюаня.

Справедливый юноша

[156]

Фэн Янь был удалец из города Вэй. Как звались предки его, я не знаю. Он смолоду любил лишь игру в мяч да петушиные бои.

Как-то раз на рыночной площади случилась драка. Услыхав об этом, Фэн Янь отправился туда и убил смутьянов, а потом скрылся в глубине полей. Когда за ним послали погоню, он бежал в землю Хуа. Там, в компании местных молодых воинов, он с еще большей страстью предался своим любимым забавам: игре в мяч и петушиным боям.

В это время там же находился первый министр, цзяский князь Дань. Заметив способности Фэн Яня, он приблизил его к себе для служебных поручений.

Как-то раз, проходя по улице, Фэн Янь увидел у двери одного из домов женщину, которая, кокетливо прикрывшись рукавом, глядела на него. Она была очень красива, и Фэн Янь, увлеченный ее прелестью, вошел в ее спальню и согрешил с ней. Мужем этой женщины был полководец Чжан Ин. Узнав об измене жены, Чжан Ин жестоко избил ее. Женина родня очень была этим возмущена.

Однажды, когда Чжан Ин ушел пировать со своими приятелями, Фэн Янь воспользовался удобным случаем и снова проник в спальню его жены, заперев за собой дверь. Однако Чжан Ин неожиданно вернулся. Что было делать? Жена отперла дверь и впустила его, прикрыв любовника широкими полами своей одежды. Но меч Фэн Яня остался лежать на подушке. Фэн Янь бросил на него головную повязку, а сам спрятался за дверью. К счастью, Чжан Ин был пьян и сразу же уснул. Фэн Янь знаками показал женщине, чтобы она отдала ему повязку, но она подала меч. Тогда, бросив на нее пристальный взгляд, Фэн Янь перерезал ей горло одним взмахом меча, а затем взял свою повязку и ушел.

На следующее утро Чжан Ин поднялся с постели и увидел, что жена его лежит на полу убитая. В смятении и ужасе он хотел сообщить о случившемся властям. Но соседи решили, что это он убил свою жену, задержали его и связали. Послали гонца с печальной вестью к родственникам убитой, и те всем скопом явились в суд с жалобой.

— Он не раз жестоко избивал свою жену, — говорили они, — возводил на нее всяческую напраслину, а сегодня вот зверски убил. Кто другой мог ее убить? Убей ее кто-нибудь посторонний, разве его оставили бы в живых?

Чжан Ину дали более ста палок, но он ничего не мог объяснить.

Когда в суд доставляют преступника, обвиняемого в убийстве, а свидетелей нет, то его полагается пытать, пока он не сознается. Собралось несколько десятков человек — судья, писцы, палачи, и вот они повели Чжан Ина на рыночную площадь. Сразу же сбежался народ поглазеть, тысячная толпа шумела на площади. И вдруг какой-то мужчина растолкал собравшихся там людей и закричал:

— Нельзя убивать невинного! Я украл у него жену, я и убил ее! Вяжите меня!

Кричавшего схватили, это был Фэн Янь.

Судья в подробном донесении министру Даню изложил все обстоятельства дела. Министр послал императору прошение о помиловании. Он был готов ценой своей отставки спасти от казни Фэн Яня.

Император счел поступок Фэн Яня справедливым и издал указ, по которому все приговоренные к смертной казни преступники в той земле Хуа получили прощение.

Оценивая эту историю, я скажу так:

Я всегда восхищался повествованиями Великого Историка[157] и тоже, как он, люблю вести рассказ о справедливых деяниях.

Один из друзей Фэн Яня, видевший все своими глазами и слышавший своими ушами, поведал мне эту историю, а в годы «Юаньхэ» ученый Лю Юань-дин уговорил меня записать ее для потомков.

Да! Омраченное похотью сердце опаснее, чем потоп или пожар! Фэн Янь убил женщину, совершившую беззаконие, и обелил невинного. Поистине — удалец, какие встречались только в старину!

Сюэ Тяо

Чудесное снадобье

[158]

Ван Сянь-кэ был племянником сановника Лю Чжэня, служившего в годы правления «Цзяньчжун». Когда отец Сянь-кэ умер, мальчик вместе с матерью нашел приют в доме своего дяди.

Дочь Лю Чжэня была на несколько лет моложе мальчика, звали ее У-шуан. Дети играли вместе и очень сдружились. Жена Лю Чжэня часто называла в шутку Сянь-кэ «женихом».

Шли годы. Лю Чжэнь воспитывал племянника и сердечно заботился о своей овдовевшей сестре.

Но вот однажды вдова, госпожа Ван, тяжело заболела. Когда ей стало совсем плохо, она позвала к себе брата.

— Сянь-кэ мой единственный сын, — сказала она, — и вы знаете, как я его люблю. Ах, если бы мне увидеть его женатым! У-шуан скромна, хороша собой, умна и рассудительна. Когда вырастет, не отдавайте ее замуж в чужую семью. Пусть она станет женой моего Сянь-кэ. Обещайте мне это, и я закрою глаза без сожалений.

— Не тревожься, сестра, тебе сейчас нужен покой. Думай лишь о том, чтобы скорей поправиться, и оставь лишние заботы! — отговорился Лю Чжэнь.

Но сестра его так и не поправилась.

Ван Сянь-кэ отвез останки матери на родину в уезд Дэн области Сян и там ее похоронил.

Когда кончился срок траура, он сказал себе: «Я остался один на свете. Надо мне жениться, чтобы дать продолжение роду. Неужели дядя забудет предсмертную просьбу моей матери и откажет мне только потому, что он знатный сановник?»

Встревоженный этой мыслью, юноша не стал медлить, торопливо собрался в путь и вернулся в столицу.

К тому времени Лю Чжэнь был уже главным начальником податного управления, ведал налогами и пошлинами. Роскошный дом его был всегда открыт для знатных гостей.

По приезде Ван Сянь-кэ засвидетельствовал дяде свое почтение, и его сразу же посадили учиться вместе с сыновьями Лю Чжэня. Дядя по-прежнему заботливо относился к юноше, но о браке речь не заходила.

Как-то раз Ван Сянь-кэ поглядел на У-шуан в оконную щель.

Прелестная, изящная, она была похожа на бессмертную фею. Сянь-кэ совсем обезумел от любви. Опасаясь, как бы дело со сватовством не расстроилось, он продал все свое имущество и выручил за него несколько миллионов медных монет. Щедро одарив слуг дяди и тети, он добился их полного доверия. Двоюродные братья также глубоко уважали юношу и во всем ему угождали.

В день рождения тетки Сянь-кэ поднес ей диковинные безделушки и украшения для прически из яшмы и бивней носорога. Тетка была в восторге.

Дней через десять Сянь-кэ послал одну старуху поговорить с теткой о его брачных намерениях.

— И мне этого хочется, — ответила тетка, — но надо посоветоваться с мужем.

Несколько дней спустя служанка сообщила Сянь-кэ:

— Госпожа только что в разговоре с хозяином завела речь о вашей женитьбе, а он и слушать не стал. Говорит: «Я ему никогда ничего не обещал». Пожалуй, не сбудутся ваши надежды…

При этой вести юноша пришел в отчаяние и до утра не мог сомкнуть глаз. Он боялся, что дядя прогонит его, но все же не терял к нему уважения и признательности и по-прежнему был готов служить ему во всем.

Как-то раз, уже поздней ночью, Лю Чжэнь поехал в императорский дворец, чтобы попасть на утренний прием. Но едва взошло солнце, как он примчался обратно. Весь в поту, задыхаясь, он только и смог проговорить:

— Закройте главные ворота! Скорей закроите главные ворота!

Все насмерть перепугались, не понимая, в чем дело. Немало времени прошло, пока Лю Чжэнь наконец отдышался и смог объяснить:

— Восстали цзинъюаньские войска. Яо Лин-янь во главе своих войск захватил дворец Ханьюань.[159] Император вместе со всем двором бежал через Северные ворота и скрылся в дворцовых садах. А я, беспокоясь о жене и дочери, поспешил домой. Сянь-кэ, помоги мне спастись, и я отдам У-шуан тебе в жены.

Услыхав это, Сянь-кэ в восторге бросился благодарить дядю. Лю Чжэнь приказал упаковать двадцать тюков золота, серебра, парчи и шелка и велел племяннику:

— Переоденься и вывези эти вещи из Кайюаньских ворот. Разыщи тихую, уединенную гостиницу где-нибудь за городом и найми там помещение, а я с твоей теткой и У-шуан выберусь из ворот Цися и кружным путем приеду к тебе.

Юноша поступил так, как ему было приказано.

Солнце уже село. Долго ждал он дядю с семьей в гостинице, за городом, но никто не появился.

После полудня ворота закрыли наглухо, а Ван Сянь-кэ все поглядывал на юг, откуда из-за городской стены должен был появиться дядя. Когда стемнело, Сянь-кэ вскочил на коня и с факелом в руке объехал стену до ворот Цися, но и они тоже оказались на запоре. Множество стражников с белыми жезлами в руках стояли и сидели у ворот.

Ван Сянь-кэ спешился и, приняв равнодушный вид, стал не спеша расспрашивать, почему заперты ворота и не выезжал ли кто через них сегодня.

И вот что рассказали ему привратники. Командующий армиями Чжу объявил себя императором. После полудня какой-то человек с множеством поклажи хотел было выехать из этих ворот в сопровождении четырех женщин, но прохожие узнали его и заявили, что это начальник по налогам и пошлинам Лю Чжэнь. Начальник охраны не решился выпустить его. А к вечеру за ним примчались всадники, но он успел бежать на север.

Заплакав от горя, Сянь-кэ вернулся в гостиницу. Третья стража уже близилась к концу, как вдруг открылись городские ворота. Свет факелов озарил все кругом. Из ворот выбежали воины в полном вооружении, с обнаженными клинками в руках. Они кричали, что им дано право разыскивать и без суда убивать сбежавших из города сановников.

Бросив все вещи, юноша, охваченный страхом, бежал в родной Сян. Там он прожил три года. Когда восстание было подавлено и в стране вновь установился порядок, Ван Сянь-кэ поехал в столицу разыскивать дядю.

На улице Синьчан юноша придержал лошадь и в нерешительности стал осматриваться. Вдруг перед ним остановился какой-то человек и вежливо приветствовал его. Внимательно вглядевшись, Сянь-кэ узнал Сай Хуна, старого слугу своего дяди. Прежде Сай Хун служил в семье Ван Сянь-кэ, но дядя часто пользовался его услугами и в конце концов оставил его у себя. Схватившись за руки, оба горько заплакали.

— Живы ли почтенные дядя и тетя? — спросил Сянь-кэ.

— Они живут на улице Синхуа.

Вне себя от радости, юноша воскликнул:

— Сейчас же едем к ним!

— Я выкупился со службы, — сказал Сай Хун, — живу в маленьком домике и кормлюсь тем, что продаю шелк. Сейчас уже поздно, молодой господин. Заночуйте у меня, а утром навестите своих родных.

Сай Хун привел юношу к себе домой и угостил его ужином. Когда совсем стемнело, он сказал:

— Ваш дядя Лю Чжэнь перешел на службу к мятежникам, и за это он и его супруга были казнены императором. У-шуан забрали в императорский гарем.

Услышав это, Сянь-кэ так закричал и заплакал, что даже соседи вчуже были тронуты.

— Поднебесная велика, а у меня — ни родных, ни близких. Не знаю, где голову приклонить, — сказал он, немного опомнившись. — Кто же еще из старых слуг остался в живых?

— Только одна Цай-пинь, служанка У-шуан, — ответил Сай Хун. — Сейчас она в доме воеводы Ван Суй-чжуна, что служит в личной охране императора.

— У-шуан повидать, конечно, невозможно, — сказал Сянь-кэ, — но если я увидел хотя бы Цай-пинь, то умер бы спокойно.

Сунь-кэ отправился к Ван Суй-чжуну и попросил его принять щедрый выкуп за служанку Цай-пинь. Он рассказал все, что случилось с его дядей, и выразил желание исполнить последний долг племянника перед покойным.

Воевода оказался очень отзывчивым. Он был растроган рассказом юноши и согласился исполнить его просьбу.

Сянь-кэ нанял дом и поселился в нем вместе с Сай Хуном и служанкой Цай-пинь.

Сай Хун часто говорил ему:

— Вы уже взрослый человек, надо вам искать службу. Разумно ли проводить все время в горести и скорби?

Согласившись с ним, Сянь-кэ снова обратился за помощью к воеводе; тот замолвил за него слово перед правителем столичного округа Ли Ци-юнем.[160] Ли Ци-юнь решил назначить юношу начальником Фунина. Но прежде послал его служить смотрителем почтовой станции в Чанлэ.

Месяц спустя пришло известие о том, что дворцовые гонцы везут тридцать женщин из императорского гарема в императорский мавзолей для подготовки к обряду «обметания могил».[161] Когда девять крытых войлоком экипажей прибыли на станцию Чанлэ и женщины стали выходить из них, чтобы заночевать здесь, Сянь-кэ сказал Сай Хуну:

— Я слышал, что почти все наложницы императора, которых выбрали для этой поездки, — родом из знатных семей. Может случиться, что и У-шуан здесь. Нельзя ли узнать об этом?

— У императора несколько тысяч наложниц, — возразил слуга, — почему из такого множества должны были выбрать именно У-шуан?

— И все-таки попробуй узнать, — настаивал Сянь-кэ. — Чего не бывает на свете!

Он велел Сай Хуну переодеться станционным слугой и приготовить чай для женщин. Подарив ему три тысячи медных монет, Сянь-кэ наказал:

— Не отходи от чайной посуды ни на минуту. Если вдруг увидишь У-шуан, немедленно беги сообщить мне.

Сай Хун согласился и ушел. Женщины находились за занавесом, и увидеть их было невозможно, только слышна была их болтовня. Поздней ночью настала тишина: все улеглись спать. Сай Хун вымыл посуду, задул огонь, но ложиться не смел.

Внезапно из-за занавеса послышался голос, прерываемый рыданиями:

— Сай Хун, как ты догадался, что я здесь? Не знаешь ли ты, где молодой господин?

— Он начальник этой станции, — ответил Сай Хун. — Сердце подсказало ему, что вы здесь, и он приказал мне приветствовать вас.

— Я не могу долго разговаривать с тобой, — сказала У-шуан. — Завтра после моего отъезда, у дверей северо-восточной комнаты, под красной подушкой, ты найдешь письмо для твоего господина.

У-шуан вдруг умолкла. За занавесом раздались шум и возгласы:

— Ей дурно!

Девушка упала без чувств. Дворцовый гонец побежал за лекарством.

Сай Хун поспешил сообщить обо всем Сянь-кэ. Тот в волнении спросил:

— Как бы мне хоть разок взглянуть на нее?

— Теперь как раз чинят мост через реку Вэй, — ответил слуга. — Когда экипажи будут проезжать по мосту, вы под видом надсмотрщика можете стать поближе. У-шуан узнает вас и, может, раздвинет занавески экипажа и выглянет.

Молодой человек последовал совету. Когда третий экипаж поравнялся с ним, кто-то отдернул занавеску, и юноша увидел У-шуан.

Охваченный тоской и любовью, он долго не мог победить волнения.

Сай Хун нашел письмо под красной подушкой у дверей. Пять изящных листков тончайшей бумаги рассказали о печальной судьбе девушки. Читая письмо, Сянь-кэ пролил слезы сострадания. Она прощалась с ним навсегда, но в конце письма была приписка: «Я слышала от местных правителей, что некий военачальник Гу, родом из Фунина, отличается добротой и отзывчивостью. Не могли бы вы обратиться к нему за помощью?»

Ван Сянь-кэ тотчас же подал прошение об освобождении от обязанностей начальника станции и занял должность начальника уезда Фунин. Там он разыскал военачальника Гу в его поместье и познакомился с ним. Все, чего бы Гу ни захотел, Сянь-кэ подносил ему: парчу, шелка, драгоценности, яшму, но в течение года ни разу не заговаривал о своей заветной цели.

Отслужив положенный срок, Сянь-кэ остался жить в уезде.

Однажды Гу пришел к нему и сказал:

— Я простой старый солдат и не могу быть ничем вам полезен, а вы столько для меня сделали! Я понимаю, что у вас есть ко мне какое-то дело, и, тронутый вашей преданностью, готов растереть себя в порошок ради вас.

Молодой человек со слезами поклонился военачальнику и все рассказал ему.

Старик поднял глаза к небу, почесал затылок и воскликнул:

— Трудная задача! Но все-таки попробую помочь вам, только не ждите скорого успеха.

Ван Сянь-кэ поклонился ему:

— Разве я посмел бы ограничивать вас сроком! Лишь бы увидеть ее!

Полгода прошло без всяких известий. Как-то раз постучали в дверь — пришло письмо от военачальника Гу. «Вернулся человек, которого я посылал на гору Мао,[162] — говорилось в нем. — Приезжайте скорей!»

Юноша вскочил на лошадь и помчался. Старик принял его, но о деле — ни слова. Когда Сянь-кэ спросил о посланце, Гу мимоходом небрежно бросил:

— Убит… Выпейте еще чаю.

Так, за посторонним разговором, наступила поздняя ночь, и лишь тогда старый Гу спросил:

— Есть ли у вас в доме какая-нибудь женщина, знакомая с У-шуан?

Ван Сянь-кэ назвал Цай-пинь и немедленно послал за ней. Взглянув на служанку, Гу с одобрительной улыбкой сказал:

— Оставьте ее здесь дня на четыре, а сами возвращайтесь домой.

Через несколько дней пронесся слух: «Особа высокого происхождения будет похоронена в императорском мавзолее».

Сильно встревожившись, Сянь-кэ приказал слуге разведать, кто умер. Оказалось: У-шуан.

Юноша вне себя от горя закричал:

— Я надеялся на помощь старика Гу. Теперь она мертва! Что же он сможет сделать?

Он плакал, стенал от горя, ничто не могло его утешить!

Поздно вечером он услышал настойчивый стук. Открыл дверь и видит, пришел Гу и принес с собой труп, завернутый в циновку.

— Это У-шуан, — сказал он Сянь-кэ, — она кажется мертвой, но под сердцем у нее еще тепло. Завтра она оживет, тогда дайте ей это снадобье. Но только храните все в глубокой тайне.

Сянь-кэ внес девушку в комнату и всю ночь сидел возле нее. На рассвете тело стало теплеть, затем появилось дыхание. У-шуан открыла глаза. Увидев Сянь-кэ, она зарыдала и вновь впала в беспамятство. Весь день он приводил ее в сознание, и наконец к ночи она пришла в себя.

Явился Гу и сказал:

— Отпустите со мной вашего Сай Хуна, чтобы вырыть яму за домом.

Когда была вырыта глубокая яма, Гу отрубил мечом голову слуги и бросил ее в яму. Юноша пришел в ужас, но Гу сказал ему:

— Не пугайтесь. Сегодня я отблагодарил вас за ваши милости. Слышал я, что даосы на горе Мао обладают чудесным снадобьем; тот, кто примет его, как будто бы умирает, но через три дня оживет. Я послал человека за этим снадобьем и получил одну пилюлю. Вчера я приказал Цай-пинь переодеться дворцовым гонцом и дать эту пилюлю У-шуан, объявив ей, что она должна покончить с собой как участница мятежа. После этого я пошел в комнату, где лежала У-шуан, погруженная в сон, и, выдав себя за родственника, выкупил ее тело за сто свитков шелка. По дороге сюда я щедро одаривал всех, чтобы никто не выдал тайны. Гонца, ездившего на гору Мао, и носильщиков, помогавших мне, я убил на пустыре за городом. Самого себя я тоже прикончу ради вас, друг мой. Вам же здесь оставаться нельзя. За воротами вас ждут десять носильщиков, при них пять лошадей и двести тюков шелка. В пятую стражу возьмите У-шуан и уезжайте. Перемените фамилию, имя и скройтесь, чтобы избежать беды.

Сказав это, Гу выхватил меч. Юноша бросился к нему, но голова старика уже покатилась по земле. Сянь-кэ зарыл труп в той же яме, где лежало тело Сай Хуна.

Еще не рассвело, как Сянь-кэ уехал вместе с У-шуан. Миновав ущелья провинции Сычуань, они добрались до Чжугуна и там поселились.

Когда Сянь-кэ убедился, что в столичном округе эта история предана забвению, он решил вернуться в уезд Дэн и заняться там каким-нибудь ремеслом. Он прожил с У-шуан до глубокой старости и имел от нее много сыновей и дочерей.

Да! В человеческой жизни бывают встречи после долгой разлуки, но такие, как эта, редки! Можно сказать, что второго такого случая не сыщешь ни в глубокой древности, ни в наши дни.

Во время мятежа У-шуан потеряла родителей, богатство, знатность — словом, все на свете; но Сянь-кэ питал к ней такую сильную любовь, что даже смерть была бессильна разлучить их. Благодаря военачальнику Гу ему чудом удалось осуществить заветное желание, хотя ради этого десять с лишним человек безвинно поплатились жизнью. После долгих невзгод, скрываясь от властей, Ван Сянь-кэ и У-шуан все же пробрались на родину и прожили там пятьдесят лет вместе как муж и жена. Ну, не удивительно ли это?

Ду Гуан-тин

Чужеземец с курчавой бородой

[163]

Когда Ян-ди, император династии Суй, удалился в Цзянду, надзор за Западной столицей он поручил своему приближенному Ян Су,[164] который в то время ведал всеми гражданскими и земельными делами империи.

Ян Су, кичившийся своей знатностью и высоким положением, считал, что в эти годы всеобщей смуты[165] никто в Поднебесной не сравнится с ним в могуществе и власти. Он дал волю своему тщеславию и любви к роскоши и перестал держать себя так, как приличествует верноподданному сановнику. Когда к нему являлись высшие должностные лица с докладами или приезжали гости с визитами, он, принимая их, даже не считал нужным приподняться со своего ложа.

Выходил он торжественно, поддерживаемый с обеих сторон красивыми девушками, в сопровождении множества служанок, присваивая себе таким образом права императора. С годами он становился все более надменным и наконец перестал сознавать свою ответственность за судьбы страны, клонящейся к гибели.

Однажды Ли Цзин, впоследствии получивший титул вэйского князя,[166] пришел обсудить с ним одно важное предложение. Ян Су слушал его, как всегда развалившись на своем ложе. Ли Цзин отвесил поклон и сказал:

— В стране хаос и волнение, во всех концах страны отважные люди поднимаются на борьбу. Вам, влиятельному сановнику нашей империи, следовало бы позаботиться о том, как привлечь на свою сторону сердца этих удальцов, а не принимать гостей, небрежно раскинувшись на ложе.

Ян Су сразу подтянулся, встал и извинился; он долго беседовал с гостем и с радостью принял его предложение.

Во время этой беседы присутствовали служанки. Одна из них, красивая девушка с красным опахалом в руках, не спускала глаз с Ли Цзина. Когда тот вышел из дома, девушка подбежала к экипажу и спросила слугу:

— Кто этот вельможа и где он живет?

Ли Цзин услышал слова девушки и сам ответил на вопрос. Повторив имя и адрес, девушка ушла. Ли Цзин поехал домой. Ночью, в самом начале пятой стражи, раздался тихий стук в дверь. Ли Цзин поднялся с постели. За дверью оказался молодой человек в лиловой одежде, голова прикрыта шапкой. На конце палки, перекинутой через плечо, болтался узел.

— Кто ты? — спросил Ли Цзин.

— Я служанка с красным опахалом из дома Ян Су.

Ли Цзин пригласил ее войти. Она сбросила мужское одеяние и шапку, и перед Ли Цзином предстала очаровательная девушка лет восемнадцати — девятнадцати, в яркой одежде, ненабеленная и ненарумяненная.

Она поклонилась; изумленный Ли Цзин тоже ответил ей поклоном.

— Я долго служила сановнику Яну, — сказала девушка, — и видела у него много славных мужей, но никого из них нельзя сравнить с вами. Лиана не может жить одна, она должна обвиваться вокруг дерева. Вот поэтому я и пришла к вам.

— Но сановник Ян пользуется большим влиянием в столице, — возразил Ли Цзин, — как ты осмелилась самовольно покинуть его?

— Он доживает свои последние дни и уже не страшен, с ним нечего считаться. Все служанки знают это и многие убежали от него, а он даже не пытался их вернуть. Я все обдумала и прошу вас не беспокоиться. — ответила девушка.

Ли Цзин спросил ее фамилию, она ответила:

— Чжан.

Осведомился, какая она по счету в семье.

— Самая старшая из сестер.

Увидев, что лицом, осанкой и речью эта девушка напоминает небесную фею, Ли Цзин, которому она досталась таким неожиданным образом, был и обрадован и встревожен. В один миг на него свалилось множество волнений и забот, а тут еще соседи начали подглядывать в дверную щелку.

Прошло несколько дней. Стало известно, что беглянку разыскивают, но, видимо, не особенно усердно. Тогда Ли Цзин и девушка переоделись, оседлали коней и уехали, направляясь на родину Ли, в Тайюань. По дороге остановились в гостинице, в местечке Линши; постель была уже приготовлена, мясо к ужину почти сварилось. Чжан, стоя перед кроватью, расчесывала свои длинные, падавшие до самой земли волосы. Ли Цзин в это время чистил во дворике лошадь. Внезапно на хромом осле подъехал мужчина среднего роста с рыжей курчавой бородой. Он вошел в комнату, бросил кожаный мешок перед очагом, затем прилег на постель и стал смотреть, как Чжан причесывается.

Ли Цзин вспыхнул от гнева, но, не зная, как ему поступить, продолжал чистить лошадь. Пристально посмотрев на чужеземца, Чжан, придерживая одной рукой волосы, другой рукой незаметно подала знак Ли Цзину, чтобы тот не давал воли своему гневу. Быстро закончив убранство своих волос, она подобрала полы платья и, подойдя к чужеземцу, спросила, как его зовут.

— Моя фамилия Чжан, — ответил тот, не поднимаясь с постели.

— Я тоже из рода Чжан, значит, можно считать, что прихожусь вам младшей сестрой, — сказала девушка и, поклонившись, спросила, какой он по счету в семье.

— Третий, — ответил он и, в свою очередь, спросил, которая она дочь по счету.

— Старшая из сестер.

Чужеземец обрадовался:

— Я счастлив, что повстречал сегодня младшую сестру.

— Господин Ли, идите сюда, познакомьтесь с третьим старшим братом! — позвала девушка.

Ли Цзин поспешил поклониться. Когда все уселись, чужеземец спросил:

— Что за мясо там варится?

— Баранина. Должно быть, уже готова.

— Я очень голоден, — признался чужеземец.

Ли Цзин достал купленные им на рынке печеные лепешки, а чужеземец вытащил из-за пояса нож и разрезал мясо. Все принялись за еду. Когда ужин был окончен, чужеземец собрал объедки и накормил ими своего осла. Затем он обратился к Ли Цзину с вопросом:

— Судя по всему, господин Ли, вы бедны. Как же досталась вам такая красавица?

— Хоть я и беден, — ответил Ли Цзин, — но не лишен ума. Если бы меня спросил кто другой, я бы не стал отвечать, но раз вы, почтенный старший брат, спрашиваете, не стану скрывать ничего. — И все рассказал.

— А что же вы теперь намерены предпринять? — полюбопытствовал чужеземец.

— Да вот собираюсь бежать в Тайюань, — ответил Ли Цзин.

— Кстати, я ведь напросился к вам на ужин незваный, — заметил чужеземец. — Нет ли у вас вина?

— Рядом винная лавка, — ответил Ли Цзин и вскоре принес целый доу[167] вина. Когда выпили, чужеземец сказал:

— У меня есть кое-какая закуска к вину. Согласится ли господин Ли разделить со мной трапезу?

— Не посмею отказаться, — отозвался Ли Цзин.

Тогда чужеземец раскрыл свой кожаный мешок и вынул из него голову, сердце и печень человека. Бросив голову обратно в мешок, он разрезал ножом сердце и печень и, поделившись с Ли Цзином, съел их. Затем сказал:

— Это был самый мерзкий человек во всей Поднебесной. Десять лет мне не удавалось поймать его, и вот наконец возмездие свершилось. Теперь и на душе стало легче.

Помолчав немного, он продолжал:

— По вашим, сударь, лицу, обычаю и осанке я вижу, что вы благородный муж. Не слыхали ли вы о каком-нибудь выдающемся человеке в Тайюани?

— Лишь одного, — ответил Ли Цзин, — мог бы я назвать поистине выдающимся человеком, а всем остальным предназначено быть рядовыми военачальниками, чиновниками — и только.

— Как его фамилия? — спросил чужеземец.

— Он мой однофамилец, — ответил Ли Цзин.

— А сколько ему лет?

— Всего двадцать.

— Кто он такой?

— Сын областного воеводы.

— А! Возможно, это он. Необходимо повидать его, не можете ли вы помочь мне?

— Мой приятель Лю Вэнь-цзин[168] очень близок с ним. С его помощью можно будет устроить встречу. Но зачем это вам? — спросил Ли Цзин.

— Один гадатель, предсказывающий судьбу по расположению облаков, — ответил чужеземец, — говорил мне о том, что в городе Тайюань наблюдалась странная конфигурация облаков, и послал меня разузнать, чтобы это значило. Скажите, когда вы предполагаете прибыть в Тайюань, если отправитесь завтра?

Ли Цзин подсчитал и ответил.

— На другой же день, как приедете, ждите меня, едва взойдет солнце, у моста Фэньян, — сказал чужеземец.

Затем он сел на своего осла и помчался так быстро, что через мгновенно исчез из виду.

Ли Цзин и девушка были сильно удивлены и обрадованы. Долго не могли они опомниться и наконец решили:

— Такой человек, как он, не станет нас обманывать. Нам нечего бояться…

Они подхлестнули своих лошадей и поспешили по той же дороге. Точно в назначенный день прибыли в Тайюань, чужеземец уже ждал их там. Обрадовавшись друг другу, все вместе направились в дом Лю Вэнь-Цзина.

— Я привел к вам искусного физиогнома, который хочет повидать вашего почтенного друга, — пустился на хитрость Ли Цзин, — прошу вас пригласить его.

Узнав, что гость искусный физиогном, Лю Вэнь-цзин, веривший в блестящее будущее своего друга, немедленно послал за ним.

Юноша Ли явился без халата, без башмаков, в простой куртке, но держался с большим достоинством. Сразу было заметно, что он человек необыкновенный. Чужеземец, молча сидевший позади других, был потрясен его видом. Осушив несколько чарок вина, он шепнул Ли Цзину:

— Вот настоящий император!

Ли передал эти слова Лю Вэнь-цзину. Тот очень обрадовался и был горд своей прозорливостью.

Выходя из дому, чужеземец сказал:

— Я теперь почти окончательно уверился, но мне все же надо повидать моего старшего брата — даоса. Вам, господин Ли Цзин, и моей младшей сестре следует вернуться в столицу. В назначенный мною срок, ровно в полдень, вы должны встретиться со мной подле винной лавки, что к востоку от улицы Масин. Если у входа в лавку будут привязаны этот вот хромой осел да еще один тощий, значит, мы с даосом там. Тогда и вы поднимайтесь к нам.

На этом они и расстались.

Следуя его совету, Ли Цзин и девушка Чжан вернулись в Чанъань. В назначенный день Ли Цзин пришел к винной лавке. У входа были привязаны два осла. А в лавке друг против друга сидели чужеземец и даосский монах и попивали вино. Увидев Ли Цзина, они обрадовались и пригласили его за стол.

Когда вино раз десять обошло всех по кругу, чужеземец сказал:

— Под прилавком спрятано сто тысяч медных монет. Выберите какое-нибудь уединенное место и поселитесь там с моей младшей сестрой. Мы снова увидимся в Тайюани у моста Фэньян.

Точно в указанный срок чужеземец явился на свидание вместе с даосским монахом. Втроем они отправились к Лю Вэнь-цзину, который в это время играл в шахматы. Лю Вэнь-цзин приветствовал гостей и, после дружеской беседы с ними, послал записку юноше Ли,[169] приглашая его посмотреть на игру в шахматы. Даосский монах уселся играть с Лю Вэнь-цзином, а Ли Цзин и чужеземец сидели рядом, наблюдая за игрой.

Вскоре пришел юноша Ли; необычная внешность его поразила присутствующих. Низко поклонившись, он уселся; с лица его не сходило просветленное выражение глубокой мысли. При виде его даос задрожал, сделал еще один ход и воскликнул:

— Проигрыш! На этот раз все потеряно! Выхода нет! Не о чем больше и говорить.

Он оставил игру и попросил разрешения удалиться. Выйдя из дома Лю Вэнь-цзина, даос на прощание сказал чужеземцу:

— Эта страна не для тебя. Попробуй свои силы в другом месте, не теряй надежды.

Чужеземец вместе с даосом решили ехать в столицу, и чужеземец сказал Ли Цзину:

— Я жду, что вы приедете в такой-то день. Сразу же направляйтесь с моей младшей сестрой в мое скромное жилище. У вас ведь нет никаких средств, и я хотел бы подготовить для вашей молодой супруги удобное жилье. Прошу вас, не отказывайтесь!

Сказав это, он глубоко вздохнул, сел на коня и скоро вместе с даосом скрылся из виду.

А Ли Цзин с женой поехали обратно туда, где они остановились. Вскоре они тоже отправились в столицу и первым делом поспешили к дому чужеземца. Подъехали к небольшим деревянным воротам, постучались. Вышел слуга и с поклоном сказал:

— По приказу третьего господина мы давно уже ожидаем господина Ли с супругой.

Слуга провел их через несколько ворот, одни величественнее других. Сорок служанок, разодетых в шелка, стояли во дворе. Двадцать рабов проводили гостей в восточный зал, где находилось множество всяких драгоценных вещей невиданной красоты, каких в мире смертных не увидишь: зеркала, ящички, ларцы для украшений.

Когда Ли Цзин и Чжан смыли с себя дорожную пыль, им предложили переодеться в роскошные одежды. Только они принарядились, как раздался возглас:

— Прибыл третий господин!

Появился чужеземец в высокой шапке и простом наряде, величественный, словно дракон или тигр. Все обрадовались встрече. Он приказал своей жене выйти и поклониться гостям: она была прекрасна, как небесная фея. Прошли в другой зал, где были расставлены на столе такие изысканные яства, каких не доводится пробовать даже князьям и высшей знати. Все четверо уселись за стол. Двадцать девушек играли мелодии неземной красоты. После трапезы подали вино. Слуги принесли из восточного зала большие ложа, числом двадцать, в вышитых парчовых чехлах. Расставив их в ряд, слуги сняли чехлы; под ними оказались списки, счета и ключи.

Чужеземец сказал:

— Вот все мое богатство, отдаю его вам. Вы спросите почему? Я хотел прославиться в этом мире и был готов в течение двух-трех десятков лет сражаться, чтобы учредить свою династию. Теперь, когда мы узнали, кому суждено стать императором, зачем мне оставаться здесь? Ли из Тайюани — настоящий великий государь. Через три-четыре года в стране воцарится мир. Вы, господин Ли Цзин, все свои силы и замечательные способности посвятите делу служения миру. Тогда вы непременно станете большим сановником, и моя младшая сестра, с ее красотой небожительннцы и невиданными в мире смертных дарованиями, вместе с вами удостоится высоких милостей и будет счастлива. Только она и сумела с первого взгляда распознать в вас человека редкого благородства, и только вы можете даровать ей настоящее счастье. Такой человек, как вы, вскоре вознесется высоко. Как говорится: «Взревет тигр — поднимается ветер, дохнёт дракон — сгущаются тучи».[170] Причина и следствие связаны между собой. Примите мой подарок и используйте эти богатства для служения истинному владыке; употребите на это все свои силы! Через десять лет произойдут большие события на юго-востоке, за несколько тысяч ли отсюда, это будет значить, что я добился успеха в своих начинаниях. Тогда, младшая сестра и вы, господин Ли, не забудьте осушить чарку вина в мою честь.

Он приказал слугам поклониться новым господам, затем сел на коня и уехал в сопровождении своей жены и одного слуги. Вскоре они исчезли из виду.

Приняв во владение этот полный сокровищ дом, Ли Цзин стал очень богат и смог предоставить новому государю средства для объединения страны.

В десятом году «Чжэньгуань» Ли Цзину было пожаловано звание первого министра.

В это время пришло сообщение от южных инородцев, гласившее: «Тысяча лодок и сто тысяч вооруженных воинов вторглись в государство Фуюй, правитель убит, трон его захвачен. Ныне в стране воцарился мир».

Ли Цзин понял, что чужеземец с курчавой бородой добился своего.

Вернувшись домой, он рассказал об этом жене. Надев парадные платья и обратившись лицом на юго-восток, они осушили чаши с вином в честь чужеземца.

Из этой истории ясно, что не всякий герой может завладеть императорским престолом, а уж обычный человек — и подавно! Тот подданный, который думает, что довольно поднять мятеж, чтобы стать государем, похож на жука-богомола, пытающегося преградить дорогу колесам экипажа. Не каждому дано властвовать над нашей страной, которой суждено процветать десятки тысяч лет!

Люди говорили, что Ли Цзина, князя вэйского, обучил военному искусству чужеземец с курчавой бородой.

Ню Сэн-жу

Путешествие в далекое прошлое

[171]

В середине эры правления «Чжэньюань», потерпев неудачу на экзаменах на степень цзиньши, я возвращался к себе домой. Мои родные места находятся между уделами Юань и Е. Когда я добрался до подножья горы Мингао, что высится к югу от Ицюэ, уже стемнело. Я решил заночевать на постоялом дворе «Великое спокойствие», но заблудился. И лишь проплутав с десяток ли, выехал я наконец на хорошую дорогу.

Выглянула луна. Внезапно до меня донесся какой-то странный аромат. Я не знал, далеко ли еще до постоялого двора, и свернул в ту сторону, откуда пахну´ло ароматом. Блеснул огонек. Я решил, что он светится в крестьянской хижине, и подхлестнул лошадь. Скоро я очутился перед каким-то большим строением. Высокие ворота, просторный двор, — как видно, то была богатая усадьба.

— Зачем изволили пожаловать, сударь? — спросил меня привратник в желтой одежде.

— Я — Ню Сэн-жу. Потерпел неудачу на государственных экзаменах и еду домой. Хотел добраться до постоялого двора, но сбился с дороги и попал сюда. Пустите меня переночевать, больше я ничего не прошу, — ответил я.

Из дома вышла молоденькая служанка и спросила привратника:

— Кто это там у ворот?

— Гость, — отозвался тот и пошел доложить, а через минуту вернулся и пригласил меня: — Прошу вас, сударь, войдите.

— Чей это дом? — спросил я.

— Входите и не задавайте вопросов, — ответил привратник.

Миновав с десяток дверей, я оказался у входа в большой зал, отгороженный жемчужным занавесом. Несколько сотен людей в красных и лиловых одеждах стояли на ступенях, ведущих в зал. Послышались голоса:

— Ниц! Падите ниц!

За занавесом раздался повелительный голос:

— Я — мать ханьского государя Вэнь-ди, вдовствующая императрица Бо.[172] Здесь святой храм и для вас, сударь, место не подходящее. Зачем пришли осквернять его?

— Мой дом находится к югу от удела Юань. Возвращаясь туда, я сбился с пути. Настала ночь, и меня могут растерзать волки и тигры. Осмеливаюсь просить у вас приюта до будущего утра.

Государыня приказала поднять занавес и встала с места.

— Я ханьская императрица, — молвила она, — а вы — знаменитый ученый династии Тан и, стало быть, не наш подданный. Поэтому мы с вами можем пренебречь этикетом. Прошу вас пройти сюда!

Величавая видом, еще не старая годами, императрица была наряжена в великолепные шелковые одежды.

— Вы, наверно, устали с дороги, — милостиво сказала она и пригласила меня сесть.

Во внутренних покоях послышался женский смех.

— Сегодня чудесный вечер, — сказала государыня. — Ко мне случайно заглянули две дамы. А тут еще такой приятный гость пожаловал. Ну, как не устроить пир! — И она приказала придворным: — Пусть обе госпожи войдут и познакомятся с господином ученым.

Пришлось довольно долго ждать; наконец появились две женщины в сопровождении нескольких сотен слуг. Впереди шла красавица лет двадцати. У нее была тонкая талия, продолговатое личико не набелено и не нарумянено, пышные волосы причесаны просто, платье из темного шелка…

Государыня представила ее:

— Это Ци — подруга императора Гао-цзу.[173]

Я низко поклонился. Госпожа Ци ответила мне поклоном.

Вторая — стройная, изящная, со спокойным и беззаботным видом, в нарядных вышитых одеждах, — сияла редкой красотой. Она также была моложе государыни.

Указывая на нее, государыня сказала:

— Это Ван Цян — подруга императора Юань-ди.[174]

Я поклонился ей столь же низко, как госпоже Ци. Ван Цян вежливо ответила мне. Когда все уселись, государыня обратилась к самым знатным вельможам, одетым в лиловые одежды:

— Выйдите навстречу госпожам Ян и Пань.

Вдруг в воздухе появились облака всех пяти цветов.[175] Вдали послышались голоса и смех, они все приближались. Государыня воскликнула:

— Ян и Пань прибыли.

Застучали копыта, раздался скрип колес. Заблестели шелка и волнами застлали все вокруг — из облаков спустились две гостьи. Я поднялся со своего места и отошел в сторону. Впереди шла женщина лет тридцати, красоты необыкновенной, изящная, стройная, с тонким станом, одетая в желтые одежды. В волосах ее сверкали украшения из драгоценного нефрита.

— Это танская Тай-чжэнь,[176] — молвила государыня.

Склонившись перед ней в почтительном поклоне, и приветствовал ее, как подобает чиновнику, явившемуся к государевой супруге.

— Я навлекла на себя гнев сына императора Сюань-цзуна,[177] и при дворе меня не числили среди императорских жен. Вы понапрасну воздаете мне такие почести. Не смею принять их! — сказала Тай-чжэнь, кланяясь в ответ.

Вторая была полненькая, маленького роста, с чистой, как снег, кожей, живым взглядом и мелкими зубами. На ней были широкие развевающиеся одежды.

— Это циская Пань Шу-фэй, любимица правителя княжества Ци[178], — поведала мне государыня.

Мы обменялись поклонами.

После этого государыня приказала подавать на стол. Через мгновение внесли разнообразные кушанья, источавшие тонкий аромат. Я даже названия их не знал и, привыкнув к грубой пище, не мог утолить голода такими изысканными яствами. Когда кушанья был убраны, подали вино в драгоценных сосудах.

Государыня обратилась к Тай-чжэнь:

— Почему ты так долго не была у меня?

Та скромно ответила:

— Третий господин[179] все время проводил со мной во дворце Блеска и Великолепия, и у меня не было возможности прийти к вам.

Тогда государыня спросила Пань:

— А ты почему не приходила?

Пань не могла удержаться от смеха. Взглянув на нее, Тай-чжэнь пояснила:

— Всему виной этот князь Дун Хунь: он брал собой Пань даже на охоту, вот она и не смогла выбрать время для визита.

Государыня обернулась ко мне:

— Какой император теперь на престоле?

— Сейчас правит старший сын императора Дай-цзуна.[180]

— Сын старухи Шэнь стал императором? Чудеса, да и только! — засмеялась Тай-чжэнь.

— Ну, и как он правит? — спросила государыня.

— Ничтожный чиновник недостоин судить о добродетелях государя, — ответил я.

— Не скромничайте и отвечайте!

— В народе говорят, что он мудрый и воинственный.

Государыня закивала головой в знак одобрения. Затем приказала принести еще вина и позвать девушек-музыкантш. Когда вино обошло гостей несколько раз и музыка умолкла, государыня попросила госпожу Ци, фаворитку Гао-цзу, сыграть на лютне цинь. Надев на палец яшмовое кольцо, осветившее ее руку, Ци заиграла печальную мелодию.

— Волею случая к нам попал талантливый ученый господин Ню. Вы тоже случайно навестили меня. Сегодня у меня неожиданная радость, — молвила государыня. — Пусть каждая из нас напишет стихи о том, что у нее на душе. Согласны?

И все сразу взялись за кисти и бумагу. В мгновенье ока стихи были готовы.

Стихи государыни гласили:

Лунный свет на диких цветах

В том дворце, где меня посещал государь,

Но смущенной душой и сейчас

Благодарна я госпоже Гуань.[181]

Здесь когда-то, в былые дни,

Раздавались песни, звенела свирель…

Сколько раз с той поры трава

Провожала осень, встречала весну!

Ван Цян сложила такие стихи:

Юрта стоит в глубоком снегу.

Здесь я не вижу весны.

Обветшали шелка ханьских одежд,

А горе все так же свежо.

Я слезы лью на чужой стороне

И Мао Янь-шоу кляну.

Чудодейственной кистью владеет он,

Но нарочно мой лик исказил.

Госпожа Ци написала следующее:

С той поры, как покинула я дворец,

Чуских танцев не пляшут в нем.

Я не знаю больше белил и румян,

О своем государе грущу,

Разве можно Шан-соу на помощь призвать,

Если нет богатой казны,

Разве Люй-ши[182] помедлит хоть миг,

Если в сердце замыслила месть?

Стихи Тай-чжэнь гласили:

Золотая шпилька летит

Наземь из черных волос…

Пришла я в мой смертный час

Государю сказать «прости».

Жемчугами кровавых слез

Увлажнила я ложе его.

С той поры как в Мавэе навек

Разлучили влюбленных чету,

Никогда в чертогах дворца[183]

Не плясал никто под напев:

«Из радуги яркий наряд,

Из сверкающих перьев убор».

Вслед за Тай-чжэнь стала декламировать Пань:

Вновь осенняя загорелась луна,

Веял ветер весенний вновь…

Только горы и реки остались здесь,

А дворец исчез без следа.

Золотыми лотосами устлать

Повелел аллею Дун Хунь.

Был прострочен золотом мой халат,

Но к чему вспоминать о былом?

Все просили, чтобы и я сочинил стихи. Не смея о казаться, я подчинился и написал следующее:

Ароматный ветер меня

Унес в небесные выси.

Я приветствую лунных фей,

На облачной стоя ступени.

О мирских делах говорят…

Голоса их полны печали.

Но который год на земле,

Ни одна в этот вечер не знает.

Вместе с Пань Шу-фэн приехала девушка, невыразимо прелестная. Пряди волос ее свободно струились по плечам. Государыня, радушно усадив девушку вместе со всеми, то и дело просила ее сыграть на флейте. Звуки флейты лились, полные очарования…

— Знаете, кто она? — сказала мне государыня. — Это Люй-чжу.[184] Пань Шу-фэй воспитала ее и любит как младшую сестру. Вот почему они и прибыли вместе.

Обратясь к девушке, государыня спросила:

— Люй-чжу, разве может наша радость быть полной, если ты не сочинишь стихов?

Поблагодарив государыню поклоном, Люй-чжу прочла:

Охладели чувства теперь,

Огрубели людей сердца,

Тщетно флейта печальный укор

Повелителю Чжао шлет.

Возле женских покоев давно

Ветер все развеял цветы.

Не вернется тысячу лет

В Золотую долину весна.

Когда чтение стихов кончилось, снова подали вино.

— Господин Ню Сэн-жу прибыл издалека, и ему пора на покой, — молвила государыня, — кто из вас желает быть его подругой на сегодняшнюю ночь?

— Для меня это невозможно: сын мой Жу-и уже взрослый. Да и приличен ли такой поступок? — отказалась первой госпожа Ци.

Пань Шу-фэй тоже не согласилась:

— Дун Хунь умер из-за меня, и государство его погибло. Я не хочу отплатить ему неблагодарностью.

— Господин Ши Чун был строг и ревнив, — вздохнула Люй-чжу, — лучше умру, но не поступлю столь недостойно.

Не позволив госпоже Тай-чжэнь и слова вымолвить, государыня сама ответила за нее:

— Тай-чжэнь тоже вынуждена отказаться. Она ведь — любимая подруга танского императора, а его потомок и сейчас на троне. — Затем, взглянув на Ван Цян, она сказала: — Чжао-цзюнь, ты сначала была отдана в жены вождю гунов Ху Ханю, а затем стала женой вождя Чжу Лэй-жо. Тебе можно. Да и что могут сделать тебе духи инородцев из суровых холодных краев? Прошу тебя не отказываться.

Чжао-цзюнь, не отвечая, в смущении опустила глаза.

Вскоре все разошлись отдыхать. Придворные проводили меня в покои Ван Чжао-цзюнь. Перед рассветом слуги разбудили нас. Чжао-цзюнь оплакивала предстоящую разлуку. Неожиданно я услыхал голос государыни за дверьми и поспешил к ней.

— Вам нельзя здесь долго задерживаться, — сказала государыня, — надо скорее возвращаться домой. Сейчас мы расстанемся, но я надеюсь, вы не забудем этой встречи.

На прощанье всем поднесли вино. После второй чарки госпожи Ци, Пань и Люй-чжу пролили слезы. Наконец я откланялся. Государыня послала придворного в красной одежде проводить меня до постоялого двора. Дорога повернула на запад, и провожатый мой вдруг исчез. К этому времени уже рассвело.

Добравшись до постоялого двора, я стал расспрашивать местных жителей, нет ли поблизости какого-нибудь старого храма, и мне ответили:

— В десяти ли отсюда есть храм государыни Бо.

Я вернулся туда и увидел, что храм давно заброшен, остались от него одни развалины. Ничто не напоминало великолепного чертога, в котором я был.

Но платье мое дней десять хранило тонкий аромат.

До сих пор не могу поверить, что все, о чем я рассказал, в самом деле со мной случилось.

В стране бессмертных

В годы «Кайюань»[185] жил некий цзиньши Чжан Цзо, он часто рассказывал своим близким следующую историю.

В молодости, путешествуя на юге страны, остановился он в уезде Худу. Как-то раз совершил он прогулку верхом по окрестностям и увидел старика с мешком из оленьей кожи на спине. Старик этот сидел на черном осле с белыми ногами. Лицо у старика было просветленное и какое-то необычайное.

На повороте дороги съехались они вместе. Любопытство Чжан Цзо было возбуждено, и он спросил незнакомца: «Откуда вы едете?» — но тот лишь усмехнулся.

Чжан Цзо не отставал от него, снова и снова повторяя свой вопрос. Вдруг старик рассердился и закричал:

— Такой щенок, и еще смеет приставать с расспросами! Что я — вор, убегающий с добычей? Зачем тебе знать, откуда я еду?!

Чжан Цзо стал смиренно просить прощения:

— Меня поразило ваше лицо. На нем лежит печать необычайного. Я хотел бы следовать за вами и учиться у вас. Разве это преступление?

— Мне тебя учить нечему! Я простой человек и слишком долго зажился на этом свете. Еще не хватало, чтобы ты насмехался надо мной! — не унимался старик и, подстегнув осла, ускакал прочь.

Чжан Цзо помчался вслед за ним и догнал старика у постоялого двора. Подложив мешок под голову, старик улегся, но никак не мог уснуть. Чжан Цзо сильно устал и велел принести гаоляновой водки.

— Не соблаговолите ли разделить со мной трапезу? — нерешительно обратился он к старику.

Тот сразу вскочил на ноги.

— Вот это я люблю! И как ты узнал, чего мне хочется?

Выпив чарку-другую, старик заметно развеселился, и Чжан Цзо осмелел.

— Человек я невежественный, — сказал он, — хочу вас просить просветить меня. Ни о чем другом и мечтать не смею.

— Я многое видел на своем веку, — начал старик, — деяния мудрецов и глупцов, долгие смуты и годы нерушимого мира во времена Лян, Чэнь, Суй и Тан.[186] Все это записано в наших династийных историях. Но я расскажу тебе о том удивительном, что мне довелось пережить.

Я сам родом из города Фуфэн. Во времена Северной Чжоу жил в землях Ци. Носил я тогда фамилию Шэнь, имя мое было Цзун, но из уважения к Шэнь У — императору династии Ци[187] — я принял другое имя и стал зваться Гуанем. Восемнадцати лет я сопровождал яньского князя Цзы Цзиня в поход на Цзинчжоу против лянского государя Юань-ди.[188] Поход увенчался успехом, область Цзинчжоу была завоевана.

И вот, когда войска должны были возвратиться на родину, мне приснился сон, будто явились ко мне двое в синих одеждах и сказали: «Два рта идут к установленному Небом сроку жизни, человек склоняется к хозяину, долголетие едва не достигает тысячи лет». В Цзянлине я пошел на рынок к толкователю слов, и тот объяснил: «Под словами „два рта идут“ — подразумевается иероглиф „возвращаться“. „Человек склоняется к хозяину“ — да ведь из этих слов составится иероглиф „поселиться“! Значит, если вы поселитесь здесь, то будете жить очень долго, почти тысячу лет».[189]

В это время узнал я, что часть войск будет оставлена в Цзянлине для укрепления местного гарнизона. Я попросил военачальника Тоба Ле причислить меня к этому отряду, и тот согласился.

Тогда я снова отправился к толкователю снов и спросил его:

— Поселиться здесь можно, а вот как познать тайну долголетия?

— В вашем предыдущем рождении,[190] — поведал мне толкователь, — вас звали Се Цзюань-чжоу, и родом вы были из Цзытуна. Вы любили нарядные одежды, изысканные блюда, собирали редкие книги и каждый день читали вслух по сто страниц творений Лао и Хуана.[191] Потом вы поселились в уединении у подножья горы Хаомин[192] в убогой лачуге. Кругом было тихо, лишь в зарослях цветов и бамбука журчал ручей.

В пятнадцатый день восьмой луны вы пили вино в одиночестве, громко пели и, совсем захмелев, воскликнули: «Я живу здесь вдали от всего земного, почему же ни одно существо из другого мира не посетит меня?»

Вдруг раздался стук колес, топот копыт, и вас неожиданно склонило в сон. Только голова ваша коснулась циновки, как из вашего уха выехала повозка с красными колесами и черным верхом, запряженная рыжим бычком. Хотя экипаж и бычок были в три цуня высотой, вы не почувствовали ни малейшей боли. В повозке сидели два крошечных мальчика в синих одеждах, на головах у них были зеленые повязки. Они окликнули возницу и, став на колеса, спрыгнули вниз.

— Мы прибыли из Страны развенчанных иллюзий, — сказали они. — Мы слышали, как вы пели при лунном свете, и, восхищаясь вашим звонким и чистым голосом, понадеялись, что вы удостоите нас чести побеседовать с нами.

— Вы же появились из моего уха, а говорите, что прибыли из Страны развенчанных иллюзий. Как же так?

— Страна эта находится в наших ушах, как может ваше ухо вместить нас, — возразили мальчики.

— Да ведь вы ростом цуня в три, не более! Разве ваши уши способны вместить целую страну? Если это так, значит, жители ее должны быть меньше червячка!

— Почему же? — не соглашались мальчики. — Наша страна не хуже вашей. Не верите — едемте с нами. Если вы останетесь у нас навсегда, то избавитесь от мук рождения и смерти.[193]

Один из мальчиков наклонил голову, чтобы вы заглянули ему в ухо. Вы увидели там совсем иной мир: буйную зелень, пышные цветы, множество черепичных крыш, чистые ручьи и потоки, горные пики и скалы.

Просунув свою голову в ухо мальчика, чтобы лучше видеть, вы вдруг упали вниз и оказались в большом городе. Городские стены, озера, здания и ограды поражали своей величественной красотой.

Вы стояли в нерешимости, не зная, куда идти. Оглянулись — а мальчики уже рядом.

— Ну как, сударь, чья страна больше? — спросили они. — Теперь, когда вы уже здесь, не пройдете ли с нами к повелителю нашему Мэнсюаню?

И они повели вас в большой дворец. Стены и лестницы сияли золотом и яшмой, пологи и занавеси были отделаны перьями зимородка. В середине главного зала сидел повелитель в одежде из туч и радуги, солнца и луны, накидка из прозрачного шелка спускалась с его плеч до самых ног.

Четверо прекрасных отроков стояли по бокам его; один держал опахало из белых перьев, другой — царский жезл из кости носорога.

При входе ваши спутники сложили руки в знак приветствия и замерли в почтительных позах, не осмеливаясь поднять глаз. Мужчина в высокой шапке и длинной зеленой одежде прочел эдикт, написанный на бумаге пепельного цвета: «Когда царило Великое единство,[194] государство наслаждалось миром и спокойствием. Вы жили в мире смертных и занимали там недостойное вас низкое положение. А так как вы необычайно искренни и чисты в своих душевных устремлениях, то скоро постигнете истину и удостоитесь высоких должностей и почетных титулов. А пока можете занять место хранителя списка бессмертных».

Поклонившись, вы покинули зал. Четверо служителей в желтых одеждах проводили вас в присутствие. Там горами были навалены всевозможные бумаги и списки; многих из них вы не могли ни прочесть, ни понять. Каждый месяц вам без всяких напоминаний выплачивали жалованье. Стоило вам мысленно пожелать что-нибудь, как слуги уже знали об этом и тотчас выполняли вашу волю.

Однажды вы поднялись на башню, чтобы полюбоваться широкой далью. Вдруг вам захотелось вернуться домой, и вы сочинили стихи:

Ветер тихо повеял,

Весенним теплом согретый.

Неземным благовоньем

Дохнули прибрежные рощи.

Я взошел на башню

И взглядом окинул дали.

Чудо, как хорошо здесь,

Но родина все же прекрасней!

Вы показали стихи тем мальчикам, с которыми прибыли сюда, и они разгневались на вас:

— Мы думали, что вы стремитесь к уединению и покою, оттого и привезли вас в нашу страну; но вы не избавились от власти земного и все еще вспоминаете родные края!

Тут они изо всех сил толкнули вас, и вам показалось, что вы с высоты упали на землю; вы поняли, что находитесь на старом месте.

Вы стали искать мальчиков, но их и след простыл. Люди, жившие в тех краях, на ваши вопросы отвечали:

— Да вы, господин Цзюнь-чжоу, уже лет семь или восемь как исчезли куда-то, и слуху о вас не было.

А вам-то казалось, что всего несколько месяцев прошло!

Вскоре Цзюнь-чжоу умер, а вы родились в нынешнем своем перевоплощении.

К этому толкователь снов присовокупил:

— Я был одним из тех мальчиков, что вышли из вашего уха в прежнем вашем рождении. В то время вы были приверженцем даосизма, и потому для вас открылся путь в Страну развенчанных иллюзий. Но вы не избавились от земных привычек и не смогли остаться там навеки. Однако вам даруется долголетие здесь, на земле: вы проживете тысячу лет. Я дам вам волшебное средство и вернусь к себе.

Тут толкователь снов выплюнул кусок алого шелка и велел мне проглотить его. Потом он принял облик мальчика и исчез, а я с тех пор не знаю старости и совсем забыл, что такое болезни. Вот уж две с чем-то сотни лет я путешествую по стране. Побывал на всех знаменитых горах Поднебесной. Видел много удивительных вещей. Записи о них хранятся в этом мешке из оленьей кожи.

Тут старик вынул из мешка две огромные книги, сплошь исписанные мельчайшими непонятными знаками…

Чжан Цзо попросил старика рассказать еще что-нибудь, и тот поведал много занимательных историй. Большая часть из них достойна быть увековеченной на память потомству. Наконец Чжан Цзо уснул, а когда проснулся — старик исчез.

Прошло несколько дней. Старика видели в Хойчу, и он просил передать привет Чжан Цзо. Тот искал старика, но так больше его и не встретил.

Брак с Бессмертной

[195]

В годы «Кайюань» и «Тяньбао» жил в тех местах, где река Ло выбегает из горных теснин на равнину, некий книжник по имени Цуй. Он любил выращивать редкие цветы, и весенними вечерами аромат их распускающихся бутонов был слышен уже за сотни шагов. Каждое утро, захватив лейку, отправлялся он в свой сад взглянуть на цветы.

Однажды на дороге, идущей с запада, показалась всадница в сопровождении множества служанок, молодых и старых. Красоты она была поразительной, а конь под ней — загляденье. Не успел Цуй полюбоваться на нее, как она уже промчалась мимо, а назавтра появилась снова. Цуй заранее приготовил вино и чай, расставил среди цветов чарочки и чашки, расстелил циновки, разложил мягкие тюфяки. Выйдя навстречу девушке, он с поклоном сказал:

— С малых лет люблю я цветы и деревья. Моими скромными трудами выращен этот сад. Ах, если б вы хоть краем глаза взглянули на него, ведь сейчас самое время цветенья! Вы не первый раз проезжаете здесь. Я подумал, как, должно быть, устали вы править лошадью, и осмелился приготовить это мутное вино. Прошу вас, отдохните здесь и отведайте вина, это вас освежит.

Но девушка проехала мимо, даже не бросив на него взгляда. Одна из служанок попробовала было вступиться:

— Ведь он приготовил вино и угощенье, зачем же огорчать его отказом?

Девушка ответила ей с укоризной:

— К чему попусту вступать в разговоры с людьми?

На другой день Цуй выехал верхом навстречу девушке. Он подождал, пока прекрасная всадница поравняется с ним, стегнул плетью коня и поскакал за ней следом. Вскоре они доехали до его усадьбы. Спешившись, Цуй поклонился и вновь повторил свою просьбу. Старая служанка сказала девушке:

— Лошади сильно устали. Отдохнем пока здесь, я в этом не вижу беды.

Она взяла коня своей госпожи под уздцы и повела его к дому. А потом шепнула Цую:

— Станете просить молодую госпожу в жены, меня берите свахой. Согласны?

Цуй просиял от радости. Он опустился на колени и, кланяясь до самой земли, стал просить служанку помочь ему. Старуха успокоила его:

— Не тревожьтесь, дело сладится непременно. Как раз через пятнадцать дней наступит благоприятный день. Вы, господин, ждите здесь и позаботьтесь, чтоб все было наготове для свадебной церемонии. Да припасите вина и закусок. Старшая сестра моей госпожи занемогла, и мы каждый день ездим в Логу навещать ее. Сейчас нам пора ехать. Вы же все обдумайте на свободе, а в назначенный день мы с невестой будем здесь.

Они уехали. Цуй, как было условлено, начал готовиться к счастливому событию. Прошло пятнадцать дней, и девушка приехала со своей старшей сестрой, Сестра держалась с необыкновенным достоинством, невольно вселявшим уважение. Она проводила девушку в дом жениха и там оставила ее.

Матушка Цуя жила на родине и не знала, что сын взял в дом жену. Цуй ничего ей не сообщил. Она прознала об этом через одну служанку. Увидев молодую жену, мать нашла ее уж слишком красивой.[196] А тут через месяц случилось, что какой-то неизвестный человек принес невестке лакомство необычайного вкуса и аромата.

Вскоре Цуй начал замечать, что матушка стала к нему холодней, не раз спрашивал он о причине ее неудовольствия. Наконец мать призналась ему:

— Ты мой единственный сын, и я надеялась, что ты проживешь свои дни в мире и покое. Но вот ты взял в дом жену небывалой, невиданной красоты. Никто никогда не изображал такой красавицы ни кистью, ни резцом. Уж верно, она — лиса-оборотень и погубит тебя. Чует мое сердце беду.

Вернувшись домой, Цуй нашел жену в слезах. Плача, она сказала:

— Я была вам верной женой и надеялась служить вам до самой смерти. Никогда не думала я, что госпожа, ваша матушка, посчитает меня лисицей-оборотнем. Завтра утром мы расстанемся.

Цуй отер слезу, он не мог говорить.

На следующий день привели ее коня, она села на него и тронулась в путь. Цуй тоже сел на коня, чтоб проводить ее. Скоро достигли они Западных гор. Узкая тропинка привела их в долину. Они поехали по этой долине и примерно ли через десять оказались возле горной реки. На берегах ее благоухали цветы, на деревьях росли плоды столь диковинные и чудесные, что никакими словами о них не расскажешь. Показалась чья-то богатая усадьба. Дом поражал своим великолепием. Служанки толпой выбежали встречать господ. Ныло их не менее сотни. Они поклонились и сказали:

— Господин Цуй, дальше пути вам нет. Извольте оставаться здесь.

Служанки провели девушку в глубину дома, а Цуя оставили за воротами. Не прошло и мгновения, как одна из служанок появилась снова и передала от лица старшей сестры следующие слова:

— Господин, вы должны уйти, потому что старая госпожа, ваша матушка, не хочет этого брака. Все кончено, вы не должны больше видеться.[197] Но сестра моя была вашей женой, и потому я разрешаю вам войти в мой дом, чтобы проститься с нею.

Служанка провела Цуя во внутренние покои. Долго старшая сестра упрекала его, но голос ее звучал мягко. Склонившись в поклоне, Цуй с покорностью сносил упреки.

Наконец она замолчала. Все сели за трапезу. В конце ее было подано вино. Затем позвали музыкантов, и прекрасная мелодия рассыпалась тысячью переливов. Когда музыканты кончили играть, старшая сестра сказала младшей:

— Господину Цую пора возвращаться. Что ты подаришь ему на память?

Девушка достала из рукава ларчик из белого нефрита[198] и протянула его Цую. Он принял ларчик и начал прощаться. Оба они зарыдали. Цуй с тяжелым сердцем покинул дом и пустился в обратный путь. Долина кончилась, он оглянулся, но взору его предстали лишь бесконечные нагромождения скал и глубокие пропасти. Горы словно сомкнулись, тропинка исчезла. В безутешном горе вернулся он домой. С тех пор каждый раз, когда брал он в руки нефритовый ларчик, в сердце его проникала глубокая печаль.

Однажды постучал в ворота, прося подаяния, буддийский монах из дальних краев. Он сказал:

— К вам, господин, попала редкой ценности вещица, не покажете ли вы ее мне?

Цуй ответил:

— Я бедный ученый, откуда возьмется в моем доме что-либо ценное?

Но монах стоял на своем.

— Разве не встретилась вам девушка необычайной красоты? И разве не подарила она вам нефритовый ларчик? Бедный странник, я прозрел его присутствие в вашем доме, потому что он излучает небесный эфир «ци».

Тогда Цуй вынул нефритовый ларчик и показал монаху. Монах купил его за миллион монет и начал прощаться. Цуй спросил монаха:

— Кто она была, эта девушка?

— Вы, господин, взяли себе в жены третью дочь самой владычицы Западных гор Сиванму. Зовут девушку Юй-фэн. Она и ее сестра — прославленные красавицы в мире бессмертных, что уж говорить о мире людей! Как жаль, что она так недолго была вашей женой. Если бы вы прожили с ней хотя бы один год, вам и всей вашей семье было бы даровано бессмертие.

Воскрешение

[199]

В середине годов «Юаньхэ» дочь Ци Туя, управителя области Жао, выдали замуж за одного молодого человека по имени Ли Моу, родом на Лунси. Ему предстояло держать экзамен на степень цзиньши, а жена в это время была на сносях. Родных у него не было, и он решил отправить свою жену к ее отцу.

Молодая женщина перешла жить в восточный флигель позади дома. Но в ту же ночь явился ей во сне некий муж в платье и уборе необычайной пышности. Был он гневен, опирался на меч и с угрозой сказал:

— Ты грязнишь и оскверняешь этот дом. Удались отсюда немедля, не то накличешь на себя беду.

На другой день она поведала отцу о своем видении. Ци Туй был человеком упрямого и горячего нрава. Он вспылил:

— Что такое? Мне, законному владельцу этой земли, смеет угрожать какое-то бесовское отродье?

Прошло несколько дней. У молодой женщины начались родовые муки. Вдруг она въявь увидела того, кто являлся ей в сновидении. Он приблизился к пологу ее кровати и стал наносить по нему яростные удары. И вдруг из ушей, глаз и носа роженицы хлынула кровь, и она испустила дух.

Отец и мать были сильно опечалены безвременной кончиной дочери, но слезами горю не поможешь. Срочно послали гонца, чтобы уведомить Ли Моу о случившемся несчастье, и стали ждать его приезда. Надлежало перенести прах умершей на кладбище, где покоились предки ее мужа. А пока ее временно захоронили вдали от города к северо-западу от главной дороги.

Между тем молодой Ли, потерпев неудачу на экзаменах в столице, собрался в обратный путь. Вдруг до него дошла весть о смерти жены. Он немедленно выехал, но путь ему предстоял неблизкий. Пока он добирался до города Жао, прошло уже полгода со дня кончины жены. Ли знал только, что она внезапно скончалась, но не ведал, как и отчего.

Он словно обезумел от горя, и в голове его засела мысль: нет ли способа вернуть к жизни умершую? Когда Ли достиг предместья, день клонился к закату. Вдруг на пустыре он увидел женщину. Она была одета не так, как простая крестьянка. И что-то в ней показалось ему знакомым. Дрогнуло сердце у молодого Ли, остановил он коня, чтоб получше разглядеть ее, но она словно растаяла в гуще деревьев. Ли спешился и последовал за ней. Наконец он нагнал ее, смотрит: в самом деле, его жена. Взглянули они друг на друга и горько заплакали. Жена стала утешать его:

— Не лейте понапрасну слез. К счастью, меня еще можно воскресить. Ах, как долго пришлось ждать вашего приезда! Батюшка тверд духом и справедлив, но он не верит в нечистую силу. А я — только слабая женщина и не могу сама, по собственному почину, подать жалобу на злого беса, что убил меня. Сегодня мы наконец свиделись, но боюсь, не было бы поздно.

Ли спросил:

— Что нужно делать? Скажи мне.

Жена ответила:

— В пяти ли отсюда, если ехать прямо на запад, живет в деревне Потин один старец по имени Тянь. Он обучает священным книгам деревенских детишек, но на самом деле он — бессмертный из Грота Девяти Великолепий, только люди не знают об этом. Если вы от всего сердца попросите его, может быть, он смилостивится и поможет нам.

Не медля ни минуты, Ли поспешил к бессмертному Тяню. Завидев его, он опустился на колени, подполз к нему, дважды поклонился в землю и смиренно сказал:

— Я, презреннейший из смертных, осмелился обеспокоить своим посещением великого святого.

Старец в это время толковал деревенским ребятишкам какое-то изречение из священных книг. Увидев Ли, он смутился и начал было отговариваться:

— Я немощный старик, дряхлый и нищий. И вдруг на старости лет привелось мне услышать такие слова.

Ли вновь упал ниц и уж не поднимал от земли головы. Старцу все больше становилось не по себе. Померк день, спустилась ночь, а Ли все неотступно молил его. Долго думал старец, склонив голову, и наконец сказал:

— Вижу, горе ваше искренне и глубоко. Разве могу я остаться безучастным?

Заливаясь слезами, Ли поведал ему о смерти жены. Старец сказал:

— Знаю я, давно знаю об этом и немало дивился, что никто раньше не заявил жалобы. Родных у вас нет, и прошел срок, когда можно было пособить делу. Я потому и отказывался, что не знаю, как теперь быть. Разве вот что. Попробую-ка я свести вас в одно место.

Старец поднялся на ноги. Они вышли на северную околицу деревни и через сотню с чем-то шагов остановились у опушки тутовой рощи. Старец протяжно свистнул. И тут перед взором изумленного Ли появились величественные дворцы. Они образовали замкнутое кольцо. Перед ними было столько стражников, сколько деревьев в лесу.

Почтенный Тянь облачился в лиловые одежды, вошел в присутственный зал главного дворца и занял место за столом. По левую его и правую руку расположились важные сановники, поодаль рядами выстроилась свита. И тут же во все концы света полетели приказы. Через мгновенье показались десятки отрядов, в каждом сотня всадников, если не больше. Обгоняя друг друга, спешили они на призыв. Предводители их были все огромного роста, пожалуй, более чжана. Брови нахмурены, взгляд суров. Отряды выстроились у ворот. Оправив на себе доспехи и шлемы, воины застыли в почтительном трепете. Предводители отрядов спросили:

— Для чего ты призвал нас?

Еще через мгновение прибыли божества, обитающие в мире смертных: Дух горы Лушань, Дух реки Цзянду, Дух озера Пэнли и многие другие. Все они поспешили в присутственный зал.

Почтенный Тянь вопросил:

— Дочь управителя этой области была убита во время родов бесчинствующим духом. Поступок этот — вопиющее беззаконие. Известно ли вам об этом?

Все упали ниц и, не поднимая взора, ответили:

— Знаем.

Тогда он вновь спросил:

— Почему же ничего не сделано, чтобы восстановить справедливость?

И вновь все разом почтительно доложили ему:

— Вынести дело на суд должен истец. Таков установленный порядок. Но ни от кого жалоб не поступало, а потому мы и не могли принять законных мер.

— Знает ли кто-нибудь имя преступника? — осведомился почтенный Тянь.

Один из присутствовавших сообщил:

— Это некий князь У Жуй из уезда По. Жил он во времена Западной Хань,[200] и ему принадлежал тогда тот самый дом, в котором проживает ныне отец убитой. Князь У Жуй и сейчас такой, какой прежде был, — воинственный и своевольный: захватывает чужие земли, чинит обиды, совершает злодеяния, и люди бессильны против этого самоуправца.

Почтенный Тянь молвил:

— Послать за ним.

И через мгновенье перед ним предстал У Жуй, связанный по рукам и ногам. Старец стал допрашивать его, но тот заперся и ни в чем не признался. Тогда приказано было послать за дочерью Ци Туя. И долго все молча слушали, как жена Ли обвиняла своего убийцу. Под градом обвинений У Жуй свою вину признал, но всячески оправдывался:

— После родов она так ослабела и обессилела, а увидев меня, так напугалась, что умерла от страха. Я же не трогал, ее, только палкой ударил по пологу…

— Не все ли равно, чем убить человека, ножом или палкой?

Приказано было схватить князя У Жуя и препроводить в Небесное ведомство. Затем старец Тянь велел справиться, сколько лет еще суждено было жить на свете жене Ли. Прошло немного времени, и писец ответил:

— Она должна была бы прожить еще тридцать два года, считая с этой минуты, и родить четырех сыновей и трех дочерей.

Тогда старец, обращаясь к толпе приближенных, сказал:

— Жене Ли отмерена долгая жизнь, и если не воскресить ее, тем самым нарушен будет законный порядок. Как вы смотрите на это, господа сановники?

Тогда выступил вперед старый писец и сказал:

— Помнится мне, в царствование Восточной Цзинь[201] случайно погиб один человек из Еся при весьма сходных обстоятельствах. Тогда вашу должность исполнял Гэ Чжэнь-цзюнь, и вот какой он нашел выход. Он соединил вместе все души погибшего, и когда человек этот возвратился в мир живых, то ни в речах своих и повадках, ни в желаниях своих и пристрастиях, ни видом своим, ни походкой — словом, ничем не отличался он от других людей. Только, когда срок его жизни истек, не нашли его мертвого тела.

Почтенный Тянь спросил:

— Что значит «соединить души»?

Писец ответил:

— У каждого, кто рождается на свет, три высших души и семь животных. После смерти они разлетаются в разные стороны, и корню жизни не на что опереться. Поэтому нужно соединить их вместе в единое тело и обмазать это тело мазью, приготовленной из клювов фениксов и рогов единорогов. Вам, державный князь, стоит только приказать, чтоб жену Ли вернули к жизни, и она станет такой, как была.

Почтенный Тянь, обращаясь к жене Ли, сказал:

— А ты согласна на это?

— Почту за счастье, — ответила она.

Тут увидел молодой Ли, что писец ведет семерых или восьмерых женщин, и все они — точное подобие его жены. Подвели их к его жене, и они слились с ней воедино. А котом появился какой-то человек, в руках он держал сосуд со снадобьем, по виду напоминавшим сахарный сироп. Он помазал этим сиропом жену Ли, и она из мертвого духа превратилась в живую женщину. Вначале она долго не могла прийти в себя, словно с неба упала. Но вот наступил рассвет, и все исчезло, как сновиденье. Почтенный Тянь и супруги Ли вновь очутились в тутовой роще. Старец сказал молодому Ли:

— Мы с тобой сделали все, что было в наших силах, и заслуженно рады успеху дела. Можешь отвести жену домой и показать ее родственникам. Скажешь, что она снова вернулась к жизни, но смотри, будь осторожен, ничего другого не говори. Я же покину вас.

Супруги простились с ним и поехали домой. При виде воскресшей из мертвых женщины все в семье онемели от удивленья и не могли поверить своим глазам. Да она ли это? Лишь с трудом удалось убедить их, что она в самом деле живой человек.

Жена Ли родила прекрасных детей, и со временем они прославили свой род. А о ней самой говорили:

— Она легка, как перышко, а помимо этого не заметишь в ней ничего необычного, что отличало бы ее от простых смертных.

Что судьбой определено, тому и быть

[202]

Дайский князь Го Юань-чжэнь, потерпев неудачу на столичных экзаменах, а было это в середине годов «Кайюань», направлялся в дальнюю область Фэнь княжества Цзинь. В ночной темноте сбился он с дороги и долго блуждал, сам не зная где, пока не увидел вдали огонек. «Верно, там люди живут», — подумал он и поехал прямо, не разбирая дороги, в надежде найти себе пристанище на ночь. Через восемь-девять ли очутился князь перед домом с воротами под высокой кровлей. Вошел в ворота. Никого. На террасах и в богато убранных залах, словно в доме невесты, горят свечи, расставлены пряные закуски, но вокруг тишина и безлюдье.

Князь привязал коня у западной террасы, взошел по крутым ступеням и очутился в каком-то неведомом ему храме. Вдруг в восточном приделе храма послышался женский плач. Кто-то горевал и жаловался на свою судьбу.

Князь спрашивает:

— Эй, кто там плачет, человек или нечистая сила? Почему все прибрано и расставлено, а людей не видать? И отчего ты в одиночестве льешь слезы?

А ему отвечают:

— Меня избрали в жертву. В нашей волости обитает грозное божество — Черный полководец. От него зависит благоденствие здешних жителей. Каждый год он требует себе подругу. Жители должны выбрать самую красивую девушку в нашем краю и отдать ему в жены. Правда, я уродлива и неотесана, но отец мой тайно получил от волостной управы пятьсот связок монет и согласился, чтоб выбор пал на меня. Сегодня вечером девушки торжественно проводили меня сюда, напоили вином и заперли здесь. А сами ушли. Вот я и дожидаюсь в одиночестве прихода Черного полководца. Обряжая меня невестой, отец и мать словно меня хоронили… Я в тоске и страхе, всеми покинута. Если вы — благородный человек, спасите меня, и до конца моих дней я буду вам покорной рабой.

Вспыхнув от гнева, князь воскликнул:

— В какое время он должен прибыть?

— Уже скоро, во вторую стражу.

— Пусть уделом моим будет вечное бесчестье, если я всех сил своих не положу, чтобы спасти тебя. Если удача изменит мне, пусть лучше я умру, защищая тебя, чем позволю тебе погибнуть безвинно в похотливых объятиях какой-то нечисти!

Понемногу девушка успокоилась и перестала плакать. Князь отвел свою лошадь к Северным воротам и приказал слугам встать у входа, словно они вышли навстречу долгожданному гостю, а сам уселся на западных ступенях храма. Не прошло и мгновенья, как все кругом озарилось сиянием, и двор наполнился лошадьми и экипажами. Два глашатая в лиловых одеждах прошли через храм и воскликнули:

— Сам светлейший князь пожаловал сюда!

Два других глашатая в золотых одеждах торжественно обошли весь двор и прошествовали через храм, возвещая:

— Сам светлейший князь пожаловал сюда!

А тем временем Го Юань-чжэнь только посмеивался:

— Ты здешний князь? Великое дело! А я сделаюсь первым министром, да и возьму верх над нечистью.

Черный полководец неторопливо спешился, и вновь во все стороны направились глашатаи, возвещая его приход.

— Теперь войдем, — сказал Полководец, и воины из его свиты, вооруженные копьями и мечами, луками и стрелами, прошли через храм, построившись в два ряда, и спустились с восточных ступеней.

Тогда князь Го Юань-чжэнь послал своего слугу сказать новоприбывшему: «Сюцай[203] Го желает видеть вас», а затем с поклоном и сам предстал перед ним.

Черный полководец спросил:

— Как вы, господин сюцай, попали сюда?

— Прослышал я, что сегодня вечером вы совершаете свадебный обряд, и подумал, не потребуются ли мои скромные услуги, — ответил князь.

Черный полководец остался доволен ответом и пригласил князя сесть за стол. Усевшись друг против друга, принялись они за еду, шутили, смеялись. Вскоре веселье разгорелось вовсю. У князя в подвесном кармане был острый нож, и он все время думал, как бы ударить этим ножом Черного полководца.

Вот он и спросил:

— Доводилось ли вам пробовать сушеное мясо оленя?

— В этих краях его трудно достать, — ответил Черный полководец.

Тогда князь сказал:

— У меня как раз есть немного этого лакомства, мне достали его с императорской кухни. Не позволите ли угостить вас олениной? Право, нет ничего вкуснее.

Черный полководец обрадовался необычайно. Князь достал кусок оленьего мяса, вытащил из кармана острый нож, нарезал мясо ломтиками и уложил их на небольшое блюдо. Ни о чем не подозревая, Черный полководец, очень довольный, протянул руку, чтоб взять себе ломтик. Но князь, ни минуты не медля, крепко схватил его руку у локтя и отрубил ее напрочь. От неожиданности Черный полководец утратил дар речи и вдруг пустился бежать. Разбежались в страхе и все его воины и приближенные.

Князь сбросил с себя верхний халат и завернул в него отрубленную руку. Затем послал своих слуг осмотреть все вокруг, но всюду было тихо и пусто — ни живой души.

Тогда князь постучался в дверь того покоя, где плакала девушка, и сказал:

— Ну, вот я и отрубил руку у Черного полководца. Недалек час, когда я найду его по кровавому следу и прикончу. Ты спасена, можешь выйти и подкрепить свои силы.

Девушка вышла на зов. Смотрит князь, а она необыкновенная красавица, и лет ей всего семнадцать — восемнадцать. Поклонившись князю, она молвила:

— Клянусь отныне быть вашей верной рабой.

Князь стал отказываться. Тем временем рассвело. Князь развернул халат, поглядел на отрубленную руку, и что же: это была нога вепря.

Вдруг вдалеке послышались рыдания… Родители и братья девушки, старики и старухи в голос оплакивали ее. Они несли гроб, чтоб положить в него тело девушки и предать его земле. И вдруг она предстала перед ними живая. В страхе стали они спрашивать, как могло это случиться. Князь все рассказал. Старики пришли в великий гнев за то, что князь покалечил их божество, и сказали:

— Черный полководец — святой бог-хранитель здешних мест. Все мы почитаем его. Правда, каждый год мы приносим ему в жертву одну девушку, но зато не знаем других бед. А бывало, стоит чуть запоздать с жертвоприношением, как на нас обрушится ураган с громом, ливнем и молниями, а потом снег посыплется… Но как вам, простому путнику, удалось ранить наше всесильное божество? Вы погубили нас всех! Поступок ваш нельзя оставить безнаказанным. Убить вас надо, убить и принести в жертву Черному полководцу. Может, он тогда смилостивится над нами! Или, пожалуй, вот что: связать вас, богопротивника, и отправить в уезд.

И они стали подстрекать молодых парней схватить князя.

Князь принялся их уговаривать:

— Я вижу, вы стары годами, но не разумны! Я же постиг течение законов этого мира, а потому успокойтесь и выслушайте мои слова со вниманием. Разве не по велению Неба охраняют все божества установленный порядок, подобно удельным правителям, получающим от Сына Неба власть, дабы способствовать твердости законов в Поднебесной?

— Так, — согласились крестьяне.

Князь продолжал:

— И если все удельные правители станут без удержу хватать красавиц в своих владениях, разве не прогневают они этим самоуправством Сына Неба? Разве не покарает их Сын Неба за увечья и жестокости, причиненные людям? В своем простодушии вы принимаете за божество того, кого зовете Черным полководцем. Но разве не очевидно, что у божества не может быть свиных ног и что это всего лишь лукавый оборотень, каких немало на этом свете? Коварные оборотни — самые вредоносные существа. И вот сейчас, когда справедливость требует уничтожить его, как можем мы уклониться от нашего долга? Но среди вас не нашлось человека, способного на такой смелый поступок, и потому много лет подряд ваши девушки находили смерть в лапах чудовища. Как знать, не выбрало ли Небо меня своим мстителем и не прогневают ли его ваши многолетние заблуждения? Послушайте меня, уничтожьте оборотня, и вы навсегда избавите себя от зловещей свадебной церемонии, после которой невеста обречена на смерть. Ну, что вы на это скажете?

Выслушав его слова, жители деревни будто разом прозрели и с радостью воскликнули:

— Приказывайте нам.

Тогда князь велел нескольким сотням крестьян вооружиться луками, стрелами и мечами, лопатами и заступами и гуськом следовать за ним, а сам пошел впереди по кровавому следу. Через каких-нибудь двадцать ли след исчез в могильном кургане. Крестьяне окружили курган и стали копать землю, пока не прорыли ход величиной с горло огромного кувшина. Князь приказал собрать хворосту и развести огонь. Освещая себе путь, он проник внутрь кургана. Там увидел он нору, похожую на большую комнату, а в ней преогромного вепря. У него была отрублена левая передняя нога, и лежал он на залитой кровью земле. Едкий дым выгнал раненого вепря наружу, а уж там крестьяне прикончили его.

Жители деревни на радостях устроили праздник и собрали деньги, чтоб отблагодарить князя. Но князь денег не взял:

— Для пользы людей, а не корысти ради я уничтожил зло.

Спасенная им девушка навсегда простилась с отцом, матерью и родными. Она сказала им:

— Мне выпало счастье родиться человеком, и я блюла законы людей. Никогда не покидала я женских покоев и не совершила ничего, за что бы следовало наказать меня смертью. Но отец мой соблазнился деньгами, тайно принял пять миллионов монет и отдал свою дочь чудовищу в жены, а люди заперли меня в пустом храме и ушли. Неужели это достойно людей? Если б не был князь так милосерд и отважен, разве осталась бы я в живых? Отец с матерью обрекли меня на смерть, князь вернул меня к жизни, и я прошу позволить мне следовать за ним. И пусть даже воспоминания о родном доме никогда отныне не посещают меня.

Князь долго отговаривал девушку, но, видя, что ее не разубедишь, принял ее в свой дом и поселил в боковых покоях. Она родила ему нескольких сыновей. Благодаря знатности князя все они получили высокие должности.

Ясно, что так уж определено ей было судьбой. Казалось бы, девушка была на краю гибели. А вот явился из дальних стран неведомый спаситель, победил страшного оборотня, и девушка нашла свое счастье.

Ли Фу-янь

Старый огородник

[204]

Старый огородник Чжан Лао был родом из уезда Люхэ в Янчжоу. По соседству с ним жил некий Вэй Шу. В годы «Тяньцзянь»,[205] после того, как кончился срок его службы в янчжоуском ведомстве, он поселился здесь на покое.

Дочь у него достигла возраста, когда начинают закалывать волосы шпильками. Настала пора подыскать ей хорошего жениха, и Вэй Шу пригласил опытную сваху. Услышав об этом, Чжан Лао очень обрадовался и стал поджидать сваху у ворот дома Вэй Шу. Когда та вышла, Чжан Лао зазвал ее к себе, на славу угостил, а потом сказал:

— Я слышал, что в доме Вэя есть девушка на выданье. И тебе поручили найти жениха. Правда ли это?

— Правда, — ответила сваха.

— Я уже стар, — сказал Чжан Лао, — но дело у меня доходное, могу прокормить жену, и в лохмотьях ходить она не будет. Прошу тебя замолвить за меня словечко. Если дело сладится, я в долгу не останусь.

Сваха в ответ только выбранилась и ушла, но Чжан Лао не успокоился и на другой день снова остановил ее на дороге.

— Нет у тебя никакого понятия, старик! — стала отчитывать его сваха. — Да разве дочь чиновника пойдет за старого огородника? Хоть родные ее и небогаты, но многие вельможи охотно взяли бы эту девушку в жены. Ты ей не пара. Да могу ли я позорить себя в доме Вэя в благодарность за какой-то кубок вина, которым ты меня угостил!

— Ты только похлопочи за меня, — стоял на своем старик. — Если твои слова не помогут, что ж, значит, не судьба мне жениться.

Ну, что было свахе делать? Побранилась она, побранилась, но все-таки пошла к Вэй Шу сватать огородника.

— Ты меня ни во что не ставишь оттого, что я беден! — гневно воскликнул Вэй Шу. — Разве наша семья согласится на такой союз! Да как этот огородник смеет даже подумать о нас! Положим, он и брани моей не стоит, но как ты-то решилась прийти с таким предложением?

— Слов нет, я виновата, — оправдывалась сваха, — но старик так на меня наседал, что не могла я отказать ему.

— А чтоб отвязаться от него, — проговорил Вэй Шу в сердцах, — скажи: если в один день достанет он пятьсот связок медных монет, то получит мою дочь!

Сваха поспешила передать эти слова старику.

— Ладно, — ответил старик, и не успела сваха глазом моргнуть, как к дому Вэй Шу подкатила повозка с деньгами.

— Я же пошутил, — удивился тот. — Но откуда простой огородник достал столько денег? Я был уверен, что у него их нет. И вот смотрите, часу не прошло, а он уже прислал деньги. Что делать?

Послал Вэй Шу слуг к своей дочери, а та — кто бы мог подумать? — согласилась.

— Видно, судьба, — опечалился Вэй Шу и тоже дал свое согласие.

Женился Чжан Лао на дочери Вэй Шу, но огорода не бросил. Землю копал, сажал рассаду, овощи на базаре продавал. Жена его сама стряпала, стирала, никакой работы не гнушалась. Родня ее очень досадовала на это, но она никого не слушала.

Так прошло несколько лет. Стали родные и друзья бранить Вэй Шу:

— Правда, семья твоя обеднела, так разве нельзя было породниться с каким-нибудь небогатым, но знатным юношей? Зачем было отдавать дочь за нищего огородника? Если она тебе не дорога´, услал бы ее куда нибудь с глаз долой, в далекие края.

На следующий день Вэй Шу устроил пирушку и пригласил дочь с зятем. За ужином напоил он старика и поведал ему без утайки о том, что у него на душе.

Чжан Лао поднялся с места и сказал:

— Мы боялись, что вы будете горевать, если ваша дочь уедет далеко от вас. А раз вам неприятно наше соседство, так нам нетрудно уехать. У меня есть хуторок у подножья горы Ванъу,[206] завтра же утром мы переедем туда.

На рассвете Чжан Лао пришел проститься с Вэй Шу.

— Если соскучитесь по своей дочери, — сказал он, — можете послать вашего сына проведать нас, лачуга моя стоит к югу от горы Тяньтань.[207]

Он велел жене надеть бамбуковую шляпу, усадил ее на осла, а сам пошел сзади, опираясь на палку. С той поры и слух о них пропал.

Прошло несколько лет. Вэй Шу стал тревожиться о своей дочери: может быть, она стала нищенкой, ходит в грязных лохмотьях? Захотел он узнать, что с ней, и велел своему старшему сыну И-фану навестить сестру.

Добравшись до южного склона горы Тяньтань, И-фан повстречал там куньлуньского раба,[208] который пахал поле на рыжих волах.

— Есть тут где-нибудь хутор Чжан Лао? — спросил И-фан.

Сложив руки в знак приветствия, куньлуньский раб ответил:

— Почему вы, сударь, так долго не приезжали? А хутор отсюда совсем близко, я покажу вам дорогу.

И-фан пошел вслед за ним к востоку. Они поднялись на гору, переправились через реку и словно вступили в иной мир, не такой, где живут простые смертные. Потом снова спустились с горы и к северу от реки увидели большой дом с красными воротами, с пристройками и башнями. Среди пышной зелени пестрели цветы изумительной красоты. Повсюду летали фениксы, журавли,[209] расхаживали павлины. Слышались пение и музыка, все радовало слух и взор. Указав рукой на дом, куньлуньский раб сказал:

— Здесь и живет семья Чжан.

И-фан не мог прийти в себя от изумления. Подошли к воротам. Там стоял слуга в красной одежде; низко поклонившись, он провел И-фана в зал. Убранство его поражало своей роскошью. И-фан никогда ничего подобного не видел. Воздух был напитан сладчайшими ароматами.

Издали послышался легкий звон подвесок и браслетов. Он становился все громче и отчетливей. Вошли две служанки и объявили:

— Хозяин идет.

Затем появилась толпа служанок, одна краше другой. Они выстроились двумя рядами друг против друга, словно для торжественной встречи. И вдруг перед И-фаном предстал человек в княжеской шапке, фиолетовом одеянии и красных туфлях. Он был высокого роста, величественной осанки, с лицом открытым и добрым. Служанка подвела к нему И-фана.

Посмотрел И-фан, а это, оказывается, Чжан Лао!

— В мире смертных человек страдает, словно в огне, — молвил Чжан Лао. — Тоска, как пламя, охватывает его, и он никогда не может насладиться спокойствием.[210] Я рад, что вы прибыли сюда, но чем же нам повеселить вас? Подождем вашу сестру, она сейчас причесывается и скоро выйдет к нам.

Поклонившись, он попросил И-фана сесть.

Через несколько минут вошла служанка.

— Госпожа ждет вас, — возвестила она и повела И-фана в покои его сестры.

Стропила и балки там были из дерева алоэ. Двери украшены черепаховыми щитками. Оконные переплеты выложены драгоценным нефритом. Дверной занавес унизан жемчугом. Каменные ступени прозрачные, гладкие, лазурного цвета — не поймешь, из чего они сделаны.

А уж таких нарядов, какие были на его сестре, во всем мире не сыскать!

Осведомились о здоровье друг друга, потом сестра спросила об отце, о матери, и тут пришел конец разговору.

Подали угощение. Блюда были превосходные, самые изысканные, И-фан никогда не пробовал таких, даже названий их не знал. После трапезы гостя повели почивать во внутренние покои. Когда на следующее утро И-фан беседовал с Чжан Лао, вбежала служанка и что-то шепнула на ухо хозяину. Улыбнувшись, он сказал:

— У нас гость, как же можно оставлять его в одиночестве до самого вечера?! — и, обернувшись к И-фану, пояснил: — Ваша сестра хочет прогуляться на Пэнлай[211] и просит, чтобы я сопровождал ее. Мы вернемся засветло; вы денек отдохните у нас.

Поклонившись, Чжан Лао вышел.

Не прошло и мгновения, как в зале появились многоцветные облака. Прилетели два феникса, и под звуки чудной музыки Чжан Лао и сестра И-фана сели к ним на спину. С десяток слуг и служанок оседлали белых журавлей. Священные птицы взмыли в небо и взяли путь на восток. Вскоре они скрылись из глаз. Только издалека долго еще доносилась нежная музыка.

Служанки наперебой старались услужить гостю. Наступил вечер. Вдруг издали донеслись звуки свирелей и флейт. Музыка все приближалась, она словно плыла по воздуху. В комнате появились Чжан Лао и его жена.

— Мы живем здесь в полном уединении, — сказал Чжан Лао. — Это — обитель бессмертных, в которую нет доступа простым смертным. Вам было предназначено судьбою попасть сюда, но жить вам здесь нельзя. Завтра нам придется проститься.

Когда пришла пора расставанья, сестра И-фана снова вышла к нему, чтобы передать привет родителям.

— Мы так далеки от мира людей, что писем не пишем, — сказал Чжан Лао. Он вручил И-фану четыреста лянов[212] серебром и еще дал старую бамбуковую шляпу, сказав при этом: — Если у вас не будет денег, идите в северную часть города Янчжоу к торговцу лекарствами Ван Лао и получите у него десять миллионов монет. Дадите ему эту шляпу в знак того, что вы посланы мною.

Попрощались. Чжан Лао приказал куньлуньскому рабу проводить И-фана на гору Тяньтань. Там раб поклонился и ушел. И-фан вернулся домой и привез с собой много денег. Семья его очень удивилась всему, что с ним произошло. Одни считали, что он встретился с бессмертными духами, другие — что это была нечистая сила. Трудно сказать, кто из них был прав.

Прошло лет пять или шесть. Деньги кончились, тогда И-фан стал подумывать, что не худо бы пойти к торговцу Ван Лао, но все откладывал. Не верилось ему, что торговец даст деньги. А тут еще кто-то ему сказал: «Да разве он поверит на слово? А у вас в доказательство только старая шляпа…»

Но вот пришли тяжелые времена, и домашние стали настойчиво требовать, чтобы И-фан пошел наконец к Ван Лао.

— Не даст денег — уйдешь, только и всего! — говорили они.

Тогда И-фан отправился в Янчжоу и, миновав Северные ворота, увидел лавку. Какой-то старик продавал в ней лечебные снадобья.

— Разрешите узнать вашу фамилию, почтеннейший? — спросил И-фан.

— Моя фамилия Ван.

— Чжан Лао сказал мне, чтобы я получил у вас десять миллионов, и в доказательство дал мне вот эту шляпу.

— Деньги-то у меня есть, — сказал Ван Лао, — но его ли это шляпа?

— А вы посмотрите, — ответил И-фан. — Разве вы не узнаете ее?

Ван Лао не ответил. В этот момент из-за темного полога вышла девочка и сказала:

— Как-то Чжан Лао проходил здесь и велел мне зашить его шляпу. У меня тогда не было черных ниток, и я зашила ее красными. Я свое шитье узнаю. Да, правда, это она, та самая, — подтвердила девочка, оглядев шляпу.

И-фан получил деньги и, довольный, отправился домой. Теперь он поверил, что Чжан Лао и вправду бессмертный.

Через некоторое время отец снова подумал о своей дочери и послал сына на южный склон горы. Однако И-фан заблудился в лабиринте гор и рек и потерял дорогу. Повстречались ему дровосеки, но они не знали, где находятся владения Чжан Лао. Пришлось И-фану ни с чем возвратиться домой. Домашние поняли, что пути у бессмертных и людей различны, не придется им больше свидеться с дочерью.

Пошел И-фан искать Ван Лао, но и тот куда-то исчез.

Прошло еще несколько лет. Как-то раз И-фан попал и Инчжоу; прогуливаясь у Северных ворот, он вдруг увидел куньлуньского раба, слугу Чжан Лао. Тот подошел к нему и спросил:

— Как поживают ваши почтенные родные? Хотя моя госпожа и не может вернуться к своим родным, но она всегда будто рядом с вами. Что бы у вас в доме ни произошло, она все знает.

Вынув из-за пазухи десять цзиней золота, он передал их И-фану.

— Вот вам от моей госпожи, — сказал он. — Мой господин пьет вино с Ван Лао в этой винной лавке. Вы посидите немножко, я пойду доложу им, что вы здесь.

И-фан присел и стал ждать. Вечерело, но раб все еще не выходил из лавки. Тогда И-фан сам пошел туда. В лавке толпился народ, все пили вино, но тех, кого он искал, нигде не было. Вынул он золото, что дал ему раб, посмотрел — настоящее! Пораженный И-фан пошел домой. Этого золота его родным хватило надолго.

О Чжан Лао они больше ничего не слыхали.

Предсказанный брак

[213]

Вэй Гу из Дулина с детских лет остался один на свете. Еще совсем юным задумал он жениться, засылал сватов во многие дома, но всякий раз сватовство кончалось неудачей. Наконец он отчаялся найти себе достойную невесту.

Во второй год «Юаньхэ» случилось ему ехать в Цинхэ. По дороге остановился он на постоялом дворе, что в южной части Сунчэна. Один из посетителей принялся сватать ему дочь Пань Фана, который прежде был главой военного приказа в тех местах. Решено было, что завтра же утром Вэй Гу встретится с этим своим новым знакомым у ворот монастыря «Счастье дракона».

Молодому человеку так не терпелось договориться о сватовстве, что он отправился к месту встречи, не дождавшись рассвета. Заходящая луна еще только начинала меркнуть. На монастырских ступенях сидел какой-то старец. Облокотившись на холщовый мешок, он при свете луны читал книгу. Вэй Гу заглянул в нее. Письмена показались ему незнакомыми. Начертания их не походили ни на «сяочжуань», ни на «бафэнь», ни на «головастиковое письмо».[214] Не были это и санскритские письмена. Тогда он обратился к старцу:

— Отец мой, что это за книга у вас? Детство свое и юность посвятил я науке и всегда считал, что нет в мире письмен, которые остались мне неизвестны. Мне знакомы даже письмена западных стран, а эти знаки я никак не разберу, отчего это?

Старец улыбнулся:

— Да ведь это книга не из вашего мира, как же вам понять ее?

— Книга не из нашего мира? А какая же? — спросил Вэй Гу.

— Книга мертвых, — ответил старец.

— Разве так просто из мира мертвых попасть в этот мир? — удивился Вэй Гу.

— Вы пришли в неположенно ранний час, когда никого здесь не бывает. А известно ли вам, что дела всех ныне живущих находятся в руках служителей царства мертвых? А разве устроишь дела живых, если забудешь о мертвых? Ведь не станете же вы отрицать того, что дороги этого мира полны как живых, так и мертвых?

— Ну, а чем ведаете вы? — полюбопытствовал Вэй Гу.

— Всеми браками Поднебесной, — ответил старец.

Вэй Гу обрадовался:

— С детских лет я остался один, моей давней мечтой было жениться и иметь много наследников. Вот уже десять лет, как я ищу невесту, много раз сватался, но все безуспешно. Человек, с которым я должен здесь встретиться, хочет мне сосватать дочку некоего Пань Фана. Скажите, будет ли она моей женой?

— Нет, — ответил старец. — Уж коли не судьба, женитьбе не бывать. Если девушка эта не ваша суженая, то уж и невестой ее нарядят, и жертвы принесут чин чином, согласно свадебному обряду, но все равно дело не сладится. Вашей будущей жене теперь только три года, а войти в ваш дом ей суждено в семнадцать.

— А что это у вас в мешке? — спросил Вэй Гу.

Старец ответил:

— Красные веревки. Ими я связываю ноги будущих супругов. И уж ни раздоры между семьями, ни различия в богатстве и знатности, ни расстояние, ни вражда государств — словом, ничто их не разлучит. С рождения, сами того не ведая, связаны они друг с другом этими узами. На кого накинута веревка, от судьбы не уйдет. Ваши ноги уже привязаны к ногам маленькой девочки, так какой же вам прок свататься к другой?

— А где сейчас моя будущая жена? Из какой она семьи? — спросил Вэй Гу.

Старец ответил:

— Она дочь матушки Чэнь, здешней торговки овощами, и живет к северу от вашего постоялого двора.

— Возможно ли ее повидать?

— Матушка Чэнь, отправляясь на рынок, непременно берет ее с собой. Хотите, пойдем вместе, я укажу вам эту девочку.

Уже совсем рассвело, а тот, кого ждал Вэй Гу, все не шел. Старец закрыл книгу, спрятал ее в мешок и собрался уходить. Вэй Гу последовал за ним. Они пришли на овощной рынок, вскоре явилась туда и какая-то старуха, слепая на один глаз. С ней была девочка лет трех, на редкость уродливая собой. Старик указал на нее:

— Вот ваша жена!

Вэй Гу пришел в ярость:

— Как, эта уродина? Да я убью ее!

— Она родит знаменитого сына, — сказал старец, — имя ее будет указом занесено в списки получающих императорскую пенсию, ей пожалуют богатый удел. Как можно убить ее?

И старик исчез.

— Наплел вздору, старый черт! — бранился Вэй Гу. — Чтоб я женился на какой-то уродке, дочери кривой торговки! Да я — отпрыск знатного рода и в жены должен взять себе ровню. А уж раз не судьба мне жениться, возьму на содержание прославленную красавицу, все лучше…

Он наточил нож и, вручая его рабу, сказал:

— Ты давно мне служишь. Если ты ради меня убьешь вон ту девчонку, получишь десять тысяч монет.

— Будет исполнено, — ответил раб.

На другой день, запрятав нож поглубже в рукав, явился он в овощные ряды и в гуще толпы нанес девочке внезапный удар. Поднялась суматоха, Вэй Гу с рабом бросились бежать. Им удалось скрыться.

— Попал ли твой удар в цель? — спросил Вэй Гу своего раба.

— Я целился ей прямо в сердце. К несчастью, удар пришелся между бровей.

Еще не раз пробовал посвататься Вэй Гу — и все безуспешно.

Прошло четырнадцать лет. Вэй Гу получил важный пост в гарнизоне Сянчжоу. Перед этим он временно служил там помощником начальника казначейского отдела, и правитель области Ван Тай, покровительствовавший ему, нашел, что Вэй Гу достоин лучшей должности. Вскоре он отдал ему в жены свою дочь, юную девушку лет семнадцати, красивую, стройную. Вэй Гу был необычайно доволен. Но была у его жены одна особенность: она постоянно носила между бровей мушку,[215] не снимая ее даже в купальне.

Прошел год. Вэй Гу очень удивлялся, почему его жена никогда не снимает мушки. Вдруг ему вспомнились слова раба. Не говорил ли он, что удар ножом пришелся между бровей? Вэй Гу приступил к жене с расспросами. Проливая слезы, она поведала ему:

— Я только считаюсь дочерью правителя, но на самом же деле прихожусь ему племянницей. Отец мой занимал пост градоправителя Сунчэна, в этой должности он и скончался. Я тогда была еще в пеленках. Ни матери, ни братьев у меня не осталось. Всеми забытая, росла я в деревне на юг от Сунчэна у своей кормилицы по имени Чэнь. Чтобы как-то свести концы с концами, она торговала овощами по соседству с постоялым двором. Матушка Чэнь жалела меня и не соглашалась со мной расстаться. Как-то раз, когда было мне три года, она, как всегда, взяла меня с собой на рынок. Вдруг какой-то безумец ударил меня ножом. На лбу у меня остался шрам, я прикрываю его мушкой. Семь или восемь лет назад мой дядя посетил по делам Лулун. Он взял меня к себе и был так великодушен, что выдал меня за вас замуж.

— Не была ли матушка Чэнь крива на один глаз? — спросил Вэй Гу.

— Верно, — ответила жена, — а откуда вам это известно?

— Так ведь это я покушался на твою жизнь, — признался Гу и добавил: — Поистине удивительная судьба!

После этого разговора они стали еще ближе, еще дороже друг другу. У них родился сын по имени Кунь. Со временем сделался он верховным правителем Яньмэня. Мать его получила во владение удел Тайюань и титул «Высочайшей госпожи». Так сбылось предопределение судьбы, и ничто не смогло тому помешать.

Градоправитель Сунчэна, прослышав об этом, дал постоялому двору название «Подворье предсказанного брака».

Гуляка и волшебник

[216]

В те годы, когда на смену династии Чжоу пришла династия Суй, жил некий Ду Цзы-чунь.

Молодой повеса и мот, он совершенно забросил дела семьи. Не знал удержу в своих прихотях, проводил время в кутежах и буйных забавах и очень скоро пустил по ветру все свое состояние. Попытался Цзы-чунь искать приюта у родственников, но не тут-то было: всякий знал, какой он бездельник.

В один из холодных зимних дней, оборванный, с пустым брюхом, шатался он по улицам Чанъани. Настал вечер, а поесть ему так и не удалось. И вот, сам не зная, зачем он сюда забрел, оказался он у западных ворот Восточного рынка. Жалко было смотреть на него. Голодный, измученный, стоял он, глядя на небо, и время от времени протяжно вздыхал.

Вдруг перед ним остановился, опираясь на посох, какой-то старик и спросил:

— Что с тобой? Отчего ты все вздыхаешь?

Цзы-чунь открыл ему душу, негодуя на родственников за их бессердечие. Лицо юноши красноречивее слов говорило о его страданиях.

— Сколько ж тебе надо, чтобы жить безбедно? — спросил старик.

— Да тысяч тридцати — пятидесяти, думаю, хватит, — ответил Цзы-чунь.

— О нет, мало! — воскликнул старик.

— Сто тысяч.

— Нет.

— Ну так миллион.

— Нет, и этого мало.

— Три миллиона.

— Трех миллионов, пожалуй, хватит, — согласился старец.

Он вытащил из рукава связку монет и, отдавая ее Цзы-чуню, сказал:

— Вот тебе на сегодняшний вечер. Завтра в полдень я жду тебя у Подворья Персов на Западном рынке. Смотри не опаздывай.

Цзы-чунь явился точно в назначенный срок и в самом деле получил от старца целых три миллиона. Старик ушел, не пожелав назвать ни имени своего, ни фамилии. Исчез, как в воду канул.

А Цзы-чунь, получив в свои руки такое богатство, принялся за прежнее. Казалось ему, что дни невзгод навсегда миновали. Он завел добрых коней, щегольские одежды и с компанией прихлебателей не вылезал из домов певиц, услаждая свой слух и взор музыкой, пеньем и танцами, а делом заняться и не думал. За два года он спустил все деньги.

На смену роскошным одеждам, экипажам и лошадям пришли одежды, экипажи и лошади попроще и подешевле. Лошадей сменили ослы, а когда и ослы исчезли со двора, пришлось ходить пешком. Под конец Цзы-чунь снова впал в прежнюю нищету. Не зная, что предпринять, очутился он у рыночных ворот и хотел было снова дать волю жалобам, роптать на свою судьбу. Но не успел он и двух слов вымолвить, как перед ним словно из-под земли вырос все тот же старец.

— Как! Ты опять умираешь с голоду? — удивился он, взяв Цзы-чуня за руку. — Сколько же тебе нужно на этот раз?

Устыдившись, Цзы-чунь ничего не ответил. Старик настойчиво продолжал спрашивать его. Однако Цзы-чуню было так совестно, что он поблагодарил старика и отказался.

— Ну ладно, завтра в полдень будь на старом месте, — велел ему старик.

Как ни мучил стыд юношу, он все же явился к месту встречи и получил десять миллионов монет.

Пока у него не было денег в руках, Цзы-чунь сурово упрекал сам себя, всячески клялся употребить их с пользой и прибылью, да так, чтоб превзойти прославленных богачей. Но получил он деньги — и все добрые намерения пошли прахом. Соблазны одолели его, и он зажил по-старому. Не прошло и двух лет, как сделался он беднее прежнего и снова пришел, голодный, к воротам рынка. И опять, все на том же месте, он повстречал старика. Сгорая от стыда, Цзы-чунь закрыл лицо руками и хотел было пройти мимо, но старик ухватил его за полу халата.

— Плохо же ведешь ты свои дела! — с упреком сказал старик и, вручая ему тридцать миллионов монет, добавил: — Если и они не пойдут тебе впрок, стало быть, тебе на роду написано прожить в бедности.

«Когда я, беспутный повеса, промотал свое состояние и пошел по миру, никто из моих богатых родственников не позаботился обо мне. И пальцем не шевельнул. А этот чужой старик выручал меня уже три раза. Чем могу я отплатить ему?» — сказал сам себе Цзы-чунь и обратился к старцу:

— Я больше не растрачу попусту денег, которые вы так щедро мне подарили. Нет, я устрою все свои семейные дела, дам хлеб и кров моим бедным родственникам, выполню все свои обязательства. Я полон к вам такой глубокой привязанности, что решил, покончив с делами, отдать себя в полное ваше распоряжение.

— Этого я и хотел, — сказал старик. — Когда ты устроишь свои дела, приходи повидать меня. Я буду ждать тебя через год в пятнадцатый день седьмой луны возле двух кедров, что растут у храма Лаоцзы.

Почти все бедные родичи Цзы-чуня жили в местах, расположенных к югу от реки Хуай, и потому он купил в окрестностях Янчжоу большой участок земли, размером в добрую сотню цинов, построил в пригороде отличные дома, открыл сотню с лишним гостиных дворов возле проезжих дорог. И дома и земли он роздал своим бедным родичам. Потом переженил племянников и племянниц и перевез на родовое кладбище прах своих близких, захороненных в чужих краях. Он расплатился со всеми, кто был к нему добр, и свел счеты с врагами. Едва он устроил свои дела, как подошло время встречи.

Цзы-чунь поспешил к условленному месту. Старик уже поджидал его в тени двух кедров, что-то напевая. Вместе они поднялись на вершину горы Хуа — Заоблачную Беседку. Пройдя более сорока ли, увидели чертоги, которые, верно, не могли принадлежать простым смертным. Сверкающие облака парили над высокими крышами, в небе кружились фениксы и аисты.

В середине главной храмины, воздвигнутой на самой вершине горы, стоял котел для приготовленья пилюль бессмертия. Был он огромен, более девяти ни вышиной. Пурпурно-лиловые блики пламени ложились на окна и двери. Вокруг котла широким поясом шли чеканные изображенья девяти Яшмовых Дев.[217] С двух сторон котел украшали фигуры Зеленого Дракона и Белого Тигра.[218]

День начал склоняться к закату. Старец, сбросив мирскую одежду, предстал пред Цзы-чунем в желтом уборе и платье священнослужителя. Взяв три порошка из толченого белого мрамора и чарку вина, он подал их Цзы-чуню и велел тут же растворить порошки в вине и выпить. Затем расстелил у западной стены тигровую шкуру и, усадив на ней Цзы-чуня лицом к востоку, приказал ему:

— Остерегись произнести хоть слово! Что бы ни предстало пред взором твоим: высокие боги, мерзкие черти, ночные демоны, дикие звери, ужасы ада, твои близкие, связанные и изнемогшие в пытках, — знай, это все лишь наваждение, морок. Не издавай ни звука, храни спокойствие и не пугайся: они не причинят тебе вреда. Крепко запомни мои слова!

Сказав это, он удалился. Оглядевшись вокруг, Цзы-чунь ничего не заметил, кроме котла, до краев заполненного водой. В огромной храмине было пусто.

Но едва даос исчез, как вдруг горные кручи и долины покрылись множеством колесниц и тьмой всадников. Запестрели знамена, засверкали боевые топоры и воинские доспехи. Крики сотрясли небо и землю. Среди всадников был один, по всему видно — главный предводитель. Был он великан, ростом более чжана. Его доспехи и броня на его коне слепили глаза блеском чистого золота. Он ринулся прямо в храмину с яростным криком:

— Кто ты, дерзнувший не склониться предо мной?

Сотни воинов, вооруженных мечами и луками, обнажив клинки, устремились вперед на Цзы-чуня и стали грозно вопрошать, что он здесь делает и как его зовут. Цзы-чунь упорно молчал.

Воины пришли в неистовое бешенство, они кричали, что надо отрубить ему голову, спорили, кому поразить его стрелами. Голоса их были подобны грому. Цзы-чунь сидел неподвижно и не отзывался ни единым звуком. Полководец словно обезумел от ярости — и вдруг исчез.

На смену ему явились в великом множестве свирепые тигры, смертоносные драконы, грифоны и львы, гадюки и скорпионы. С рыком и ревом они заметались перед Цзы-чунем, грозя схватить и растерзать, сожрать и растоптать его. Ни единый мускул не дрогнул в лице Цзы-чуня. Мгновенье — и все рассеялось, как дым.

Вдруг хлынул страшный ливень, грянул гром, и молнии разорвали тьму, будто огненное колесо прокатилось по небу. Одна молния сменяла другую. Они так ослепительно сверкали, что Цзы-чунь не мог даже глаз открыть. Миг — и вода залила двор и стала быстро подниматься. Потоки стремительные, как вспышки молний, ревели, подобно раскатам грома. Казалось, рухнули горы, реки покинули русла, и ничто не остановит потопа. В мгновение ока волны нахлынули на Цзы-чуня, но он продолжал сидеть, словно ни в чем не бывало.

Тут вдруг снова появился полководец, ведя за собой служителей Ада с буйволиными головами, демонов с устрашающе злобными мордами. Они принесли кипящий котел и водрузили его перед Цзы-чунем. Вокруг котла стали демоны, с каждой стороны — по два.

— Назови свое имя, и ты свободен! — крикнул полководец. — А не назовешь, берегись! Эти демоны вырвут твое сердце из груди и бросят тебя в кипящий котел.

Цзы-чунь продолжал хранить молчание. Тогда привели жену Цзы-чуня и бросили ее, связанную, у подножья ступеней.

— Назови свое имя, и ты спасешь ее! — крикнул полководец.

И опять Цзы-чунь не проронил ни звука. Демоны били его жену и пороли кнутом, пускали в нее стрелы и метали ножи, поджаривали на огне и прижигали раскаленным железом. Она исходила кровью и, не в силах вынести мучений, вскричала:

— Я уродлива и тупоумна и, конечно, не стою вас. Но вы позволили мне прислуживать вам с полотенцем и гребнем, и я честно служила вам десять лет. Теперь я во власти демонов и терплю страшные муки. Я б не осмелилась вас просить, если б это стоило вам унижений, но одно ваше слово — и они пощадят меня. Кто сравнится с вами в жестокости? Вы можете спасти меня одним словом — и молчите!

Она кричала и молила, проклятья и упреки прерывались слезами. Видя, что этим его не пронять, полководец сказал Цзы-чуню:

— Может, ты думаешь, мы остановимся перед убийством твоей жены?

Он приказал принести топор, которым разрубают мясные туши, и начал медленно рубить жену Цзы-чуня на куски, начиная с ног. Она испускала дикие вопли, но Цзы-чунь и не взглянул на нее.

«Этот негодяй весьма поднаторел в дьявольском искусстве, — решил полководец. — Нельзя оставить его в живых».

И он приказал своим приближенным убить его. Когда Цзы-чунь был умерщвлен, все его высшие и животные души предстали пред Ямараджей, владыкой Ада.

— Это и есть дьявольское отродье с горной вершины Заоблачная Беседка? Схватить его и низвергнуть в преисподнюю, — повелел Ямараджа.

Демоны схватили Цзы-чуня и потащили в Ад.

Ему лили в глотку расплавленную медь, секли его железными прутьями, колотили тяпками, мололи жерновами, клали на огненную лежанку, варили в котле, гнали на гору, сплошь утыканную ножами, заставляли взбираться на деревья, ощетинившиеся острыми копьями, — не было пытки, которой бы его не подвергли. Но, твердо храня в сердце слова даоса, Цзы-чунь все стерпел, не проронив ни звука. Служители Ада доложили своему владыке, что у них в запасе нет новых пыток, все исчерпаны.

— Этот мерзавец с черной душой, — изрек свой приговор Ямараджа, — не достоин родиться мужчиной. Быть ему в новом рождении женщиной и явиться на свет в семье Ван Цюаня, управителя уезда Даньфу области Сун.

И вот Цзы-чунь вновь родился на свет. Теперь он стал девочкой. Она была слабенькой и много хворала. Не проходило и дня, чтоб ее не кололи лечебной иглой или не пичкали каким-нибудь снадобьем. То упадет в печку, то свалится с кровати… Но, как бы ни было ей больно, она ни разу не вскрикнула. Девочка выросла и стала редкой красавицей, но никто никогда не слышал от нее ни единого слова. В семье все считали ее немой. Нередко девушке чинили всякие обиды и притесняли ее, а она все молчала.

Один земляк-цзиньши Лу Гуй прослышал о ее красоте и прислал к ней сватов. Семья было отказала, заявив сватам, что девица нема, но Лу Гуй заупрямился:

— Разве нужен язык, чтобы стать хорошей женой? На свете и без нее слишком много болтливых жен.

Тогда семья наконец согласилась, и Лу женился на девушке, совершив все положенные по обычаю обряды. Супруги зажили в любви и согласии. Спустя сколько-то времени жена принесла сына. Мальчику едва сравнялось два года, а он был смышлен и разумен не по летам.

Но в глубине души Лу не верил, что жена его в самом деле нема. И вот однажды, взяв сына на руки, он сурово заговорил со своей женой, требуя от нее ответа. Она молчала. Так и эдак пробовал он вытянуть из нее хоть слово, но напрасно.

Лу пришел в великую ярость и закричал:

— В прежние времена жена советника Цзя так презирала его, что он не мог добиться от нее ни слова, ни улыбки. Но как-то раз увидела она, сколь ловко муж ее стреляет фазанов, улыбнулась и заговорила… Я же не так уродлив, как этот Цзя. И что он умел? Только стрелять фазанов,[219] а я владею литературным даром. Но ты все же не снисходишь до разговора со мной. Мужчине не нужен сын, рожденный матерью, что так презирает его отца!

Взяв ребенка за ножки, он поднял его высоко над камнем и бросил вниз. Ребенок ударился головкой о камень и убился, кровь забрызгала все вокруг. Мать любила ребенка всем сердцем. Позабыв о запрете, она, не помня себя, закричала отчаянным криком.

Не успел крик замереть в воздухе, как Цзы-чунь уж сидел на прежнем месте. Перед ним был даос. Шла пятая стража. Пламя вдруг огромным снопом вырвалось через крышу наружу и охватило дом со всех четырех сторон, грозя обратить его в пепел.

— О, как глубоко я ошибся в тебе! — со вздохом молвил даос.

Схватив Цзы-чуня за волосы, он сунул его в котел с водой. Мгновенье — и пламя погасло.

— Твое сердце, сын мой, — сказал даос, — отрешилось от гнева и радости, скорби и страха, ненависти и вожделений. Лишь одну любовь не смог ты побороть, Это было последнее испытанье. Не исторгни гибель ребенка крика из уст твоих, мой эликсир был бы готов, и ты бы стал бессмертным. Воистину труден путь к бессмертию. Правда, я могу вновь приготовить мой эликсир, но жизнь твоя слишком крепко привязана к этому бренному миру. Что пользы в пустых усилиях!

И он указал Цзы-чуню путь назад к людям. Цзы-чунь с усилием встал на ноги и заглянул в котел. Огонь погас. Внутри котла лежал железный стержень, толщиною в руку, длиною в несколько чи. Сбросив с себя верхнюю одежду, даос начал резать стержень ножом.

Цзы-чунь пошел прочь, горько упрекая себя за то, что не сумел сдержать клятвы и заплатить даосу долг благодарности.

Спустя немного времени Цзы-чунь еще раз поднялся на эту горную вершину, но все на ней было дико и пусто. Вздыхая от напрасных сожалений, возвратился он домой.

За что даруется бессмертие?

[220]

Ян Гун-чжэн, дочь крестьянина из волости Чаншоу, области Го, в восемнадцать лет выдали замуж за односельчанина Ван Цина. Муж ее был беден и сам обрабатывал землю, и с тех пор как Ян стала прислуживать с совком и метелкой,[221] она добросовестно выполняла все работы, какие достаются на долю жены крестьянина. Видя это, родственники мужа рассказывали всем об усердии и трудолюбии молодой. Была она тихая и спокойная, не любила попусту зубоскалить и тратить время на забавы. Выдастся свободное время, она дочиста подметет в доме, польет пол. Жила затворницей, сторонилась людей, и сколько ни зазывали ее соседки, она к ним не ходила. К двадцати четырем годам у нее было уже три сына и дочь.

И вот что случилось с ней в двенадцатый год эры «Юаньхэ».

Когда настала двенадцатая ночь пятой луны, сказала она мужу:

— Что-то мне не по себе, все меня томит, даже звуки речей. Хочется мне остаться одной, успокоиться. Поэтому прошу вас побыть пока в другой комнате вместе с нашими детьми.

Муж ее устал в поле, да и не думал он, что с ней может что-нибудь приключиться, и потому согласился без долгих расспросов. Ян чисто вымылась, надела новое платье, подмела в комнате пол, полила его, зажгла благовония и закрыла дверь. А потом спокойно села и стала ожидать.

Наступил рассвет. Муж, удивленный тем, что Ян, против своего обычаи, так заспалась, открыл дверь… Смотрит, а одежда жены лежит на постели, словно пустая скорлупка, сброшенная цикадой. Вся комната полна странного аромата. Бросился он искать жену, звать ее, но Ян бесследно исчезла. Муж встревожился, сообщил о том отцу с матерью, вместе принялись они горевать. Вскоре зашел сосед и стал рассказывать:

— Нынче ночью случилось небывалое чудо. Ровно в полночь явились откуда-то с запада небесные музыканты. Будто с облаков сошли они на ваш дом, долго играли на разных инструментах, затем один за одним вознеслись вверх. Слышно было во всей деревне, неужели у вас в семье никто не слышал?

А удивительный аромат продолжал разливаться вокруг. Ветер был напоен благоуханием за десятки ли от того дома. Деревенский писарь доложил о случившемся правителю уезда Ли Ханю. Правитель приказал писарю с крестьянами обыскать всю округу. Искали, искали, но не нашли никаких следов пропавшей. Тогда велено было одежду Ян не трогать, комнату запереть, а ручки дверей обмотать колючими ветками.

Настала пятая стража восемнадцатой ночи… И вдруг сельчане вновь услышали звуки божественной музыки. Она как будто лилась с облаков. И все приближалась. С востока повеяло удивительным ароматом, на дом Вана снова опустились небесные музыканты. Долго играли они, затем исчезли. В семействе Ванов опять никто ничего не слыхал. Едва рассвело, все бросились к дверям комнаты Ян: колючки на месте, а в самой комнате словно звучит людская речь.

Поспешили доложить уездному управителю. Пожаловал сам Ли Хань в сопровождении буддийских и даосских священнослужителей, чиновников и писарей. Отперли они дверь и видят: лежит на постели какая-то женщина, ну вылитая жена Ван, но в глазах небесное сияние и лицо светится неземной красой.

Хань спрашивает ее:

— Куда исчезала ты, откуда пришла?

Она отвечает:

— Однажды вечером явился мне бессмертный, он прибыл верхом на коне и возвестил: «За тобой прибудут небесные аисты, прибери в доме и жди». Тогда-то и попросила я мужа перейти в другую комнату.

Настала третья стража. Появились небесные музыканты с разноцветными трезубцами и радужными знаменами. У одного была вишневая бирка посла. Фениксы и аисты стаями летали вокруг. Музыканты спустились с пятицветных облаков и вошли в дом. Державший вишневую бирку выступил вперед и возгласил: «Госпожа сподобилась стать бессмертной, и навстречу ей высланы послы Владыки Бессмертных. С ними она отправится на Западный пик».[222]

Тут двое мальчиков в одеждах из пестрого шелка поднесли мне нефритовый ларец. В ларце оказалось удивительное платье, было оно не из узорного шелка и не из прозрачного газа, а покроем своим напоминало одежды даосов.[223] Все в жемчугах и узорах, чистое и душистое, из тончайшей, неведомой людям ткани. Я даже не знаю названия для этой одежды.

Я надела ее. Музыканты трижды исполнили прекрасную мелодию. Потом служанка подвела ко мне белого аиста и сказала: «Садитесь на него и ничего не бойтесь».

Сначала мне было страшно, дух замирал при одной мысли, какие опасности грозят мне, но наконец я решилась и могу сказать, ничего нет легче и радостней такого путешествия. Едва мы тронулись в путь, как пятицветные облака появились на небе и понесли нас, разноцветные трезубцы и радужные знамена вереницей плыли впереди. Так прибыли мы к Заоблачной Беседке.

На этой вершине есть плоский, как блюдо, камень. Четыре женщины сидели на нем. Одна была некая Ма из Сунчжоу, другая — Сюн из Ючжоу, третья — Го из Цзинчжоу, последняя — Ся из Цинчжоу. Все они, подобно мне, стали в ту ночь бессмертными и повстречались там, в горной вышине.

Возле них стоял один святой низшего ранга. Он торжественно возгласил:

— Вы покинули мир пустоты и иллюзий и вошли в сонм бессмертных. Теперь надлежит вам выбрать себе имена, но помните, в каждое из них должно войти слово «Истина».

Ма стала называться «В Истине Пребывающая», Сюй — «В Истину Погруженная», Го — «В Истине Совершенствующаяся», а Ся — «Истину Предержащая».

Тем временем пятицветные облака неровной грядой легли на горы, скрыв от взора вершины и заполнив ущелья. Музыканты выстроились рядами и заняли места впереди. Женщины, поздравляя друг друга, сказали:

— Родившись в порочном мире, мы были простыми смертными. И вдруг в одно утро мы простились с миром праха и пыли. Пусть каждая из нас в эту ночь нашей радостной встречи сложит стихи, чтобы выразить в них свои чувства.

Стихи Ма — «В Истине Пребывающей» — гласили:

Сколько тысяч лет

Отдала я мирской суете!

Лишь теперь наконец

Просветлела моя душа.

Решено! Отыщу

Я к заоблачным высям путь.

С одиноких вершин

В дольний мир никогда не сойду.

Сюй — «В Истину Погруженная» — сложила такие стихи:

Прах нечистый земной

Отряхнула я навсегда,

И спокойно, легко

Воспарила я к небесам.

Застилает мой взор

Пелена густых облаков.

На спине журавля

Я высоко над миром лечу.

Го — «В Истине Совершенствующаяся» — произнесла стихи:

Словно камешков горсть,

Кручи Западных гор подо мной.

Словно чарка с вином,

Там Восточного моря даль.

В горних высях меня

Разноцветный феникс несет.

С песней сквозь облака

Я лечу на остров Пэнлай.

Стихи Си, той, что именовалась отныне «Истину Предержащая», гласили:

Я нашла подруг

На туманных вершинах гор.

Здесь мы так далеки

От мирских ничтожных забот!

Наших светлых дум

Память прошлого не омрачит,

Наших бренных тел

Навсегда мы сбросили гнет.

Подумав немного, я тоже сложила стихи:

Люди весь свой век

Суетятся, а для чего?

Жизнь их словно цветок:

Он увянет к вечерней заре.

Кто бы мог сказать,

Что сегодня с небесных высот

Буду вниз я глядеть

На игру многоцветных туч?

Чудные звуки колоколов и барабанов, казалось, могли растрогать даже скалы. Вдруг тот, что держал в руках знак посла, сказал нам: «Теперь направимся на Пэнлай, чтоб предстать перед Великим Бессмертным». Мы, пять «Истинносущих», спросили: «Кто он, этот Великий Бессмертный?», и услышали: «Досточтимый Мао».[224] Музыканты сели на фениксов и аистов и вновь вереницей устремились вперед, а мы — за ними. Путь лежал на восток. Не прошло и мгновения, как прибыли мы на остров Пэнлай. Дворцы там из золота и серебра. Цветы, деревья, башни и торжественные залы — все иное, чем в мире смертных, — неописуемой, несказанной красоты.

Великий Бессмертный находился в нефритовом зале золотого дворца. Вокруг с грозным видом стояли охрана и слуги. Увидев нас, пятерых новоприбывших, он приветливо спросил: «Что же вы так задержались в пути?» Мы выпили вина из нефритовых чаш. Он подарил нам одежды, расшитые золотыми узорами в виде фениксов, венцы с цветами из нефрита и назначил нам жить на Подворье Цветов.

Когда мои спутницы удалились, я выступила вперед и сказала:

— Отец мужа моего Ван Цина уже в преклонных годах, а заботиться о нем и кормить его некому. Прошу позволения вернуться на землю, чтоб служить старику в его немощи. Покинет он мир людей, я покорюсь судьбе. Право, не на радость мне будет блаженство, я никогда не смогу позабыть о грустной участи старика. Если я останусь здесь, то лишь опечалю Великого Бессмертного.

Бессмертный ответил мне:

— Гун-чжэн! Лишь раз в тысячу лет одному из жителей твоей деревни достается редкое счастье стать бессмертным. Настал твой черед, не отказывайся от блаженства…

Но я стояла на своем. Тогда он призвал четырех моих новых подруг «Истинносущих», и они проводили меня до дому. Так вернулась я на землю.

Хань спросил ее, как совершенствовалась она, пока не достигла таких высот, что удостоилась бессмертия.[225]

Ян молвила в ответ:

— Что может знать об этих тайнах простая деревенская женщина? Отрешенность и спокойствие духа у меня от природы. В свободное время я замкнусь в себе, внутренне сосредоточусь и сижу неподвижно. В это время никакие мирские думы не тревожат мой ум. Но так я создана, а не пришла к этому путем ученья.[226]

Еще он спросил, собирается ли она вновь покинуть людей.

Ян ответила:

— Я не владею искусством Дао, как могу я уйти из мира людей?[227] Когда за мной прибыли небесные облака и аисты, я улетела с ними. Но если б они сами не появились, я не смогла бы их вызвать.

Затем она простилась с мужем и надела желтую шляпу.[228]

Хань доложил обо всем им услышанном по начальству, и слух о том достиг самого ляньши.[229] Когда глава Государственного Ведомства посетил Шаньфу, он беседовал с этой женщиной и приказал отвести для нее покои во Дворце Цзыцзи.[230] Старика свекра велел он поместить в соседней комнате и строго запретил кому-либо подниматься к ним. Только приезжающий по делам ляньши и супруга его могли видеть их, но и то лишь с подножья ступеней. Доложили о случившемся императору. Император пожелал видеть Ян. Ее поселили во внутренних покоях дворца, с почтительной настойчивостью расспрашивали о Дао, но ответа не получили и отпустили с миром. Недавно Ян видели в землях Шань. Вот уже год, как она не принимает пищи, разве что съест иногда какой-нибудь плод или выпьет две-три чарки вина. Но лицо ее становится все нежней и моложе.

Необыкновенный карп

[231]

В начальный год эры «Цяньюань»[232] некто Сюэ Вэй занимал должность управителя канцелярии в уезде Цинчэн области Шу. Вместе с ним служили помощник его Цзоу Пан и два судебных пристава Лэй Цзи и Пэй Ляо. Осенью Вэй тяжело заболел и на седьмой день болезни так ослабел, что казалось, вот-вот расстанется с жизнью. Дыханья не было заметно, но в сердце оставалось еще немного жизненного тепла, и домашние Сюэ Вэя не решались похоронить его. Они по-прежнему не отходили от постели больного и ухаживали за ним.

Так прошло двадцать дней. Вдруг однажды Вэй глубоко вздохнул, сел на кровати и спросил:

— Скажите, сколько времени лежал я без памяти среди вас, людей?

Ему ответили:

— Ровным счетом двадцать дней.

— Мне известно, что мои сослуживцы сейчас хотят полакомиться рыбой. Скажите им, что я пришел в себя. У меня к ним необычное и очень важное дело. Я прошу их повременить с ужином. Пусть они придут меня выслушать.

Слуга отправился к сослуживцам Сюэ Вэя. И в самом деле, перед ними стояло блюдо с фаршированной рыбой и они только что собирались приступить к ужину. Когда слуга передал просьбу больного, все тут же встали из-за стола и поспешили к нему.

— Посылали ли вы, господа, — спросил Вэй, — слугу из нашего присутствия по имени Чжан Би с наказом принести свежую рыбу?

Все ответили:

— Да, это верно.

Тогда Вэй обратился к Чжан Би:

— Скажи, не припрятал ли рыбак Чжао Гань огромного карпа, собираясь всучить тебе мелкую рыбешку? А ты отыскал этого карпа в тростнике и отнял у рыбака. Разве не так? А когда ты входил в присутствие, писарь казначея сидел слева, а писарь по делам местных жителей справа от дверей, и они играли в шахматы. Припомни хорошенько! Ведь так это было? Цзоу и Лэй играли в карты, а пристав Пэй ел персики. И ты рассказал им о том, как рыбак спрятал крупную рыбину, и тогда Пэй приказал выпороть его. Ведь верно? А затем отдали карпа повару Ван Ши-ляну, и тот с легким сердцем убил его… Ведь правда?

Он спрашивал всех сослуживцев по очереди, так ли это было, и те в изумлении воскликнули:

— Да, все верно, но откуда вы знаете?

Вэй ответил:

— Да потому, что убитый карп — это и есть я.

Все были сбиты с толку и начали просить:

— Расскажите нам, как это случилось.

И тогда Вэй поведал им:

— Я был болен, как вы знаете, и очень страдал. Страшный жар усугублял мои мученья.

Вдруг почувствовал я удушье, да такое, что и думать позабыл о терзавшей меня боли. Горя в жару, я только и мечтал что о глотке прохладного воздуха. И вот я схватил посох и бросился вон из дому. Я не знал, что это сон, все было как наяву.

Когда я покинул пригород, сердце мое радостно забилось, словно выпорхнувшая из клетки птица. Я не узнавал себя. Понемногу я углубился в горы, но чем дальше я шел, тем сильней томила меня духота.

Я спустился вниз с холма. Нельзя было не залюбоваться красотой осеннего вида. Мне открылась река, спокойная и глубокая. Светлая гладь не подернута даже легкой рябью, словно смотришься в далекую пустоту погруженного в воду зеркала. Вдруг мне непреодолимо захотелось выкупаться. Тут же на берегу сбросил я с себя одежду и кинулся в реку.

В детстве я любил плавать, но с тех пор, как вырос, ни разу не выпадало на мою долю этой радости; и теперь я всецело предался желанию плыть как можно быстрее и дальше. Тут я и сказал себе: «Человек не так быстро плавает, как рыба, вот бы превратиться мне в рыбу, чтобы плавать, как они». Вдруг слышу, рядом говорит какая-то рыба. «Да у вас просто нет большого желания научиться, а ведь плавать легко, для этого не нужно быть рыбой. Ну да я вам помогу!» — пообещала она и скрылась куда-то.

Не прошло и минуты, как появился человек с головой рыбы, ростом в несколько чи. Прибыл он верхом на саламандре в сопровождении нескольких десятков рыб и передал мне слова своего властителя Хэ-бо:[233]

— У жизни на суше свои законы, и жизнь в воде тоже течет по своим законам. Если вам не нравится жить на суше, что ж, поищите приюта в волнах. У вас появилось желание плавать по своей воле в водных просторах, вы мечтаете оставить стеснительную службу и почувствовать себя свободным; ваша всегдашняя любовь к воде питала вашу мечту о водном царстве, чувство же пресыщения радостями земли толкало вас укрыться в мире вашей мечты. Ну что ж, вы можете стать рыбой. Только не сразу ваше тело покроется достаточно крепкой чешуею, поэтому пока вы станете красным карпом и будете жить в Восточном пруду. Но помните! Если вы, доверившись большим волнам, опрокинете лодку, то тем самым провинитесь перед подводным миром. Если же не разглядите крючка и проглотите наживку, накличете на себя беду: люди поймают вас на крючок. Никто не должен ронять свое достоинство и позорить свой род, старайтесь и вы избегать столь непохвальных поступков.

Выслушав его, я взглянул на себя: все мое тело покрылось блестящей чешуей. Я вдруг почувствовал, что мне дана полная свобода. Все мне было легко: плыть по волнам или в глубинах вод. Я мог плавать повсюду, по любым рекам и озерам, но жить мне было назначено в Восточном пруду. На закате каждого дня я должен был возвращаться туда.

Однажды я очень проголодался и нигде не мог сыскать себе корма. В вышине надо мной скользили лодки. Вдруг увидел я, как Чжао Гань забросил удочку, а на крючке — жирная и ароматная наживка. В душе я знал, что поступаю опрометчиво, но, сам не знаю как, подплыл к приманке и уже готов был разинуть рот. Тут я сказал себе: «Я ведь человек и лишь на время стал рыбой. Неужели я поддамся на приманку и проглочу этот крючок?» Я отказался от приманки и уплыл прочь, но голод мучил меня все сильнее, и я подумал: «Я ведь чиновник и только в шутку оборотился рыбой. Если даже я и проглочу крючок, рыбак Чжао Гань не убьет меня, напротив, благодаря ему я возвращусь в свое присутствие». И я проглотил крючок.

Чжао Гань потянул леску и вытащил меня. Едва я попал в руки этого рыбака, как принялся кричать и звать на помощь. Однако Гань, не слушая меня, пропустил мне под жабры бечевку и привязал в тростнике. Вскоре явился слуга Чжан Би и сказал:

— Господин Пэй послал меня купить рыбу, самую крупную, какую ты поймал.

Но Гань ответил:

— Сегодня плохой улов. Крупной рыбины поймать не удалось, зато мелких рыбешек — целая корзина.

Слуга рассердился:

— На что мне какие-то мальки? Крупных рыб ты, верно, припрятал.

Тут он стал шарить в тростнике и нашел меня.

— Я управитель канцелярии в твоем уезде и лишь на время для забавы превратился в рыбу, чтобы поплавать в реке. Как же осмелился ты не поклониться мне? — сказал я ему.

Но Чжан Би схватил меня и понес. Всю дорогу он не переставая бранился. Словно меня при этом и не было.

Когда он вошел во двор присутствия, я увидел, что писаря сидят и играют в шахматы. Я громко приветствовал их, но они ничего мне не ответили, только пошутили:

— Да, вот это рыба! Потянет, пожалуй, цзиня на три, а то и на четыре.

Когда слуга, что нес меня, поднялся по ступенькам, я увидел, что Цзоу и Лэй играют в карты, а Пэй ест персики. Все они обрадовались, увидав такого огромного карпа, и приказали отнести его на кухню. Слуга рассказал о том, как рыбак Гань спрятал карпа в тростнике и пытался всучить ему самых мелких рыбешек. Пэй разгневался и приказал наказать Ганя кнутом.

Я закричал не своим голосом:

— Я — ваш сослуживец, вы видите, что я гибну, и, вместо того чтобы помочь мне, посылаете меня на смерть. Где же ваше сострадание, а?

Я кричал и лил слезы, но вы, господа, остались глухи. Не слушая меня, распорядились приготовить рыбное блюдо. Повар Ван Ши-лян наточил нож и с размаху бросил меня на стол. Я завопил:

— Ван Ши-лян, неужели за то, что я часто заставлял тебя готовить рыбные блюда, ты теперь убьешь меня? Остановись и скажи твоим господам, что это я.

Но Ши-лян словно оглох. Он уложил меня головой на каменную доску и нанес удар ножом. Голова моя отлетела в сторону. Тут я пришел в себя и сразу же послал за вами.

Все были потрясены, сочувствие и жалость переполнили сердца… Подумать только! Рыбак Чжао Гань поймал карпа, слуга Чжан Би нес его, повар Ван Ши-лян убил его… Все они видели, как он разевал рот. Да и не только они, но и чиновники, беспечно игравшие в карты и шахматы. Но до них и звука не донеслось.

Ни один из слышавших этот удивительный рассказ, больше никогда в жизни не ел рыбы.

Добавлю еще. Сюэ Вэй понемногу оправился от своей болезни. Вскоре его перевели на службу в Хуаян. Там он и умер.

Ошибка князя

[234]

Еще в пору своей безвестности вэйский князь Ли Цзин часто охотился в горах Хошань.[235] На ночлег он останавливался в одной горной деревушке. Тамошние старики почитали его человеком необыкновенным и всегда угощали на славу. Так продолжалось долгие годы. Однажды князь заметил оленье стадо и стал его преследовать. Солнце начало клониться к закату. Давно пора бы ему прекратить погоню, но князь в горячке охоты не помнил себя. Неожиданно стемнело, настала ночь, и он потерял тропу. Он не знал, как вернуться, и в нерешительности побрел наудачу. Тревога его все росла, как вдруг вдали блеснул свет, и князь поспешил на него.

Долго шел он и наконец увидел красные ворота и высокие строения за неприступной, как скала, стеной. Все было тихо. Нескоро он достучался. Привратник спросил его, зачем он пожаловал. Князь объяснил, что заблудился и просит ночлега.

— Господа в отъезде, — нахмурился привратник, — в доме осталась одна старая госпожа. Вам нельзя здесь ночевать.

— А ты все-таки доложи, — настаивал князь.

Слуга ушел и вскоре вернулся:

— Госпожа сначала не хотела пускать вас, но потом рассудила, что на дворе темно, а гость заблудился в горах и нельзя отказать ему в приюте. — И он пригласил Ли Цзина войти в дом.

Служанка объявила:

— Госпожа сейчас пожалует.

Вышла хозяйка лет пятидесяти, в темной юбке и белой шелковой кофте. Она держалась благородно и с изяществом, как подобает женщине из знатного дома. Князь почтительно поклонился. Хозяйка ответила на поклон и сказала:

— Сыновей нет дома, я одна, и мне не следовало бы принимать вас. Но на дворе темно, вы заблудились, и если отказать вам, то куда же вы пойдете? Однако я должна предупредить вас. Возможно, ночью кто-нибудь прибудет и поднимет шум. Но вы не пугайтесь!

— О, право, стоит ли тревожиться из-за такой безделицы, — ответил князь.

Подали ужин. Кушанья были отменные, но почему-то особенно много было рыбы. После ужина хозяйка удалилась в свои покои. Две служанки принесли мягкие циновки и тюфяки, свежие и душистые стеганые одеяла. Постелив постель, они затворили двери и ушли. Ли Цзин остался один и крепко задумался. Кто может забрести ночью в это одинокое жилище, да еще поднять шум? Ему стало страшно. Он не решался лечь, все сидел и прислушивался.

Уже близилась полночь, когда раздался нетерпеливый стук в ворота. Князь услышал, как их отпирают. Кто-то громко возвестил:

— Я привез Небесный указ о дожде. Следует полить землю на целых семь ли вокруг этой горы. Пусть это будет не мелкий дождик, но и не губительный ливень. К пятой страже он должен утихнуть.

Привратник принял указ и пошел доложить. Послышался голос хозяйки:

— Сыновья мои все еще не вернулись. А тут прибыл указ о дожде. Ну как отговоришься? Если же мы промедлим, не избежать мне наказанья. Послать гонцов к сыновьям?.. Но нет, они все равно не успеют к сроку. Слугам такое дело не поручишь. Что прикажешь делать?

Тут вмешалась юная служанка:

— Я видела у нас в покоях гостя. Он, сдается мне, человек необычный. Не попросить ли его?

Хозяйка обрадовалась совету и сама постучалась в дверь покоя, где ночевал гость:

— Вы спите? Нельзя ли попросить вас выйти ко мне?

— К вашим услугам, — ответил князь.

Хозяйка поведала ему:

— Это не людское жилище, а дворец драконов. Старший мой сын отбыл за десятки тысяч ли в Восточное море на свадьбу, младший поехал также далеко, проводить сестру. А тут как раз прибыл Небесный указ о дожде. Гонцы не успеют известить сыновей вовремя. Как же быть? Кто заменит моих сыновей? Это ведь не так-то просто. Что, если бы я осмелилась обратиться к вам с просьбой: пролейте дождь на землю?

— Я простой смертный, а не дракон, парящий в облаках. Как могу я управлять дождем? Но если можно этому научиться, что ж, тогда я готов услужить вам.

— Следуйте моим указаниям, и все будет хорошо, — успокоила его хозяйка.

Тут же она распорядилась привести вороного скакуна с золотой гривой, затем приказала подать сосуд с дождем. Это была небольшая бутылка. Ее подвесили к передней луке седла.

— Садитесь на лошадь, — стала наставлять своего гостя хозяйка, — и, не отпуская поводьев, доверьтесь во всем скакуну. Когда оторвется он от земли и громко заржет, пролейте из бутылки одну каплю так, чтобы она скатилась по гриве коня. Но смотрите, лишь одну каплю, никак не больше…

Едва князь вскочил на коня, как тот сорвался с места и помчался как вихрь, и вот уже ноги его оторвались от земли… Не успел князь опомниться, как очутился над облаками. Ветер пронзительно свистел, как стрела, каждый шаг коня отдавался громом. И когда конь взвился еще выше, князь осторожно открыл бутылку и пролил одну каплю. И в тот же миг молния разорвала облака. В просвет между тучами увидел князь под собой деревушку, ту самую, в которой он много раз останавливался на отдых, увидел ее и подумал: «Столько раз в этом селении приглашали меня к столу, так радушно встречали меня ее жители, просто не знаю, как их отблагодарить. Этот год немилостив к ним, поля и посевы давно страдают от засухи, и теперь, когда дождь в моих руках, разве я пожалею его для них?» Он подумал, что одной капли слишком мало, чтобы напоить посевы, и вылил сразу двадцать капель.

Через мгновенье дождь кончился, князь пришпорил коня и возвратился назад. Хозяйка встретила его, рыдая и охая от боли:

— Как могли вы так ошибиться! Мы же уговорились: одну каплю. А вы самовольно пролили целых двадцать! Одна капля, пролитая на небе, покрывает землю водой на высоту в один чи. В деревне все крепко спали, когда вода затопила всю округу и поднялась на высоту в целых два чжана. Ну разве мог тут кто-либо спастись? Я понесла строгое наказание, мне отвесили восемьдесят ударов палкой. Поглядите на мою спину: она вся в кровавых ранах. Как же теперь покажусь я на глаза сыновьям?

Князь был пристыжен и не знал, что ответить.

— Вы простой смертный, — продолжала хозяйка, — и не можете знать всех превращений облаков и дождей. Право же, я не в обиде на вас. Но боюсь, как бы сюда не пожаловал сам Повелитель драконов, будет тогда от чего затрепетать в ужасе. Спешите же поскорей покинуть эти места. Вот только нечем мне отблагодарить вас за труды. В нашем скромном горном жилище не найдется ничего, кроме двух рабов, примите их от меня. Хотите, возьмите обоих, хотите — одного, как пожелаете.

И она приказала рабам выйти к гостю. Один появился с восточной террасы. Лицо его, спокойное и приветливое, выражало готовность к миру и согласию. Второй раб сошел с западной террасы, отвага и решимость переполняли его, он стоял, пылая гневом.

— Я охотник, а охота — это борьба и опасность. Коли я выберу того раба, который выглядит таким кротким и уступчивым, люди станут думать, будто я трус. Обоих принять я не решаюсь, это был бы слишком щедрый дар. Если госпожа не возражает, я возьму того, что гневен лицом.

Хозяйка улыбнулась:

— Как пожелаете, так и будет.

Откланявшись, князь расстался с хозяйкой, раб с западной террасы последовал за ним. Выйдя за ворота и сделав десяток шагов, князь обернулся: позади было пусто, дом исчез. Хотел было спросить раба, что случилось, но и его не стало. Князь сам отыскал дорогу и двинулся в обратный путь. На рассвете он пришел к тому месту, где раньше была деревня. Всюду, насколько видел глаз, расстилалось озеро, и лишь кое-где торчали над ним макушки высоких деревьев. Все исчезло, люди и дома.

Впоследствии, командуя войсками, Ли Цзин привел к повиновению многих смутьянов, и слава о том разнеслась по всей Поднебесной. Но он так и не стал министром. Уж не потому ли, что отказался он тогда от раба с лицом миротворца, что пришел с восточной террасы? Ведь говорят: к востоку от заставы родятся министры, а к западу от нее — полководцы. Уж не намек ли то на Восток и Запад? А еще говорят с тех пор: каков раб, таков и господин. Возьми Ли Цзин обоих рабов, быть бы ему и полководцем и министром.

Пэй Син

Нефритовый браслет

[236]

В годы правления «Гуандэ»[237] некий сюцай Сунь Цюэ, потерпевший неудачу на государственных экзаменах, прогуливался по городу Лояну. Любуясь озером вэйского правителя, он вдруг увидел на берегу большое здание, видимо возведенное совсем недавно. Прохожий объяснил ему, что дом этот принадлежит семье Юань.

Подойдя к воротам, Сунь Цюэ постучался — никто не ответил. У ворот была маленькая пристройка — приемная для гостей. Сунь Цюэ приподнял новый, блистающий чистотой занавес и вошел. Вдруг он услышал, как открылась дверь: в сад вышла девушка. Светлый лик ее, сиявший свежей красотой, любого мог повергнуть в изумление. Девушка была похожа на светлую жемчужину, впитавшую в себя лунные блики, на ветвь зеленеющей ивы, подернутую утренней дымкой. Стан ее был как ароматная орхидея, орошенная ночной росой, лицо — как чудесная яшма, отмытая от земли, в которой она зародилась.

Решив, что это дочь хозяина дома, Сунь Цюэ стал украдкой наблюдать за ней.

Погруженная в глубокую задумчивость, девушка сорвала цветок и остановилась. Так стояла она долго и вдруг произнесла вслух:

Направо я погляжу: —

Разгонит печаль златоцветник.

Налево я брошу взор:

Травы там иссыхают.

Только зеленым горам.

Лишь белому облаку в небе

Тихо поверю я

Тайные думы сердца.

В голосе ее слышалась грусть.

Сказав эти стихи, девушка пошла назад к дому и, проходя мимо приемной, неожиданно увидела Сунь Цюэ. В испуге и смущении она бросилась прочь и через мгновенье скрылась за дверями.

Вышла служанка и спросила:

— Кто вы и зачем пришли сюда на ночь глядя?

Суш, Цюэ сказал, что он приезжий и хотел бы снять здесь комнату.

— Мне так неловко, что я ворвался к вам, — добавил он. — Надеюсь, вы передадите барышне мои извинения.

Служанка сообщила об этом своей хозяйке. Молодая девушка сказала:

— Раз уж я предстала перед господином в таком затрапезном виде, простоволосой и без всяких украшений, к чему теперь прятаться! Попроси его подождать в зале, я немного приоденусь и выйду.

Когда Сунь Цюэ, очарованный красотой девушки, узнал, что она хочет повидать его, радости его не было границ.

— Кто эта барышня? — спросил он служанку.

— Это дочь уездного начальника Юаня. В раннем детстве она осиротела и осталась одна на свете. С ней здесь только мы — слуги. Думает она выйти замуж, да все нет подходящего жениха.

Через несколько минут вошла девушка. Принарядившись, она стала еще прелестнее, чем раньше. Приказав служанке подать чай и сладкие блюда, она ласково сказала гостю:

— Если вам, господин, негде жить, можете перевезти свои вещи сюда и поселиться у нас, — и добавила, указывая на служанку: — А если вам что-нибудь понадобится, скажите ей, — все будет сделано.

Сунь Цюэ был вне себя от счастья. Жены у него не было, а девушка так пленила его своей красотой, что он тут же прислал к ней сваху. Девушка с радостью согласилась, и вскоре они стали мужем и женой.

Дом Юань был очень богатый: золото, деньги, дорогие ткани — всего и не счесть. Сунь Цюэ жил прежде в бедности, а тут вдруг у него появились роскошные экипажи, превосходные скакуны, прекрасные одежды и редкая утварь. Это очень удивило его родных и друзей. Они стали приходить к нему с расспросами, но он никому не рассказал о том, что с ним случилось.

Сунь Цюэ был человеком гордым; он решил больше не сдавать экзаменов, не искать славы и почестей, а жить в свое удовольствие. Он пил, веселился — и прожил так три или четыре года, не выезжая из Лояна.

Как-то раз повстречал он своего двоюродного брата Чжан Сянь-юня — чиновника в отставке. Сунь Цюэ сказал ему:

— Мы так давно не виделись, и мне хочется поговорить с тобой. Приходи ко мне, проведем с тобой время до утра в дружеской беседе.

Чжан Сянь-юнь согласился и пришел в условленное время. Ночью, когда они уже собирались ложиться спать, Чжан Сянь-юнь взял Сунь Цюэ за руку и шепотом сказал:

— Я был учеником знаменитого даосского наставника и кое-чему от него научился. Судя по твоим словам, поведению, даже по лицу твоему, тебя обольстил бес-оборотень. Прошу, расскажи мне все, что с тобой произошло, ничего не скрывая, даже самого малого; иначе ждет тебя большая беда!

— Ничего со мной не случилось, — успокаивал его Сунь Цюэ.

— Видишь ли, — продолжал Чжан Сянь-юнь, — в людях преобладает сила света «Ян», а в бесах — темное начало — «Инь». Если «духовное начало» человека одерживает верх над его «животной душой», то человек этот живет вечно; если же побеждает «животная душа», то человек умирает. У бесов нет тела — они целиком состоят из темного начала, а у бессмертных нет тени — они целиком состоят из светлого начала. Свет или тьма победили, «духовное» или «животное» начало выиграло сражение, — написано на лице человека. Глядя на тебя, я вижу, что силы тьмы победили силу света, бесовские чары овладели твоим сердцем. Жизненный дух уже на исходе, разум и чувства твои угасают, в лице нет ни кровинки, животворные соки истощены, корень бытия подточен. Кости твои скоро иссохнут. Ясно, что ты стал жертвой бесовского наваждения. Почему ты таишься от меня и не хочешь рассказать всей правды?

Сунь Цюэ был сильно испуган. Он рассказал Чжан Сянь-юню о своей жене Юань, и брат вскочил в волнении:

— В ней-то все дело! Иначе и быть не может!

— Но что в ней такого необычного, не понимаю! — задумался Сунь Цюэ.

— А разве тебя не изумляет, что из всего рода Юань осталась в живых только она одна? — сказал Чжан Сянь-юнь. — И удивительный ум ее, и необыкновенные таланты — разве все это присуще обычной женщине?

— Весь свой век я бедствовал, — вздохнул Сунь Цюэ, — жил в нищете и нужде. Только после женитьбы встал на ноги. Можно ли забыть все то, что она для меня сделала! Как же мне быть?

Чжан Сянь-юнь рассердился:

— Тут с людьми не знаешь, как себя вести, а ты беспокоишься о всякой нечисти! В «Цзочжуани»[238] сказано: «Люди сами приманивают к себе или прогоняют от себя нечистую силу». Если в человеке нет червоточины, то нечисти ни за что с ним не совладать. И потом, суди сам, что важнее — чувство благодарности или твое здоровье? Ныне ты в опасности, так чего же думать о долге совести, и по отношению к кому? К нечистой силе? Даже малый ребенок это поймет, а ты ведь как-никак взрослый человек. Вот что, слушай! У меня есть волшебный меч, которым можно сразить нечистого духа. При одном взгляде на него всякая нечисть обращается в бегство, и я не раз прибегал к его помощи. Завтра утром я дам тебе этот меч. Ты пойдешь с ним в покои твоей жены. Вот увидишь, насмерть перепугается. Так же было когда-то со служанкой Ин-у, когда она взглянула в волшебное зеркало Ван Ду.[239] Иначе тебе не победить бесовского наваждения.

На другой день Чжан Сянь-юнь вручил драгоценный меч Сунь Цюэ и, прощаясь, крепко сжал его руку.

— Выжди подходящий момент! — сказал он.

Сунь Цюэ взял меч и спрятался в спальне жены, но на сердце у него было очень неспокойно.

Внезапно Юань проснулась. В гневе обрушилась она на Сунь Цюэ с упреками:

— Я спасла тебя от нищеты, жизнь твоя течет в спокойствии и довольстве. А ты забыл о благодарности и задумал недоброе! Даже псы погнушаются такою падалью, как ты. Да разве тебе место среди людей?

Сунь Цюэ был пристыжен и напуган. Понурив голову, он сказал:

— Меня подучил мой двоюродный брат. Разве сам я посмел бы? Плакать мне кровавыми слезами, если я когда-либо задумаю что-то против тебя. — И он, рыдая, бросился перед женой на колени.

Выхватив меч, Юань изломала его на куски с такой легкостью, словно это был стебель лотоса.

Сунь Цюэ перепугался и хотел было бежать, но Юань засмеялась.

— Вместо того чтобы научить тебя тому, как должен вести себя благородный человек, этот подлец Чжан Сянь-юнь решил сделать из тебя негодяя. Когда он придет сюда, надо будет хорошенько проучить его. Я знаю твое сердце, ты ведь не такой, как он, ты не мог меня убить. Мы с тобой прожили несколько счастливых лет, как же ты во мне усомнился?

Сунь Цюэ понемногу успокоился.

Через несколько дней он вновь повстречал Чжан Сянь-юня.

— Заставил же ты меня дергать тигра за усы, я чуть на тот свет не отправился! — сказал он двоюродному брату.

Тот спросил о волшебном мече, и Сунь Цюэ рассказал ему, как Юань в куски изломала меч. Чжан Сянь-юнь задрожал от страха и воскликнул:

— Разве я мог это предвидеть?

С тех пор он больше не бывал в доме Сунь Цюэ, такая боязнь его одолела.

Прошло более десяти лет, и Юань родила двух сыновей. Она очень строго управляла домом, не допуская никаких отклонений от заведенных ею порядков.

Как-то раз Сунь Цюэ навестил своего старого друга, с которым он близко познакомился в Чанъани, министра Пана, и тот рекомендовал его наньканскому сановнику Чжан Вань-цяну на должность местного судьи. Вместе со всей семьей Сунь Цюэ отправился к месту службы.

Когда они проезжали мимо высоких гор, покрытых сосновыми лесами, Юань так печально смотрела вдаль, словно что-то тяжестью легло ей на сердце. Когда прибыли в Дуаньчжоу, Юань сказала:

— В нескольких часах езды отсюда на берегу реки стоит монастырь Сяшань. В нем живет буддийский монах Хой Ю, который прежде служил нашей семье. Мы с ним не виделись уже много лет. Годами он стар, давно порвал с тщетой суетного мира и может скоро покинуть свою бренную оболочку. Если мы навестим этого святого человека и устроим пир в его честь, то это доброе дело принесет тебе счастье в твоих служебных начинаниях.

— Хорошо, — согласился Сунь Цюэ.

Тогда Юань приготовила для монаха много разных плодов и овощей.

Когда они подъехали к монастырю, Юань вдруг стала очень весела. Она принарядилась, сделала нарядную прическу, нарумянилась и, взяв с собой обоих сыновей, направилась в монастырь. Казалось, эти места ей были хорошо знакомы. Сунь Цюэ не знал, что и подумать.

Увидев старого монаха, Юань вручила ему нефритовый браслет.

— Эта вещь когда-то принадлежала вам, — сказала она.

Монах взглянул на нее с удивлением.

По приказу Юань было подано угощение. Когда все поели вдоволь, с растущих поблизости сосен спрыгнули десятки обезьян и набросились на остатки пищи. Через мгновение с криком и хохотом, цепляясь за ветви лиан, они снова взобрались на деревья.

Юань вдруг опечалилась. Приказав подать кисть, она написала на стене храма следующие стихи:

Милость ко мне явил монах.

Душа моя просветлела.

Нескончаемых превращений круг

Хочу наконец покинуть.

Хочу вослед за друзьями бежать

Туда, где высятся горы.

Там в полный голос я засмеюсь

Среди густого тумана.

Кончив писать, она бросила кисть на землю и, схватив детей в объятия, громко зарыдала.

— Желаю тебе счастья, мы расстаемся навсегда, — сказала она Сунь Цюэ.

И вот она сорвала с себя одежды, превратилась в обезьяну и, прыгая с дерева на дерево, помчалась вдогонку за обезьяньей стаей. Прежде чем исчезнуть в чаще, она в последний раз оглянулась. Сунь Цюэ застыл от изумления. Долго стоял он как громом пораженный, прижимая к себе детей.

Наконец он пришел в себя и начал расспрашивать старого монаха, и вот что поведал ему монах:

— Эту обезьяну я кормил, когда был бедным послушником. В годы «Кайюань» любимец императора Гао Ли-ши проезжал здесь, и обезьяна полюбилась ему за ум и находчивость. Гао Ли-ши купил ее у меня за свиток шелка. Говорят, вернувшись в Лоян, он подарил ее императору. Посланцы императора, проезжавшие через наши края, рассказывали, что мудростью и хитростью эта обезьяна превосходила многих людей. Жила она во дворце Шанъян. Затем случился мятеж Ань Лу-шаня. С тех пор никто не знал, куда она делись. Не думал я, что увижу ее сегодня. Этот нефритовый браслет мне подарил когда-то один малаец. В те времена я надевал браслет на шею обезьяне вместо ошейника и сейчас сразу же припомнил это.

Сунь Цюэ был охвачен глубокой печалью. Он еще немного побыл в монастыре, а затем вернулся с сыновьями домой. Так и не остался он служить в тех местах.

Куньлуньский раб

[240]

В годы «Дали» жил некий юноша по имени Цуй. Отец его, важный сановник, состоял в знакомстве со всеми именитыми и влиятельными людьми того времени. Сам же юноша был из тех, кто носит «меч, рубящий тысячу буйволов».[241]

Как-то отец отправил его с визитом к одному влиятельному вельможе. Надо сказать, юноша был прекрасен, словно священный нефрит, однако, имея от природы склонность к уединению, жизнь вел он тихую и скромную, изъяснялся всегда просто и вместе с тем не без изящества. Приказав служанке поднять занавес, вельможа пригласил юношу войти. Юноша, отвесив поклон, передал ему все, что наказал отец.

Вельможа был в добром расположении духа, юноша пришелся ему по душе, он усадил его и повел с ним дружескую беседу. Вдруг вошли три певицы, все красоты бесподобной, и поставили перед ними золотые вазы, полные персиков. Поданы были сладкие вина. Вельможа велел одной из девушек, одетой в красное платье, поднести юноше вазу с плодами и пригласил его отведать. Юноше еще не случалось бывать в компании веселых певиц. Он лишь в смущении краснел и не и силах был проглотить ни куска. Тогда вельможа приказал девушке в красном платье кормить юношу с ложки, и тому поневоле пришлось подчиниться. Остальные девушки снисходительно улыбались.

Вскоре юноша распрощался, собираясь уходить.

— Непременно загляните ко мне, как будете свободны, и уж без всяких церемоний, — сказал вельможа в велел наложнице в красном платье проводить юношу.

Выйдя во двор, юноша оглянулся: девушка сначала подняла вверх три пальца, затем три раза повернула кисть руки, растопырив все пальцы, и, наконец, указав на зеркальце на груди, шепнула:

— Запомните!

И больше ни слова.

Вернувшись домой, юноша рассказал отцу, как ласково принял его вельможа и как приглашал снова завтра. Он по-прежнему уединялся в своем кабинете, но с этого дня рассудок его словно помутился. Все на свете ему опостылело, ко всему равнодушный, он стал еще молчаливей, изменился с лица, как будто находился во власти непонятного недуга. Целыми днями он все о чем-то думал, позабыв об отдыхе и еде. Только повторял нараспев стихи:

Красавицу я увидал невзначай

На вершине волшебной горы.

Драгоценные серьги сверкали в ушах.

Словно звезды, горели глаза.

В отдаленных покоях красная дверь

Заслонила полкруга луны.

Озаренный сияньем лунных лучей,

Как печален прекрасный лик!

Окружающие не могли понять, что вдруг случилось с юношей. Был в семье раб по имени Мо Лэ, родом из куньлуньцев. Заметил он, как грустит юноша, и спросил его:

— Отчего вы закручинились, господин, какая забота вас печалит? Отчего не откроетесь своему старому рабу?

— Что знают об этом такие, как ты? Разве ты поймешь? Зачем же спрашивать? — с досадой ответил юноша.

— Вы, господин, только скажите хоть слово, а я уж найду способ помочь вам. Ничто от меня не укроется, ни вблизи, ни вдали, все для вас добуду! — обещал Мо Лэ.

Придя в изумление от столь необычных слов, юноша поведал старому рабу о своем желании свидеться с красавицей.

— Да это ж пустяк, — усмехнулся Мо Лэ. — Отчего вы раньше мне не сказали, зачем мучились понапрасну?

Тут юноша рассказал ему о таинственных знаках, которые подавала ему красавица.

— Понять их нетрудно, — ответил раб. — Она вам показала три пальца. Это значит, что из десяти дворов, отведенных певицам и наложницам вельможи, ее по счету третий. Повернув три раза руку, она показала вам на пальцах число дней: пятнадцать. А указав на зеркальце на груди, разве не сказала она вам ясней ясного: «Пусть господин придет в пятнадцатую ночь, когда луна кругла, как зеркало?»

Не помня себя от радости, юноша спросил:

— А что ты придумаешь в помощь мне? Чем рассеешь мою печаль?

Мо Лэ улыбнулся:

— Завтра как раз пятнадцатое число. Дайте мне два куска темного шелка, я сошью для вас, господин, и для себя темные, плотно облегающие платья. Но этого мало. В доме вельможи живет свирепый пес. Он стережет ворота в покои певиц и наложниц и не пропустит незнакомого ему человека. Чтобы проникнуть туда, нужно убить этого пса. Он чуток, как блуждающий дух, и свиреп, как тигр. Это пес цаочжоуской породы, выведенной Мэн Хаем. Никому в мире, кроме вашего старого раба, не убить его. Но я сумею с ним покончить.

Настала пятнадцатая ночь. Когда время близилось к третьей страже, старый раб захватил с собой отборного вина и мяса, взял тяжелую цепь и куда-то исчез. Вскоре он вернулся и объявил:

— Пес мертв, пойдемте, теперь нам больше ничто не мешает.

Шла третья стража, когда юноша и старый раб, одетые в темные платья, отправились в опасный путь. Преодолев десять стен, они проникли во внутренние дворики, где жили наложницы. Вот и третий дворик… Резные двери в дом были не заперты, внутри поблескивала золотая лампа, и слышно было, как томительно, словно ожидая кого-то, вздыхает молодая наложница.

Вот надела она изумрудные серьги. По ее прекрасному свеженарумяненному лицу скользнула тень раздумья, и оно подернулось грустью. Девушка принялась читать нараспев стихи:

В глубокой пещере иволга стонет:

Где юноша Юань-лан?

Среди цветов он тайно прокрался,

Жемчужные серьги снял.

Ветер облако гонит по синему небу.

Вестей от любимого нет.

На яшмовой флейте тихо играю,

Тоскую о встрече с ним.

И прислуга и охрана спали, повсюду царила тишина. Цуй, осторожно отодвинув занавес, вошел в комнату. Красавица не вдруг узнала юношу. Увидев, что это он, девушка спрыгнула со спального ложа и, схватив его за руки, молвила:

— Я верила, что вы сумеете разгадать мои знаки. Но я не знала, что вы волшебник! Иначе как бы вы проникли сюда?

Тут юноша рассказал ей о том, как Мо Лэ помог ему проникнуть к ней.

— Так где же он? — спросила красавица.

— Стоит за дверью, — ответил юноша.

Она пригласила раба войти и поднесла ему вина в золотой чаше. Потом сказала юноше:

— Когда-то семья моя была богата, жили мы на севере, возле самой границы. Мой господин занимал там должность главного военачальника. Он принудил меня стать его наложницей. У меня же недостало сил покончить с собой, и вот теперь я влачу свои дни в неволе. Лицо мое нарумянено и набелено, но на душе камнем лежит печаль. Я беру пищу палочками из нефрита, золотые курильницы изливают для меня ароматы, я одета в тончайший шелк, укрываюсь расшитыми покрывалами, засыпаю на ложе, изукрашенном изумрудом и жемчугом. Но зачем мне эти богатства, если руки мои словно в оковах, а ноги в путах? Ваш мудрый слуга владеет искусством магов. Что же мешает ему вырвать меня из тюрьмы? Я так сильно жажду свободы, что даже смерть не страшна мне. Прикажите слуге освободить меня, и я до конца моих дней буду служить вам. Но согласны ли вы? Я жду вашего решения.

Юноша в растерянности не знал, что ответить.

— Если воля молодой госпожи столь тверда и непреклонна, — сказал Мо Лэ, — то ничего нет проще.

Наложница просияла от радости. Мо Лэ попросил разрешения прежде перенести к юноше в дом ларцы и мешочки с ее украшеньями и нарядами. Трижды пришлось ему возвращаться. Наконец он сказал: «Поторопимся, скоро рассвет», — посадил к себе на спину юношу и красавицу, птицей перелетел через десять высоких стен и спрятал красавицу в покоях юноши. За все это время никто из стражей даже не шелохнулся.

Наступил рассвет. В доме вельможи проснулись и видят: сторожевой пес мертв, а молодая наложница исчезла.

Вельможа сильно встревожился и испугался. «Ворота дома всегда под охраной и крепко заперты. А между тем кто-то тихо пробрался внутрь, похитил наложницу и бесследно скрылся. Наверно, это было существо сверхъестественное», — рассудил он и приказал всем хранить тайну, дабы не навлечь новых бед.

Красавица жила в доме юноши два года. Но вот однажды она в легком экипаже отправилась в Цюйцзян развлечься и полюбоваться цветами. Тут ее заметил и признал один из людей вельможи и поспешил доложить ему об этом. Удивленный вельможа призвал на допрос юношу. Перепуганный Цуй ничего не посмел утаить. Рассказал он и о том, как Мо Лэ перенес их через стены.

— Вина этой женщины велика, — сказал вельможа, — но она у вас уже около двух лет, что уж теперь искать справедливости! Но нужно избавить край от столь опасного человека, как ваш раб.

И он приказал пятидесяти лучшим из своих воинов, вооруженным до зубов, окружить дом юноши и схватить Мо Лэ. Однако Мо Лэ, вооружившись мечом, в одно мгновенье, словно на крыльях, перелетел через высоченную стену и, подобно орлу, взмыл в небо. Стрелы сыпались градом, но ни одна не достигла цели. Не успели и глазом моргнуть, как он исчез. Ужас объял семейство Цуя. Перетрусил и вельможа. Каждую ночь в течение целого года его охранили слуги, вооруженные мечами и секирами.

Десять с лишним лет спустя один из людей Цуя увидел Мо Лэ на рынке в Лояне. Старый раб торговал лечебными снадобьями и, казалось, за все эти годы нисколько не изменился, выглядел все таким же.

Женщина с мечом

[242]

Инь-нян была дочерью полководца Не Фэна, того самого, что в середине годов «Чжэньюань» занимал должность военного наместника в Вэйбо. Когда девочке было лет десять, в дом Фэна забрела, прося подаяния, буддийская монахиня. Инь-нян приглянулась монахине, и та попросила:

— Отдайте мне вашу дочь в услуженье, я многому научу ее.

Фэн страшно разгневался.

— Хоть в кованый сундук ее упрячь, я все равно уведу твою дочь, — пригрозила монахиня.

В самом деле, с наступлением ночи Инь-нян исчезла. Фэн был сильно встревожен и напуган и приказал своим слугам все кругом обыскать и обшарить. Однако нигде не нашли никаких следов пропавшей. И отец и мать пролили немало слез, вспоминая свою дочку. Да только тем все и кончилось.

Прошло пять лет. Вдруг однажды монахиня привела Инь-нян домой.

— Ученье окончено, получай свою дочь обратно, — сказала она Фэну и вдруг исчезла.

В семье и обрадовались и опечалились. Стали расспрашивать дочку, чему же она обучилась.

— Поначалу я все читала сутры да твердила наизусть разные заклинания. Вот, пожалуй, и вся наука, — отвечала Инь-нян.

Фэн усомнился и приступил к ней с расспросами.

— Боюсь, мне не поверят, коли я скажу всю правду. Стоит ли? — спросила Инь-нян.

— Нет, нет, расскажи все, как было, — твердил отец.

— Сколько мы прошли в ту ночь, как монахиня увела меня, я не знаю. Наверно, десятки ли. Только к рассвету пришли мы к большой пещере. Вокруг было тихо, нигде не видно людского жилья, зато множество обезьян и черных мартышек резвилось в зарослях лиан среди сосен.

В пещере уже были две девочки лет десяти, умненькие, смышленые, миловидные. Они никогда не прикасались к пище. В мгновение ока умели взбираться на самую отвесную кручу, лазили по деревьям, как юркие мартышки, и не было случая, чтобы они сорвались. Монахиня дала мне какое-то снадобье в виде шарика и драгоценный меч, который велела всегда носить с собой. Был он длиной поболе двух чи, а лезвие — тоньше волоса. Еще монахиня приказала мне во всем подражать этим девочкам, а им велела научить меня лазать по скалам и по деревьям.

Постепенно тело мое стало легким, как ветерок. Через год я научилась легко и без промаха убивать обезьян, а потом стала нападать на тигров и леопардов. Отрубив им головы, я возвращалась обратно. Через три года я уже летала по воздуху и поражала мечом ястребов и сапсанов. При этом лезвие меча становилось маленьким, не больше пяти цуней. Птицы и не замечали, что меч вот-вот их настигнет.

На четвертый год монахиня оставила двух других девочек охранять пещеру и отправилась вместе со мной на рынок в какой-то незнакомый мне город. Там, указав на одного человека, она перечислила одно за другим все его прегрешенья и после сказала:

— Отруби ему голову, но так, чтоб никто ничего не заметил! Потом вырежь у него печень. Это легче, поверь мне, чем сбить птицу на лету.

Она дала мне изогнутый, как бараний рог, кинжал, шириною в три цуня, и я среди бела дня на базарной площади убила человека, и никто не заметил этого. Спрятав голову его в мешок, я вернулась к своей повелительнице, и она с помощью снадобий превратила отрубленную голову в озерцо воды.

На пятый год она вновь призвала меня:

— Неким важным сановником совершены тяжкие преступления. Многих обидел он без всякой на то причины. Ночью проберись к нему в спальню, отруби ему голову и принеси ее мне.

С кинжалом в руках я сквозь дверную щель проникла в дом и спряталась за стропилами. Дождавшись ночной темноты, я отрубила сановнику голову и возвратилась к себе.

— Что ты так замешкалась? — сердито спросила меня монахиня.

— Я увидела, как тот, кого я должна была убить, играет с сыном, прелестным мальчишкой, и у меня просто рука не поднималась.

— Впредь, если пошатнется в тебе решимость по такой причине, убей сначала того, кого любит приговоренный к смерти, а потом уж прикончи его самого, — сурово приказала монахиня.

Поклоном я поблагодарила ее.

— Я вскрою тебе голову и спрячу в ней этот кинжал, — сказала монахиня. — Он не причинит тебе никакого вреда. Ты всегда сможешь его достать, когда нужно. — Потом прибавила: — Ученье твое окончено, и ты можешь вернуться домой. Наверное, мы встретимся вновь лет через двенадцать, — пообещала она, провожая меня.

Услышав такие речи, Фэн обомлел от страха. Вскоре дочь его начала исчезать с наступлением ночи и возвращалась лишь на рассвете, но Фэн не решался ни о чем ее спрашивать. Не мудрено, что отцовская любовь его остыла.

Как-то раз в их дом постучал один юноша, шлифовальщик зеркал.

— Человек этот будет мне мужем, — решительно заявила Инь-нян своему отцу.

Отец не осмелился ей перечить и отдал ее замуж за шлифовальщика. Молодой супруг только и знал что шлифовку зеркал. Ничего другого он не умел. Но отец Инь-нян поселил молодых по соседству со своим домом и щедро снабдил их одеждой и пропитанием.

Через несколько лет отец умер. Новый наместник Вэйбо проведал об этой странной истории и пригласил супругов к себе на службу, соблазнив их щедрым жалованьем. Он не жалел для них ни денег, ни шелков.

Прошло еще сколько-то времени. Наступили года «Юаньхэ». Наместник Вэйбо, не поладив с Лю Чан-и, военным наместником областей Чэнь и Сюй, послал Инь-нян отрубить тому голову. Инь-нян вместе с мужем направилась в Сюй, город, где проживал наместник Лю. Но он обладал даром предвиденья и заранее узнал об их приезде. Он призвал одного из своих военачальников, и тот, как было ему приказано, отправился на другое утро к Северным городским воротам. Вскоре к воротам подъехали двое: мужчина верхом на черном осле и женщина на белом осле. Навстречу им с криком взметнулась сорока. Мужчина выстрелил в птицу из лука, но промахнулся. Тогда женщина выхватила у него лук и единым выстрелом сбила птицу на лету.

— Я рад видеть вас, — сказал военачальник, сложив в знак приветствия руки. — Вы прибыли издалека, и я польщен тем, что мне выпала честь приветствовать вас.

Услышав такие слова, Инь-нян и ее супруг сказали:

— Поистине Лю Чан-и — святой человек. Иначе как бы он мог узнать о нашем приезде? Мы хотим повидать досточтимого Лю.

Лю радушно принял их.

— А ведь мы посланы уничтожить вас, — с поклоном поведали ему Инь-нян и ее супруг.

— Я не виню вас, — спокойно ответил Лю. — Вы служите своему господину! Подослать убийц — не редкость в нашем мире. Только чем Вэйбо лучше Сюйчжоу? Я намерен просить вас остаться у меня на службе, да не уверен, что вы согласитесь.

Поблагодарив его, Инь-нян сказала:

— У вас нет надежных помощников, а мы решили уйти от прежнего своего господина. Останемся здесь и станем служить вам, как можем.

Лю спросил, сколько они хотят за свои услуги.

— Двести монет ежедневно, этого будет достаточно, — ответили они.

Лю охотно согласился.

Смотрят, а ослы, на которых приехали Инь-нян с мужем, внезапно исчезли. Лю отправил на поиски их слугу, но никто не знал, куда они подевались. Тогда Лю тайком заглянул в холщовый дорожный мешок, который привезли с собой молодые супруги, и увидел там двух бумажных ослов: белого и черного.

Прошло около месяца, как вдруг Инь-нян обратилась к своему новому господину:

— Наш прежний хозяин не знает, где мы. Необходимо его известить. Сегодня ночью я отрежу себе прядь волос, перевяжу ее красным шелком и положу у изголовья наместника Вэйбо в знак того, что мы к нему не вернемся.

Лю выслушал ее и отпустил. Инь-нян возвратилась в начале четвертой стражи.

— Посланье доставлено, — сообщила она. — Завтра ночью он непременно пришлет мою бывшую подругу Цзин Цзин-эр убить меня, а вам отрубить голову. Однако к этому времени я успею придумать тысячи способов, как погубить ее. Пусть это вас не тревожит.

Лю, человек великодушный и в высшей степени разумный, беспокойства не выказал. Во второй половине ночи при свете ярко горевших свечей он увидел вдруг, как два флажка, красный и белый, закружились над его ложем, словно нападая друг на друга. Это длилось довольно долго, и вдруг прямо у него на глазах грохнулся на пол лицом вниз какой-то человек, точно с неба свалился. Туловище и голова покатились в разные стороны. Вдруг появилась Инь-нян и воскликнула:

— Цзин Цзин-эр мертва!

Она выволокла мертвое тело во двор и там с помощью снадобья обратила его в воду, так что и волоска не осталось.

— Завтра ночью, — предупредила Инь-нян, — враг ваш непременно пошлет сюда девушку по имени Кун Кун-эр, наиболее хитрую и искусную из всех нас, учениц монахини. Никому из людей не постигнуть тайны ее колдовства. Духам и тем за ней не угнаться. Взмыть в небо, проникнуть в мир мертвых — для нее безделица. Она умеет стать невидимой и даже тень свою уничтожить. Где уж мне до нее! Только счастливый случай может спасти вас. Но надо все же что-то предпринять. Обложите себе шею юйтяньским нефритом, поверх накройтесь стеганым одеялом, я же обернусь комаром, проберусь к вам в рот, спрячусь в ваших внутренностях и оттуда буду следить за ней. Ничего иного я не в силах придумать.

Лю сделал так, как велела Инь-нян. К началу третьей стражи он незаметно для себя задремал. Вдруг что-то со страшным металлическим звоном ударило его по шее. Тут же изо рта его появилась Инь-нян.

— Больше бояться нечего, — сказала она Лю. — Эта женщина подобна прекрасному соколу. Если уж промахнется, то спешит прочь от своей жертвы, стыдясь промаха. Не успеет кончиться третья стража, как она будет за тысячи ли отсюда.

Они осмотрели нефрит и обнаружили в нем след от удара кинжалом глубиной в несколько фэней. С тех пор Лю стал с особым почтением относиться к Инь-нян.

В восьмом году «Юаньхэ» Лю предстояло отбыть ко двору для доклада. Инь-нян не пожелала сопровождать его.

— Отныне, — сказала она, — я отправляюсь на поиски мудрых отшельников. Вас же прошу не оставить своими заботами моего мужа.

Лю выполнил все, как обещал. Она скрылась куда-то, и он совсем потерял ее из виду. Когда Лю скончался, Инь-нян приехала на осле в столицу и горько рыдала у его гроба, затем вновь исчезла. В год «Кайчэн» сын его по имени Цзун был назначен правителем области Лянчжоу. Добравшись до земель Шу, он на постоялом дворе повстречал Инь-нян. Лицом она совсем не изменилась и, как прежде, путешествовала все на том же белом осле. Она очень обрадовалась их встрече.

— Вас, господин, ожидает большое несчастье, — поведала ему Инь-нян. — Вам не следует принимать эту должность.

Она достала шарик какого-то снадобья и заставила Цзуна его проглотить.

— Если хотите избегнуть беды, в будущем году непременно оставьте вашу должность и поспешите в Лоян. Мое средство будет хранить вас только один год, не дольше, помните это.

Цзун не очень поверил ее словам. Он предложил ей в подарок много шелков, пестрых и плотных, но Инь-нян ничего не взяла. Они выпили вдвоем вина и, попрощавшись, разъехались в разные стороны. Цзун не отказался от должности и через год скончался в Лянчжоу. С тех лор никто из людей больше не видел Инь-нян.

Хуанфу Мэй

Возмездие

[243]

В год «Гэнъинь» правления «Сяньтун»[244] случился в Лоши великий голод. Вздорожало зерно. Трупы простолюдинов валялись непогребенными в канавах и на межах полей. Ко времени выкормки шелкопряда листва на многих тутах была уже изглодана червем. Цзинь тутовых листьев вздорожал до одного хуаня.[245]

А у крестьянина Ван Гун-чжи из деревни к северу от постоялого двора «Ручей любви», что в уезде Синьань, листва на нескольких десятках тутов выросла на редкость густая и сочная.

Говорит как-то Гун-чжи жене:

— В такой недород, когда и самим-то есть нечего, что попусту надрываться, о шелкопрядах заботиться. Выкормим, а почем знать, в прибыли будем или убытке. Вот я и думаю: лучше продать тутовые листья по дорогой цене. Глядишь, выручим тысяч сто монет. Купим зерна на месяц, той порой и пшеница созреет. А не то и с голоду помереть не долго.

— И то верно, — согласилась жена.

Взял Гун-чжи заступ, вырыл яму, ссыпал личинки в кормушку, да и зарыл. На другой день, едва забрезжило, взвалил он на плечи корзины с листьями и зашагал в город. Там продал их, выручил три тысячи монет, купил кабанью ногу, лепешек и пошел домой. Дошел до ворот Хуайань. Видит стражник: мешок весь в крови. Сочится из него кровь на землю… Остановил он Гун-чжи и стал его строго допрашивать. Гун-чжи говорит:

— Продал я листья тута, купил лепешек и мяса, сложил все в мешок. Ничего другого в нем нет.

И просит стражника, чтобы он сам посмотрел. Развязал тот мешок, а в мешке рука человека, будто лишь сейчас отрублена. Сбежалась стража, Гун-чжи схватили и повели в караульню.

Начальник стражи велел доставить его в окружное управление Хэнани. Правителем округа был тогда Ван Гуй-чжи из Ланъе. Он повелел произвести дознание. На допросах установили, что Гун-чжи закопал личинки, продал листья, купил мяса и возвращался домой. Никого не убивал. Гун-чжи умолял проверить его слова. Правитель приказал чиновнику по судебным делам вместе с секретарем посетить деревню и осмотреть яму, куда были закопаны личинки шелкопряда.

Чиновники прибыли в деревню вместе с Гун-чжи и прежде всего собрали его ближайших соседей. Они подтвердили слова обвиняемого: да, они знают, что Гун-чжи закопал личинки, это верно, а иных провинностей за ним нет. Тогда в присутствии толпы крестьян и самого Гун-чжи разрыли яму. Нашли кормушку. В ней лежал труп человека, левая рука у него была отрублена. Достали руку из мешка, приложили к телу, в точности подходит. Вновь предстал Гун-чжи перед правителем округа, и тот сказал:

— Ван Гун-чжи никого не убивал. Он лишь зарыл личинки шелкопряда. В этом его вина. По законам его можно бы и помиловать, и все же он не заслуживает снисхождения. Ведь из всех червеобразных, населяющих землю, лишь один шелкопряд священен.[246] В нем сокрыто начало нити, дающей шелк. Вот почему уничтожить его личинки столь же преступно, как убить человека. Виновного следует сурово покарать, дабы пресечь и в будущем подобные злодеяния.[247]

И повелел бить Гун-чжи до смерти на базарной площади. Потом послали осмотреть яму, где лежал труп человека, и не нашли его: он превратился в кучку полусгнивших личинок шелкопряда.

Юань Цзяо

Служанка наместника

[248]

Хун Сянь была служанкой лучжоуского наместника Сюэ Суна.[249] Прекрасная музыкантша, воспитанная на конфуцианских классических книгах и династийных историях, она выполняла многие поручения Сюэ Суна, и он называл ее своей правой рукой.

Как-то раз во время пира, на который наместник пригласил военных сановников, Хун Сянь сказала ему:

— Барабан из овечьей кожи гудит так печально! Неспроста это. Верно, у барабанщика какая-то беда.

— Ты права, — ответил Сюэ Сун, тоже тонко понимавший музыку. Он призвал к себе барабанщика и спросил его, что с ним случилось.

— Моя жена умерла вчера ночью, — ответил тот, — но я не решался просить у вас отпуска.[250]

Сюэ Сун отпустил барабанщика домой.

Миновали годы «Чжидэ», а мир в стране все не наступал.[251] Сюэ Суна послали оборонять Фуян, пожаловав ему вновь учрежденное звание «Поборника долга». А потом был восстановлен порядок в Шаньдуне.[252] Убитых и раненых было очень много, и Сюэ Суну пришлось заново собирать войско.

В это время был получен императорский указ, предписывавший Сюэ Суну выдать замуж свою дочь за сына Тянь Чэн-сы — военного наместника области Вэйбо, а сына женить на дочери Линху Чжана — военного наместника Хуачжоу: ведь если этих наместников свяжут узы родства, население будет жить в мире.

Лето выдалось на редкость знойное, Тянь Чэн-сы мучился от жары и постоянно твердил:

— Вот если бы меня назначили вместо Сюэ Суна наместником в Шаньдун! Там гораздо прохладнее, это продлило бы мне жизнь на многие годы.

Решив напасть на Сюэ Суна, Тянь Чэн-сы отобрал три тысячи молодцов, один к другому. Он щедро платил им, тщательно готовил их к походу и часто устраивал ночные смотры передовому отряду в триста человек.

Выбрав с помощью гадателей благоприятный день, Тянь Чэн-сы выступил в поход на Лучжоу.

Узнав об этом, Сюэ Сун пришел в большое смятение. Дни и ночи сидел он, разговаривая сам с собой, но не мог придумать, что делать.

Как-то ночью, когда ворота дома были уже заперты, Сюэ Сун, опершись на палку, стоял на ступени крыльца. С ним была одна Хун Сянь.

— Вот уж целый месяц, как вы лишились сна и покоя. Что вас тревожит? Уж не то ли, что замыслили наши соседи? — спросила Хун Сянь.

— Оставь, тебе не понять моих тревог, — ответил Сюэ Сун.

— Хоть я и низшее существо, — возразила Хун Синь, — но догадываюсь, что вас заботит.

Тогда Сюэ Сун рассказал ей все, а потом добавил:

— Я наследовал должность от моих предков, император постоянно осыпал меня милостями, и если я потерплю поражение, то в один день втопчу в грязь честь нашего имени, не запятнанного в течение сотен лет.

— Помочь вам совсем нетрудно! — воскликнула Хун Сянь. — Стоит ли из-за этого волноваться! Прошу вас, разрешите мне побывать в Вэйбо и самой посмотреть, как обстоят дела у ваших соседей: я узнаю, в чем их сила и в чем слабость. Если я отправлюсь туда этой ночью, в начале первой стражи, то уже в конце третьей вернусь обратно. Велите только приготовить коня, напишите Тянь Чэн-сы письмо и ждите меня.

— Я и не знал, что ты способна на такие чудеса! — удивился Сюэ Сун. — Как же я был слеп! Ну, а если ты потерпишь неудачу и еще, чего доброго, навлечешь на нас беду, что тогда?

— Я еще никогда не погубила ни одного доверенного мне дела, — успокоила его Хун Сянь.

Удалившись в свою комнату, она переоделась. Сделала себе новую прическу, украсила ее драгоценными шпильками, на которых был изображен феникс, облачилась в короткое лиловое вышитое платье и легкие туфельки. На грудь повесила кинжал с изображением дракона, а на лбу начертала имя духа Тайи.[253] Поклонившись своему хозяину, Хун Сянь исчезла.

Сюэ Сун вернулся к себе в покои, запер двери и стал ждать. Обычно он пил вино очень умеренно, но в эту ночь осушил более десяти кубков и нимало не захмелел.

Внезапно Сюэ Сун вздрогнул: пробила третья стража. Зашелестели листья, словно от дуновения ветра. Сюэ Сун вышел посмотреть — это вернулась Хун Сянь.

— Все ли благополучно? — спросил обрадованный Сюэ Сун.

— Я бы не посмела обмануть ваше доверие, — ответила Хун Сянь.

— Но скажи, ты никого не ранила, не убила?

— До этого не дошло. Я только взяла золотую шкатулку из-под его изголовья в доказательство того, что была вчера вечером там… Вторая стража еще не кончилась, а я уже достигла Вэйбо. Миновала несколько ворот и очутилась возле спальни наместника. Охрана спала на посту, и храп сторожей звучал раскатами грома. По галереям прохаживались воины, перекликаясь друг с другом. Никем не замеченная, я вошла в спальню и откинула полог. На постели лежал Тянь Чэн-сы, разметавшись в хмельном сне. Голова его была повязана желтым платком. Под изголовьем, сделанным из носорожьего бивня, был спрятан меч; рядом стояла благоухающая золотая шкатулка. На ней начертан гороскоп наместника и имя духа Большого Ковша.[254] Курились благовония, драгоценным вещам счету не было. Наместник сладко спал, не чувствуя, что жизнь его в моих руках, и лишь иногда тяжело вздыхал, словно утомленный дневными трудами.

Вдруг догорающая свеча ярко вспыхнула, перед тем как погаснуть: в курильницах уже почти иссякли благовония. Служанок наместника сморил сон: одни храпели, склонив голову на ширму, другие крепко спали с опахалом в руках. У одной я поправила шпильку, у другой — серьгу, на третьей одернула платье, — никто даже не шевельнулся. Тогда я взяла золотую шкатулку и ушла.

Покинув город через Западные ворота, я отправилась в обратный путь. Мне надо было до конца третьей стражи преодолеть двести ли. Я миновала Тунтай и поспешила дальше вдоль восточного берега реки Чжан-шуй. Потянуло утренней свежестью, луна скрылась за деревьями. Я так торопилась, что забыла обо всем на свете. Об одном только помнила я — что должна отблагодарить вас за вашу доброту и милость ко мне, должна помочь вам, чем только могу. И вот всего за три часа я покрыла путь в семьсот ли. Миновала пять или шесть городов и проникла во вражеский стан. Надеюсь, что мне удалось развеять вашу тревогу. Только ради этого я и докучала вам таким длинным рассказом.

Сюэ Сун послал Тянь Чэн-сы письмо, в котором говорилось: «Вчера из Вэйбо прибыл один человек, сообщивший, что взял у вас из-под головы золотую шкатулку. Не решаясь оставить шкатулку у себя, возвращаю ее вам».

Посланец Сюэ Суна, скакавший на самом быстроногом коне, прибыл в Вэйбо только в полночь. Увидев золотую шкатулку, все пришли в смятение. Посланца немедленно пригласили войти. Тянь Чэн-сы сам вышел к нему и принял от него шкатулку. Он был смущен и испуган.

Задержав у себя посланца, Тянь Чэн-сы устроил в его честь пир и щедро наградил его, а на следующий день послал Сюэ Суну богатые подарки: двести лучших коней, тридцать тысяч свитков шелка и другие ценные вещи, а на словах велел передать следующее:

«Моя жизнь в ваших руках. Я понял свою ошибку и исправлю ее. Никогда больше я не решусь напасть на вас. Я выполню высочайшую волю и дам свое согласие на брак наших детей. Готов служить вам, и если вы прибудете к нам, то буду как слуга бежать впереди вашего коня. Войско мое создано для борьбы с разбойниками и ни для чего другого. Я немедля прикажу моим воинам сложить оружие, вернуться домой и заняться сельскими работами».

Прошло полтора-два месяца, и во всем том краю воцарились мир и спокойствие.

И вот тогда Хун Сянь сказала своему хозяину, что должна уйти от него.

— Ты родилась в моем доме, а теперь хочешь покинуть его? — удивился Сюэ Сун. — Ведь ты во всем моя верная опора, как же я могу отпустить тебя?

— Знайте же, — ответила Хун Сянь, — что в прежнем своем рождении я была мужчиной-лекарем. Лекарь этот бродил вдоль рек и озер, изучал трактат Шэньнуна[255] о целебных травах и излечивал людей от всякой хвори. Как-то раз в одной деревне заболела беременная женщина: у нее появилось множество кишечных червей. Лекарь дал ей вина, настоянного на цветах «юань». Женщина умерла, погибли и двое близнецов, которые должны были вскоре появиться на свет. Из-за оплошности лекаря расстались с жизнью три человека. Загробное судилище признало его виновным и в наказание превратило в женщину.

Тело мое унижено, но душа по-прежнему стремится ввысь. Я счастливо прожила девятнадцать лет в вашем доме; носила шелковые одежды, ела отборные яства, вы осыпали меня своими милостями. Ничего не омрачало благополучия страны. Когда же были нарушены законы неба и всем нам грозила беда, в моих силах было отвести ее. Поэтому я и отправилась в Вэйбо, чтобы отплатить вам за вашу доброту ко мне. И вот мир сохранен, жизнь многих людей спасена, мятежный наместник устрашен, и все это — дело моих рук. Для женщины это немалая заслуга! Надеюсь, что я искупила свою вину и в будущем рождении вновь приму свой прежний образ. Я удалюсь от мирской суеты, найду отраду в том, что существует вне мира сего; очищу свой дух и буду ждать нового перерождения.

— Я дам тебе тысячу золотых, чтобы ты могла спокойно жить в уединении среди гор, — сказал Сюэ Сун.

— Не надо. Я должна приготовиться к тому, что ждет меня в будущем мире! — возразила Хун Сянь.

Не смея ее удерживать, Сюэ Сун решил устроить прощальный пир в ее честь. В главном зале собралось множество гостей. Сюэ Сун восхвалял Хун Сянь и допросил присутствующего на пиру Лэн Чао-яна воспеть ее в стихах.

Стихи Лэн Чао-яна гласили:

Водяные орехи с песней печальною

Собирали на лодке мы.

В доме моем — шумное пиршество,

В сердце — разлука с тобой.

Ты улетишь на туманном облаке,

Словно фея реки Ло.

Высоко и безбрежно небо лазурное,

Бесконечно струится вода.

Сюэ Сун не мог победить охватившей его печали. Хун Сянь, плача, поклонилась ему. Притворившись, что захмелела, она удалилась; с тех пор ее никто не видел.

Хуанфу Ши

Столичный ученый

[256]

Как-то в столице несколько молодых людей собрались на пирушку, и зашел у них разговор о свойствах характера: одни люди решительны, смелы, другие — трусливы и слабы. Разные бывают характеры, но все сошлись на том, что настоящему мужу приличествует быть смелым, он не должен ничего страшиться.

Был на пирушке один ученый.

— Если уж говорить о храбрости, — хвастливо заявил он, — так мне ее не занимать.

Все стали смеяться:

— Сначала надо испытать вас, тогда поверим.

Тут кто-то сказал:

— В доме родственника завелась нечистая сила, вся семья в страхе бежала. Если вы проведете там ночь в одиночестве, устроим в вашу честь пир на весь мир.

Ученый воскликнул:

— Отлично! Завтра же непременно пойду.

На самом деле никакой нечисти в доме не водилось, просто он временно стоял пустым.

На следующий вечер друзья вместе со слугами отправились провожать ученого. Они передали ему вино, закуски, свечи и спросили:

— Может быть, вам нужно что-нибудь еще?

— Не беспокойтесь. Самое главное у меня есть — драгоценный меч, это надежная защита.

Провожавшие вышли из дома и заперли за собой ворота.

А ученый, по правде сказать, был трусом. Привязал он осла, смотрит, а все уже ушли. Надвигалась ночь. Он поднялся в спальню, но лечь не решился. Потушил свечи, сжал меч в руках и сидит, а сердце так и колотится от страха.

Пробили третью стражу. Взошла луна, лучи ее просочились в окно, в комнате стало светлее. Вдруг ученый видит: на полке темнеет что-то большое, непонятное… Словно чудовищная птица крылья распластала. Он испуганно вскочил, замахнулся мечом и ударил. Что-то с шорохом упало на пол; наступила тишина. Сердце его замерло, он сидел, боясь шелохнуться, крепко прижимая меч к груди.

Наступила четвертая стража. Вдруг послышались шаги: кто-то поднялся по ступеням, толкнул дверь. Она не поддалась. В отверстие в стене просунулась страшная, безобразная голова, кто-то шумно задышал. Ученый вскочил, ткнул мечом в стену, но не устоял на ногах. Меч выпал у него из рук…

Ужас охватил ученого: а вдруг чудовище проберется в комнату? Он заполз под кровать и затаился в углу, не смея шевельнуться. Но скоро усталость взяла свое, неприметно для себя он заснул и проспал до самого рассвета.

Утром пришли друзья, слуги отперли ворота. Подошли к спальне, видят: на полу алеют пятна свежей крови. Все обомлели от страха, стали громко звать ученого. Он проснулся, открыл дверь, а сам весь дрожит. Рассказал о своем сражении с чудовищем. Друзья были поражены.

Подошли к стене и видят: на полу валяется меч, а рядом — рваная соломенная шляпа. Шляпа была старая, побитая ветром, поля ее отвисли; ее-то ученый я принял в темноте за птицу. Вышли из комнаты, смотрят — в луже крови лежит раненый осел: ученый рассек ему губу и выбил зубы. Верно, осел сорвался с привязи и пошел бродить по дому. Увидел он отверстие в стене и сунул голову… Тут ученый и угостил его мечом.

Все хохотали до упаду. Потом разошлись по домам, а ученый от пережитого страха заболел. Только дней через десять пришел в себя.

Неизвестный автор

Белая обезьяна

[257]

В конце годов «Датун»,[258] когда правила династия Лян, полководец Линь Цинь, посланный умиротворить мятежный юг, выступил в поход, подошел к городу Гуйлину и наголову разбил непокорных Ли Ши-гу и Чэнь Чэ.[259]

Другой полководец, Оуян Хэ,[260] дошел до Чанлэ и, желая успокоить отдаленнейшие области государства, углубился в неприступные горы. С ним была его красавица жена, славившаяся необычайной белизной кожи.[261]

В войсках судачили: «Зачем понадобилось полководцу тащить за собой жену? Говорят, в этих горах таится чудовище. Оно похищает молодых женщин. И уж такую-то красавицу вряд ли упустит. За ней нужен глаз да глаз».

Оуян Хэ, смущенный и напуганный такой вестью, приказал солдатам всю ночь нести дозор вокруг его ставки, запрятал жену в тайные, накрепко запертые покои, да еще приставил к ней для охраны десяток верных рабынь.

В ту ночь стояла непроглядная темень, завывал северный ветер. Началась пятая стража. Все стихло, кругом ни звука! Всех людей, приставленных для охраны, сморил сон. Вдруг они очнулись, словно их кто-то разбудил. Глядят, а жена полководца исчезла. Двери по-прежнему заперты. Как же могла она выйти из дома? Сразу же за его порогом начинались неприступные горы. Темнота такая, что в двух шагах ничего не видно. С первыми лучами рассвета начали поиски, но никаких следов пропавшей не нашли.

Вне себя от гнева и горя, Оуян Хэ поклялся, что не оставит поисков, пока не найдет своей жены. Дал он клятву сгоряча, но уже не мог отступить. Приказав войску стать лагерем, он каждый день рассылал солдат во все стороны с приказом искать жену в холодных горных ущельях.

Прошло больше месяца.

И вдруг в доброй сотне ли от лагеря нашли шитую туфельку его жены на ветке в бамбуковых зарослях. Туфелька размокла от дождей, но ее еще можно было узнать. Находка эта опечалила Хэ, но в то же время придала ему решимости. Он отобрал тридцать самых сильных воинов и выступил во главе этого отряда на поиски. Ночевали среди голых скал, ели походную пищу под открытым небом.

Через десять с лишним дней увидели они, что на юге высится гора, примерно в двухстах ли от лагеря. Гора эта была покрыта роскошной растительностью.

Когда они добрались до ее подножья, путь им преградила глубокая и широкая река, кольцом охватившая гору. Переплыли ее на плотах. На вершине скалы, отвесной, словно стена, в густой зелени бамбука слышались голоса и смех.

Цепляясь за ветви лиан, воины взобрались на самую вершину. Кругом правильными рядами росли деревья, усыпанные прекрасными, никогда не виданными цветами. Под ногами стлались зеленые травы, густые и мягкие, как ковер. Прозрачный, тихий воздух гор напоен был ароматом.

На восточном склоне горы стояли каменные ворота. А за ними, в глубине двора, мелькало что-то яркое, пестрое… Это забавлялись играми и пением несколько десятков женщин в ярких шарфах и сверкающих платьях.

Увидев пришельцев, они окинули их удивленным взглядом, неторопливо приблизились к ним и молвили:

— Как вы попали сюда?

Хэ поведал им о своем горе. Переглянувшись, они сказали со вздохом:

— Жена ваша уж с месяц как здесь. Сегодня ей нездоровилось, и она прилегла на постель. Мы проводим вас к ней.

В женские покои вели прочные двери из крепкого дерева. За дверьми находился зал раза в три больше обычной комнаты. Вдоль стен стояли широкие ложа, накрытые парчовыми покрывалами. Жена полководца возлежала на каменном ложе, убранном циновками, перед ней стояли всевозможные редкие яства. Завидев своего мужа, она испуганно замахала рукой, приказывая ему удалиться.

Поневоле он ушел. Женщины рассказали ему:

— Многие из нас попали сюда лет на десять раньше вашей жены. Здесь живет необыкновенное существо. Убить человека ему ничего не стоит. С ним не сладить и сотне опытных воинов. На ваше счастье, хозяин наш еще не вернулся, но лучше вам поспешить с уходом. Вот если бы вы добыли две мерки доброго вина, десяток жирных собак да несколько десятков цзиней пеньковой веревки, то мы придумали бы способ убить его. Хозяин наш появляется здесь ровно в полдень. Мы ждем вас через десять дней, остерегайтесь прийти слишком рано.

И они заставили полководца Хэ уйти. Возвратившись в лагерь, он приказал достать ему прочных веревок, крепкого вина и нескольких жирных собак. Запасся он всем, чем нужно, и в условленный срок отправился на гору.

Женщины стали говорить ему:

— Чудовище это до страсти любит вино и пьет до тех пор, пока вконец не опьянеет. А когда в голове у него помутится, оно не прочь похвастаться своей необыкновенной силой. Велит привязать себя шелковыми веревками за руки и за ноги к тяжелому каменному ложу и единым рывком разрывает путы. На этот раз мы сплели веревки втрое толще обычных. Не порвать их чудовищу! Да еще хотим приплести к ним пеньковых, тут уж ему никак не вырваться. Знайте, что все его тело словно из железа выковано, но в нескольких цунях пониже пупа есть уязвимое место. Чудовище его бережно защищает. Туда-то и нужно нацелить удар боевого меча.

Указав на соседнюю скалу, они добавили:

— Вон там кладовые. Вам лучше спрятаться в одной из них и ждать его прихода. Мы поставим вино на лугу среди цветов, а в роще положим собачьи тушки. Ждите, пока мы не позовем вас.

Хэ послушался совета и спрятался в кладовой.

День клонился к закату, когда с соседней горы медленно, словно паря на крыльях, опустилось что-то похожее на ворох белого шелка, и тут же скрылось в пещере. Мгновенье, и оттуда в сопровождении женщин вышел мужчина огромного роста, с пышной бородой, в белых, волочащихся по земле одеждах. Увидев собачьи тушки, он недоуменно посмотрел на женщин и вдруг прыжком бросился к собакам, схватил первую попавшуюся, стал рвать на куски и пить ее кровь, пока не насытился. Женщины наперебой подносили ему нефритовые чаши с вином. Все смеялись и были необычайно веселы. Выпив несколько доу вина, мужчина удалился, поддерживаемый женщинами. Послышались игривые смешки и хихиканье.

Так прошло немало времени, но вот наконец женщины начали звать Хэ. Он вошел в дом с оружием наготове и увидел белую обезьяну: лапы ее были привязаны к изголовью ложа. Завидя человека, она вся напряглась, силясь порвать свои путы и освободиться, но не смогла. Глаза ее метали молнии. Хэ начал наносить удары мечом, но меч, звеня, отскакивал, словно от камня и железа, однако едва Хэ ударил пониже пупа, как меч вошел по самую рукоять и был выброшен струей хлынувшей крови. Громко застонав, обезьяна сказала:

— Не твое искусство, нет, само Небо убило меня. Но жена твоя ждет сына, не убивай его. Он будет жить при мудром императоре и возвеличит твой род.

Вымолвив эти слова, обезьяна испустила дух.

В кладовых чудовища Хэ нашел множество драгоценной утвари. На полках были расставлены сосуды, полные редких, изысканных яств. Были там редчайшие благовония и два меча, усыпанные драгоценными каменьями. Что´ все сокровища мира по сравнению с этим богатством!

В доме чудовища находилось много женщин неописуемой красоты. Те, что попали сюда лет десять назад, поведали со слезами:

— Несчастная была наша жизнь! Стоило только красоте одной из нас поблекнуть, как бедняжка исчезала неизвестно куда. А у чудовища были вот какие повадки. На рассвете оно совершало омовение. Днем, в жару или в холод, носило оно белое платье на подкладке, а поверх него плащ из грубого шелка, на голове — чалму. Тело его покрывала длинная белая шерсть. Чудовище это часто читало какие-то письмена, написанные на деревянных дощечках. Знаки напоминали почерк «чжань», но разобрать их было невозможно. Кончив читать, чудовище прятало дощечки под одну из каменных ступеней. Иногда ярким солнечным днем, взяв в руки два меча, исполняло оно какой-то танец. Движения его были подобны полету молний, а тело, словно луна, излучало сиянье. Ело чудовище нечасто. Любило каштаны, но самым лакомым его блюдом были собаки. Оно разрывало их на части и жадно пило собачью кровь. Когда время подходило к полудню, чудовище вдруг исчезало. За несколько часов покрывало оно тысячи ли и к вечеру неизменно возвращалось домой. Таковы были его привычки. Пожалуй, ничего другого добавить нельзя. По ночам чудовище не спало, а забавлялось с красавицами, успевая посетить их всех до одной.

Речи его отличались глубиной мысли, и, слушая их, можно было многому научиться, но по своему виду и поведению чудовище все же походило на обезьяну. В этом году, едва на деревьях появились первые листья, оно сделалось вдруг печальным и однажды сказало: «Божество этих гор возвело на меня напраслину, и теперь меня ждет наказание. Буду просить защиту у бессмертных духов, может быть, кара меня минует».

Долго чудовище проливало слезы, глядя на нас, потом сказало: «Это гора особая, никогда не ступал на нее человек. Даже дровосека и того не увидишь с ее вершины. У подножья бродят тигры, волки и другие дикие звери. Добраться сюда может только избранный Небом».

Набрав драгоценных каменьев, нефрита и жемчуга, полководец Хэ вместе с теми из женщин, что еще помнили свой дом, вернулся в лагерь. Ровно через год жена принесла ему сына. Строением тела он походил на своего истинного отца, белую обезьяну.[262] Позже полководец Хэ был казнен чэньским императором У-ди. В свое время дружил он с Цзян-цзуном. Тот любил мальчика за ум и смышленость и часто подолгу оставлял его у себя погостить. Поэтому мальчик не испытал особых лишений. Возмужав, он прославился среди современников как замечательный литератор и каллиграф.

А. Желоховцев

Танская новелла

«Рассказы эти помогут исцелить тело, познать великие учения, поведают о беседах и шутках давно прошедшего, расширят круг виденного и слышанного. Они подобны вечно ценному жемчугу, удивительным яствам, укрепляющим мышцы, великому и непременному порядку суши и вод!» — писал в XII веке Цзэн Цао, ученый собиратель древних новелл. Танские новеллы составили красу и гордость его антологии.

Нашему читателю благодаря прекрасным переводам хорошо знакома классическая европейская новелла. Ознакомление с китайской классической новеллой только начинается.

Сознанию средневекового человека было присуще двойственное представление об окружающем мире. В Европе христианская религия рядом с миром действительным создала вокруг человека свой мир — мир библейской истории, Евангелия, святых и угодников, наконец, загробный мир. В средневековом Китае господствовала конфуцианская идеология, и рядом с нею уживались религии даосизма и буддизма. Герои танских новелл — чиновники — проходят обычный путь служилого конфуцианца, но они рассуждают о бренности, суетности всего земного в духе даосской религии. Миросозерцание танских новелл столь же дуалистично, как и в средневековой Европе, хотя и выросло оно на иной национальной и религиозной почве.

В китайской литературе, в отличие от литератур Европы, религиозные мотивы выражены гораздо слабее. Европейские новеллисты обличали недостойных слуг божьих с особым негодованием, потому что зачастую были людьми верующими. Китайские литераторы населили свои новеллы сонмом духов, лисиц-оборотней и божеств, наполнили их чудесами и превращениями, однако сами относились к россказням о необычайном с рациональным скепсисом, присущим конфуцианству, и ценили прежде всего занимательность чудес. Таинственность, мистика незнакомы танской новелле. Мир духов и оборотней живет по законам людского мира. И здесь и там — одно и то же иерархическое общество.

Китай не знал религиозного фанатизма европейского средневековья, но, в отличие от Европы, он не изведал республиканских порядков; монархический принцип представлялся поэтому единственным. В танских новеллах отсутствует идея смены династий. Новеллисты оставались верны трону и находили утешение от невзгод в добровольном отречении от суетного мира, в идеях даосизма и буддизма.

Европейская новелла Возрождения замечательна рождением новых идей, новых героев, новых взглядов, новых нравственных норм, что не характерно для танской новеллы. Однако танская новелла явилась принципиально новым жанром, ей суждено было стать началом сюжетной прозы в Китае, началом литературы вымысла, беллетристики. Это был важный шаг в развитии китайской литературы.

Литература в Китае почиталась издревле. Судьбы ее в те времена отождествляли с судьбами самого государства. Литература должна была нести истину конфуцианского учения. Отношение к литературе было столь серьезным, что записывать вымысел казалось святотатством.

В Европе, как и в Китае, средневековая повествовательная литература строилась на факте; она чуралась чистого, неприкрытого вымысла. «Художник в самом полете творческой фантазии исходит из подлинного факта и сохраняет некоторые его случайные, внешние черты, дабы придать рассказу силу достоверного. В подобных случайных деталях еще нет позднейшего искусства типизации частного быта, они художественно мертвы»[263], — пишет о городской новелле средневековой Европы Л. Пинский.

Появление новеллы в Китае было подготовлено историческим развитием китайской литературы. К тому времени она прошла уже длительный путь и накопила опыт литературного повествования.

Первые рассказы, дошедшие от IV–VI веков, весьма кратки. Создавались они не ради художества. Сюжета в этих рассказах еще не было, в них царствовал факт, случай, предание или легенда, увековеченные записью. Записывать старались только необычайное. Путь произведения к записи был долог и труден, но труднее всего было определить, какое произведение достойно увековечения.

Художественному вымыслу нелегко было войти в литературу. Любой вымысел стыдился самого себя и прикрывался одеждами факта. В танских новеллах непременно приводились ссылки на имена и происхождение героев, часто указывалось очень точно место и время событий, или же автор называл подробно, когда, где и от кого он слышал рассказываемую историю. Иногда он объявлял самого себя свидетелем происшедшего, иначе явно рисковал добрым именем — его легко могли почесть просто вралем.

Кто же свыше десяти веков назад рассказывал истории, дошедшие до нас в виде танских новелл? Исторические записи, суждения библиографов и ученых здесь должны склониться перед свидетельством самих новелл.

«Историю эту я, Чэнь Сюань-ю, рассказал в своих „Записках о душе, покинувшей тело“. В молодости мне не раз доводилось слышать об этом происшествии. Одни удивлялись ему и верили, другие называли вздором. В конце эры „Дали“ я повстречал Чжан Чжун-сяня, правителя уезда Лайу, и стал его расспрашивать, как близкого родственника девушки. От него-то и узнал я все подробности этого удивительного дела и с его слов записал их» (Чэнь Сюань-ю, Душа, покинувшая тело).

Человечеству ничего не известно о правителе уезда Лайу, но он был объявлен близким родственником героини новеллы, и имя его сохранилось. Итак, прежде чем эта новелла возникла в записи, ее, по заверению автора, рассказывал друзьям некий уездный правитель.

Автор «Женщины-оборотня» Шэнь Цзи-цзи сообщает, что его новелла имела успех во время путешествия у попутчиков еще до своего литературного рождения; восхищенные слушатели просили записать рассказ.

Но не только в путевых разговорах рождались новеллы. Они были неотъемлемой частью развлечений образованного общества и зачастую сочинялись на пиршествах, во время застольных бесед. Достаточно было автору заявить, что его новелла появилась на пиру, как она считалась признанной.

Умение держать себя в обществе высоко ценилось в танском Китае. Светскому человеку необходимо было владеть искусством слагать стихи или рассказывать необычайные истории. Молодые люди, приезжавшие из провинции в столицу, чтобы поступить на государственную службу, искали покровительства вельмож, и, как замечает Чжао Янь-вэй (автор XII в.), умение рассказать такую историю или просто подать ее в написанном виде могло принести успех. Разумеется, новеллы не были чем-то официально признанным, как стихи или оды-фу, входившие в программу экзаменов на должностной ценз в танском Китае.

Записывали рассказы люди образованные, а если они к тому же занимали в обществе высокое положение, то у произведения было больше шансов сохраниться. Среди авторов танских новелл встречаются первые министры императорского двора — Ню Сэн-жу и Юань Чжэнь, чиновники, поэты, известные литераторы, писавшие и в иных жанрах.

Любопытно, что большинство новеллистов итальянского Возрождения предпочитало латыни новый литературный язык, созданный на основе тосканского диалекта. Танская же новелла написана древним литературным языком, отошедшим от устной речи.

За протекшие века тексты танских новелл подвергались правке составителей сводов, сборников и антологий. Иногда их дополняли вставками, чаще — сокращали. Большинство сохранившихся изданий, к сожалению, восходит лишь к XV–XVII векам, времени правления Минской династии. Филологическое исследование текстов многих новелл до сих пор еще не выполнено. Но там, где сравнение возможно, зачастую обнаруживаются серьезные расхождения в текстах.

Когда увлекательный застольный рассказ под авторской кистью начинал превращаться в литературную новеллу, вступали в действие традиции, выработанные литературой. Поэтому необходимо знать, чьим опытом могли воспользоваться танские новеллисты.

На высокую прозу танской эпохи оказала влияние борьба между движением за возрождение «древнего» стиля (гувэнь) и стилем «современным», как тогда называли вычурный стиль пяньвэнь, отличающийся строго определенным ритмом и параллелизмом.

В VII и VIII веках прозаическая литература была околдована великими мастерами стиля пяньвэнь предшествующей эпохи. Подражатели Юй Синю, Сюй Лину, Ли Цзи, Бао Чжао создали эпигонскую литературу, в которой ценилось не содержание, а повод, служивший к созданию произведения; сами произведения были начинены исторической эрудицией, дословными заимствованиями, символикой и сложными стилистическими фигурами. Чем ничтожней был повод, тем произведение считалось более ценным. Пейзажи, украшенные храмами, и дворцовые интерьеры с разубранными красавицами стали любимым мотивом для прозы. От частого повторения выспренность перерастала в банальность.

В «современном» стиле новеллисты танской эпохи почти не писали. Исключение составляет «Посещение обители святых» Чжан Вэнь-чэна, одна из наиболее ранних танских новелл (конец VII — начало VIII в.). Большинство новелл написано «древним» стилем, отличавшимся свободой изложения. Правда, новеллистическая проза несколько проще и облегченнее, чем произведения литературных корифеев. В ней нет сложных стилистических фигур, меньше сжатых, живописных, вошедших позднее в пословицу, оборотов. Фразы короче, четче, им часто не хватает плавности. Но близость новеллы к высокой прозе вряд ли можно отрицать.

Гувэнь и новелла — два великих достижения танской прозы. Их влияние, судя по всему, было взаимным. Произведения мастеров гувэнь отличаются в некоторых жанрах, особенно притчах, заметной новеллистичностью. Китайские ученые не раз классифицировали такие притчи наравне с собственно новеллой.

Крупнейшими авторами этого стиля были Хань Юй (768–824) и Лю Цзун-юань (773–819).

Хань Юй провозгласил «древний» стиль в литературе, признавая конфуцианский канон и сочинения «ста писателей», то есть всю литературную традицию вплоть до III века. Близкая по времени литература отвергалась, как пораженная в той или иной мере болезнью «современного» стиля. Призывая к возрождению «древнего» стиля, Хань Юй не имел в виду формальное, слепое подражание или повторение старых идей. Он стремился возродить дух гражданственных исканий в литературе, который присутствовал в древних книгах.

Однако Хань Юй не был поклонником простоты и доходчивости. Мерной ритмичности и параллелизму пяньвэня он противопоставлял прихотливую гибкость смысловых переходов. На вопрос своего ученика: «Должна ли быть литература легкой или трудной?» — Хань Юй отвечал: «Ни легкой и ни трудной, а единственно самой собой».

Лю Цзун-юань и некоторых жанрах новеллистичнее Хань Юя. Притчи Лю Цзун-юаня «Нечто об охотнике за змеями», «Садовник Го-Верблюд» и другие, — слогом близки к новелле.

Гувэнь оказывал на новеллистику благотворное влияние — «древний» стиль позволял писать кратко, сжато, понятно. Кроме того, у новеллистов была и собственная традиция. В Китае издавна существовали рассказы об исторических событиях и деятелях; великолепные исторические жизнеописания, выдерживающие сравнение с Плутархом; упоминавшиеся уже сборники коротеньких рассказов о чудесах, необычайных явлениях и событиях, удивительных людях и о сверхъестественном; сборники исторических анекдотов. Иными словами, все слагаемые для новеллы уже имелись.

Именно из них сложена самая ранняя, дошедшая до нас новелла «Древнее зеркало» Ван Ду, в которой автор повествует о чудесах, совершаемых волшебным зеркалом. Дух зеркала служит людям, избавляя их от нечистой силы, и не раз спасает владельца зеркала и его брата от опасностей. Брат владельца, взяв с собой зеркало на время путешествия, рассказывает по возвращении то, чему он был свидетелем. Его рассказ, непосредственно и бесхитростно введенный в новеллу, занимает в ней почти половину. Таким образом, в «Древнем зеркале» обнажена прямая связь танской новеллы с предшествующими рассказами о чудесах и одновременно — зависимость этого развлекательного жанра от бесед и разговоров на досуге.

Детали описания пришли в танскую новеллу из сборников коротких записей, играя теперь новую, более существенную роль, помогая формированию сюжетного художественного целого. Однако стержнем новеллы зачастую по-прежнему служило такое же необыкновенное событие, что и в ранних рассказах.

«Я так подробно рассказал обо всем, ничего не опуская, и про таинственные загадки, и про встречу мертвых с живой, — чтобы пример Сяо-э запечатлелся в сердцах людей», — писал Ли Гун-цзо («Таинственные загадки»). Но в его новелле, в отличие от коротких рассказов, необычайные события объединены жизнеописанием героини. Заканчивается новелла типичным конфуцианским восхвалением: «Сдержать свою клятву отомстить убийцам отца и мужа — вот пример непреклонной воли. Наняться слугой и вести себя так, что никто не распознал в тебе женщину, — вот пример целомудрия. Всегда и во всем быть непреклонно верной и чистой — так ведут себя только истинно добродетельные женщины. Пример Сяо-э достоин того, чтобы наставить тех, кто идет по ложному пути и нарушает порядок в Поднебесной; достоин и того, чтобы служить образцом супружеской преданности и дочерней почтительности».

Панегирик Сяо-э перечислял семейно-гражданственные добродетели, высоко чтимые конфуцианством. Историки Китая с давних пор вносили в число записей государственной важности жизнеописания добродетельных людей. Новелла о Се Сяо-э наглядно связана с исторической традицией.

Династийные истории Китая в танское время были непременным чтением образованных людей, подобно религиозному компендиуму «Четьи-Минеи» в старой Московской Руси. Исторические сочинения научили литераторов искусству составлять жизнеописания. Однако в новелле описания удостаивались люди, обойденные официальной историей, не совершившие деяний государственного значения.

По своему художественному единству танская новелла оказалась новым, не виданным до того в китайской литературе жанром, хотя предшествующие литературные завоевания продолжали жить. Наряду с целостными новеллами по-прежнему рождались короткие, сухие записи; обычно они мирно соседствовали в сборниках и антологиях. Судьбы героев новелл, как и ранних рассказов, необычны, в новеллах случаются чудеса, являются духи и сказочные персонажи, обладающие волшебной силой.

Возникновение новелл было вызвано изменением цели творчества. Если раньше важно было записать факт, что-либо чудесное и необычное, чтобы удержать его в памяти, то теперь новеллисты старались развлечь читателя, приковать его внимание, увлечь сюжетом.

Дальнейшее развитие получила тема любви. Любовные истории составили цвет жанра. Ближайшие потомки выделяли новеллы о любви как лучшее, что было создано в танской новеллистике. А любовная новелла, как известно, неотделима от морали и нравов своего времени. Ее трудно понять, не учитывая особенностей тогдашней жизни, и прежде всего сословных представлений танских новеллистов. За внешне незатейливыми сюжетами новелл подчас таится философское содержание. Тема любви проходит сквозь многие новеллы, для одних она — главный мотив сюжета, для других — второстепенный. Герой любовной новеллы принадлежит всегда к тому же благородному сословию, что и сам автор. Иначе обстоит дело с героиней — она может принадлежать и к иному социальному слою, хотя немало новелл рассказывает о любви к девушке из благородного сословия. Тема запретной любви вызвана к жизни тем, что брак и любовь принадлежали к разным сферам в танском обществе. Брак решался всецело родителями, любовь же молодые люди искали сами.

Целый квартал Пинканли в аккуратно распланированной столице Танской империи Чанъани населяли красавицы; самой громкой славой пользовались воспитанницы императорской школы. Большинство обитательниц сызмала получали необходимое для их занятия воспитание частным порядком. Певицы танского времени играли в Китае ту же роль, что гейши в Японии и гетеры в Древней Греции. Их обучали музыке, песне и танцам, с детства учили слагать стихи. В образованности они не уступали своим поклонникам, их профессия не считалась постыдной. Стену между влюбленными воздвигала не профессия, а низкое происхождение женщин, и стена в те времена была непреодолимой. Любовь к обитательнице Пинканли была возможна лишь за наличный расчет. Даже в литературе она не могла увенчаться супружеством. Во всей новеллистике сохранился лишь единственный пример такого брака («Красавица Ли»). Если же возникало глубокое, сильное чувство, то оно приводило женщину к трагическому концу. Для знатных юношей близость с красавицей считалась хорошим тоном. Предосудительной же была любовь к ней, так как влюбленный совершал безрассудства. Он проматывал состояние, забывал об экзаменах, необходимых для карьеры, а худшего несчастья с человеком и быть не могло, по тогдашним понятиям.

Любовь представлялась людям, насколько можно судить по средневековой новелле, как чувство мгновенно возникающее, властное и непреодолимое. Влюбленные заболевают, если долго не видят друг друга; разлука влечет за собой смерть; покинутая женщина не ест и не спит, чахнет, а иногда и умирает («Дочь князя»).

Подобной участи едва не избежал и герой новеллы «Красавица Ли». Обманутый любимой женщиной, он отказывается от пищи и заболевает, но чужие люди выхаживают его.

Так же непосредственны влюбленные и в средневековой литературе других народов — европейской новелле, арабских сказках «Тысячи и одной ночи». Общий голос литературы нельзя назвать случайностью или стилизацией. Средневековый человек несомненно вел себя наивнее, чем люди нашего времени.

Любовь в новеллах всегда необычайна, даже если это супружеская любовь. Ведь ранний брак, всецело зависящий от воли родителей, угнетал самостоятельное проявление чувств. На первом месте в жизни человека стояли узы кровного родства. Поэтому для танских читателей было неожиданностью признание героини одной из новелл (не вошедшей в сборник), которая чудесным образом вернулась после смерти к любимому: «В загробном мире я забыла всех родных, только о тебе тоскую по-прежнему». Танские читатели поражались простому для нас признанию могущества любовного чувства, превосходящего долг и родство.

Тема любви часто неотделима от изображения сверхъестественных существ. Таинственная сторона человеческой природы проявляется в чудесах: любви смертных к божествам и оборотням. Иногда союз с бессмертным позволяет человеку освободиться из-под власти смерти, но чаще он случайно нарушает какой-либо запрет. Любовь к чудесному существу требует от него смелости и мужества. Ему приходится преодолевать суеверие, будто потусторонние пришельцы обладают злой силой — в новеллах они редко причиняют вред и гораздо чаще помогают героям.

Герой «Древнего зеркала» щадит тысячелетнюю лисицу-оборотня, оказавшуюся в его власти, когда убеждается, что она не причиняет людям зла.

Молодой Чжэн, герой новеллы «Женщина-оборотень», тоже поступает вопреки предрассудкам. Узнав, что его возлюбленная — оборотень, он не порывает с нею, не страшится близости, а по-прежнему ищет ее любви. Необычность новеллы не только в поведении оборотня, но и в смелости героя, пренебрегающего суеверием. Чжэн готов на самопожертвование и не обманывается в своей возлюбленной — вместе с ней он познает счастье.

В танских новеллах все герои обладают четкой сословной характеристикой, так как градации между людьми в средневековом обществе вообще — и Китай не был тут исключением — были глубокими и наглядно выраженными. Герои происходят из образованного сословия ученых конфуцианцев, служилых чиновников. Они управляют уездами и провинциями, они же командуют войсками. Образованность почиталась в танском Китае наравне с удалью.

Героини новелл, как уже отмечалось выше, могут принадлежать не только к благородному сословию, но и к его окружению. Они, как правило, смелее своих возлюбленных, самоотверженны в любви и очень энергичны.

Крестьяне, горожане, слуги, если и появляются в новеллах, то изображены как бы со стороны, в духе представлений о них образованного слоя общества.

В строго регламентированном обществе правдоподобие необычайных происшествий, без которых не мыслилась новелла, требовало значительных усилий от авторов. Немногие могли покидать родные места, путешествовать, встречаться с людьми различного общественного положения; жизнь большинства населения проходила безвыездно, круг общения был узок и неизменен, социальный опыт невелик. Только люди из образованного круга, служилое сословие и монахи-даосы обладали необходимой свободой. Именно с ними и происходят приключения в новеллах, причем чаще всего — либо в столице, огромном городе, либо во время путешествия, в чужих краях.

Танская новелла раскрывает глубокие черты китайского национального сознания. За прошедшее тысячелетие она бесчисленное число раз перелагалась в песни, поэмы, сказы, повести и драмы. Сказители, певцы и странствующие актеры доносили их до народа. Вышедшая из узкого образованного круга, новелла, переложенная и приспособленная к другим жанрам, возвращалась к народу то в виде популярной пьесы, то песенного сказа, то повести на разговорном языке. Теперь, много лет спустя после ее возникновения, можно сказать, что в ней раскрыты подлинные черты характера китайского народа, его взгляд на мир, его литературный вкус.

Советскому читателю дорого культурное наследие всех народов. Верные ленинским заветам, мы изучаем духовные богатства, выработанные человечеством на протяжении веков, ибо без них невозможно создание полнокровного человека будущего общества. В Китае маоисты отрицают культурное наследие собственного народа, потому что его гуманистическое содержание несовместимо с «идеями» Мао Цзэ-дуна. Классическая китайская литература волею судеб стала могучим противником порядков, насаждаемых в КПК. Не удивительно поэтому, что за последние годы изучение танской новеллы в КНР прекращено. Научные статьи перестали публиковаться, литературоведение оказалось под подозрением. «Культурная революция» привела к запрету на всю классическую китайскую литературу. Но, пережив тысячелетне войн, пожаров и гонений, китайская классика переживет и вандализм хунвэйбинов. Вопреки воинствующим нигилистам, она постепенно становится достоянием все большего числа людей в разных странах.

А. Желоховцев

Примечания

1

Древнее зеркало (Название новеллы в оригинале — «Записки о древнем зеркале»). Перевод И. Соколовой

2

Стр. 7. Цунь — мера длины, равная 3,2 см.

3

Ниже их шли кругом восемь триграмм… — Имеются в виду восемь тройственных комбинаций («ба гуа») из целых и прерывистых линий. Изобретение их приписывалось Фуси, первому из пяти мифических правителей Китая. Каждая триграмма имела свое название, свойство и образ: 1) нянь (творчество); 2) кунь (исполнение, самоотдача, земля); 3) чжэнь (возбуждение, подвижность, гром); 4) кань (погружение, опасность, вода); 5) гэнь (пребывание, незыблемость, гора); 6) сунь (уточнение, проникновенность, ветер); 7) ли (сцепление, ясность, огонь); 8) дуй (разрешение, радость, водоем).

Триграммы с глубокой древности служили гадательным целям; им соответствовали также восемь сторон света, восемь частей человеческого тела, восемь животных.

4

Двенадцать созвездий — знаки Зодиака.

5

«Ли» (точнее — «лишу») — древний иероглифический почерк, окончательно оформившийся во времена императора Цинь Ши-хуана (правил с 246 по 210 г. до н. э.).

6

Стр. 8. …они означали двадцать четыре времени года. — Согласно сельскохозяйственному календарю, установленному в Китае в период династии Ранняя Хань (II–I вв. до н. э.), каждый лунный месяц делился на два отрезка по пятнадцати дней каждый (до и после полнолуния).

7

Некогда довелось мне услышать, что Хуан-ди… — Хуан-ди (Желтый Предок) — один из пяти богов — первопредков китайцев; правил, согласно традиции, с 2698 по 2598 год до н. э.

8

Чи — мера длины, равная 32 см.

9

Стр. 9. …седьмого года «Дае»… — «Дае» (605–616) — девиз царствования императора Суйской династии Ян-ди. Седьмой год правления соответствует 611 году.

10

…на обратном пути в Чанъань… — Чанъань (буквально — «Вечное спокойствие») — древняя столица Китайской империи, основанная императором Ханьской династии Хуэй-ди (правил со 195 по 188 г. до н. э.).

11

…у храма Владыки горы Хуа… — Гора Хуа (буквально — «Цветок») находится на территории нынешней провинции Шэньси. В Древнем Китае пяти направлениям (юг, север, восток, запад, центр земли) соответствовали пять гор, почитавшихся священными. Гора Хуа символизировала запад.

12

Стр. 10. …ты приняла человеческий облик, чтобы чинить людям зло? — Лиса, принявшая облик молодой, привлекательной женщины, — популярный в китайской классической литературе образ. Китайцы долгое время относились к лисам с почтительно-опасливой осторожностью. В чжоуский период (конец второго — первое тысячелетие до н. э.) верили, что лисы, живущие в норах и находящиеся, таким образом, в постоянной близости к производящим силам земли, обладают большим запасом жизненной силы («дэ») и живут более тысячи лет. Считалось, что лиса может наслать на человека порчу, болезни и прочие несчастья. Поверье это было широко популярно в танский период.

13

Стр. 11. …имело тайную связь с силами света и тьмы Ян и Инь. — См. коммент. к стр. 25 об «Ицзине».

14

Стр. 12. Чжан — мера длины, равная 3,2 м.

15

Стр. 13. …составить жизнеописание знаменитого Су Чо… — Су Чо (498–546 гг., второе имя Лин-чо) славился своей ученостью и математическими способностями.

16

Стр. 14. …погадать… на тысячелистнике… — Гадание и стеблях тысячелистника лежит в основе гадания по «Книге перемен» («Ицзин») и является одним из самых древних в Китае.

17

Был он родом хусец. — Хусцами в танском Китае называли выходцев из Западного края, в частности — согдийцев.

18

Стр. 16. Наступила вторая стража. — С глубокой древности в Китае время от семи часов вечера до пяти часов утра делилось на стражи по два часа каждая.

19

Стр. 17. …к моим обязанностям управителя Жуйчэн прибавились полномочия инспектора Двора по общим делам. — Инспекторат Танской империи делился на три приказа, один из которых занимался общими (то есть общегосударственными) вопросами.

20

…государственные зернохранилища в провинции Хэбэй… — Хэбэй — одна из десяти провинций Танской империи.

21

Стр. 18. Вспомни, ведь и Шан Цзы-пин… — Шан Цзы-пин известен тем, что страстно любил уединение. Еще в молодости отказался от служебной карьеры. Женив сыновей, он оставил семью и удалился в горы.

22

Стр. 19. Разве не сказано у Конфуция… — Конфуций (VI в. до н. э.) — мудрец и ученый Древнего Китая, основоположник морально-этического учения (конфуцианства), сыгравшего огромную роль в формировании китайской культуры, национального характера и государственности.

23

…на вершину горы Малой пещеры — Шаоши. — Шаоши — западная вершина гор Сун («Широчайшие»), почитавшихся священными и соответствовавших направлению центра земли; находятся на территории современной провинции Хэнань.

24

Стр. 20. …я побывал на Совок-горе… — Совок-гора (Цзишань) находится в современной провинции Хэнань. В древности почиталась священной.

25

Стр. 21. …я посетил перевал «Пьянящего аромата» на горе Дарительнице. — Гора Дарительница (Шэшань) находится в нынешней провинции Цзянсу. Славилась необычайной красотой пейзажей и многочисленными памятниками старины. На горе росло множество лечебных трав. В древности верили, что травы эти даруют человеку бессмертие. Отсюда название горы.

26

Стр. 22. …посетил я гору Небесная башня… — Небесная башня (Тяньтайшань) находится и нынешней провинции Чжэцзян; с горой связано множество преданий о бессмертии.

27

Стр. 24. Цзинь — мера веса, ок. 600 г.

28

…забрел я на гору Шалаш… — Шалаш (Лушань) находится на территории нынешней провинции Цзянси. Почиталась как священная. Отсюда, согласно конфуцианской традиции, император Юй начал усмирение великого потопа.

29

Стр. 25. …постигший премудрость «Ицзина»… — «Ицзин» («Книга перемен») — один из самых древних канонических текстов Китая; возник из древнейшей практики гадания.

Согласно «Книге перемен», весь мировой процесс представляет собой чередование ситуаций, происходящее от взаимодействия и борьбы сил света «Ян» и тьмы «Инь». Каждая из таких ситуаций выражается одним из знаков-символов (по-китайски — «гуа», в европейской синологии известны как гексаграммы). Каждый символ есть комбинация из двух триграмм (см. коммент. к стр. 7), общее их число — 64. Часть «Книги перемен» написана обычными иероглифами и представляет собой интерпретацию гексаграмм в целом, отношений составляющих их триграмм и отдельных черт. Это и есть собственно текст «Книги перемен». Он принадлежит различным авторам.

30

Волшебное изголовье («Записки о случившемся в подушке»). Перевод И. Соколовой

31

Стр. 26. «Кайюань» (713–741) — один из девизов правления императора Танской династии Сюань-цзуна (712–755).

32

Сняв шапку и распустив пояс… — то есть расположившись без всяких церемоний. В китайских правилах вежливости головной убор играл важную роль. При церемонном приеме китайцы надевали шапку даже у себя дома в знак особого почтения к посетителю.

33

Стр. 27. Изголовье было из зеленого фарфора с отверстиями по бокам. — В Китае с древнейших времен принято было пользоваться твердой подушкой-подголовником. Подголовники имели самую разнообразную форму и изготовлялись из бамбука, дерева, кожи, циновок, иногда покрывавшихся лаком, а также — из керамики и фарфора.

34

Вскоре Лу начал богатеть. — Вступившая в брак китаянка приносила в семью мужа лишь свои личные вещи и драгоценности. При заключении брака в танском Китае принималось во внимание прежде всего общественное положение и связи семьи невесты, которые уже сами по себе могли доставить реальные выгоды жениху. Род Цуй был одним из самых знатных и влиятельных в танском Китае.

35

Лу сдал экзамены на степень цзиньши… — В танский период существовало много ученых степеней; важнейшими считались восемь: сюцай, минцзин, цзиньши, минфа, минцзы, минсуань, даоцзюй и тунцзы.

36

Стр. 28. Вскоре он сменил свое грубое платье… — Сразу же после обнародования результатов государственных экзаменов выдержавшие испытания совершали церемонию смены партикулярного платья на официальный чиновничий костюм.

…секретаря — редактора государственных бумаг. — Секретарь — редактор государственных бумаг — одна из самых низших категорий чиновников в танском государственном аппарате.

37

Ли — мера расстояния, равная 576 м.

38

…имперским посланником в Хэнани… — то есть чиновником, доставлявшим в провинцию Хэнань (имеется в виду провинция Танской империи) указы и распоряжения императорского двора. Для каждой из десяти танских провинций был свой посланник.

39

В этом самом году император предпринял военный поход против народов жун и ди… — то есть против тангутов и монголов.

40

…туфаньские полководцы Симоло… Манбучжи захватили крепость Гуа. — Со времени правления императора Гао-цзуна опасным соперником Танской империи становится значительно усилившееся государство Туфань (Тибет). В новелле речь идет о событиях 727 года, когда полководцы Симоло, Гунлу, Чжулун и Манбучжи захватили и разрушили до основания город Гуа, центр области Гуачжоу.

41

Вскоре затем был убит военный наместник Ван Цзюнь-хуань. — Ван Цзюнь-хуань (второе имя — Вэй-мин) в первой трети VIII века получил пост наместника в Лунши. Считался одним из талантливейших военачальников своего времени. Весьма успешно вел военные действия против Туфани. Был убит в 727 году уйгурами около озера Хухунор, куда подошел с армией, преследуя по пятам войска Симоло.

42

…очистил от врага огромный край… — По всей видимости, имеется в виду победа китайских войск над туфаньскими у озера Хухунор в 728 году, когда полководец Ду Бинь-кэ с четырьмя тысячами воинов разбил туфаньцев у Цилянчэна, убил одного из предводителей и до пяти тысяч рядовых, после чего туфаньцы удалились в горы.

43

Стр. 30. Цин — мера площади, около 6,144 га.

44

Стр. 32. Гао Ли-ши (683–762) — крупный политический деятель, фаворит императора Сюань-цзуна.

45

Женщина-оборотень («Жизнеописание Жэнь»). Перевод И. Соколовой

46

Стр. 33. «Тяньбао» (742–755) — один из девизов правления императора Танской династии Сюань-цзуна.

47

Стр. 35. …весьма известны в школах Цзяофана… — Цзяофан — приказ, ведавший школами для актеров, музыкантов и певцов.

48

Стр. 37. …прислуживать вам с полотенцем и гребнем — образное выражение, означающее: быть женой.

49

Стр. 41. Недавно, в дни холодной пищи… — С глубокой древности в Китае существовал обычай, согласно которому в конце зимы в течение трех дней нельзя было разводить огни, и люди питались холодной пищей.

50

Стр. 46. …она не умела шить. — Обучение шитью и вышивке было неотъемлемой частью женского воспитания в танском Китае.

51

«Дали» (766–779) — один из девизов правления императора Танской династии Дай-цзуна.

52

Стр 47. «Цзяньчжун» (780–783) — один из девизов правления императора Танской династии Дэ-цзуна.

53

Душа, покинувшая тело («Записки о душе, покинувшей тело»). Перевод И. Соколовой

54

Стр. 48. «Тяньшоу» (с 7 луны 690 г. по 3 луну 692 г.) — один из девизов правления императрицы У-хоу.

55

Дочь дракона («Лю И»). Перевод И. Соколовой

56

Стр. 52. «Ифэн» (676–678) — один из девизов правления императора Танской династии Гао-цзуна.

57

Стр. 54. Местные жители почитают его священным. — В танском Китае продолжал существовать культ богов деревьев — покровителей растительности и богов плодородия.

58

Стр. 56. Одним факелом способен он сжечь весь дворец Афан. — Афан (Эфан) — крупнейший дворец из двухсот семидесяти дворцов столицы Циньской империи Сяньяна. Был построен императором Цинь Ши-хуаном на южном берегу реки Вэй.

59

Стр. 58. …девятилетний потоп в годы правления Яо… — Постоянная борьба с реками, мечта об их покорении составляют содержание многих мифов о героях — борцах с наводнениями. Самый известный из них — миф о девятилетнем потопе в царствование Яо, мифического правителя Китая (по традиции, правил с 2357 по 2258 г. до н. э.).

…вызван его неудержимым гневом. — У древних китайцев змеи-драконы олицетворяли водяную стихию. Драконы были благостными богами, приносящими необходимые посевам дожди, но могли стать и виновниками слишком обильных дождей. Особенно страшны были драконы — божества рек, виновники страшных заливов, губящих посевы, уносящих тысячи жизней.

60

Стр. 62. В храме Бо. — Имеется в виду фамильный храм императора династии Инь (Шан) в столице Иньской империи Бо.

61

Стр. 64. …затопили девять краев… — «Девять краев» в глубокой древности означали всю землю; впоследствии — Китай.

62

Стр. 65. …выказывая глубокое знание основ человеческих отношений… — Имеются в виду пять основных взаимоотношений между людьми, являвшихся краеугольным камнем морально-этической системы конфуцианства: 1) между государем и подданным, 2) отцом и сыном, 3) старшим братом и младшим, 4) супругами, 5) друзьями.

63

Стр. 72. …что высшим существам всех пяти категорий… — Древние китайцы подразделяли животное царство на пять категорий: пернатых, поросших шерстью, покрытых раковиной и панцирем, чешуйчатых и безволосых. Высшими видами этих категорий были соответственно феникс, единорог, черепаха, дракон и человек.

64

Дочь князя («История Хо Сяо-юй»). Перевод О. Фишман

65

Стр. 76. …клетка с попугаем. — Попугаи были введены в моду двором Сюань-цзуна и с этого времени дома, претендующие на богатство и изысканность, заводили этих редких птиц.

66

…служить вам с плетушкой и метелкой… — то есть быть женой.

67

Стр. 78. …встречи на горе У и на берегу реки Ло — поэтический намек на необыкновенную встречу с красавицей; восходит к знаменитым одам Сун Юя (IV в. до н. э.) и Цао Чжи (192–232) «Горы высокие Тан» и «Фея реки Ло».

68

…как веер, выброшенный осенью. — Веер, выброшенный осенью, — поэтический образ покинутой женщины. Восходит к знаменитой «Песне о моей обиде» поэтессы I века до н. э. Бань, в которой она рассказывает, как, утратив свежесть юности, лишилась благосклонности императора и была забыта и брошена им, словно веер осенью.

69

Стр. 80. …чтобы посетить своих родителей… — В танское время каждому чиновнику, находящемуся на служебном посту, полагались отпуска по случаю важных событий семейной жизни, в том числе — для визита к родителям раз в три года на тридцать дней, если родители жили на расстоянии трех тысяч ли, и пятнадцать раз в пять лет, если родители жили в пятистах ли от места службы сына.

70

Стр. 83. …полюбоваться на цветущие пионы. — Моду на пионы ввел император Сюань-цзун, увлекавшийся цветами.

71

Стр. 84. «Туфли» — это «согласие». — Толкование сна основано на созвучии китайских слов «туфли» и «согласие», имеющих одинаковое звучание.

72

Стр. 85. С глубокой болью иду я к желтым ключам. — Желтые ключи — источники, бьющие под землей; могила.

73

…приказав ему окликнуть ее. — В Древнем Китае существовал обряд «призывания души», сохранившийся в некоторых местностях и до нашего времени. Шаман, придя к умирающему, заклинал его души (по китайским поверьям, их десять) не покидать тело, стараясь при этом запугать души опасностями, которые ожидают их на юге, севере, востоке, западе, на небе и под землей.

74

Стр. 86. Юсуань (буквально — Парк императорского ночлега) — место на реке Юсу в южной части Чанъани, где любил отдыхать и нередко оставался на ночь император Ханьской династии У-ди (141–87 гг. до н. э.).

75

Стр. 87. …Ли И увидел там два любовных семени… — Любовные семена — сорт чечевицы, якобы обладавшей магическими свойствами.

76

Правитель Нанькэ («История правителя Нанькэ»). Перевод О. Фишман

77

Стр. 88. «Чжэньюань» (785–804) — последний девиз царствования танского императора Дэ-цзуна.

78

Стр. 90. …с дощечкой из слоновой кости у пояса. — В древности сановники на аудиенции у государя записывали его распоряжения на специальных дощечках. Впоследствии такие дощечки стали предметом официального туалета сановника.

79

Стр. 92. В день моления у текучих вод… — то есть в третий день третьей луны. В этот день совершались моления и приносились жертвы всем рекам и источникам, с тем чтобы отвести несчастья в предстоящем году.

80

«Поломынь» — популярная в танское время мелодия, возможно, индийского происхождения. Само слово «поломынь» является транскрипцией санскритского brahman. Одно из преданий гласит: «Просвещенный император (прозвище Сюань-цзуна), попав во сне в Лунный дворец, услышал там музыку бессмертных. Он поспешил вернуться к себе, желая записать ее, но запомнил только половину. Вскоре Ян Цзин-шу, правитель удела Силян (западная окраина тогдашнего Китая), преподнес ему мелодию „Поломынь“. Обе мелодии были очень похожи, и император объединил их и дал название „Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор“». Вероятно, существовало несколько обработок одной и той же мелодии. В танское время был также популярен танец, который исполнялся под эту мелодию.

81

Стр. 95. …в году «Динчоу»… — то есть в 797 году.

82

Стр. 103. …стал последователем даосизма… — Даосизм — одно из древнейших направлений китайской философии, в основе которого лежит учение о Дао — единой, скрытой первоначальной творческой силе, первоисточнике и первопричине всякого бытия и всякой жизни. Приверженцы даосизма, всецело занятые наблюдениями над явлениями природы и самопознанием, с презрением относились к официальной карьере и прочим мирским благам, будучи сторонниками отшельничества и полного ухода от мира.

83

Ли Чжао (IX в.) — политический деятель времен императора Сянь-цзуна.

84

Таинственные загадки («История Се Сяо-э»). Перевод О. Фишман

85

Стр, 105. …«обезьяна в повозке, трава, растущая к востоку от ворот» и «идет меж колосьев, муж на один день» — иероглифические шарады, основанные на том, что входящие в них иероглифы состоят из сочетания нескольких простейших знаков, имеющих самостоятельное значение.

86

«Юаньхэ» (806–820) — девиз царствования императора Танской династии Сянь-цзуна.

87

Стр. 107. …к северу от Великой реки… — Имеется в виду Янцзыцзян.

88

Стр. 110. …нарушить принцип… завещанный нам на страницах «Чуньцю». — «Чуньцю» — «Вёсны и о´сени» — летопись царства Лу, авторство которой приписывается Конфуцию. При составлении летописи для Конфуция было важно не описание события, как такового, а восхваление прекрасного и порицание отвратительного, воспевание добродетели и поругание порока. Этот принцип — основа конфуцианской исторической традиции.

89

Старуха Фэн («История старухи Фэн из Луцзяна»). Перевод О. Фишман

90

Красавица Ли («Повесть о красавице Ли»). Перевод О. Фишман

91

Стр. 115. Красавица Ли, госпожа Цзяньго… — Госпожа Цзяньго — почетный титул; очевидно, происходит от названия пожалованного ей во владение у сада Цзяньян.

92

Когда же познал он волю Неба… — то есть в пятьдесят лет.

…приспела пора надеть шапку совершеннолетия… — то есть в двадцать лет.

93

Тысячеверстный скакун — образ талантливого, многообещающего человека.

94

Стр. 118. У девушки были ясные, прозрачные зрачки… — Китайцы с глубокой древности считали, что глаза, особенно зрачок, есть зеркало человеческой души. Знаменитый китайский философ Мэнцзы (IV в. до н. э.) по этому поводу говорит: «Из всех частей человеческого тела нет ничего более прекрасного, чем зрачок. Зрачок не может скрыть зла в человеке. Если в груди человека все прямо, зрачок блестящ. Если нет прямоты в его груди, зрачок человека тускл. Вслушивайся в слова человека, всматривайся в его зрачки. Разве он сможет тогда скрыть свой характер?» (Мэнцзы, кн. IV, ч. I, гл. 15).

95

…поскорее возвращаться, пока не закрыли городские ворота. — Как только на надвратной башне «Тяньмэнь» («Небесные ворота») с наступлением темноты ударяли в барабан, ворота всех кварталов Чанъани закрывались до пятой утренней стражи, и движение разрешалось только внутри каждого из них.

96

…два свертка шелковой материи… за ужин. — В танскую эпоху шелк был эквивалентом денег.

97

Стр. 119. …служить… у вашей подушки и циновки… — то есть стать женой.

98

Стр. 128. Вот уже двадцать лет вы именуетесь моей матерью. — Старухи сводницы, которые жили в домах куртизанок и вели хозяйство, назывались их «матерями».

99

Стр. 132. Были соблюдены все шесть обрядов… — Согласно древнему обычаю, свадебная церемония для благородных домов Китая включала в себя шесть обрядов: подношение невесте сговорных даров, осведомление об имени невесты, подношение подарка в знак помолвки после гадания о будущем судьбе четы, подношение шелка, парчи и другой материи, служащее знаком окончательного заключения союза, назначение срока свадьбы и подношение традиционного гуся, отправление за невестой свадебного поезда.

100

…вступали между собою в союз отпрыски владетельных домов Цинь и Цзинь. — Правящие дома княжеств Цинь и Цзинь (VI в. до н. э.) во избежание междоусобных войн заключали между собой браки. Впоследствии выражение стало символом успешного заключения брака.

101

На могилах родителей выросла линчжи… — Линчжи — по древним поверьям, трава, дарующая долголетие и благополучие.

…свили гнезда белые ласточки. — По древним поверьям, белые ласточки считались провозвестницами благополучия. Семью, под крышей которой они свили гнезда, ждали почет, знатность, богатство.

102

Стр. 133. Гун-цзо — известный танский новеллист Ли Гун-цзо (763–859).

103

Три сновидения («Записки о трех снах»). Перевод О. Фишман

104

Стр. 134. Во времена «Тяньхоу» — Речь идет о танской императрице У-хоу (У Цзэ-тянь). В 681 году она отстраняет от власти своего сына и становится фактической правительницей империи. В 690 году У Цзэ-тянь вступает на престол и принимает титул Тяньхоу, или Небесной императрицы.

105

Стр. 135. Юань Вэй-чжи — известный танский поэт и новеллист Юань Чжэнь (779–831), ближайший друг Бо Цзюй-и и его брата Бо Син-цзяня.

106

Лэ-тянь (Бо Лэ-тянь) — знаменитый танский поэт Бо Цзюй-и (772–846).

Стр. 136. Ли Шао-чжи — танский поэт, друг Бо Цзюй-и и Бо Син-цзяня.

…устроили прогулку по Цюйцзяну. — Цюйцзян — небольшая река на юго-востоке Чанъани у подножья чжуннаньских гор. Еще во времена ханьского императора У-ди на ней была сооружена плотина: река разлилась, образовав озеро. Местность вокруг него славилась монастырями и живописной природой. Особенно знамениты были Башня лиловых облаков и Сад лотосов на юго-восточном берегу, а также монастырь «Милости и доброты» и Абрикосовый сад — на западном.

107

Стр. 138. А перед ним красные ворота… — Красные ворота — признак богатого и знатного дома.

108

Стр. 141. «Хойчан» (841–846) — девиз правления императора Танской династии У-цзуна.

109

Повесть о вечной печали («История поэмы „Вечная печаль“»). Перевод О. Фишман

110

Стр. 142. Император Сюань-цзун много лет уже… — В конце 712 года император Жуй-цзун отрекся от престола в пользу своего сына, принца Ли Лун-цзи, который незадолго до этого возглавил заговор против императрицы Вэй и помог Жуй-цзуну взойти на престол. Ли Лун-цзи правил более сорока лет. Это было одно из самых блестящих в истории Китая царствований. Ли Лун-цзи известен в истории как Сюань-цзун.

111

…посещал он дворцы Блеска и Великолепия. — Имеется в виду дворцовый комплекс в окрестностях Чанъани в горах Ли.

112

Стр. 143. …закалывать волосы шпильками… — то есть девушке исполнилось четырнадцать лет.

113

…напоминала собой прославленную Ли… — Ли — супруга ханьского императора У-ди, знаменитая красавица древности, о которой ее брат Ли Янь-нянь сказал в стихах, поднесенных императору: «Раз взглянет — и сокрушит город, взглянет второй раз — и покорит страну».

114

Стр. 144. …встречала весеннее утро во дворцах Шанъян. — Шанъян — комплекс императорских дворцовых сооружений во второй столице танского Китая — Лояне.

115

Позабыты были все красавицы шести дворцов… — Со времени Чжоуской династии (1122–247 гг. до н. э.) императорским женам положено было согласно «Обрядам царства Чжоу» жить в шести дворцах: в первом, переднем, были покои императрицы, в остальных пяти — покои наложниц. Этот порядок сохранился и в последующие династии.

116

Стр. 145. Тогда… Ань Лу-шань поднял мятеж… — Ань Лу-шань — полководец тюркского происхождения. В начало годов «Тяньбао» занимал пост военного наместника Нинлу и Фаньяна. Воспользовавшись недовольством провинциальной бюрократии политикой двора и заручившись ее поддержкой, Ань Лу-шань начал собирать отряды из северных некитайских народностей: киданей, си и тунло. Вступив затем в сговор с тюркскими отрядами во главе с Аббасом, в 755 году поднял мятеж. В 756 году мятежники овладели Чанъанью, учинив грабежи и перебив множество жителей. Ань Лу-шань провозгласил себя императором, но в следующем году был убит своим сыном Ань Цин-сюем. Однако мятежи продолжались до 763 года.

117

…как некогда казнили Чао Цо… — Чао Цо — крупный политический деятель при дворе ханьского императора Цзин-ди (157–141 гг. до н. э.). С целью укрепления центральной власти предложил отобрать земли удельных князей и подчинить их непосредственно императору. Тогда семь князей во главе с властителями уделов У и Чу подняли мятеж, потребовав казни Чао Цо. Император повел себя предательски. Чао Цо был хитростью завлечен в Дунши и там убит.

118

Стр. 146. …флейтисты Грушевого сада… — Грушевый сад (Лиюань) — знаменитая школа актеров и музыкантов, основанная Сюань-цзуном. Император сам преподавал в школе и нередко участвовал в представлениях.

119

Ли Шао-цзюнь — алхимик времен ханьского императора У-ди, По преданию, обладал секретом изготовления пилюль бессмертия. Его биография вошла в «Исторические записки» Сыма Цяня и «Жизнеописания бессмертных».

120

Пэнху. — Имеется в виду остров Пэнлай (см. коммент. к стр. 247).

121

…запертые ворота с надписью «Чертог Тай-чжэнь». — Тай-чжэнь — даосское имя, данное Ян гуйфэй в детстве.

122

Стр. 147. …событиям, что начались в четырнадцатом году «Тяньбао». — Имеется в виду мятеж Ань Лу-шаня, вспыхнувший в 755 году.

123

Стр. 148. В… ночь седьмой луны, когда Пастух и Ткачиха приходят на свидание друг к другу… — В одной из самых ранних версий легенды о Пастухе (Волопасе) и Ткачихе (звезда созвездия Лира), изложенной в «Мелких заметках» («Сяо-шо») Инь Юня (473–531), говорится: «К востоку от Млечного Пути была Ткачиха, дочь небесного бога. Круглый год она трудилась, ткала из облаков небесное платье. Богу стало жаль ее, одинокую, и он отдал ее в жены Пастуху, что жил к западу от Млечного Пути. Выйдя замуж, она перестала ткать, бог рассердился, велел ей вернуться и впредь видеться с мужем раз в год» (цит. по кн. Юань Кэ. Мифы Древнего Китая). Этим днем был седьмой день восьмой луны.

124

Стр. 149. …Ван Чжи-фу из Ланъе… — Ван Чжи-фу происходил из знаменитого рода Ван из Ланъе, давшего Китаю одного из самых прославленных каллиграфов Ван Си-чжи (321–379).

125

…содержатся в разделе «Деяния Сюань-цзуна». — Имеется в виду раздел танской династийной истории, известный под названием «Деяния императоров».

126

«Песнь о вечной печали» переведена Л. Эйдлиным.

127

«…покорявшую страны искал»… — то есть такую красавицу, как супруга императора У-ди.

128

Стр. 150. …за фужуновым… — Фужун — разновидность лотоса.

129

Стр. 151. Загремел барабана юйянского гром. — Юйян — одна из областей, подвластных полковнику Ань Лу-шаню.

130

Шевелятся драконы расшитых знамен… — то есть императорские знамена.

131

Стр. 152. …возвращался дракон-государь. — Дракон — одно из наименований императора.

132

Стр. 153. Тайи — искусственное озеро во дворце Дамингун, сооруженное во времена императора У-ди. Славилось лотосами и неоднократно воспето в поэзии.

133

…заполнивших Перечный дом. — Перечный дом — женские покои.

134

Стр. 154. Еле светится-светится в небе Река. — Имеется в виду Небесная Река — Млечный Путь.

135

Стр. 155. Сяо-юй — имя одной из бессмертных дев.

Шуан-чэн — служанка Сиванму, благостной богини — царицы страны бессмертных, обладательницы эликсира бессмертия; здесь — Ян гунфэй, также ставшая бессмертной и служанкой Сиванму.

136

Повесть о прекрасной Ин-ин («Повесть об Ин-Ин»). Перевод О. Фишман

137

Стр. 158. …Дэн Ту-цзы… предавался распутству. — Дэн Ту-цзы — герой поэмы Сун Юя (IV в. до н. э.) — был придворным чуского князя Сян-вана. Завидуя красоте и красноречию Сун Юя, пытался его оклеветать, уверяя, что Сун Юй — женолюб и сладострастник и его опасно брать в женские покои дворца. Князь велел Сун Юю оправдаться или покинуть дворец. Тогда Сун Юй рассказал о том, что уже три года безуспешно вздыхает по нему дочь его соседа — неслыханная красавица, но он ни разу не удостоил ее своим вниманием, в то время как у Дэн Ту-цзы жена «с лохматой головой, с кривулей вместо уха, и с рваной заячьей губой, и зубы редки и боком как-то ходит, сутулая какая-то. Да ко всему тому парша у ней и геморрой. Дэн Ту же обожает ее и дал ей родить пятерых. Вы хорошенько взвесьте, государь, который же из нас двоих любитель женщин, сладострастник настоящий» («Китайская классическая проза в переводах В. М. Алексеева»).

138

Стр. 159. Хун Чжэнь — крупнейший сановник и полководец времен императора Дэ цзуна (вторая половина VIII — начала IX в.).

139

Стр. 161. …обмен брачными подарками и письмами… — Имеется в виду выполнение необходимых при заключении брака формальностей: обмен подарками и письмами, консультации с хиромантом, выбор благоприятного дня, жертвоприношения, устройство брачного пира и т. д.

Стр. 162. …мои останки придется искать в лавке, торгующей сушеной рыбой. — Эта фраза, ставшая пословицей, взята из притчи знаменитого даосского философа Чжуанцзы, (369–280 гг. до н. э.). Находясь в бедственном положении, Чжуанцзы отправился к Смотрителю Реки взять в долг зерна, но Смотритель пообещал ему деньги, когда соберет их с общины. Возмущенный философ ответил ему притчей… По дороге сюда его окликнул Пескарь, погибающий в колее. Он умолял принести воды и тем спасти ему жизнь. В ответ на обещание Чжуанцзы подвести к нему воды Западной реки Пескарь с горечью сказал: «Достань я воды хоть мерку или несколько пригоршней, остался бы в живых. Чем говорить то, что сказали (Вы), благородный муж, лучше уж заранее искать меня в лавке с сушеной рыбой!» (Чжуанцзы, гл. 26, «Вещи вне (нас)». Перевод Л. Д. Позднеевой.)

140

…тут же написал две весенние строфы… — Весенние строфы — стихи на любовную тему.

141

Стр. 167. …увлек девушку игрой на цитре — намек на прославленного поэта древности Сыма Сян-жу (179–117 гг. до н. э.). Приглашенный к богатому вельможе, поэт во время пира исполнил несколько мелодий на цитре. Его игра совершенно покорила дочь хозяина Чжо Вэнь-цзюнь, она бежала с поэтом и стала его женой.

142

Стр. 168. …не хватило сил бросить в Вас челнок. — Имеется в виду история, происшедшая в юности с сановником Се Гунем (жил в царствование династии Цзинь). В семье соседа из рода Гао была дочь, необыкновенная красавица. Гунь постоянно приставал к ней. Как-то девушка бросила и него челнок и выбила ему два зуба. Современники его говорили об этом: «Своего не добился, да к тому же зубы потерял» («История Цзинь», св. 41), «Жизнеописание Се Гуня»).

143

Следы моих слез — на этом бамбуке — намек на предание о женах одного из мифических правителей Китая, Шуня, которые оплакивали смерть мужа на берегу реки Сян. Следы их слез навсегда остались на прибрежном бамбуке.

144

Стр. 169. Ян Цзюй-юань (760–832) — танский поэт, друг Юань Чжэня.

145

Ты прекрасней Пань-лана. — Пань-лан — очевидно, имеется в виду поэт Пань Ань-жэнь (второе имя Пань-юэ, 247–300), прославившийся своей красотой. Имя его стало символом возлюбленного.

146

Стр. 170. Держит пурпурный жезл в руке // «Страны металла» хозяйка. — Согласно учению древней китайской натурфилософии о пяти первоэлементах (земля, дерево, металл, огонь, вода), направлению запада соответствует элемент металла. А так как Сиванму была правительницей Запада, то в древних текстах она упоминается как владычица «Страны металла».

147

Лочэн — другое название Лояна.

148

Стр. 171. Утка и селезень — символ супружеской пары.

149

Стр. 173. Сяо Ши — легендарный музыкант, живший, по преданию, в период «Чуньцю» (VI в. до н. э.). Был необычайно искусен в игре на флейте, в которой подражал пению фениксов. Лун Юй, дочь циньского князя Му-гуна, полюбила его и стала его женой. Му-гун построил для них «Башню фениксов», в которой супруги прожили десять лет, а затем улетели на фениксах.

150

Синь… и Ю… погибли из-за женщин… — Синь (Чжоу Синь, правил с 1191 по 1154 г. до н. э.) — последний государь династии Инь (Шан). Отличался жестокостью и порочными наклонностями. В 1147 году владетель местности Су поднял мятеж. Но когда Чжоу Синь повел войска усмирить бунтовщика, последний в знак смирения послал Чжоу Синю свою красавицу дочь Да-цзи, которая стала фавориткой государя. По словам Сыма Цяня, каждое слово Да-цзи было законом («Исторические записки», св. 3). В порочности и жестокости Да-цзи не уступала Чжоу Синю. Когда У-ван, основатель новой династии Чжоу, разгромил войска Чжоу Синя, Да-цзи была убита, и голову ее по приказу У-вана надели на древко белого знамени в знак того, что она способствовала гибели династии и государства. Ю (Ю-ван) — правитель династии Чжоу, правил с 781 по 771 год до н. э. По преданию, погиб из-за любимой наложницы Бао Сы. Желая развеселить всегда печальную красавицу, Ю-ван как-то приказал зажечь на башнях сигнальные костры. Удельные князья, завидев костры, решили, что приближается неприятель, и поспешили к императору с войсками, однако, прибыв в столицу и не обнаружив врага, пришли в замешательство, чем рассмешили Бао Сы. Когда же к столице в самом деле подступили враги и на всех башнях были зажжены сигнальные огни, князья, решив, что это опять шутка, не пришли императору на помощь. Город был взят неприятелем, а Ю-ван убит.

151

Стр. 175. Ли Гун-чуй — танский поэт, друг Юань Чжэня. Ему принадлежит поэма, посвященная Ин-ин.

152

Удивительные сны («Записки об удивительные снах»). Перевод О. Фишман

153

Стр. 178. Чжан Ю-синь — второе имя Кун-чжао. В годы «Юаньхэ» получил степень цзиньши. Занимал пост заместителя главы Государственного Ведомства. Автор «Записок о приготовлении чая».

154

Ли Юй — сановник IX века. С юных лет прослыл талантливым; был большим знатоком и любителем музыки. В царствование Сюань-цзуна получил титул ханьчжунского князя. В правление Су-цзуна занимал пост старшего историографа в Пэнчжоу.

Яо Хэ — поэт и сановник IX века. В середине годов «Юаньхэ» получил степень цзиньши и пост судебного пристава в уезде Угун, где составил сборник «Стихи, написанные в Угуне». Известны еще два сборника его произведений: «Собрание стихов Яо Шао-цзяна» и «Собрание Цзя-юаня».

155

Стр. 179. Си Ши — знаменитая красавица древности (V в. до н. э.). По преданию, правитель княжества Юэ, желая отомстить правителю княжества У и зная о том, сколь тот неравнодушен к женщинам, послал ему в подарок двух красавиц. Вскоре князь У забросил государственные дела и целиком отдался любовным утехам с пленившей его Си Ши. Тем временем войска княжества Юэ легко завладели княжеством У. После гибели своего повелителя Си Ши вернулась в Юэ, но по приказу Фань Ли, советника правителя Юэ, желавшего избавить княжество от возможных несчастий, была утоплена в Янцзы.

156

Справедливый юноша («История Фэн Яня»). Перевод О. Фишман

157

Стр. 182. Я всегда восхищался повествованиями Великого Историка… — Имеется в виду Сыма Цянь (115–86 гг. до н. э.), автор знаменитых «Исторических записок». В одном из разделов «Записок» с похвалой упоминаются «странствующие удальцы», считавшие себя вправе вершить суд над людьми.

158

Чудесное снадобье («История У-шуан»). Перевод О. Фишман

159

Стр. 185. Восстали цзинъюаньские войска. Яо Лин-янь… захватил дворец Ханьюань. — В 782 году из-за перебоев в снабжении армии начался мятеж в войсках цзинъюаньского военного округа (часть территории нынешней провинции Ганьсу), возглавленный военным наместником Яо Лин-янем. Мятежники подступили с севера к Чанъани и, ворвавшись в пригородный дворцовый комплекс Дамин, овладели центральным дворцом Ханьюань. Однако вскоре мятеж был подавлен, а Яо Лин-янь казнен.

160

Стр. 188. Ли Ци-юнь — сановник конца IX века. В правление императора Дэ-цзуна занимал пост в палате Церемоний Государственного Ведомства. Приобрел большое влияние благодаря лести и угодничеству.

161

…к обряду «обметания могил»… — Согласно обычаю, трижды в году приводилось в порядок родовое кладбище и душам усопших приносились жертвы.

162

Стр. 191. …я посылал на гору Мао… — Гора Мао с IV века становится одним из важнейших религиозных и гадательных центров средневекового Китая.

163

Чужеземец с курчавой бородой («История чужеземца с курчавой бородой»). Перевод О. Фишман

164

Стр. 195. Когда Ян-ди, император династии Суй… — Ян-ди правил с 604 по 617 год.

…удалился в Цзянду… — После военных поражений в Корее Ян-ди отправился в 615 году в инспекционную поездку вдоль Великой стены, однако, внезапно атакованный тюрками, принужден был провести месяц в осажденной ими пограничной крепости. В 616 году покинул Чанъань и удалился в Цзянду (нынешний город Янчжоу, в нижнем течении Янцзы).

Ян Су — крупный политический деятель (?—606). Был сподвижником основателя Сунской династии Ян Цзяня и потратил много усилий на объединение империи.

165

…в эти годы всеобщей смуты… — Когда Ян-ди удалился в Цзянду, наместники провинций и командующие войсками стали оспаривать друг у друга власть. В стране начались смуты, которые продолжались до 622 года. Сам Ян-ди в 618 году был задушен одним из заговорщиков.

166

Стр. 196. Однажды Ли Цзин… титул вэйского князя… — Ли Цзин (VII в.) — видный военный и политический деятель танского Китая. Занимал ряд ответственных постов. В правление императора Тай-цзуна возглавлял Военную палату в Государственном Ведомстве. За заслуги перед троном в борьбе с тюрками ему был пожалован удел Вэй и титул вэйского князя.

167

Стр. 199. Доу — мера объема, равная 10,4 л.

168

Стр. 200. Лю Вэнь-цзин — крупный сановник династии Суй. В последние годы династии занимал пост правителя уезда Цзиньян, из которого на завоевание империи выступил с войсками Ли Юань. Был близок с Ли Ши-минем, будущим императором Тай-цзуном, и в период борьбы за власть послан был к тюркам с просьбой о содействии.

169

Стр. 201. Ли (Ли Ши-минь, Тай-цзун) — сын основателя Танской династии Гао-цзу, правивший с 626 по 649 год.

170

Стр. 204. «Взревет тигр — поднимется ветер, дохнёт дракон — сгущаются тучи» — образное выражение, означающее: всему своя причина и свой срок.

171

Путешествие в далекое прошлое («Записки о путешествии в Чжоу и Цинь»). Перевод О. Фишман

172

Стр. 207. Я… вдовствующая императрица Бо. — Бо — одна из старших наложниц основателя династии Хань — Лю Вана, известного под именем Гао-цзу (правил с 206 по 195 г. до н. э.). Была переведена в императорский гарем из придворных ткацких мастерских, где ее случайно увидел император. После смерти супруги Гао-цзу, императрицы Люй-хоу (в 179 г. до н. э.), сын Бо — принц Хэн был возведен знатью на престол (известен как Вэнь-ди), а Бо получила титул «вдовствующей императрицы».

173

Стр. 208. Это Ци — подруга императора Гао-цзу. — Ци — фаворитка Гао-цзу в последние годы его жизни. Гао-цзу, считал наследного принца Сяо-хуэя, сына своей супруги, императрицы Люй-хоу, слишком слабовольным для правления империей, склонялся к тому, чтобы объявить своим преемником принца Жу-и, сына Ци. Фаворитка всячески старалась толкнуть императора на этот шаг, что ей, однако, не удалось из-за сопротивления знати. После смерти Гао-цзу и вступления на престол принца Сяо-хуэя (известен под именем императора Хуэй-ди) императрица жестоко отомстила своей сопернице и ее сыну. Жу-и был отравлен, а мать его заточена в императорский дворец. По приказу императрицы ей отрубили кисти рук и ступни ног, выкололи глаза, сожгли уши, затем заставили выпить яд, лишивший ее речи, и поселили в отхожем месте, дав ей кличку свинки. Она умерла в страшных мучениях.

174

Это Ван Цян — подруга императора Юань-ди. — Ван Цян (Ван Чжао-цзюнь) — красавица, наложница ханьского императора Юань-ди (правил с 48 по 33 г. до н. э.). Не имея возможности посещать многочисленных обитательниц гарема, император приказал художнику Мао Янь-шоу написать с них портреты. Каждая из женщин старалась подкупить художника, желая выглядеть на портрете красивее. Только Ван Цян, будучи уверена в своей красоте, не сделала этого. В отместку художник изобразил ее уродливой. Поэтому, когда потребовалось отдать одну из наложниц князю гуннов, чтобы скрепить с ним союз, выбор императора пал на Ван Цян. Лишь перед самым отъездом Юань-ди увидел Ван Цян, был поражен ее красотой и огорчен утратой. Ван Цян провела всю жизнь на чужбине.

175

Стр. 209. …облака всех пяти цветов. — В Древнем Китае основными считались пять цветов; синий, желтый, красный, белый, черный. По тому, в какой из этих цветов окрашены облака, судили о благоприятности или неудаче предприятия, предсказывали засуху или наводнение. Одновременное появление облаков всех пяти цветов являлось знаком необычности происходящего.

176

Это танская Тай-чжэнь… — Тай-чжэнь (Ян гуйфэй) — фаворитка императора Сюань-цзуна (см. новеллу «Повесть о вечной печали»).

177

Я навлекла на себя гнев сына императора Сюань-цзуна… — Имеется в виду император Су-цзун (правил с 756 по 762 г.), ненавидевший фаворитку за то, что ее родня, захватившая все ответственные посты в государстве, держала себя высокомерно с членами императорской семьи.

178

Это циская Пань Шу-фэй. — Пань Шу-фэй (Пань-фэй) — наложница и фаворитка Дун Хуня, правителя династии Ци (правил с 489 по 500 г.). Дун Хунь не останавливался ни перед какими безумствами, чтобы дать наложнице почувствовать силу своей любви. Он приказал изготовить из золота цветы лотосов и устлать ими сад и любил наблюдать за Пань Шу, когда она прогуливалась по аллее. Когда император Лянской династии У-ди (правил с 502 по 549 г.) захватил земли Ци, Пань Шу была взята в качестве пленницы. У-ди, пораженный ее красотой, хотел оставить ее в своем гареме, но по совету министра Ван Мао-цзяня, считавшего ее виновницей гибели династии Ци, решил подарить ее одному из своих приближенных. Узнав об этом, Пань Шу покончила с собой.

179

Стр. 210. Третий господин. — Имеется в виду император Сюань-цзун. Он был третьим сыном в семье, поэтому во дворце его часто называли «третьим господином».

180

Сейчас правит старший сын императора Дай-цзуна… — то есть император Дэ-цзун (779–804).

181

Стр. 211. Благодарна я госпоже Гуань… — В то время когда будущая вдовствующая императрица Бо из придворных мастерских была переведена в императорский гарем, благосклонностью императора пользовалась Гуань. Бо и Гуань с детства были связаны узами дружбы и как-то поклялись друг другу, что если одна из них возвысится, она поможет возвыситься и другой. Однажды Бо прислуживала императору и своей подруге, и, вспомнив о клятве, женщины переглянулись и засмеялись. Император спросил, что их рассмешило. Узнав о клятве, он обещал включить Бо в список наложниц, которых намерен посетить в ближайшее время. Бо сказала, что накануне видела во сне, будто на грудь ей опустился дракон. «Это предвестие возвышения. Я сделаю этот сон явью», — ответил император. Вскоре Бо удостоилась близости с императором и стала матерью принца, впоследствии императора Вэнь-ди.

182

Стр. 212. Люй-ши. — Имеется в виду императрица Люй-хоу.

183

Никогда в чертогах дворца… — Имеются в виду дворцы Блеска и Великолепия.

184

Стр. 213. Знаете, кто она? Это — Люй-чжу… — Люй-чжу — любимая наложница цзиньского вельможи Ши Чуна. Славилась своей красотой и искусством игры на флейте. Люй-чжу имела несчастье пленить всесильного вельможу Сунь Сюя, владетеля удела Чжао, который послал своего приближенного к Ши Чуну с просьбой уступить ее. Ши Чун ответил отказом, но предложил выбрать любую другую красавицу из своего гарема. Тогда Сунь Сюй уговорил вельможу Ван Луня убить Ши Чуна. Последний, прослышав об этом, в свою очередь, составил заговор против Сунь Сюя. Узнав о его намерении, Сунь Сюй, якобы по указу императора, велел арестовать Ши Чуна. Когда стража прибыла, Ши Чун пировал с наложницами в башне своего загородного владения в Золотой долине. Увидев воинов, Ши Чун сказал Люй-чжу: «Я погубил себя из-за тебя». Люй-чжу заплакала и со словами: «Мой долг умереть прежде вас», бросилась с башни.

185

В стране бессмертных («Чжан Цзо»). Перевод О. Фишман

186

Стр. 217. …во времена Лян, Чэнь, Суй… — Лян (502–557), Чэнь (557–588), Суй (589–618) — названия династий, правивших до Тан.

187

…из уважения к Шэнь У — императору династии Ци… — Имеется в виду полководец Гао Хуань (VI в.). Состоял на службе у императоров Сяньбийской династии Вэй. В 550 году Гао Ян, сын Гао Хуаня, узурпировал трон Восточной Вэй и основал государство Северная Ци. Взойдя на престол, Гао Ян, согласно принятому обычаю, присвоил своим предкам почетные посмертные имена, как якобы правившим императорам. Гао Хуань получил два имени — Гао-цзу и Шэнь У.

188

Стр. 218. …в поход на Цзинчжоу против лянского государя Юань-ди. — В 552 году на лянский престол в Цзянлине, ставшем с этого времени столицей империи Лян, взошел Сяо И, известный в истории под именем Юань-ди. В 554 году войска Западной Вэй вторглись в Цзинчжоу (область на территории нынешней провинции Хубэй), захватили ее центр Цзянлин, убили Юань-ди и посадили на престол своего ставленника в качестве марионеточного императора государства Западная (Поздняя) Лян.

189

Под словами «два рта идут»… то будете жить… почти тысячу лет. — Полное толкование сна: вернетесь домой — проживете лишь срок, назначенный небом; останетесь здесь (в Цзянлине) — продлите жизнь до тысячи лет, то есть станете бессмертным.

190

В вашем предыдущем рождении… — Согласно буддийскому учению, все живые существа проходят через бесконечную цепь связанных между собой причинно-следственной связью существований. Эта непрерывная цепь перерождений — сансара — есть источник страдания, от которого можно освободиться, лишь познав истинное учение и достигнув нирваны, то есть состояния, позволяющего прервать цепь сансары.

191

…читали вслух по сто страниц творений Лао и Хуана. — Лао (имеется в виду Лаоцзы, VI в. до н. э.) — основатель даосской философской школы. Ему приписывается авторство философского трактата «Даодэцзин». Хуан, или Хуан-ди (см. коммент. к стр. 8) в даосской традиции — родоначальник китайцев. Впоследствии его стали считать также основоположником даосской философии, которая часто именуется «учением Лао и Хуана».

192

Потом вы поселитесь… у подножья горы Хаомин. — Хаомин («гора поющих аистов») находится в провинции Сычуань. С глубокой древности была излюбленным местом уединения даосских отшельников.

193

Стр. 219. …избавитесь от мук рождения и смерти… — По буддийскому учению, вся жизнь человека есть непрерывная цепь страданий: уже сама повторность рождения является ужасным злом, за которым следуют разлуки с друзьями и близкими, болезни, старость и наконец страх перед смертью.

194

Стр. 220. Когда царило Великое единство… — В данном случае Великое единство (Тай су) тождественно понятию «ну», одному из самых важных социально-политических терминов даосской философии, обозначавшему социальную однородность, общественный коллективизм. Такое общество было социальным идеалом даосизма.

195

Брак с Бессмертной («Книжник Цуй»). Перевод И. Соколовой

196

Стр. 225. Увидев молодую жену, мать нашла ее уж слишком красивой… — С древности в Китае бытовало поверье, что женская красота — источник несчастий и бедствий. Так, в «Вёснах и осенях (царств) У и Юэ» говорится: «Мудрый муж — залог процветания государства, красивая женщина — причина его бедствий».

197

Стр. 226. Все кончено, вы не должны больше видеться. — Древние обычаи и установления предписывали женщинам строгое и замкнутое существование. В сочинении выдающегося философа и алхимика IV века Гэ Хуна «Вао ду цзи» говорится: «„Свод обрядов“ („Ли цзи“) настаивает на том, чтобы мужчина и женщина не виделись иначе как при посреднике — устроителе брака, не сидели вместе, не вели разговоров, не хранили вместе одежды, не брали ничего непосредственно из рук друг друга» («Собрание всех философов» — «Чжуцзыцзичэн», т. 8, Пекин, 1954, стр. 148).

198

Девушка достала… ларчик из белого нефрита… — По древним поверьям, жемчуг и нефрит приносят людям бессмертие. Предметы из нефрита дарились в знак пожелания счастья и долголетня.

199

Воскрешение («Дочь Ци Туя»). Перевод И. Соколовой

200

Стр. 232. Западная Хань — династия, правившая с 206 года до н. э. по 8 год н. э.

201

Стр. 233. Восточная Цзинь — династия, правившая с 317 по 420 год н. э.

202

Что судьбой, определено, тому и быть («Го Юань-чжэнь»). Перевод И. Соколовой

203

Стр. 237. Сюцай — одна из восьми степеней, присваивавшихся кандидатам, успешно выдержавшим экзамены на получение государственной должности.

204

Старый огородник («Чжан Лао»). Перевод О. Фишман

205

Стр. 242. «Тяньцзянь» (с 4-й луны 502 г. по 519 г.) — один из девизов правления У-ди, императора династии Лян.

206

Стр. 244. У меня есть хуторок у подножья горы Ванъу… — Гора Ванъу («Княжеские Палаты») находится в нынешней провинции Шаньси. Три ее вершины по форме напоминают дом, отсюда название. Согласно преданиям, на горе был дворец, где обитали бессмертные.

207

Тяньтань («Небесный алтарь») — главная вершина горы Ванъу. Название происходит от алтаря, расположенного на вершине, где, по преданиям, приносились жертвы Небу.

208

Стр. 245. …И-фан повстречал там куньлуньского раба… — Куньлуньскими рабами в танскую эпоху называли невольников, вывезенных из Малайи.

209

Повсюду летали фениксы, журавли… — Фениксы и журавли — постоянные спутники бессмертных.

210

Стр. 246. В мире смертных человек страдает, словно в огне. Тоска, как пламя, охватывает его, и он никогда не может насладиться спокойствием… — Согласно буддизму, человек всю жизнь мучим нечистыми страстями, лишающими его покоя. Это: rāgа — любовь, страсть; pratigha — ненависть, враждебность; māna — гордыня, самомнение; avidyā — невежество, незнание; kudrsli — ложные взгляды и vicikitsā — сомнение.

211

Стр. 247. Ваша сестра хочет прогуляться на Пэнлай… — Пэнлай — в даосской традиции один из десяти островов бессмертных.

212

Стр. 248. Лян — старая денежная единица в 37 г. серебра.

213

Предсказанный брак («Подворье предсказанного брака»). Перевод И. Соколовой

214

Стр. 252. …не походили ни на «сяочжуань», ни на «бафэнь», ни на «головастиковое письмо». — «Сяочжуань» — древний иероглифический почерк, использовался в надписях на колоколах и ритуальных треножниках из бронзы. «Бафэнь» — иероглифический почерк, вошедший в употребление в царствование Цинь Ши-хуана. «Головастиковое письмо» — также один из древних почерков, особенностью которого была расширенная и увеличенная верхняя часть иероглифа и суженная нижняя, в результате чего иероглиф напоминал головастика.

215

Стр. 255. …она постоянно носила между бровей мушку… — Еще со времен династий Цинь и Ранняя Хань у женщин в большой моде были мушки на щеке или на лбу. Простая мушка, называемая «цветком» («хуацзы»), представляла собой маленький кружок, вырезанный из черной бумаги. Употребляли также узорчатые пятицветные мушки. В танскую эпоху красные или черные мушки рисовались на лбу, щеках или подбородке. Пользовались успехом и мушки в форме месяца; они наносились на лоб желтой краской и назывались «мушка желтой звезды» или «желтое пятнышко между бровями».

216

Гуляка и волшебник («Ду Цзы-чунь»). Перевод И. Соколовой

217

Стр. 261. «…Яшмовых Дев…» — Яшмовые Девы — благостные богини времени в даосской традиции, властвующие над определенными годами и днями соответствующих циклических знаков, постоянные спутницы одного из главных божеств даосского пантеона — Сиванму.

218

…котел украшали фигуры Зеленого Дракона и Белого Тигра… — В алхимических трактатах даосского толка Зеленый Дракон является коррелятом киновари, воды, женской яйцеклетки, востока, силы Инь, женщины; Белый Тигр — свинца, огня, небесного эфира «ци», запада, силы Ян, мужчины.

219

Стр. 265. И что он умел? Только стрелять фазанов. — Намек восходит к эпизоду знакомства вельмож Шу Сяна и Цзун Ме, во время которого Шу Сян, советуя Цзун Ме не пренебрегать своим талантом оратора, рассказал ему анекдот о вельможе Цзя: «В прошлом некий вельможа Цзя, будучи уродлив, взял в жены красавицу. В течение трех лет он не мог добиться от нее ни слова, ни улыбки. Как-то он отправился с ней в пойму реки на охоту. Подстрелив фазана, Цзя принес его жене, и тут в первый раз она улыбнулась и заговорила. Увидев это, вельможа сказал: „Поистине не следует пренебрегать никакой своей способностью. Ведь не умей я стрелять, ты бы так никогда и не улыбнулась мне и не заговорила со мной“» («Цзочжуань», гл. «Чжао-гун», год 28, осень).

220

За что даруется бессмертие? («Ян Гун-чжэн»). Перевод И. Соколовой

221

Стр. 207. …прислуживать с совком и метелкой… — то есть стать женой.

222

Стр. 209. С ними она отправится на Западный пик. — Имеется в виду гора Хуа, одна из пяти священных гор.

223

…а покроем своим напоминало одежды даосов… — то есть халат, открытый у ворота, с чрезвычайно широкими рукавами и множеством складок, перехваченный под грудью длинным тонким поясом с кистями.

224

Стр. 272. …«Досточтимый Мао»… — Имеется в виду Мао Ин, один из трех братьев Мао, глубоко почитаемых в даосизме. Родился, согласно традиции, в 145 году н. э.; в 75 лет удостоился бессмертия на горе Цзюйцюй (близ Нанкина), которая впоследствии стала называться горой Мао. В IV веке н. э. провозглашается святым патроном одной из даосских сект, сформировавшейся вокруг «Книги Высшей Чистоты» («Шанцинцзин»), с главным религиозным центром на горе Мао (см. также соответствующий коммент. к новелле «Чудесное снадобье»).

225

Стр. 273. …удостоилась бессмертия. — По мысли даосов, достижению бессмертия должны были способствовать разработанные ими системы дыхательных и гимнастических упражнений, особая диета, подчиненная специальным целям и правилам половая жизнь верующего, приготовление и употребление пилюль бессмертия. Все это должно было сочетаться с праведной и добродетельной жизнью верующего, с радостью творящего добро и избегающего зла.

226

Стр. 274. …не пришла к этому путем ученья. — Речь идет об одном из основных положений даосской философии, так называемом «воздержании от деятельности, противоречащей Природе» («у вэй»}. Однако впоследствии, благодаря вульгаризации и под влиянием техники буддийской медитации «у вэй» стало означать воздержание от всякой деятельности вообще. Именно таково понимание «у вэй» автором данной новеллы.

227

…как могу я уйти из мира людей? — В танскую эпоху даосы нередко олицетворялись с магами и заклинателями, и народные поверья приписывали им множество самых необычайных способностей и качеств. Так, считалось, что они могут по желанию летать по воздуху, ходить по облакам, посещать иные миры.

228

…надела желтую шляпу, — то есть постриглась в монахини.

229

…достиг самого ляньши. — Ляньши — название должности в танском Китае, приблизительно соответствующей русскому «ревизору», «инспектору». В обязанности ляньши входило выявлять недостатки и отмечать достоинства чиновников, следить за нравственностью населения, за ведением гражданских дел, состоянием образования.

230

…отвести для нее покои во Дворце Цзыцзи. — Дворец Цзыцзи — название храма в честь Августейшего Первосущего императора, одного из главных божеств даосского пантеона.

231

Необыкновенный карп («Сюэ Вэй»). Перевод И. Соколовой

232

Стр. 275. «Цяньюань» (758–759) — один из девизов правления танского императора Су-цзуна.

233

Стр. 277. …и передал мне слова своего властителя Хэ-бо… — По преданию, Хэ-бо, переправляясь через реку, утонул и стал богом реки. По другой версии, проглотил чудесное лекарство, попал в воду и стал бессмертным.

234

Ошибка князя («Вэйский князь Ли Цзин»). Перевод И. Соколовой

235

Стр. 281. Хошань — горы на территории провинции Аньхой. Соответствовали направлению юга и почитались как священные.

236

Нефритовый браслет («Сунь Цюэ»). Перевод О. Фишман

237

Стр. 287. «Гуандэ» (с 7-й луны 763 г. по 764 г.) — один из девизов правления императора Дай-цзуна.

238

Стр. 291. «Цзочжуань» — историческая хроника царства Лу, составленная Цзоцю Мином (IV в. до н. э.).

239

Так же было когда-то со служанкой Ин-у, когда она взглянула в волшебное зеркало Ван Ду. — См. новеллу «Древнее зеркало».

240

Куньлуньский раб. Перевод И. Соколовой

241

Стр. 290. Сам же юноша был из тех, кто носит «меч, рубящий тысячу буйволов», — то есть одним из двенадцати высших офицеров личной охраны императора, которые носили мечи, способные разрубить, по выражению Чжуанцзы, тысячу буйволов и не затупиться.

242

Женщина с мечом («Не Инь-нян»). Перевод И. Соколовой

243

Возмездие («Ван Гун-чжи»). Перевод И. Соколовой

244

Стр. 311. В год «Гэнъинь» правления «Сяньтун»… — Год «Гэнъинь» соответствует 870 году. «Сяньтун» (860–873) — девиз правления императора Танской династии И-цзуна.

245

Хуань — денежная единица, равная шести лянам (приблизительно 224 г. серебра),

246

Стр. 313. …лишь один шелкопряд священен… — Очевидно, намек на древнюю легенду о происхождении шелкопряда. Согласно этой легенде, в давние времена какой-то человек надолго отлучился из дома, оставив там лишь дочь да коня. Соскучившись по отцу, девочка в шутку сказала коню, что станет его женой, если он привезет домой отца. Конь тут же сорвался с привязи и ускакал. Увидев коня, отец подумал, что с дочерью что-то случилось, и поспешил домой. Дочь с тревогой рассказала отцу о своей клятве. Тогда он убил животное и, сняв с него шкуру, расстелил ее сушиться во дворе. Однажды девочка, играя с подругами во дворе, пнула ногой шкуру, сказав: «Ах ты, скотина, все еще думаешь, что я стану твоей женой?» Не успела она выговорить эти слова, как шкура обернулась вокруг нее и умчала в степь. Долго искал отец свою дочь и наконец среди ветвей увидел большого червя с лошадиной головой, завернутого в конскую шкуру. Червь выплевывал тонкую шелковую нить. Люди назвали его шелкопрядом.

247

…дабы пресечь и в будущем подобные злодеяния. — Объяснение столь суровому приговору, вынесенному герою, следует искать не только в религиозных воззрениях эпохи, в частности в буддизме, но и в так называемом «шелковом кризисе», из которого Танская империя не могла окончательно выйти. Поэтому поступок Ван Гун-чжи рассматривался как государственное преступление, и понесенное им суровое наказание выглядело оправданно в глазах танских читателей.

248

Служанка наместника («Хун Сянь»). Перевод О. Фишман

249

Стр. 314. …лучжоуского наместника Сюэ Суна. — За заслуги в подавлении мятежа Ши Чао-и (762–763) Сюэ Суну был пожалован пост инспектора в Судебной палате Государственного Ведомства и пост военного наместника областей Лу, Сян, Син, Мин, Бэй, Цы и Вэй (южная часть нынешней провинции Хэбэй и западная часть Хэнани).

250

…но я не решался просить у вас отпуска… — Чиновникам, находившимся на государственной службе, по случаю смерти близких родственников полагался отпуск соответственно степени родства на тридцать, двадцать, пятнадцать или семь дней, в случае смерти дальних родственников — на пять, три или один день.

251

Миновали годы «Чжидэ»… — «Чжидэ» (с 7-й луны 756 г. по 2-ю луну 758 г.) — девиз первых годов правления императора Су-цзуна, на которые приходится мятеж Ань Лу-шаня, повлекший за собой другие.

…а мир в стране все не наступал. — Имеются в виду мятежи Ань Цян-сюя, сына Ань Лу-шаня, а также Ши Сы-мина и Ши Чао-и, длившиеся с 758 по 763 год.

252

Стр. 315. А потом был восстановлен порядок в Шаньдуне. — Имеется в виду территория двух танских провинций — Хэбэй и Хэнань.

253

Стр. 316. …а на лбу начертала имя духа Тайи… — Тайи — божество северной Полярной звезды, а впоследствии — Северного полюса. Ему приносили жертвы перед началом военных кампаний с молением о ниспослании победы.

254

Стр. 317. …и имя духа Большого Ковша… — Большой Ковш — китайское название созвездия Большой Медведицы.

255

Стр. 319. …изучал трактат Шэньнуна… — Шэньнун — легендарный император; по преданию, научил народ земледелию и составил первый трактат о лечебных травах.

256

Столичный ученый. Перевод О. Фишман

257

Белая обезьяна («Дополнение к истории о белой обезьяне Цзя и Цзуна»). Перевод И. Соколовой

258

Стр. 324. «Датун» (с 535 г. по 4-ю луну 546 г.) — один из девизов правления императора Лянской династии У-ди.

259

…полководец Линь Цинь, посланный умиротворить мятежный юг… разбил… Ли Ши-гу и Чэнь Чэ. — Линь Цинь, лянский полководец времен царствования У-ди, совершил по приказу императора поход на юг, в земли нынешней Юньнани, против захватившего этот район Чэнь Вэнь-чэ (в новелле последний назвал Чэнь Чэ). Упоминание в новелле Ли Ши-Гу, скорей всего, ошибка в тексте, так как время жизни Ли Ши-гу приходится на вторую половину VIII века (умер в 800 г.).

260

Другой полководец, Оуян Хэ… — Оуян Хэ (538–570) занимал пост цензора в округе Гуанчжоу. Когда войска империи Чэнь напали на империю Лян, Оуян Хэ, сохранив верность Лянской династии, замышлял выступить против Чэнь. Об этом стало известно, и Оуян Хэ был казнен. Автор новеллы, очевидно, спутал Оуян Хэ с его отцом Оуян Вэем, прославленным полководцем, другом и соратником полководца Линь Циня, которого он и сопровождал в молодости в поход на юг против Чэнь Вэнь-чэ.

261

…славившаяся необычайной белизной кожи. — В танскую эпоху, по свидетельству сунских историков, в женской красоте ценилась белизна кожи; чаще всего это достигалось с помощью белил. Однако пределом мечтаний каждой танской красавицы был такой цвет лица, как у сестры знаменитой Ян гуйфэй, кожа которой не нуждалась в белилах.

262

Стр. 330. Строением тела он походил на своего истинного отца. — По преданию, известный танский каллиграф Оуян Сюнь отличался уродливой внешностью.

263

См.: Л. Пинский, Реализм эпохи Возрождения, изд-во АН СССР, М. 1961, стр. 105–106.

264

17 «Гуляка и волшебник»

Content

Гуляка и волшебник
Танские новеллы (VII–IX вв.)

Ван Ду

Древнее зеркало

Шэнь Цзи-цзи

Волшебное изголовье

Женщина-оборотень

Чэнь Сюань-ю

Душа, покинувшая тело

Ли Чао-вэй

Дочь дракона

Цзян Фан

Дочь князя

Ли Гун-цзо

Правитель Нанькэ

Таинственные загадки

Старуха Фэн

Бо Син-цзянь

Красавица Ли

Три сновидения

Чэнь Хун

Повесть о вечной печали

Юань Чжэнь

Повесть о прекрасной Ин-ин

Шэнь Я-чжи

Удивительные сны

Справедливый юноша

Сюэ Тяо

Чудесное снадобье

Ду Гуан-тин

Чужеземец с курчавой бородой

Ню Сэн-жу

Путешествие в далекое прошлое

В стране бессмертных

Брак с Бессмертной

Воскрешение

Что судьбой определено, тому и быть

Ли Фу-янь

Старый огородник

Предсказанный брак

Гуляка и волшебник

За что даруется бессмертие?

Необыкновенный карп

Ошибка князя

Пэй Син

Нефритовый браслет

Куньлуньский раб

Женщина с мечом

Хуанфу Мэй

Возмездие

Юань Цзяо

Служанка наместника

Хуанфу Ши

Столичный ученый

Неизвестный автор

Белая обезьяна

А. Желоховцев Танская новелла

Примечания