Марио Пьюзо

Сицилиец

Copyright © Mario Puzo, 1969

© Голыбина И.Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Кэрол

Книга I

Майкл Корлеоне

1950

Глава 1

Майкл Корлеоне стоял на длинном дощатом причале в Палермо и смотрел, как величественный океанский лайнер отплывает в Америку. Он должен был плыть на этом же судне, но от отца поступили новые указания.

Майкл помахал рукой парням на маленькой рыбацкой лодке, которые доставили его на причал, парням, охранявшим его последние годы. Лодочка плыла по пенному следу от океанского лайнера – храбрый утенок, догоняющий мать. Парни помахали в ответ; больше он никогда их не увидит.

На причале суетились рабочие в кепках и мешковатых робах: они разгружали другие суда и заполняли грузовики, подъезжавшие к причалу. То были коренастые жилистые мужчины, больше похожие на арабов, чем на итальянцев; козырьки кепок закрывали их лица. Среди них наверняка есть и новые охранники, задача которых – следить, чтобы с ним ничего не случилось до встречи с доном Кроче Мало, капо ди капи[1] из «Друзей друзей», как их называли тут, на Сицилии. В газетах и вообще в мире их называли мафией, но на Сицилии слово «мафия» местные не использовали никогда. Точно так же они никогда не называли дона Кроче Мало капо ди капи – только Добрая Душа.

За два года ссылки на Сицилию Майкл услышал немало легенд про дона Кроче, в том числе настолько фантастических, что в существование такого человека верилось с трудом. Однако распоряжения, поступившие от отца, не оставляли места сомнениям: в этот самый день у него состоится обед с доном Кроче. Им двоим предстоит организовать побег с Сицилии величайшего бандита в стране, Сальваторе Гильяно. Майкл Корлеоне не покинет Сицилию без Гильяно.

За краем причала, в каких-то пятидесяти метрах, на узкой улочке ожидал гигантский темный автомобиль. Рядом с ним стояли трое мужчин – темные прямоугольники, вырисовывающиеся на сияющем полотне света, падавшем, словно золотая стена, от самого солнца. Майкл зашагал к ним. Приостановился на мгновение, чтобы прикурить сигарету и осмотреться.

Палермо лежал на дне чаши, образованной потухшим вулканом, окруженный с трех сторон горами, а с четвертой убегающий в ослепительную голубизну Средиземного моря. Город сверкал в золотистых лучах полуденного сицилийского солнца. По земле бежали красные прожилки – словно кровь, впитавшаяся в почву Сицилии за много веков. Золотые лучи заливали горделивые мраморные колонны греческих храмов, острые шпили мусульманских минаретов, узорчатые фасады испанских соборов, а поодаль, в предгорье, мрачно высились стены древнего норманнского замка – наследие, оставленное бесчисленными и жестокими завоевателями, правившими Сицилией со времен до рождения Христа. Выше замковых стен конусы гор сжимали изнеженный Палермо в своих убийственных объятиях: будто две душительницы, изящно опускаясь на колени, затягивали веревку у города на шее. И надо всем этим вспарывали сияющую небесную синь бесчисленные рыжие ястребки.

Майкл пошел к трем мужчинам, дожидавшимся его в конце причала. Из черных прямоугольников постепенно проявлялись их тела и лица. С каждым шагом он видел их все четче; они чуть расступились, отодвинулись друг от друга, словно готовясь принять его в свои объятия.

Все трое хорошо знали историю Майкла. Младший сын великого дона Корлеоне из Америки, Крестного отца, власть которого простирается до самой Сицилии. Знали, что он убил полицейского в Нью-Йорке, когда казнил там врага империи Корлеоне. И прятался тут, на Сицилии, из-за этих убийств. Теперь же наконец вопрос был улажен, и Майклу предстояло вернуться на родину, чтобы занять законное место кронпринца в семье Корлеоне. Они рассматривали Майкла: как он идет, стремительно и непринужденно, его настороженность, запавшие черты лица – свидетельство пережитых испытаний и опасностей. Очевидно, этот парень заслуживает уважения.

Майкл сошел с пристани, и первым его приветствовал толстомясый священник в рясе и засаленной шляпе. Его белый церковный воротничок был припорошен красной сицилийской пылью, а выше румянилось вполне земное, плотское лицо.

Святой отец Беньямино Мало был братом великого дона Кроче. С виду робкий и богобоязненный, он был всей душой предан знаменитому родственнику и нисколько не стеснялся своей близости с дьяволом. Злые языки судачили даже, что он разглашает дону Кроче секреты, услышанные на исповеди.

Пожимая Майклу руку, отец Беньямино нервно улыбался; ответную дружелюбную улыбку он воспринял с удивлением и облегчением – не похоже, что перед ним убийца.

Второй мужчина держался не столь сердечно, хоть и достаточно вежливо. Это был инспектор Фредерико Веларди, глава сицилийской полиции. Единственный из троицы, он не улыбался. Худой, одетый чересчур изысканно для государственного служащего, офицер метал молнии холодными голубыми глазами, унаследованными от какого-то далекого норманнского предка. Инспектор Веларди не собирался восхищаться американцем, убившим высокопоставленного полицейского чина. Пусть только попробует выкинуть что-то в этом роде на Сицилии! Его рукопожатие напоминало скрещение шпаг.

Третий был выше и мощнее их всех и на фоне двух остальных казался настоящей громадиной. Он завладел рукой Майкла, а потом потянул его на себя, заключив в медвежьи объятия.

– Кузен Майкл, – сказал этот человек. – Добро пожаловать в Палермо.

Он отстранился и поглядел на Майкла добродушным, но в то же время опасливым взглядом.

– Я Стефан Андолини, мы с твоим отцом вместе росли в Корлеоне. Я видел тебя в Америке, еще ребенком. Помнишь меня?

Как ни странно, Майкл помнил. Потому что Стефан Андолини – огромная редкость для сицилийцев – был рыжим. Свой цвет волос он нес по жизни как крест, поскольку на Сицилии считалось, что Иуда был рыжеволосым. Лицо ему досталось такое же незабываемое. Рот – огромный и кривой, толстые губы похожи на отрубленные куски мяса; выше них – волосатые ноздри и глаза в глубоких провалах глазниц. Хоть он и улыбался, при взгляде на это лицо в голову сразу закрадывались мысли об убийстве.

Со священником все было ясно. Но присутствие инспектора Веларди стало для Майкла сюрпризом. Андолини по-родственному объяснил Майклу, что инспектор тут как представитель властей. Майкл недоумевал. Что этот человек здесь делает? Веларди считался одним из самых неумолимых преследователей Сальваторе Гильяно. Очевидно было, что они со Стефаном Андолини терпеть друг друга не могут; они вели себя с преувеличенной вежливостью людей, готовых в любой момент сцепиться в смертельной схватке.

Шофер уже распахнул для них дверцу. Отец Беньямино и Стефан Андолини, похлопывая Майкла по спине, усадили его на заднее сиденье. Святой отец с вящим самоуничижением настоял на том, чтобы расположиться посередине и пропустить Майкла к окну – оттуда удобнее любоваться красотами Палермо. Андолини занял место у другого окна. Инспектор уже нырнул на пассажирское кресло рядом с шофером. Майкл заметил, что он так и не выпустил ручку двери, чтобы в случае чего быстро ее открыть. В голове у него промелькнула мысль, что отец Беньямино уселся посередине, чтобы не стать легкой мишенью.

Словно тяжеловесный черный дракон, автомобиль медленно покатил по улицам Палермо. По обеим сторонам возвышались изящные особняки в мавританском стиле, приземистые здания общественных учреждений с греческими колоннами, испанские соборы. С балконов жилых домов – выкрашенных синей краской, белой краской, желтой краской – свешивались гирляндами цветы, словно образуя еще одну улицу у них над головой. Очаровательное зрелище – если бы не взводы карабинери, итальянской национальной полиции, патрулировавшие каждый угол с винтовками наперевес. Они же глядели с балконов верхних этажей.

Рядом с их автомобилем весь прочий транспорт казался крошечным – в особенности крестьянские телеги, влекомые мулами, на которых доставляли в город продукты. Телеги были раскрашены яркими цветами, вплоть до оглобель и ободов колес. На бортах были нарисованы рыцари в шлемах и короли в коронах из легенд о Карле Великом и Роланде, старинных героях сицилийского фольклора. Но на некоторых, под изображением красавчика юноши в кожаных штанах и белой рубахе без рукавов, с пистолетами за поясом и ружьем через плечо, Майкл замечал кое-как нацарапанные строки, неизменно заканчивавшиеся большими красными буквами ГИЛЬЯНО.

За время пребывания на Сицилии Майкл немало наслушался про Сальваторе Гильяно. Его имя не сходило со страниц газет. Люди повсюду говорили о нем. Невеста Майкла, Аполлония, как-то призналась, что каждую ночь молится за Гильяно, как и все дети, и практически вся молодежь на Сицилии. Они обожали его, он был одним из них – парень, которым все они мечтали стать. Несмотря на молодость – чуть старше двадцати лет, – Гильяно слыл великим полководцем, потому что одолел целую армию карабинери, выставленную против него. Он был красив и щедр и большую часть добычи раздавал бедным. Он был благороден и не позволял своим бандитам трогать женщин и священников. Если ему приходилось казнить предателя, тот всегда имел возможность произнести молитву и снять груз с души, чтобы вступить в Царствие Небесное примиренным с тамошними законами. Все это Майкл давно знал.

Они свернули с проспекта, и его взгляд привлек плакат, отпечатанный крупными черными буквами. Единственное, что он успел прочесть, была фамилия ГИЛЬЯНО в заголовке. Отец Беньямино наклонился к окну и сказал:

– Одна из прокламаций Гильяно. По ночам Палермо по-прежнему принадлежит ему.

– Что там сказано? – спросил Майкл.

– Он позволяет жителям Палермо снова ездить на трамваях, – ответил отец Беньямино.

– Позволяет? – спросил Майкл с улыбкой. – Преступник позволяет?

Стефан Андолини на другом краю сиденья расхохотался:

– Карабинери ездят на трамваях, поэтому Гильяно взрывает их. Но сначала он предупредил людей, чтобы не садились туда. Теперь он обещает, что взрывов не будет.

– И зачем Гильяно взрывать трамваи с полицией? – сухо осведомился Майкл.

Инспектор Веларди повернул голову, сверкнув на него глазами:

– Потому что Рим по глупости арестовал его отца и мать за пособничество преступнику, их собственному сыну. Республика не отменяла фашистских законов.

Отец Беньямино с потаенной гордостью сказал:

– Мой брат, дон Кроче, договорился об их освобождении. О, мой брат сильно рассердился на Рим.

Боже, подумал Майкл. Дон Кроче рассердился на Рим? Да кто такой этот дон Кроче, кроме того что он pezzonovante[2] в мафии?

Машина остановилась перед особняком розового цвета, занимавшим целый квартал. По углам особняк украшали голубые минареты. Перед входом, накрытым маркизами в зеленую полоску с надписью «Отель Умберто», стояли два швейцара в ослепительных униформах с золотыми пуговицами. Однако Майкла это великолепие не впечатлило.

Он окинул натренированным взглядом улицу перед отелем и приметил по меньшей мере с десяток охранников, которые прохаживались парами или стояли, прислонившись к кованым решеткам. Эти парни даже не скрывались: под расстегнутыми пиджаками были видны пистолеты в кобурах. Двое с тонкими сигарками во рту на мгновение преградили Майклу путь, стоило ему вылезти из машины; они разглядывали его, будто прикидывая, какого размера придется копать могилу. Инспектора Веларди и остальных охранники проигнорировали.

Конец коридора перегораживали массивные дубовые двери. Мужчина, сидевший на стуле с высокой спинкой, похожем на трон, поднялся и отпер двери бронзовым ключом. А потом поклонился, заговорщицки улыбнувшись отцу Беньямино.

За дверями начиналась величественная анфилада залов; сквозь французские окна до пола был виден роскошный сад, откуда долетал аромат лимонных деревьев. Войдя, Майкл сразу заметил двух охранников в одном из залов. Он задумался, зачем дону Кроче столько охраны. Он – друг Джулиано, конфидент министра юстиции в Риме; ему не грозят карабинери, наводнившие Палермо. Тогда кого – или чего – боится великий дон? Кто его враг?

Мебель в гостиной явно создавалась для итальянского дворца – гаргантюанские кресла, диваны, длиной и шириной с небольшую яхту, массивные мраморные столы, словно украденные из музея. Подходящая обстановка для мужчины, который вышел из сада, чтобы приветствовать их.

Руки его были распростерты для объятия, предназначенного Майклу Корлеоне. Стоя, дон Кроче был примерно одного размера что в высоту, что в ширину. Густые волосы с проседью, кучерявые, как у негра, элегантно подстриженные, венчали крупную львиную голову. Глаза, черные, как у ящерицы, походили на две изюмины, торчавшие из жирных щек. Щеки эти были словно вырезаны из красного дерева: левая гладкая, а вторая – перекошенная от избытка плоти. Рот под тонкими усиками выглядел на удивление нежным. Объединял эти разнородные черты между собой толстый величественный нос.

Однако голова императора сидела на теле крестьянина. Безразмерные, кое-как подогнанные брюки обхватывали необъятную талию, держась на широких светлых подтяжках. Просторная рубаха была белая, свежевыстиранная, но неглаженая. На нем не было ни галстука, ни пиджака, и по мраморному полу он ступал босыми ногами.

Дон Кроче не выглядел человеком, который получает свою «десятину» с каждого бизнеса в Палермо вплоть до лотков уличных торговцев. Сложно было поверить, что на его совести тысячи смертей. Что он правил Западной Сицилией дольше, чем нынешнее правительство в Риме. И что он богаче герцогов и баронов, владеющих крупнейшими сицилийскими поместьями.

Объятие, в которое дон Кроче заключил Майкла, было легким, мимолетным; одновременно он сказал: «Я знал твоего отца, когда мы оба были детьми. Рад, что у него такой хороший сын». Дальше спросил, как добрался его гость и не нужно ли ему чего. Майкл улыбнулся и ответил, что не отказался бы от корки хлеба и глотка вина. Дон Кроче немедленно повел его в сад, поскольку, как все сицилийцы, старался по возможности есть на свежем воздухе.

Стол им накрыли под лимонным деревом. Там сверкало отполированное стекло, белели льняные салфетки и скатерти. Слуги отодвинули для них удобные бамбуковые кресла. Дон Кроче наблюдал за тем, как Майкл усаживается, с живостью, удивительной для его возраста – ему уже перевалило за шестьдесят. Майкла он усадил по правую руку, а своего брата, священника, – по левую. Инспектор Веларди и Стефан Андолини заняли места напротив; на них он глядел с прохладцей.

Все сицилийцы любят поесть; одна из немногочисленных шуток про дона Кроче, на которые тут осмеливались, гласила, что он предпочтет добрый обед доброму убийству. И вот дон Кроче сидел с благосклонной ухмылкой на лице, вооружившись ножом и вилкой, а слуги подносили и подносили еду. Майкл обвел взглядом сад. Его окружала высокая каменная стена, и по меньшей мере десять охранников сидели за собственными маленькими столиками – по двое, не больше, и на достаточном расстоянии, чтобы не стеснять дона Кроче и его собеседников. Сад благоухал лимонным цветом и оливковым маслом.

Дон Кроче собственноручно накладывал Майклу жареную курицу и картофель, следил за тем, как ему трут сыр на спагетти в отдельной тарелочке, подливал в бокал мутноватое местное белое вино. Все это он проделывал с искренней заботой, словно для него очень важно, чтобы новый друг хорошо поел и попил. Майкл проголодался – с самого рассвета у него маковой росинки не было во рту, – и дону неоднократно пришлось подкладывать ему добавки. Он присматривал и за остальными гостями, время от времени жестом указывая прислуге наполнить бокал или добавить в тарелку еды.

Наконец они наелись, и дон, получив свою чашку эспрессо, приступил к разговору о делах.

– Значит, – обратился он к Майклу, – ты собираешься помочь нашему другу Гильяно сбежать в Америку?

– Так мне велено, – ответил Майкл. – Я должен проследить за тем, чтобы он добрался до Америки без приключений.

Дон Кроче кивнул; на его мясистом красном лице застыло сонное выражение объевшегося толстяка. Голос – звонкий тенор – до странности не соответствовал его телосложению.

– Мы с твоим отцом договорились, что я доставлю Сальваторе Гильяно к тебе. Но жизнь не всегда течет гладко, случаются и неожиданности. Мне будет трудновато выполнить свою часть сделки.

Он поднял руку, показывая, чтобы Майкл не перебивал:

– Моей вины тут нет. Я действовал по плану. Но Гильяно больше никому не доверяет – даже мне. Многие годы, практически с первого дня, как его объявили вне закона, я помогал ему; мы были партнерами. С моей помощью он стал большим человеком на Сицилии, хотя ему и сейчас всего-то двадцать семь лет. Однако время его истекает. Пять тысяч итальянских солдат и полевой полиции рыщут по горам, разыскивая его. И все равно он отказывается мне довериться.

– Тогда я ничем не смогу ему помочь, – сказал Майкл. – Мне приказано ждать не больше семи дней, а потом уплывать в Америку.

Произнося это, он продолжал гадать, почему для его отца так важно обеспечить побег Гильяно. Майкл мечтал скорей оказаться дома после долгих лет ссылки. Он беспокоился о здоровье отца. Когда Майкл бежал из Америки, его отец лежал, тяжело раненный, в больнице. После его побега старший брат Санни был убит, а семья Корлеоне вела отчаянную битву за выживание против Пяти Семейств в Нью-Йорке. Битву, которая из Америки распространилась и на Сицилию, унеся жизнь невесты Майкла. Правда, отцовские посланники сообщали, что старый дон оправился от ран, примирился с Пятью Семействами и устроил так, чтобы все обвинения с Майкла сняли. Однако тот знал, что отец ждет его возвращения, ведь он был правой рукой дона Вито Корлеоне. Что всей семье не терпится воссоединиться с ним – его сестре Конни, брату Фредди, сводному брату Тому Хейгену и его бедной матери, которая наверняка до сих пор оплакивает беднягу Санни. На мгновение Майклу вспомнилась Кей: как она, не забыла о нем после двух лет разлуки? Но самым главным был другой вопрос: почему отец оттягивает его возвращение? Наверняка причина очень важная – и она связана с Гильяно.

Внезапно Майкл осознал, что инспектор Веларди буравит его своими холодными голубыми глазами. Его тонкое аристократическое лицо выражало презрение – он словно заподозрил Майкла в трусости.

– Будем терпеливы, – сказал дон Кроче. – Наш друг Андолини по-прежнему поддерживает связь с Гильяно и его семьей. Нам надо поразмыслить всем вместе. Отсюда ты отправишься к отцу и матери Гильяно в Монтелепре, это по пути в Трапани.

Он сделал паузу и улыбнулся; жирные щеки при этом даже не шевельнулись.

– Я в курсе твоих планов. Всех.

На последнем слове он сделал особый упор, но, подумал Майкл, всех планов он знать никак не мог. Крестный отец никогда и никому не говорил всего, от начала до конца.

Дон Кроче вкрадчиво продолжал:

– Все мы, кто на стороне Гильяно, согласны в двух вещах. Ему нельзя дальше оставаться на Сицилии, и он должен перебраться в Америку. Инспектор Веларди того же мнения.

– Это странно даже для Сицилии, – сказал Майкл с улыбкой. – Инспектор возглавляет полицию; он присягал, что будет ловить таких, как Гильяно.

Дон Кроче усмехнулся – короткий механический смешок.

– Сицилия, кто ее поймет… Вообще-то все просто. Рим предпочитает, чтобы Гильяно посиживал спокойно в Америке, а не выступал с разоблачениями со скамьи подсудимых в Палермо. Дело в политике.

Майкл был потрясен. Его охватило острое беспокойство. План рушился на глазах.

– Зачем инспектору Веларди помогать ему бежать? Мертвый Гильяно не представляет угрозы.

Недовольным тоном инспектор Веларди заметил:

– Я именно так и поступил бы. Но дон Кроче любит его, как родного сына.

Стефан Андонили вперил в инспектора зловещий взгляд. Отец Беньямино опустил голову и сделал глоток из своего бокала. Однако дон Кроче строго сказал, обращаясь к полицейскому:

– Мы все здесь друзья и должны говорить Майклу правду. У Гильяно имеется один козырь. Он ведет дневник – называет его своим «Завещанием». Там есть доказательства, что правительство в Риме, кое-какие чиновники, помогали ему, пока он разбойничал. Ради своих политических целей. Если этот дневник обнародовать, христианское демократическое правительство падет – и Италией будут править социалисты с коммунистами. Инспектор Веларди согласен, что это необходимо любой ценой предотвратить. Потому он и готов помочь Гильяно – с условием, что его «Завещание» не будет предано огласке.

– А вы видели это «Завещание»? – спросил Майкл. Интересно, отец знает о нем? В указаниях, полученных Майклом, оно не упоминалось.

– Я знаю его содержание, – ответил дон Кроче.

Инспектор Веларди воскликнул:

– Будь моя воля, я приказал бы убрать Гильяно – и к черту его «Завещание»!

Стефан Андолини зыркнул на инспектора с ненавистью такой острой и неприкрытой, что Майкл впервые осознал – этот человек не менее опасен, чем сам дон Кроче.

– Гильяно никогда не сдастся, – сказал Андолини, – а у вас кишка тонка, чтобы отправить его в могилу. Занимайтесь лучше своими делами.

Дон Кроче медленно поднял ладонь, и за столом воцарилось молчание. Он медленно проговорил, обращаясь к Майклу и игнорируя всех остальных:

– Возможно, я не смогу сдержать обещание, данное твоему отцу, и доставить тебе Гильяно. Не могу сказать, почему дон Корлеоне так в этом заинтересован; наверняка у него имеются на то причины, и причины весомые. Но что я могу поделать? Сегодня ты поедешь к родителям Гильяно. Постарайся убедить их, что их сын может мне доверять, и напомни этим добрым людям, что именно я вызволил их из тюрьмы. – На мгновение он замолчал. – Тогда, возможно, мы сумеем ему помочь.

За годы вынужденной ссылки у Майкла выработалось животное чутье на любого рода опасность. Ему не нравился инспектор Веларди, он боялся Стефана Андолини, жестокого убийцы, при взгляде на отца Беньямино у него по спине бежал холодок. А главный сигнал тревоги исходил от самого дона Кроче.

Люди за столом, обращаясь к нему, почтительно понижали голос – даже его брат, отец Беньямино. Они склоняли головы в ожидании ответа, забывая жевать. Слуги кружили вокруг него, словно он был солнцем; охранники, расставленные по саду, не спускали с него глаз, готовые по первому приказу броситься и порвать любого в клочья.

– Дон Кроче, – осторожно сказал Майкл, – я здесь, чтобы выполнять ваши поручения.

Тот одобрительно кивнул своей крупной головой, сложил ухоженные руки на животе и певучим тенором произнес:

– Мы должны быть предельно откровенны друг с другом. Скажи мне, каков план побега Гильяно? Откройся, как сын родному отцу.

Майкл коротко глянул на инспектора Веларди. Не хватало еще откровенничать в присутствии главы полиции Сицилии! Дон Кроче немедленно все понял.

– Инспектор Веларди полностью следует моим указаниям, – сказал он. – Можешь доверять ему, как мне самому.

Майкл поднес к губам бокал с вином. Поверх его края он видел охранников, наблюдающих за ними, – зрители на спектакле. От него не ускользнула гримаса на лице Веларди, который явно не оценил дипломатии дона, однозначно давшего понять: он командует и инспектором, и его ведомством. Заметил он и то, как нахмурил лоб губастый Стефан Андолини. Только отец Беньямино избегал его взгляда, держа голову опущенной. Майкл допил мутное белое вино, и слуга немедленно наполнил бокал. Внезапно сад показался Майклу крайне опасным местом.

Спинным мозгом он чувствовал, что слова дона Кроче не могут быть правдой. С какой стати кому-либо за этим столом доверять главе тайной полиции Сицилии? Гильяно ему точно не доверился бы. История Сицилии полнится предательствами, думал Майкл с горечью, достаточно вспомнить его покойную жену. Тогда почему дон Кроче так доверчив? И зачем столько охраны вокруг? Дон Кроче – предводитель мафии. У него связи с правительством в Риме, по сути, он – его неофициальный представитель на Сицилии. Так чего же ему бояться? Разве что Гильяно.

Дон сверлил его взглядом. Майкл постарался придать своему голосу максимальную искренность:

– Мой план прост. Я буду ждать в Трапани, пока Сальваторе Гильяно доставят ко мне. Доставите вы и ваши люди. На быстроходном катере мы уплывем с ним в Африку. Естественно, со всеми необходимыми документами. А из Африки улетим в Америку – там уже договорено, чтобы мы прошли таможню без обычных формальностей. Надеюсь, все пройдет так же легко, как я сейчас сказал. – На мгновение он сделал паузу. – Если только вы мне не отсоветуете.

Дон вздохнул и глотнул вина из бокала. Потом снова вперил взгляд в Майкла. Заговорил – медленно и веско:

– Сицилия – трагический край. Тут нет доверия. Нет порядка. Только жестокость и предательство, зато в изобилии. Ты полон подозрений, мой юный друг, и у тебя есть на это право. Как и у нашего Гильяно. Вот что я тебе скажу: Тури Гильяно не продержался бы без моей защиты; мы с ним были как два пальца одной руки. А теперь он считает меня своим врагом. Ты и представить не можешь, как это меня огорчает. Единственное, о чем я мечтаю, – это как Тури Гильяно однажды вернется к своей семье и будет объявлен героем Сицилии. Он – истинный христианин и храбрый человек. С сердцем таким добрым, что нет ни одного сицилийца, кто не любил бы его. – Дон Кроче остановился, сделал еще глоток. – Но ситуация складывается не в его пользу. Он один, в горах, с горсткой людей противостоит армии, которую Италия наслала на него. Его предают на каждом шагу. Потому он никому не доверяет, даже самому себе.

На миг взгляд дона, направленный на Майкла, стал ледяным.

– Я с тобой до конца откровенен, – сказал он. – Не люби я Гильяно так сильно, возможно, я дал бы тебе совет, который не должен давать. Возможно, я сказал бы, со всей искренностью: езжай-ка ты домой в Америку без него. Мы подходим к концу трагедии, которая тебя никак не касается… – Он снова сделал паузу и вздохнул. – Но, конечно, ты наша единственная надежда, и я вынужден просить тебя остаться и помочь. Я окажу всю возможную поддержку и никогда не брошу Гильяно. – Поднял свой бокал: – Да живет он тысячу лет!

Все они выпили; Майкл тем временем судорожно размышлял. Чего хочет дон: чтобы он остался или чтобы бросил Гильяно?

Заговорил Стефан Андолини:

– Помнишь, мы обещали родителям Гильяно, что Майкл навестит их в Монтелепре?

– Безусловно, – мягко согласился дон. – Мы должны дать им хоть какую-то надежду.

– Они могут знать что-то о «Завещании», – настойчиво вставил отец Беньямино.

Дон Кроче вздохнул:

– Да, «Завещание» Гильяно… Он считает, оно спасет ему жизнь или, по крайней мере, отомстит за его смерть. – Он обратился прямо к Майклу: – Запомни это. Рим боится «Завещания», а я не боюсь. И скажи его родителям: что написано на бумаге, влияет на историю. Но не на жизнь. Жизнь – это другая история.

* * *

От Палермо до Монтелепре было не больше часа езды. Но за этот час Майкл с Андолини перенеслись из городской цивилизации в самую что ни на есть примитивную сицилийскую глушь. Стефан Андолини вел крошечный «Фиат»; под солнечным светом на его выбритых щеках и подбородке точками проступали ярко-рыжие колючки отрастающей щетины. Ехал он медленно, осторожно – как все, кто выучился водить уже в зрелом возрасте. «Фиат» пыхтел, словно ему не хватало воздуха, карабкаясь вверх на горный кряж.

Пять раз их останавливали на постах национальной полиции – в каждом по меньшей мере человек двенадцать и фургон, ощетинившийся автоматами. Бумаги, которые показывал Андолини, освобождали им путь.

Майклу казалось странным, как местность могла стать такой дикой и первобытной на столь малом отдалении от величественного Палермо. Они проезжали мимо крошечных деревенек с каменными домами, опасно балансирующими на горных склонах. Склоны эти были тщательно возделаны и превращены в террасы, где аккуратными грядками поднимались какие-то колючие растения. Небольшие холмики усыпали гигантские белые валуны, полускрытые мхом и бамбуковыми стеблями; издалека они походили на заброшенные кладбища.

Вдоль дороги стояли часовенки – деревянные будки с навесными замками, над которыми возвышалась статуэтка Девы Марии или какого-то местного святого. У одной из таких часовен Майкл увидел женщину: она молилась, опустившись на колени, а муж, сидя в тележке с запряженным в нее осликом, потягивал из бутылки вино. Голова ослика свешивалась вниз, как у великомученика.

Стефан Андолини похлопал Майкла по плечу и сказал:

– Как же я рад тебя видеть, дорогой кузен! Ты знал, что Гильяно с нами в родстве?

Майкл был уверен, что это ложь, – понял по его лисьей ухмылке.

– Нет, – ответил он. – Я только знаю, что его родители работали на моего отца в Америке.

– И я тоже, – сказал Андолини. – Мы помогали твоему отцу строить его дом на Лонг-Айленде. Старый Гильяно – отличный каменщик, и хотя твой отец предлагал ему не уезжать и заняться торговлей оливковым маслом, тот остался верен своему ремеслу. Восемнадцать лет он вкалывал, как негр, и экономил, как еврей. Потом вернулся на Сицилию, чтобы зажить, как англичанин. Да только война и Муссолини превратили его лиры в пыль, и теперь он владеет лишь своим домом да крошечным клочком земли под огород. Проклинает тот день, когда уехал из Америки. Они думали, их сын будет расти, как принц, а теперь он – преступник…

«Фиат» поднимал за собой шлейф пыли; росшие вдоль дороги бамбук и дикие груши были похожи на призраков, и гроздья груш казались подобием человеческих ладоней. В долине виднелись оливковые рощи и виноградники. Внезапно Андолини сказал:

– Тури был зачат в Америке. – Он увидел вопросительное выражение в глазах Майкла. – Да, был зачат в Америке, но родился на Сицилии. Еще пара месяцев, и Тури стал бы американским гражданином… – Сделал паузу. – Он часто об этом говорит. Как думаешь, ты правда поможешь ему бежать?

– Я не знаю, – ответил Майкл. – После этого обеда с инспектором и доном Кроче я вообще перестал что-либо понимать. Они хотят, чтобы я помог? Отец говорил, дон этого хочет. Но он не упоминал об инспекторе.

Андолини пятерней зачесал со лба редеющие волосы. Нечаянно нажал на педаль газа, и «Фиат» дернулся вперед.

– Гильяно и дон Кроче теперь враги, – сказал он. – Но мы все спланировали без дона Кроче. Тури и его родители рассчитывают на тебя. Они знают, что твой отец никогда не предавал друзей.

– А на чьей стороне ты? – спросил Майкл.

Андолини испустил вздох.

– Я за Гильяно, – ответил он. – Мы были с ним товарищами последние пять лет, а до того он спас мне жизнь. Но я живу на Сицилии и не могу бросить вызов дону Кроче в лицо. Я хожу по тонкой проволоке между ними двумя, но никогда не предам Гильяно.

Майкл подумал: «Да что, черт побери, несет этот человек? Почему ни от кого из них нельзя добиться прямого ответа?» Потому что это Сицилия. Сицилийцы боятся правды. Тираны и инквизиторы тысячелетиями пытались выбить у них эту правду под пыткой. Правительство в Риме со своими законами требовало правды. Священники в исповедальнях добивались правды, грозя вечным проклятием. Но правда – источник власти, инструмент контроля, так зачем же кому-то ее выдавать?

«Мне придется найти собственный путь, – думал Майкл, – или вообще бросить это дело и поторопиться домой». Здесь он был на опасной территории: между Гильяно и доном Кроче определенно шла вендетта, а оказаться в эпицентре сицилийской вендетты сродни самоубийству. Сицилийцы убеждены, что месть – единственное истинное правосудие и что она должна быть беспощадной. На этом католическом острове, где в каждом доме есть статуэтка истекающего слезами Христа, христианское милосердие считалось презренным прибежищем трусов.

– Почему Гильяно с доном Кроче стали врагами? – спросил Майкл.

– Из-за трагедии в Портелла-делла-Джинестра, – ответил Андолини. – Два года назад. С тех пор все уже не было прежним. Гильяно обвинил дона Кроче.

Внезапно машина практически отвесно покатилась вниз – дорога теперь спускалась с гор в долину. Они проехали развалины норманнского замка, построенного с целью наводить страх на жителей окрестных деревень девять веков назад, а теперь населенного лишь безобидными ящерицами да козами, отбившимися от стада. Внизу уже виден был Монтелепре.

Городок располагался в расщелине между гор, словно бадья в жерле колодца. Он образовывал идеальную окружность – ни одного домика не выходило за его границы; в вечернем солнце каменные стены полыхали багровым огнем. «Фиат» уже въезжал на узкую извилистую улочку; Андолини нажал на тормоза и остановил машину перед заставой со взводом карабинери, что преградили им путь. Один махнул винтовкой, приказывая вылезать.

Майкл смотрел, как Андолини показывает полиции свои бумаги. Он заметил особый пропуск в красной рамке – его мог выдать только лично министр юстиции в Риме. У Майкла имелся такой же, но ему велели показывать пропуск только в самом крайнем случае. Откуда у этого Андолини столь серьезный документ?

Они снова покатили по узким улочкам Монтелепре, где не могли бы разъехаться две машины. Домики украшали элегантные балконы, все они были выкрашены в разные цвета. Много синих, поменьше белых, совсем мало розовых. Очень редко попадались желтые. В это время дня женщины сидели по домам – готовили ужин для мужей. Детей на улицах не было тоже. Зато на каждом углу стояли парами карабинери. Монтелепре походил на оккупированную территорию в военное время. Лишь несколько стариков с каменными лицами смотрели вниз с балконов.

«Фиат» остановился перед рядом совмещенных домов, один из которых был ярко-голубого цвета; кованую калитку украшала буква Г. Калитку открыл невысокий жилистый мужчина лет шестидесяти в американском костюме – темном, в полоску – и белой рубашке с черным галстуком. Это был отец Гильяно. Он коротко, но с теплотой обнял Андолини. Майкла похлопал по плечу чуть ли не с благодарностью, а потом повел их обоих в дом.

У отца Гильяно было лицо человека, дожидающегося кончины смертельно больного родственника, очень любимого. Он прилагал усилия, чтобы контролировать свои эмоции, но рукой то и дело касался лица, словно для того, чтобы удерживать его черты на месте. Тело его было как каменное, и двигался он скованно, пошатываясь на ходу.

Они вошли в просторную гостиную, роскошную для сицилийского жилища в таком крошечном городке. Над всем там царила гигантская увеличенная фотография, слишком размытая, чтобы сразу узнать лицо на ней, в деревянной раме кремового цвета. Майкл тут же понял, что это должен быть Сальваторе Гильяно. Под фотографией на круглом черном столике горела лампадка. На другом столе стоял еще один снимок, более четкий. Отец, мать и сын на фоне красного занавеса; сын по-хозяйски обнимает мать за плечи. Сальваторе Гильяно смотрел прямо в камеру, словно бросая ей вызов. Лицо у него было удивительной красоты – как у греческой статуи, с чертами чуть тяжеловатыми, будто выточенными из мрамора, полными чувственными губами и широко расставленными овальными глазами под полуприкрытыми веками. Лицо человека, не испытывающего сомнений, готового противостоять всему миру. Чего Майкл никак не ожидал в нем увидеть, так это добродушного обаяния.

Там были и еще фотографии Гильяно – с сестрами и их мужьями, – но они тонули в темноте на угловых столиках.

Отец Гильяно провел их в кухню. Мать, готовившая ужин, отвернулась от плиты, чтобы поздороваться. Мария Ломбардо Гильяно выглядела гораздо старше, чем на фотографии в гостиной, – казалось, это вообще другая женщина. Улыбка на ее изможденном костлявом лице напоминала гримасу, кожа была морщинистой и грубой. В волосах длиной до плеч, все еще пышных, прядями белела седина. Больше всего поражали ее глаза – почти черные от всепоглощающей ненависти к миру, грозившему уничтожить и ее, и ее сына.

Не обращая внимания на мужа и Стефана Андолини, она обратилась прямиком к Майклу:

– Так вы поможете моему сыну или нет?

Мужчин ее прямота, похоже, смутила, но Майкл лишь улыбнулся в ответ:

– Да, я с вами.

Напряжение отчасти спало; она склонила голову и поднесла ладони к лицу, словно заслоняясь от удара. Андолини сказал примирительно:

– Отец Беньямино собирался приехать, но я объяснил, что вы этого не хотели бы.

Мария Ломбардо подняла голову, и Майкл удивился тому, с какой отчетливостью все эмоции читались у нее на лице. Презрение, ненависть, страх, ирония ее слов отразились в язвительной улыбке, которую она не смогла подавить.

– Ну да, у отца Беньямино такое доброе сердце, кто бы сомневался, – произнесла она. – И это добросердечие хуже чумы выкашивает целые деревни. Он словно листья сизаля: только тронь – и прольется кровь. Выдает тайну исповеди своему братцу, торгует живыми душами, служа дьяволу…

Отец Гильяно сказал смиренно, словно пытаясь угомонить безумца:

– Дон Кроче – наш друг. Он вытащил нас из тюрьмы.

Мать Гильяно вскинулась:

– Ах, дон Кроче, Добрая Душа, всегда придет на помощь. Но вот что я вам скажу: дон Кроче – настоящая змея. Целится вперед, а расстреливает тех, кто с ним рядом. Они с нашим сыном должны были править на Сицилии вместе, а теперь Тури прячется один в горах, а Добрая Душа, свободный, как ветер, разгуливает по Палермо со своими шлюхами. Дону Кроче достаточно свистнуть, и Рим будет лизать ему пятки. Он совершил куда больше преступлений, чем наш Тури. Он – плохой человек, а наш сын – хороший. Будь я мужчиной, как вы, я убила бы дона Кроче. Отправила бы Добрую Душу на небеса. – Она передернулась от отвращения. – Вы, мужчины, ничего не понимаете.

Отец Гильяно произнес нетерпеливо:

– Через пару часов нашему гостю снова отправляться в путь; ему надо подкрепиться, прежде чем мы станем говорить.

Мать Гильяно тут же переменилась. Воскликнула покаянно:

– Бедняжка, ты ехал весь день, чтобы нас повидать, да еще выслушивал вранье дона Кроче и мои жалобы… Куда ты дальше?

– К утру мне надо быть в Трапани, – ответил Майкл. – Поживу у друзей отца, пока ваш сын не придет ко мне.

В комнате воцарилось молчание. Майкл понимал, что все они знают его историю. Знают, с какой раной он жил последние два года и что скрывается за его непроницаемым лицом. Мать Гильяно подошла к нему и заключила в объятия.

– Выпей вина, – сказала она. – А потом идите прогуляйтесь по городу. Через час ужин будет на столе. Друзья Тури тоже подъедут, и мы сможем поговорить.

В сопровождении Андолини и отца Гильяно Майкл отправился бродить по узким мощеным улочкам Монтелепре. Солнце село, и камни брусчатки почернели. В синей сумрачной дымке только фигуры карабинери, бойцов национальной полиции, двигались с ними рядом. На каждом перекрестке от виа Белла ответвлялись, змеясь, тесные переулки. Город казался пустынным.

– Некогда это было оживленное место, – сказал отец Гильяно. – Бедное, конечно, как вся Сицилия, даже нищее, но полное жизни. Теперь больше семисот наших мужчин сидят в тюрьме за пособничество моему сыну. Они невиновны, практически все, но правительство арестовало их в назидание остальным, чтобы те доносили на Тури. В городе больше двух тысяч полицейских, и еще тысячи рыщут по горам в поисках моего сына. Поэтому люди не ужинают больше на воздухе, а дети не играют на улицах. Полицейские такие трусы, что палят из ружей, стоит кролику выскочить на дорогу. С наступлением темноты объявляется комендантский час; если женщина выйдет к соседке и ее поймают, то будут осыпать оскорблениями и упреками. Мужчин они увозят, чтобы пытать в подземельях Палермо… – Он вздохнул: – В Америке такое невозможно. Я проклинаю день, когда уехал оттуда.

Стефан Андолини остановил их, собираясь раскурить маленькую сигару. Выпустив дым, он сказал с улыбкой:

– По правде, все сицилийцы предпочтут вонь дерьма в своих селах аромату духов в Париже. Что я тут делаю? Я мог сбежать в Бразилию, как многие другие. Но нет, мы любим родные края, мы, сицилийцы. Это Сицилия не любит нас.

Отец Гильяно пожал плечами:

– Я дурак, что вернулся назад. Подожди я пару месяцев, Тури родился бы американским гражданином. Но, видно, воздух этой страны проник его матери в чрево… – Он рассерженно потряс головой: – Почему мой сын вечно вступается за других людей, даже тех, с кем не связан по крови? У него такие грандиозные замыслы, он постоянно говорит о справедливости… Настоящие сицилийцы говорят о хлебе насущном.

Идя по виа Белла, Майкл думал о том, что этот городок идеально подходит для засад и партизанской войны. Улицы были такие узкие, что двум машинам не разминуться, по многим вообще могли проехать лишь тележки да ослики, на которых сицилийцы до сих пор перевозили грузы. Пара человек могла сдерживать тут вражескую армию, а потом бежать в белые меловые горы, окружавшие город.

Они спустились на центральную площадь. Андолини указал на церковку, возвышавшуюся над ней, и сказал:

– В этой церкви национальная полиция попыталась поймать Тури в первый раз. С тех пор он превратился в призрак.

Трое мужчин посмотрели на церковные двери, словно ожидая появления Сальваторе Гильяно.

Солнце опустилось за горы; они успели вернуться домой до комендантского часа. Внутри их дожидались двое незнакомцев – точнее, не знал их только Майкл, потому что с отцом Гильяно они обнялись, а со Стефаном Андолини обменялись рукопожатиями.

Первый был молодой, стройный, с болезненно-желтой кожей и лихорадочным светом в огромных темных глазах. Над верхней губой у него красовались щегольские усики, и весь он казался чуть ли не по-женски привлекательным, но точно не изнеженным. Вид у него был кровожадный, как у человека, стремящегося к могуществу любой ценой.

Его представили как Гаспара Пишотту – к вящему потрясению Майкла. Пишотта был правой рукой Тури Гильяно, его двоюродным братом и самым близким другом. Как заместителя Гильяно Пишотту разыскивали по всей Сицилии, обещая за его голову награду в пять миллионов лир. По рассказам, которые Майклу доводилось слышать, он представлял себе Гаспара Пишотту куда более опасным и грозным. И вот Пишотта стоял перед ним – худой, с чахоточным румянцем. Посреди Монтелепре, окруженного двумя тысячами бойцов военной полиции из Рима.

Второй удивил его не меньше, хоть и по другой причине. При первом взгляде на него Майкл непроизвольно вздрогнул. Мужчина был такого маленького роста, что сошел бы за карлика, но держался с большим достоинством; Майклу стало ясно, что его реакция могла быть воспринята как смертельное оскорбление. Он был одет в прекрасно сшитый серый костюм в полоску и белую сорочку с серебристым галстуком. У мужчины были густые, почти совсем седые волосы, хотя по виду ему едва перевалило за пятьдесят, и мрачное, но красивое лицо с большим чувственным ртом.

Он заметил, что Майклу неловко, и приветствовал его иронической снисходительной улыбкой. Мужчину представили как профессора Гектора Андониса.

Мария Ломбардо Гильяно уже накрыла в кухне на стол. Они поели у окна перед балконом, откуда просматривалось небо в красных полосах заката и горы, на которые спускалась ночная тень. Майкл медленно жевал, сознавая, что все смотрят на него и оценивают про себя. Ужин был простой, но вкусный – спагетти с чернилами каракатицы и тушеная крольчатина под томатным соусом с острым красным перцем. Наконец Гаспар Пишотта заговорил на сицилийском диалекте:

– Значит, вы сын Вито Корлеоне, который влиятельней даже нашего дона Кроче – по крайней мере, так говорят. И вы спасете нашего Тури.

В голосе у него сквозила холодная насмешка, словно приглашавшая бросить ему вызов – если кто осмелится. Его улыбка ставила под сомнение мотивы каждого действия собеседника, как бы говоря: «Да, ты делаешь хорошее дело, но каков твой собственный интерес?» При всем том в ней не было ни грана неуважения; он знал историю Майкла, они были сообщниками.

– Я исполняю приказ отца, – сказал Майкл. – Мне велено ждать в Трапани, когда Гильяно придет ко мне. Потом я увезу его в Америку.

Пишотта произнес, уже серьезно:

– После того как Тури окажется у вас в руках, вы гарантируете его безопасность? Вы сможете защитить его от Рима?

Мать Гильяно не сводила с Майкла глаз; ее лицо застыло в тревоге. Он осторожно сказал:

– Настолько, насколько человек может гарантировать нечто наперекор судьбе. Да, я уверен.

Он видел, что лицо матери расслабилось, но Пишотта бросил резко:

– А я – нет. Этим утром вы доверились дону Кроче. Изложили ему план побега.

– Почему бы и нет? – парировал Майкл. Как, черт побери, Пишотта прознал детали их разговора с доном Кроче в столь короткий срок?

– Отец сказал мне, что дон Кроче должен будет организовать доставку Гильяно. В любом случае я изложил ему только один план.

– А есть другие? – поинтересовался Пишотта. Он видел, что Майкл колеблется. – Говорите свободно. Если считать, что люди в этой комнате не заслуживают доверия, то для нашего Тури больше не останется надежды.

Коротышка – Гектор Адонис – впервые за все время раскрыл рот. У него оказался на редкость низкий голос – голос прирожденного оратора, способного убедить кого угодно.

– Дорогой мой Майкл, вы должны понять, что дон Кроче – враг Тури Гильяно. Сведения вашего отца устарели. Мы никак не можем доставить вам Тури без дополнительных предосторожностей.

Он говорил на литературном итальянском, как в Риме, а не на сицилийском диалекте.

Вмешался отец Гильяно:

– Дон Корлеоне обещал спасти моего сына, и я ему верю. Тут вопросов быть не может.

– Я настаиваю, – заявил Гектор Адонис. – Мы должны знать ваши планы.

– Могу вам сказать то же, что сказал дону Кроче, – произнес Майкл. – Но зачем мне разглашать другие планы? Если б я спросил вас, где сейчас прячется Тури Гильяно, разве вы мне сказали бы?

Майкл заметил, как Пишотта улыбнулся, явно одобряя его ответ. Но Гектор Адонис стоял на своем:

– Это не одно и то же. Вам незачем знать, где скрывается Тури. Мы должны быть в курсе ваших планов, чтобы помочь.

– Я вас совсем не знаю, – тихо заметил Майкл.

На красивом лице Гектора Адониса вспыхнула обольстительная улыбка. Потом коротышка поднялся и отвесил Майклу поклон.

– Прошу прощения, – сказал он с преувеличенным чистосердечием. – Я был учителем Тури в школе, и его родители оказали мне честь, избрав меня его крестным отцом. Теперь я профессор истории и литературы в Университете Палермо. Однако лучшую рекомендацию мне дадут сидящие за этим столом. Я являюсь – и всегда являлся – членом отряда Гильяно.

Стефан Андолини тихо добавил:

– Я тоже член отряда. Ты знаешь мое имя, и я твой двоюродный брат. Но еще меня зовут Фра Дьяволо.

Это тоже было легендарное имя на Сицилии, и Майкл слышал его множество раз. Неудивительно, что у Андолини лицо убийцы, подумал он. Еще один беглец, за голову которого назначена награда. Однако не далее как сегодня днем он сидел за одним столом с инспектором Веларди…

Все они ждали, что ответит Майкл. Он не собирался раскрывать им окончательный план, но понимал, что должен что-то сказать. Мать Гильяно вопросительно глядела на него. Майкл заговорил, обращаясь к ней:

– Все очень просто. Для начала должен предупредить вас, что не могу ждать больше семи дней. Я слишком долго не был дома, и отец нуждается в моей помощи. Естественно, вы понимаете, как мне не терпится увидеться с семьей. Однако отец приказал мне помочь вашему сыну. Последние инструкции, которые он передал мне с курьером, звучали так: повидаться с доном Кроче, а потом ехать в Трапани. Там я остановлюсь на вилле у местного дона. Меня будут ждать люди из Америки, которым я полностью доверяю. Опытные люди.

Он сделал паузу. Выражение «опытные люди» имело на Сицилии особое значение – так обычно называли высокопоставленных палачей-мафиози.

– Как только Тури приедет ко мне, он будет в безопасности, – продолжал Майкл. – Вилла – настоящая крепость. А через пару часов мы уже сядем в быстроходный катер и отплывем в Африку. Оттуда, на специальном самолете, перелетим в Америку, где он окажется под покровительством моего отца, и вам больше не придется бояться за него.

– Когда вы сможете принять Тури Гильяно? – спросил Гектор Адонис.

– Я буду в Трапани к утру. Дайте мне с этого момента двадцать четыре часа.

Внезапно мать Гильяно разрыдалась:

– Мой бедный Тури больше никому не доверяет… Не поедет он в Трапани!

– Тогда я не смогу ему помочь, – ответил Майкл холодно.

Мать Гильяно в отчаянии будто сложилась пополам. И тут Пишотта неожиданно взялся утешать ее: поцеловал и крепко обнял.

– Мария Ломбардо, не волнуйся, – сказал он. – Меня Тури послушает. Я скажу ему, что все мы верим этому парню из Америки, так ведь?

Он обвел вопрошающим взглядом остальных мужчин; те в ответ закивали.

– Я самолично доставлю Тури в Трапани.

Все вроде бы были довольны. Майкл понял, что именно холодный ответ убедил их поверить ему. Сицилийцы опасались излишней теплоты и щедрости. Его же раздражала их разборчивость и нарушение отцовских планов. Дон Кроче теперь враг, Гильяно может приехать не сразу, а то и не приехать вообще… В конце концов, кто ему этот Тури Гильяно? И, если на то пошло, кто Тури Гильяно его отцу?

Вместе они перешли в небольшую гостиную, где мать уже подавала кофе и анисовую настойку; она извинилась, что ничего сладкого нет. Настойка согреет Майкла во время ночной поездки в Трапани, сказали ему. Гектор Адонис вытащил золотой портсигар из кармана своего ладно скроенного пиджака и пустил его по кругу, потом сунул сигарету себе в изящно очерченный рот и даже настолько забылся, что откинулся на спинку кресла, так что его ноги оторвались от пола. В это мгновение он выглядел как марионетка, подвешенная на ниточках.

Мария Ломбардо указала на гигантский портрет на стене.

– Разве он не красавец? – воскликнула она. – И столь же добр, как хорош собой… Мое сердце было разбито, когда его объявили вне закона. Помните тот страшный день, синьор Адонис? И всю эту ложь, которую они наплели насчет Портелла-делла-Джинестра? Мой сын никогда так не поступил бы.

Остальные мужчины смутились. Майкл во второй раз за день спросил себя, что же случилось в Портелла-делла-Джинестра, но вслух задавать вопрос не стал.

– Когда я был учителем Тури, – сказал Гектор Адонис, – он обожал читать. Наизусть знал легенды про Карла Великого и Роланда, а теперь он сам – легенда. Когда его сделали преступником, мое сердце тоже было разбито.

Мать Гильяно с горечью произнесла:

– Ему повезет, если он останется в живых. Ох, и зачем только мы хотели, чтобы наш сын родился здесь? Конечно, мы мечтали, что он будет настоящим сицилийцем… – Она язвительно усмехнулась: – Он и стал. Его жизнь в опасности, и за его голову назначена награда. – Она замолчала, а потом добавила с искренней убежденностью: – Мой сын – святой.

Майкл заметил, как Пишотта хмыкнул с видом человека, вынужденного выслушивать сентиментальные рассказы любящих родителей о достоинствах их детей. Даже отец Гильяно сделал нетерпеливый жест. Стефан Андонили кривовато улыбнулся, и Пишотта сказал по-доброму, но трезво:

– Мария Ломбардо, дорогая моя, ваш сын отнюдь не так беспомощен. Он не дает себя в обиду, и враги до сих пор боятся его.

Мать Гильяно сказала, уже спокойнее:

– Я знаю, что он убивал – много раз, – но никогда мой сын не творил несправедливостей. И всегда давал им очистить душу и вознести Господу последнюю молитву.

Внезапно женщина схватила Майкла за руку и вывела через кухню на балкон.

– Никто из них по-настоящему не знает моего сына, – шепнула она ему. – Им не понять, насколько он ласков, насколько добр. Может, с мужчинами он другой, но мне известно его истинное лицо. Он всегда меня слушался, ни разу не нагрубил. Он – любящий, заботливый сын. Когда его только объявили вне закона, он смотрел вниз с гор, но не видел. А я смотрела вверх и тоже не видела. Но мы чувствовали присутствие друг друга и нашу любовь. Я чувствую его и сейчас. Как подумаю, что он один в горах и тысячи солдат охотятся за ним, мое сердце разрывается на части. Возможно, ты единственный, кому под силу его спасти. Обещай, что дождешься его.

Она продолжала крепко сжимать его руку в своих; слезы катились у нее по щекам.

Майкл поглядел вниз, в темноту ночи, где крошечный Монтелепре притаился во чреве огромных гор, и лишь центральная площадь еще была освещена. Небо унизывали звезды. На улицах внизу слышались бряцание оружия и хриплые возгласы патрульных карабинери. Казалось, город населен привидениями. Они двигались сквозь ласковый ночной воздух, пронизанный ароматом лимонных деревьев, приглушенным стрекотом насекомых и внезапным шумом проезжающего полицейского патруля.

– Я буду ждать, сколько смогу, – мягко ответил Майкл. – Но я нужен отцу дома. Сделайте так, чтобы ваш сын приехал ко мне.

Она кивнула и повела его обратно, к остальным. Пишотта мерил комнату шагами. Он выглядел встревоженным. Сказал:

– Мы решили дождаться рассвета, когда кончится комендантский час. В городе слишком много солдат, готовых спустить курок, в темноте что угодно может приключиться. Вы не возражаете? – обратился он к Майклу.

– Нет, – ответил тот. – Если это не слишком обременит наших хозяев.

Его немедленно заверили, что никаких проблем нет. Им приходилось ночевать тут много раз, когда Тури Гильяно проникал в город повидаться с родителями. К тому же им много о чем нужно поговорить, обсудить детали. Все стали располагаться удобнее, готовясь к долгой ночи впереди. Гектор Адонис снял пиджак и галстук, но сохранил элегантный вид. Мать заварила свежий кофе.

Майкл попросил рассказать ему все, что известно про Тури Гильяно. Ему казалось, так он лучше его поймет. Родители снова взялись превозносить своего замечательного сына. Стефан Андолини вспомнил день, когда Тури Гильяно спас ему жизнь. Пишотта поведал несколько уморительных историй про дерзость Тури, его чувство юмора и мягкосердечие. С предателями и врагами он безжалостен, но даже их никогда не подвергает пыткам и унижениям. А потом рассказал про трагедию в Портелла-делла-Джинестра.

– В тот день он плакал, – говорил Пишотта. – Перед всем отрядом.

– Не мог он убить тех людей в Джинестре, – заявила Мария Ломбардо.

Гектор Адонис успокоил ее:

– Мы все это знаем. Он родился с доброй душой… – Повернулся к Майклу: – Он любил книги. Я думал, станет поэтом или ученым. Он был задиристый, но не жестокий. Его гнев был праведным. Он ненавидел несправедливость. Его возмущало, как сурово карабинери обходятся с бедняками и как они снисходительны к богачам. Еще мальчишкой он приходил в ярость, слыша про фермера, который не может запасать кукурузу из своего урожая, пить собственное вино, есть свиней, которых сам забил. И все равно он был добрый мальчик.

Пишотта усмехнулся:

– Теперь он уже не такой добрый. И тебе, Гектор, не к лицу разыгрывать маленького безобидного школьного учителя. На лошади ты одного роста с нами всеми.

Гектор Адонис вперил в него суровый взгляд:

– Аспану, сейчас не время для твоих шуток.

– Эй, коротышка, – раздраженно бросил Пишотта, – ты, что ли, возомнил, что можешь меня напугать?

Майкл обратил внимание на прозвище Пишотты – Аспану – и на то, что между этими двумя определенно есть глубоко укоренившаяся неприязнь. Постоянные намеки Пишотты на рост Адониса, резкость, с которой профессор разговаривал с Пишоттой. Собственно, недоверие витало между всеми ними; Стефана Андолини тут держали на расстоянии вытянутой руки, мать Гильяно никому не доверяла полностью. Тем не менее к исходу ночи Майклу стало ясно, что все они любят Тури.

Майкл осторожно произнес:

– Тури Гильяно написал «Завещание». Где оно сейчас?

Повисла долгая пауза; все напряженно уставились на него. Внезапно и он лишился их доверия.

Наконец Гектор Адонис заговорил:

– Он начал писать его, следуя моему совету, и я ему помогал. Подпись Тури стоит на каждой странице. Все секретные договоренности с доном Кроче, с правительством в Риме и правда про Портелла-делла-Джинестра. Если его опубликовать, правительство точно падет. Это последняя карта, которую Гильяно разыграет, если нечего будет терять.

– Что же, надеюсь, оно в надежном месте, – заметил Майкл.

– О да, дону Кроче очень хотелось бы наложить на «Завещание» свою лапу, – ответил Пишотта.

– В свое время, – сказала мать Гильяно, – мы устроим так, чтобы «Завещание» доставили тебе. Возможно, отправим в Америку вместе с девушкой.

Майкл окинул их изумленным взглядом:

– Какая девушка?

Все отвели глаза, будто от неловкости или стыда. Они понимали, что сюрприз не из приятных, и опасались его реакции.

– Невеста моего сына, – сказала мать Гильяно. – Она беременна. – Повернулась к остальным: – Не растворится же она в воздухе! Возьмет он ее или нет? Пусть скажет прямо сейчас.

Хотя она и старалась не терять присутствия духа, реакция Майкла явно ее тревожила.

– Она приедет к тебе в Трапани. Тури хотел послать ее в Америку вперед себя. Когда она пришлет весточку, что с ней все в порядке, Тури придет к тебе.

Майкл осторожно ответил:

– На этот счет инструкций у меня нет. Я должен проконсультироваться с моими людьми в Трапани насчет времени. Знаю, что вы с мужем последуете в Америку за сыном. Не может девушка подождать и поехать с вами?

Пишотта отрезал сухо:

– Девушка – это проверка. Она пришлет кодовое слово, и Гильяно будет знать, что человек, с которым он имеет дело, не только честный, но и толковый. Только тогда и поверит, что вы можете безопасно вывезти его с Сицилии.

– Аспану, – гневно воскликнул отец Гильяно, – я уже говорил и тебе, и моему сыну: дон Корлеоне дал слово, что поможет нам.

Пишотта ответил уже мягче:

– Сам Тури распорядился так.

Майкл спешно размышлял. Наконец он сказал:

– Думаю, это вполне разумно. Мы проверим маршрут отхода и убедимся, что он безопасен.

Он не собирался использовать тот же путь для Гильяно. Его матери сказал:

– Я могу отправить вас с мужем вместе с девушкой.

Но на его вопросительный взгляд родители Гильяно лишь помотали головами.

Гектор Адонис мягко обратился к ним:

– А ведь это неплохая идея.

– Мы не уедем с Сицилии, пока наш сын здесь, – заявила мать Гильяно.

Отец Гильяно скрестил руки на груди и кивнул. Майкл понял, о чем они думают. Если Тури Гильяно суждено погибнуть на Сицилии, они не хотят быть в Америке. Они должны остаться, чтобы оплакать его, похоронить, принести цветы на могилу. Финал трагедии принадлежит им. Девушка может ехать – ее с Тури связывает любовь, но не кровные узы.

Среди ночи Мария Ломбардо Гильяно показала Майклу альбом с вырезками из газет, объявлениями, где правительство в Риме обещало награду за голову Гильяно. Там же был очерк, опубликованный в Америке, в журнале «Лайф», в 1948 году. В очерке Тури называли величайшим разбойником современности, итальянским Робин Гудом, который грабит богатых, чтобы помогать бедным. Было там и одно из знаменитых писем, которые Гильяно рассылал в газеты:

«Пять лет я боролся за свободу Сицилии. Я отдавал бедным то, что отбирал у богатых. Пусть народ Сицилии сам решит, кто я – преступник или борец за свободу. Если они выскажутся против меня, я сам отдамся в руки властям. Но пока они со мной, я буду продолжать тотальную войну».

Звучало это, по мнению Майкла, как обращение беглого бандита, но лицо Марии Ломбардо светилось гордостью за сына. Он чувствовал с ней родство – она была очень похожа на его мать. Горе исказило ее черты, но глаза по-прежнему горели решимостью и стремлением продолжать борьбу.

На рассвете Майкл поднялся и начал прощаться. Он удивился, когда мать Гильяно от всей души его обняла.

– Ты напомнил мне моего сына, – сказала она. – Я верю тебе.

Подошла к камину и сняла с полки деревянную статуэтку Девы Марии. Та была черная, с лицом негритянки.

– Возьми на память. Это единственная ценность, которая у меня осталась.

Майкл попытался отказаться, но она стояла на своем.

– Их всего несколько штук на всей Сицилии, – сказал Гектор Адонис. – Удивительно, но мы ведь совсем близко к Африке.

Мать Гильяно добавила:

– Не важно, как она выглядит, молиться ты можешь все равно.

– Ну да, – заметил Пишотта. – Толку от нее не больше, чем от остальных.

В его голосе слышалось недовольство.

Майкл смотрел, как Пишотта прощается с матерью Гильяно. Между ними чувствовалась искренняя привязанность. Пишотта расцеловал ее в обе щеки и ободряюще похлопал по плечу. Она же на миг склонила голову ему на грудь и сказала:

– Аспану, Аспану, я люблю тебя как сына. Не дай им убить Тури. – Она плакала.

Пишотта отбросил былую холодность, весь словно осел; темное костлявое лицо его смягчилось.

– Вы еще будете стареть в Америке, – сказал он и молча, стремительно прошел к дверям.

У Пишотты был собственный пропуск с красной каймой, и он мог скрыться в горах. Гектор Адонис собирался остаться с Гильяно, хотя в городке у него имелся дом.

Майкл и Стефан Андолини уселись в «Фиат» и через центральную площадь выехали на дорогу, ведущую к Кастельветрано и прибрежному городу Трапани. Из-за неуверенного неторопливого вождения Андолини и бесконечных военных застав до Трапани они добрались лишь к полудню.

Книга II

Тури Гильяно

1943

Глава 2

В сентябре 1943 года Гектор Адонис служил профессором истории и литературы в Университете Палермо. Из-за малого роста коллеги относились к нему с меньшим уважением, чем заслуживали его таланты. Неудивительно – с учетом того, что в сицилийской культуре даже прозвища людям давали, основываясь на их физических недостатках, пусть это и жестоко. Единственным, кто ценил его по-настоящему, был ректор университета.

В этом сентябре жизни Гектора Адониса суждено было измениться. Война – для Южной Италии – закончилась. Американская армия отвоевала Сицилию и переместилась на континент. Фашизм умер, Италия возродилась; впервые за четырнадцать столетий на острове Сицилия не было единого правителя. Но Гектор Адонис, сознающий иронию истории, не питал особых иллюзий. Мафия уже начала подминать законное правление под себя. Она была словно смертельная раковая опухоль – как любая крупная корпорация. Через окна кабинета профессор разглядывал территорию университета – те несколько зданий, что с натяжкой можно было назвать кампусом.

Тут не строили общежитий, потому что в университете не было привычной студенческой жизни, как в Англии или Америке. Студенты учились по домам и приходили к профессорам на консультации в договоренные сроки. Те читали лекции, которые студенты могли безнаказанно пропускать. Им надо было являться только на экзамены. Гектор Адонис считал такую систему порочной в целом и дурацкой в частности, по отношению к сицилийцам, которые, по его убеждению, нуждались в педагогической дисциплине гораздо сильнее, чем студенты в других странах.

В окно, похожее на окна в соборах, он наблюдал ежегодное паломничество мафиози со всех провинций Сицилии – те съехались походатайствовать перед профессорами за своих протеже. При фашистском правлении мафиози вели себя осторожнее, стараясь держаться в тени, но теперь, при попустительстве восстановленной американцами демократии, они поднимали головы, словно дождевые черви, вылезающие из влажной земли, и возрождали старые порядки. Нужды осторожничать больше не было.

Мафиози, «Друзья друзей», предводители мелких деревенских кланов со всей Сицилии, одетые по-праздничному, являлись, чтобы просить за студентов – сыновей богатых землевладельцев, своих друзей, которые провалили экзамены и могли остаться без диплома, если не будут предприняты решительные действия. Диплом имел огромное значение: как иначе семьям избавляться от сыновей, лишенных амбиций, бестолковых и бесталанных? Их же придется кормить потом всю жизнь! Зато с дипломом – пергаментной грамотой, выданной университетом, – эти бездари могли стать учителями, докторами, членами Парламента или, если совсем уж не повезет, мелкими государственными чиновниками.

Гектор Адонис пожал плечами: он утешался историей. Его обожаемые британцы на пике величия своей империи доверяли целые армии таким же необразованным сынкам богачей, которым родители купили военный пост или командование боевым кораблем. Тем не менее империя процветала. Да, эти полководцы могли запросто обречь своих людей на бессмысленную бойню, однако гибли и сами, ведь храбрость считалась одним из императивов их класса. Смерть, по крайней мере, решала проблему с некомпетентными и бесполезными вояками, которые не висели больше на шее у государства. Итальянцы не были ни столь рыцарственны, ни столь практичны. Они любили своих детей, приходили к ним на помощь в сложных ситуациях, а государству предоставляли самому заботиться о себе.

Из своего окна Гектор Адонис заметил по меньшей мере трех мафиози, бродящих по округе в поисках намеченных жертв. Они были в матерчатых кепках и кожаных ботинках, а вельветовые пиджаки несли переброшенными через руку, поскольку на улице было еще тепло. Все тащили корзины фруктов или бутылки с домашним вином в бамбуковой оплетке – подарки профессорам. Ни в коем случае не взятки, а лишь знак вежливости, лекарство от испуга, поднимавшегося у преподавателей в груди, стоило им завидеть незваных гостей. Большинство профессоров были уроженцами Сицилии и понимали, что отказать в просьбе никак не получится.

Один из мафиози, одетый так картинно, что вполне мог бы выйти на сцену в «Сельской чести»[3], уже вошел в здание и поднимался по ступеням. Гектор Адонис, сардонически ухмыльнувшись, приготовился разыгрывать привычную комедию.

Этого человека он знал. Его звали Буччилла; тот владел фермой и разводил овец в городке под названием Партинико, близ Монтелепре. Они пожали друг другу руки, и Буччилла протянул профессору корзинку, которую принес с собой.

– Столько фруктов у меня падает на землю и портится, – сказал он, – что я решил: отнесу профессору немного.

Буччилла был низкорослый, но крепкий, закаленный годами тяжелой работы. Адонис знал, что он считается человеком честным и достаточно скромным – хотя давно мог бы разбогатеть, пользуясь своим влиянием. Он был из тех прежних мафиози, которые ценили не богатство, а уважение и почет.

Буччилла вздохнул. Держался он приветливо, но Адонис чувствовал, что эта приветливость в мгновение ока может обернуться угрозой. Поэтому дружелюбно улыбнулся Буччилле, а тот сказал:

– Эта жизнь – такая докука! У меня куча работы на ферме, но, если сосед просит об услуге, как ему откажешь? Мой отец знал его отца, а дед – его деда. Да и вообще, у меня такой характер – наверное, к несчастью, – что другу я никак не могу отказать. В конце концов, все мы христиане, не так ли?

Гектор Адонис кивнул:

– Мы, сицилийцы, все такие. Щедрые душой. Вот поэтому северяне в Риме так бесстыдно нами помыкают.

Буччилла взглянул на него с хитрецой. Похоже, тут проблем не будет. Кажется, кто-то говорил, что профессор сам из «Друзей». Он явно нисколько не напуган. Но если он из «Друзей», то почему ему, Буччилле, неизвестен этот факт? Правда, в «Друзьях» своя иерархия, много разных уровней… В любом случае этот человек понимает, в каком мире он живет.

– Хотел вас просить об одолжении, – сказал Буччилла. – Как сицилиец сицилийца. Сын моего друга провалил экзамены в этом году. Сдавал, кстати, вам. Вот мой сосед и пришел ко мне. Когда я услышал ваше имя, сразу сказал: «Что? Синьор Адонис? Да у него самое доброе сердце в мире. Он никогда не допустил бы такого, знай он все факты. Никогда». Вот они и уговорили меня, чуть ли не со слезами, рассказать вам всю историю. И попросить, с нижайшим почтением, поправить ему оценку, чтобы он мог зарабатывать себе на хлеб.

Гектора Адониса его преувеличенная любезность нисколько не обманула. Как англичане, которых он обожал, эти люди могли оскорбить тебя так тонко, что ты лишь через несколько дней понимал, какое снес смертельное унижение. Для англичанина, правда, то была лишь фигура речи, в то время как отказ синьору Буччилле неизбежно повлек бы за собой выстрел из лупары[4] как-нибудь ночью. Гектор Адонис вежливо отведал оливок и ягод из корзины.

– Не можем же мы обречь юношу на голодную смерть в этом жестоком мире, – сказал он. – Как его имя?

Буччилла ответил, и он вытащил из нижнего ящика бюро экзаменационный журнал. Пролистал, хотя прекрасно знал, о ком идет речь.

Парень этот был мужлан, олух, деревенщина – тупее любой овцы на ферме у Буччиллы. Лентяй, распутник, хвастун, беспросветный дурень, не способный отличить «Илиаду» от романов Верги. Тем не менее Гектор Адонис добродушно улыбнулся Буччилле и, изображая удивление, воскликнул:

– Ах да, у него просто были кое-какие недочеты на одном из экзаменов. Но это легко исправить. Пусть зайдет ко мне, я немного с ним позанимаюсь, и мы устроим переэкзаменовку. Во второй раз он точно сдаст.

Они обменялись рукопожатием, и мужчина ушел. Завел себе нового друга, подумал Гектор. Какая разница, если все эти молодые бездари получат университетский диплом, которого не заслужили? В Италии в 1943 году им можно разве что подтереть свою избалованную задницу, перед тем как занять какой-нибудь мелкий пост.

Течение его мыслей прервал телефонный звонок, вызвавший у профессора еще большее раздражение. Звякнуло сначала коротко, потом, после паузы, еще трижды – подольше. Похоже, телефонистка с кем-то болтала, одновременно нажимая на рычажок. Это так его рассердило, что обычное «слушаю» он выкрикнул в трубку грубее обычного.

К несчастью, звонок оказался от ректора университета. Однако тот, хоть и славился приверженностью профессиональной этике, явно был озабочен более насущными вещами, чем грубость. Голос его трясся от страха, в нем слышались умоляющие, чуть ли не слезные нотки.

– Дражайший профессор Адонис, – сказал он, – могу я просить вас зайти ко мне? У университета возникла серьезная проблема, решить которую под силу только вам. Проблема первостепенной важности. Поверьте, дорогой профессор, я буду безгранично вам признателен!

От такого подобострастия Гектору Адонису стало не по себе. Что этот идиот от него хочет? Перепрыгнуть через собор в Палермо? Ректор годится для этого куда лучше, язвительно подумал Адонис, в нем почти два метра роста. Пускай и скачет сам, а не требует от подчиненного с самыми короткими ногами на Сицилии делать за него его работу. Представив себе эту картину, он снова пришел в благостное расположение духа. И осторожно спросил:

– Может, хотя бы намекнете? Тогда по пути я смогу подготовиться.

Ректор понизил голос до шепота:

– Глубокоуважаемый дон Кроче почтил нас своим присутствием. Его племянник учится на медицинском факультете, а профессор попросил того по собственному желанию бросить учебу. Дон Кроче приехал любезно нас просить пересмотреть это решение. Однако профессор медицинского факультета настаивает, чтобы юноша прервал обучение.

– И кто этот придурок? – спросил Гектор Адонис.

– Молодой доктор Натторе, – ответил ректор. – Уважаемый преподаватель факультета, но немного не от мира сего.

– Буду у вас через пять минут.

Торопливо шагая по двору к главному зданию, Гектор Адонис прикидывал, как повести разговор. Трудность явно не в ректоре; он всегда призывает Адониса в подобных случаях. Проблема с доктором Натторе. Он хорошо его знал. Блестящий медик, преподаватель, смерть которого определенно станет большой потерей для Сицилии, а отставка – потерей для университета. А еще на редкость напыщенный зануда, человек несокрушимых принципов и подлинной чести. Но даже он не мог не слышать про дона Кроче, даже в его гениальном мозгу должна была присутствовать крупица здравого смысла. Нет, тут что-то еще…

Перед главным зданием стоял длинный черный автомобиль, а к нему прислонились двое мужчин в деловых костюмах, нисколько не придававших им респектабельности. Наверняка это охранники дона Кроче – их оставили с шофером в знак уважения к ученым, которых решил навестить дон Кроче. От Адониса не укрылось, как они сначала с изумлением, а потом с насмешкой оценили его малый рост, ладную одежду, портфель, зажатый под мышкой. Он наградил их ледяным взглядом, заставив смутиться. Может ли такой коротышка быть другом «Друзей»?

Кабинет ректора больше походил на библиотеку, чем на деловой офис, – его хозяин был больше ученым, нежели администратором. По всем стенам высились книжные стеллажи; мебель была громоздкой, но комфортабельной. Дон Кроче сидел в гигантском кресле, попивая эспрессо. Лицо его напомнило Гектору Адонису нос корабля из «Илиады», испещренный следами былых сражений и враждебных морей. Дон сделал вид, что они незнакомы, и Адонис подождал, пока его представят. Естественно, ректор понимал, что все это фарс, но доктор Натторе им поверил.

Ректор был в университете самым высоким, Гектор Адонис – самым низким. Из вежливости ректор немедленно сел и постарался сползти как можно ниже на своем стуле, прежде чем заговорить.

– У нас тут небольшое расхождение, – сказал он. При этих словах доктор Натторе яростно фыркнул, а дон Кроче легонько кивнул в знак согласия. Ректор продолжал: – Племянник дона Кроче очень хочет стать врачом. А профессор Натторе утверждает, что ему недостает баллов, чтобы получить диплом. Просто трагедия. Дон Кроче был так любезен, что лично приехал похлопотать за племянника, а поскольку он столь много делает для нашего университета, я решил, что мы должны приложить все усилия для решения данного вопроса.

Дон Кроче сказал сердечно, без всякого сарказма:

– Сам я безграмотный, но никто не скажет, что в деловом мире я не добился успеха.

Безусловно, подумал Гектор Адонис, человеку, который подкупает министров, заказывает убийства, наводит ужас на лавочников и фабрикантов, вовсе не обязательно уметь читать и писать.

– Я сам проложил себе путь, – продолжал дон Кроче. – Почему мой племянник не может сделать так же? Сердце моей бедняжки-сестры будет разбито, если у ее сына перед именем не появится приставки «доктор». Она верит в Христа, хочет помогать всему миру…

Доктор Натторе со стойкостью праведника отрезал:

– Я свое мнение не изменю.

Дон Кроче вздохнул. Сказал полушутливо:

– Кому мой племянник причинит вред? Я устрою его на государственную должность, в армию или в католический приют для престарелых. Там только и надо, что держать их за руки да выслушивать причитания. Он такой милый – старичье будет от него в восторге. Разве я много прошу? Просто чтобы вы немного пошуршали в своих бумагах. – Он недоверчивым взглядом окинул книжные стеллажи.

Гектор Адонис, крайне обеспокоенный кротостью дона – опасный сигнал у такого человека, – подумал с раздражением, что дону легко говорить: при малейшем несварении его сразу же везут в Швейцарию. Но Адонис понимал, что только ему под силу найти выход из тупика.

– Дорогой доктор Натторе, – начал он, – безусловно, мы можем как-то помочь. Немного дополнительных занятий, практика в благотворительном госпитале – что скажете?

Доктор Натторе, хоть и родился в Палермо, нисколько не походил на сицилийца. Он был светловолосый, лысеющий и не собирался скрывать свой гнев, чего истинный сицилиец никогда не допустил бы в столь деликатной ситуации. Несомненно, в нем говорили порочные гены, унаследованные от какого-нибудь далекого предка, норманнского завоевателя.

– Вы не понимаете, дражайший профессор Адонис. Этот недоросль хочет стать хирургом.

«Иисус, Иосиф, Пресвятая наша Дева Мария и все святые, – подумал Гектор Адонис. – Ну и дела!»

Воспользовавшись потрясенным молчанием коллеги, доктор Натторе продолжил:

– Ваш племянник понятия не имеет об анатомии. Труп он препарирует так, будто режет барана на жаркое. Пропускает большинство лекций, не сдает проверочные работы, а в операционную заходит как на танцы. Согласен: он обаятельный юноша, лучшего приятеля себе и не пожелаешь. Но, в конце концов, мы говорим о хирурге, которому предстоит стоять со скальпелем над живым человеком.

Гектор Адонис прекрасно знал, что думает дон Кроче. Какая разница, насколько плохой хирург выйдет из этого парня? Тут вопрос семейного престижа, утраты уважения, в случае если мальчишка провалится. Каким бы плохим хирургом он ни был, ему никогда не убить столько людей, сколько уже есть на счету у дона Кроче с приспешниками. Мало того, молодой доктор Натторе не уловил намек, что дон Кроче готов спустить дело с хирургией на тормозах – пускай племянник станет хотя бы просто доктором.

Пришел момент вмешаться Гектору Адонису.

– Дорогой мой дон Кроче, – заговорил он, – я совершенно уверен, что доктор Натторе пойдет вам навстречу, если мы продолжим настаивать. Но откуда эта романтическая идея сделать из племянника хирурга? Как вы сами говорите, человек он добродушный, а хирурги – прирожденные садисты. Да и кто на Сицилии по своей воле ложится под нож?.. – Пауза. – К тому же, если мы пропустим его здесь, ему придется доучиваться в Риме, а там сицилийцев вечно заваливают – под любым предлогом. Вы оказываете своему племяннику медвежью услугу. Позвольте предложить вам компромисс.

Доктор Натторе пробормотал, что компромисс невозможен. В змеиных глазах дона Кроче впервые сверкнул огонь. Доктор Натторе затих, и Гектор Адонис поспешил вступить снова:

– Ваш племянник получит достаточное количество баллов, чтобы стать врачом, а не хирургом. Признаем – у него слишком мягкое сердце, чтобы резать людей.

Дон Кроче развел руками; губы его растянулись в холодной улыбке.

– Ваш здравый смысл и благоразумие меня убедили, – ответил он Адонису. – Да будет так. Мой племянник станет врачом, а не хирургом. Сестра останется довольна.

Он тут же поднялся и вышел; цель его была достигнута, и на большее рассчитывать не приходилось. Ректор сопроводил его до машины. Однако все в кабинете заметили, каким взглядом дон Кроче окинул доктора Натторе, прежде чем удалиться. Он словно изучал его, запоминал каждую черточку, чтобы точно не забыть лицо человека, осмелившегося ему перечить.

Когда они ушли, Гектор Адонис обернулся к доктору Натторе и сказал:

– Вам, дорогой коллега, придется уволиться из университета и ехать практиковать в Рим.

– Вы с ума сошли? – гневно воскликнул тот.

– Нет, в отличие от вас. Приглашаю вас отужинать со мной сегодня; я объясню вам, почему наша Сицилия – отнюдь не райский сад.

– Но с какой стати мне уезжать? – протестовал преподаватель.

– Вы сказали «нет» дону Кроче Мало. Сицилия недостаточно велика для вас двоих.

– Но он же добился своего! – возопил доктор Натторе в отчаянии. – Его племянник станет доктором. Вы с ректором одобрили это решение.

– А вы – нет. Мы одобрили его, чтобы спасти вам жизнь. Но все равно вы теперь меченый.

В тот вечер Гектор Адонис пригласил шестерых профессоров, включая доктора Натторе, в один из лучших ресторанов Палермо. У каждого из них днем побывал «человек чести», каждый согласился изменить оценки незадачливому студенту. Доктор Натторе в ужасе выслушал их рассказы, а потом сказал:

– Но на медицинском факультете это недопустимо, только не с врачами!

И тут они лишились последнего терпения. Профессор философии спросил, с какой это стати Натторе ставит медицину выше сложных мыслительных процессов и священного бессмертия души. К концу ужина тот согласился уволиться из Университета Палермо и эмигрировать в Бразилию, где, как уверили его коллеги, хороший хирург может сколотить себе состояние на операциях желчного пузыря.

В ту ночь Гектор Адонис спал сном праведника. Но на следующее утро ему поступил срочный звонок из Монтелепре. Его крестник Тури Гильяно, ум которого он пестовал, чьим великодушием восхищался, чье будущее уже распланировал, убил полицейского.

Глава 3

Монтелепре, городок с семью тысячами населения, притаившийся в долине гор Каммарата, давно погряз в бедности.

В тот день, 2 сентября 1943 года, его жители готовились к Фесте – празднику, который должен был начаться завтра и продолжаться еще три дня.

Феста была главным событием года в каждом городе, более значительным, чем Пасха, или Рождество, или Новый год, чем даты окончания великих войн или дни рождения национальных героев. Феста посвящалась святому, покровителю этих мест. То была одна из немногих традиций, на которую фашистское правительство Муссолини не рискнуло посягнуть и которое не пыталось запретить.

Для организации Фесты ежегодно выбирался Совет трех, в который входили самые уважаемые в городе люди. Эта троица назначала себе помощников для сбора денег и приношений. Каждая семья делала посильный вклад. Помощники же обращались за пожертвованиями на улицах.

По мере приближения великого дня Совет трех начинал тратить средства, скопленные за прошедший год. Они нанимали оркестр, нанимали клоуна. Назначали щедрые денежные призы на скачках, продолжавшихся все три дня. Приглашали специальных людей для украшения церкви и улиц, так что нищий городок Монтелепре внезапно превращался в средневековый замок посреди Поля Золотой Парчи. Приезжал кукольный театр. Устанавливались киоски для торговли едой.

Семьи в Монтелепре использовали Фесту, чтобы вывести в свет дочек на выданье: им покупали новую одежду и назначали шапероне – сопровождающих из числа пожилых женщин. Для проституток, приехавших из Палермо, за границами городка устанавливали гигантский шатер; на его парусиновых торцах в красно-бело-зеленую полоску красовались их лицензии и медицинские сертификаты. Знаменитый местный страстотерпец, у которого некогда появились стигматы, должен был выступить с проповедью. И наконец, на третий день, по улицам проходила процессия с носилками святого, за которыми следовали все жители города со своими мулами, лошадьми, свиньями и ослами. На носилках, под статуей, высилась груда монет, цветов, конфет в ярких обертках и бутылок вина в бамбуковой оплетке.

Эти дни были днями подлинной славы. И не важно, что в остальное время город голодал, а на той же площади, где чествовали святого, жители продавали свой труд земельным баронам за сотню лир в день.

В первый день Фесты в Монтелепре Тури Гильяно должен был принимать участие в ритуальной церемонии – спаривании Чудесной мулицы Монтелепре с самым крупным и сильным ослом. Самка мула редко оказывается способна зачать; их считают бесплодными – гибридом кобылы и осла. Однако в Монтелепре случилось чудо: два года назад мулица родила ослика, и его хозяин согласился – как дань от всего семейства на Фесту – предоставить услуги мулицы и, если чудо произойдет опять, ее потомство на Фесту в следующем году. Безусловно, в церемонии присутствовала некоторая сардоническая насмешка.

Однако ритуальное спаривание было насмешкой лишь отчасти. Сицилийский крестьянин искренне любит своих мулов и ослов. Они – такие же трудяги, как он сам, с тем же суровым и мрачным нравом. Как и крестьянин, они трудятся по многу часов не уставая, в отличие от чистокровных лошадей, которых приходится баловать. Они твердо стоят на ногах и способны взбираться на горные террасы, не падая и не ломая костей, – не то что горячие жеребцы или капризные породистые кобылки. И крестьянин, и его осел питаются тем, что убило бы других людей и животных. А главное, с крестьянином, ослом и мулом надо обращаться уважительно, чтобы не пробудить в них упрямство и непокорность.

Католические религиозные праздники выросли из древних языческих ритуалов, на которых у богов просили чудес. В тот судьбоносный день, в сентябре 1943-го, на Фесте в городке Монтелепре действительно случилось чудо, изменившее судьбы семи тысяч его обитателей.

За свои двадцать лет Тури Гильяно заслужил репутацию самого храброго, самого достойного и самого сильного юноши, внушавшего всем уважение. Он был человеком чести. Иными словами, тем, кто воздает другим по справедливости и кого нельзя обидеть безнаказанно.

В последнюю страду Тури отказался наняться на сбор урожая за нищенскую плату, которую предлагал надсмотрщик поместья. И выступил с речью перед остальными, призывая не выходить на работу – пускай урожай сгниет. Карабинери арестовали его по обвинению, предъявленному бароном. Другие мужчины вышли в поле. Гильяно не выказал никакой злости по отношению к ним или к карабинери. Когда его освободили из тюрьмы благодаря вмешательству Гектора Адониса, он ни разу их не упрекнул. Он постоял за свои принципы, и этого ему было достаточно.

В другой раз Тури прекратил поножовщину, учиненную Аспану Пишоттой и еще одним парнем: просто встал, невооруженный, между ними и разумными аргументами убедил разойтись.

Со стороны кого угодно это было бы воспринято как трусость под маской человеколюбия, но что-то в Гильяно не позволяло думать так.

В тот день, второго сентября, Сальваторе Гильяно, которого друзья и родные звали Тури, размышлял над событием, нанесшим серьезный удар его мужской гордости.

Дело было пустяковое. В Монтелепре не было ни кинотеатра, ни зала для собраний, а только маленькое кафе с бильярдным столом. Прошлым вечером Тури Гильяно, его двоюродный брат Гаспар «Аспану» Пишотта и еще несколько юношей играли там на бильярде. Несколько взрослых мужчин, тоже жителей городка, посиживали за стаканом вина, наблюдая за ними. Один из них, по имени Гвидо Кинтана, слегка перебрал. То был человек «с репутацией». При Муссолини он сидел в тюрьме по подозрению в связях с мафией. После завоевания острова американцами его выпустили как жертву фашизма; ходили даже слухи, что он станет мэром Монтелепре.

Как любой сицилиец, Тури Гильяно знал о легендарной власти мафии. За прошедшие несколько месяцев свободы она снова начала поднимать свою змеиную голову, пользуясь снисходительностью нового демократического правительства. В городе уже шептались, что лавочники платят «страховку» неким «уважаемым людям». И, конечно, Тури знал историю: бесчисленные убийства крестьян, пытавшихся вытребовать оплату с влиятельных аристократов и землевладельцев, когда мафия заправляла на острове до того, как Муссолини обезглавил ее, сам презрев законы, – словно одна змея, более ядовитая, впилась в другую, не такую крупную змею своими ядовитыми клыками.

Сейчас Кинтана глядел на Гильяно и его спутников высокомерным глазом. Возможно, его раздражало их хорошее настроение. В конце концов, он был серьезный человек, готовящийся к поворотному моменту в своей жизни: сосланный правительством Муссолини на пустынный остров, наконец вернулся в город, где родился. За несколько месяцев ему предстояло вернуть себе уважение горожан.

А может, его сердила привлекательность Гильяно, потому что Гвидо Кинтана был крайне уродлив. Внешность его отпугивала людей – и не из-за какой-то одной отталкивающей черты, а из-за давней привычки глядеть на мир с презрительной миной. Или, возможно, то было исконное противостояние прирожденного злодея с прирожденным героем.

В любом случае внезапно он встал, сильно толкнув Гильяно, который как раз проходил мимо, огибая бильярдный стол. Тури, привыкший вежливо обходиться с теми, кто старше его, принес искренние извинения. Гвидо Кинтана окинул его уничижительным взглядом.

– Почему ты не дома? Разве тебе не надо отсыпаться, чтобы завтра зарабатывать себе на хлеб? – спросил он. – Мы с друзьями уже час ждем, пока освободится бильярд.

Он протянул руку и выдернул у Гильяно кий, а потом с легкой улыбкой сделал ему знак отойти от стола.

Все глядели на них. Оскорбление не было смертельным. Будь этот мужчина помоложе, а оскорбление пожестче, Гильяно пришлось бы драться, чтобы отстоять свою честь. Аспану Пишотта всюду ходил с ножом; сейчас он встал так, чтобы помешать приятелям Кинтаны, если те попробуют вмешаться. Пишотта не питал уважения к старшим; он ожидал, что его друг и двоюродный брат решит спор дракой.

Однако Гильяно вдруг стало не по себе. Этот человек выглядел пугающе – он был готов к самым серьезным последствиям. Его спутники, тоже взрослые мужчины, улыбались, забавляясь, словно заранее не сомневались в исходе. Один из них был в охотничьей одежде и с ружьем. Сам Гильяно был безоружен. На короткий постыдный момент он испытал страх. Тури не боялся боли, не боялся, что его побьют или что он выйдет из схватки проигравшим. Его пугало то, что эти мужчины знали, что делают, что они держали ситуацию под контролем. А он – нет. Они запросто могли застрелить его где-нибудь на темной улочке Монтелепре по пути домой. На следующий день он будет лежать там – мертвый дурак. Врожденное тактическое чутье настоящего партизана заставило его отступить.

Тури Гильяно взял своего друга за руку и вывел его из кафе. Пишотта вышел, не сопротивляясь, удивленный тем, что его товарищ так легко сдался, но не заподозрив в нем трусости. Он знал, что Тури – добрый парень, и потому счел, что тому не захотелось ссориться со старшим из-за пустяка. Пока они шагали по виа Белла домой, за спиной у них раздавались щелчки бильярдных шаров.

Всю ночь Тури Гильяно не мог заснуть. Он что, действительно испугался того мужчины со злым лицом и мощным телом? Струсил, как девчонка? И теперь все над ним смеются? Что его лучший друг, его брат Аспану, думает о нем сейчас? Что он трус? Что он, Тури Гильяно, предводитель молодежи Монтелепре, самый уважаемый, самый достойный, самый сильный и самый бесстрашный, отступил при первом же признаке угрозы со стороны настоящего мужчины? С другой стороны, говорил он себе, зачем учинять вендетту, которая может привести к смерти, из-за такой мелочи, как партия в бильярд или грубое замечание кого-то из взрослых? Это не то же самое, что стычка с ровесником. Тури знал, что тут дело может быть серьезным. Знал, что эти мужчины – «Друзья друзей», и это тоже его страшило.

Гильяно плохо спал, а наутро проснулся в мрачном настроении, особенно опасном в юношеском возрасте. Сам себе он казался смешным. Он мечтал стать героем – как все мальчишки. Живи он в любой другой части Италии, давно записался бы в армию, но как настоящий сицилиец добровольцем он не пошел, а его крестный, Гектор Адонис, как-то договорился, чтобы его не призывали. В конце концов, хоть Италия и правила Сицилией, ни один настоящий сицилиец итальянцем себя не считал. К тому же, если говорить начистоту, итальянское правительство само не торопилось призывать сицилийцев, особенно в последний год войны. У сицилийцев были родственники в Америке, сицилийцы рождались преступниками и предателями, они были слишком глупы, чтобы обучить их современному военному делу, и везде, где они появлялись, начинались неприятности.

Выйдя на улицу, Тури Гильяно почувствовал, как мрачное настроение отступает под влиянием прекрасного солнечного дня. На город лился золотой свет, в воздухе витали ароматы олив и лимонных деревьев. Он любил свой Монтелепре – его горбатые улочки, каменные домики с балконами, где пестрели в горшках цветы, которые растут на Сицилии сами, без всякого ухода. Любил красные черепичные крыши, убегавшие к границе города, запрятанного на дне долины, которую жидким золотом заливало солнце.

Причудливые украшения, приготовленные к Фесте – разноцветные фигурки святых из папье-маше, парящие над улицами, громадные цветы со стеблями из бамбуковых палок, – маскировали привычную нищету провинциального сицилийского городка. Увешанные гирляндами домики Монтелепре, расположенного высоко в горах и стыдливо укрывающегося в складках каменных хребтов, были полны мужчин, женщин, детей и домашнего скота, ютившихся в трех-четырех комнатках. Во многих домах не было канализации, и даже тысячи цветов и холодный горный воздух не могли скрыть запах отбросов, поднимавшийся с рассветом.

В хорошую погоду люди стремились выходить из своих жилищ. Женщины выставляли деревянные стулья на каменные террасы и готовили обед, который накрывали там же. Мелюзга гоняла по улицам кур, индеек, козочек; дети постарше плели бамбуковые корзины. В конце виа Белла, там, где она примыкала к площади, стоял громадный фонтан с мордой демона – вода лилась у него меж гранитных зубов. На прилегающих склонах гор были разбиты террасные сады. На равнинах пониже виднелись городки Партинико и Кастелламмаре; на горизонте угрожающе темнели кроваво-красные камни Корлеоне.

На дальнем конце виа Белла, в стороне Кастелламмаре, Тури увидел Аспану Пишотту, который вел в поводу осла. На минуту он обеспокоился тем, как Аспану станет обращаться с ним после вчерашнего унижения. Друг его славился острым языком. Сделает он какое-нибудь пренебрежительное замечание? Гильяно снова ощутил приступ бесполезного гнева и поклялся, что теперь всегда будет настороже. Какие бы последствия ему ни грозили, он всем покажет, что не трус. Однако в глубине души сознавал, что поступил правильно. Дружки Кинтаны ждали, что произойдет дальше, один из них – с оружием. Они были «Друзьями друзей» и наверняка отомстили бы. Тури не боялся их – он боялся своего поражения, неизбежного не потому, что они сильней, а потому, что они куда более жестоки.

Аспану Пишотта одарил его своей хитрой широкой улыбкой и сказал:

– Тури, в одиночку этот осел не справится. Придется нам помогать.

Ответа не требовалось; Тури с облегчением понял, что его друг забыл про вчерашний вечер. Его растрогало то, что Аспану, никогда не упускавший возможности поглумиться над кем-нибудь другим, к нему относился с неизменным уважением и теплотой. Вдвоем они пошли к городской площади, ведя осла за собой. Ребятня вилась вокруг них, словно стайка проворных рыбок. Дети знали, что предстоит сделать ослу, и испытывали радостное предвкушение. Для них это было развлечением – большое событие в скучном течении летних дней.

В центре площади стоял маленький деревянный помост высотой около метра; он состоял из каменных блоков, которые вырубили в горах поблизости. Тури Гильяно и Аспану Пишотта затолкали осла на помост по земляному скату. Потом веревкой привязали его голову к короткой вертикальной железной планке. Осел сразу же сел. Над глазами у него было белое пятно, отчего он походил на клоуна. Дети собрались вокруг помоста, хохоча и отпуская шутки. Один из мальчишек выкрикнул: «Ну и кто тут осел?» – и все рассмеялись еще пуще.

Тури Гильяно, еще не знавший, что это последний день его жизни в качестве никому не известного деревенского парня, глядел с помоста вниз с покровительственным видом человека, находящегося именно там, где ему положено быть. Он стоял на том маленьком пятачке земли, где родился и всегда жил. Внешний мир не мог причинить ему зла. Забылось даже вчерашнее унижение. Он знал окружавшие его известняковые горы лучше, чем ребенок – свою песочницу. Каменные глыбы прорастали там с такой же легкостью, как летняя трава, образовывали пещеры и укрытия, где можно было спрятать целую армию. Тури Гильяно знал каждый дом, каждую ферму, каждого крестьянина, каждый разрушенный замок, оставленный норманнами или маврами, каждый скелет некогда прекрасных храмов, выстроенных греками.

С другой улицы на площадь вышел фермер, ведущий Чудесную мулицу. Именно он нанял их для утреннего представления. Звали его Папера, и он снискал себе уважение у жителей Монтелепре, одержав победу в вендетте против соседа. Они поспорили насчет смежного участка земли, где росла оливковая роща. Спор продолжался десять лет – больше, чем все войны, в которые втянул Италию Муссолини. Потом в одну ночь, вскоре после того, как союзническая армия освободила Сицилию и установила демократическое правление, соседа нашли практически перерубленным пополам двумя выстрелами из лупары – спиленного дробовика, который на Сицилии частенько применяют в подобных случаях. Подозрение немедленно пало на Паперу, но он предусмотрительно обезопасил себя, устроив стычку с карабинери, после которой был арестован и провел ночь, когда свершилось убийство, в тюремной камере в казармах Беллампо. Ходили слухи, что это был первый знак возрождения мафии и что Папера – женатый на родственнице Гвидо Кинтаны – присоединился к «Друзьям друзей», чтобы те помогли ему победить в споре.

И вот Папера вел мулицу к помосту, а дети так и крутились у него под ногами, и он отгонял их добродушными ругательствами, помахивая хлыстом, который держал в руке. Дети легко уворачивались от хлыста, пролетавшего у них над головами; Папера снисходительно улыбался.

Учуяв внизу мулицу, осел с белой мордой натянул веревку, которой был привязан к помосту. Тури с Аспану приподняли его; дети разразились приветственными кликами. Папера тем временем развернул мулицу так, чтобы ее круп оказался у края помоста.

Тут Фризелла, цирюльник, вышел из своей парикмахерской, чтобы присоединиться к веселью. За ним стоял старшина, напыщенный и важный, потирая гладкое красное лицо. Он единственный в Монтелепре приходил к цирюльнику бриться каждый день. Даже с помоста Гильяно учуял крепкий запах одеколона, которым его обрызгали только что.

Старшина Роккофино профессиональным взглядом окинул толпу, собравшуюся на площади. Как командующий местным отделением национальной полиции из двенадцати человек он отвечал в городе за порядок. Феста всегда грозила неприятностями, и он уже вызвал на площадь патруль, но те четверо еще не успели прийти. Роккофино внимательно присмотрелся к благодетелю города, Папере, с его Чудесной мулицей. Он был уверен, что Папера заказал убийство соседа. Эти сицилийские дикари злоупотребляли дарованными им священными свободами. Они еще пожалеют, что лишились Муссолини, мрачно размышлял старшина. По сравнению с «Друзьями друзей» диктатор был мягчайшим Франциском Ассизским.

Цирюльник Фризелла привык развлекать весь город. Мужчины, которым не удалось найти работу на день, собирались в парикмахерской послушать его шуточки и узнать последние сплетни. Он был из тех, кто обслуживает себя лучше, чем своих клиентов: с тщательно подстриженными усиками, напомаженными волосами, расчесанными на прямой пробор, – и с лицом клоуна из кукольного театра. Нос картошкой, широкий рот, который распахивался, словно ворота, и нижняя челюсть без подбородка.

Он крикнул:

– Тури, тащи своих зверюг ко мне, я их как следует надушу! Твой осел будет считать, что занимается любовью с герцогиней.

Тури проигнорировал его. Однажды в детстве Фризелла подстриг ему волосы – да так плохо, что с тех пор эту обязанность взяла на себя мать. Однако отец Гильяно по-прежнему ходил к Фризелле поболтать и поделиться воспоминаниями об Америке с упоенно внимающими слушателями. Тури Гильяно не любил цирюльника еще и потому, что тот был оголтелым фашистом и считался информатором «Друзей друзей».

Старшина закурил сигарету и пошагал по виа Белла, не обратив внимания на Гильяно, – промашка, о которой ему предстояло сильно пожалеть.

Осел тем временем попытался спрыгнуть с помоста. Гильяно ослабил веревку, чтобы Пишотта смог подвести животное к краю, где стояла Чудесная мулица. Теперь ее круп располагался точно под ослом. Гильяно ослабил веревку еще немного. Мулица фыркнула и толкнулась крупом ровно в тот момент, когда осел насел на нее. Он стиснул круп мулицы передними ногами, несколько раз конвульсивно дернулся и завис в воздухе с комичным выражением на белой морде. Папера с Пишоттой расхохотались; Гильяно изо всех сил потянул за веревку, и осел снова оказался рядом с железной перекладиной. Толпа кричала, болея за него. Дети уже разбегались по улицам в поисках других развлечений.

Отсмеявшись, Папера сказал:

– Жили бы мы все как этот осел – вот было бы здорово!

Пишотта не преминул ответить:

– Синьор Папера, так давайте я взвалю на вас корзины и погоняю хлыстом по горам часиков восемь в день. Ослы ведь так и живут.

Фермер скорчил гримасу. Упрек был очевиден: он платит работникам слишком мало. Пишотта никогда не нравился ему; вообще-то он нанял только Гильяно. Все в Монтелепре любили Тури. А вот с Пишоттой было по-другому. У него был слишком острый язык и дерзкие манеры. Лентяй – и нечего оправдываться слабыми легкими! Что-то они ему не мешают курить сигареты, увиваться за девушками в Палермо и одеваться как денди. А еще эти его усики, как у француза! Скорей бы он уже докашлялся до смерти и попал прямиком в ад, подумал Папера. Он дал им двести лир, за что Гильяно его вежливо поблагодарил, и отправился с мулицей обратно к себе на ферму. Двое юношей отвязали осла и повели его к дому Гильяно. Работа для осла только начиналась, и предстоявшая задача была куда менее приятной.

Мать Гильяно накрыла для сына с другом ранний обед. Две сестры Тури, Марианнина и Джузеппина, помогали матери раскатывать пасту к ужину. На квадратной деревянной доске, отполированной до блеска, горкой высилась мука, в которую разбивали яйца и замешивали тесто. Дальше на нем ножом вырезали крест – чтобы освятить. Теперь Марианнина и Джузеппина отщипывали от теста полоски и оборачивали их вокруг стебля сизаля; когда травинку вынимали, оставалась тонкая трубочка. По всей кухне громоздились корзины с оливками и виноградом.

Отец Тури работал в поле – короткий день, чтобы успеть на Фесту к вечеру. На следующий день должна была состояться помолвка Марианнины, и в доме Джулиано устраивали большой праздник.

Тури всегда был любимчиком Марии Ломбардо Гильяно. Сестры помнили, как в детстве мать каждый день собственноручно его купала. Воду грели в жестяном тазике на плите; мать проверяла локтем температуру и разводила особое мыло, привезенное из Палермо. Поначалу сестры ревновали, но потом привыкли и с удовольствием наблюдали за купанием голенького младенца. Он никогда не плакал – наоборот, радостно смеялся, пока мать, склонившись над тазиком, разглядывала его и объявляла его тело идеальным. Он был самый младший в семье, но рос самым сильным. И словно немного чужим. Читал книги и рассуждал о политике; считалось, что ростом и красотой он обязан времени, проведенному в материнской утробе в Америке. Но его любили – очень – за доброту и бескорыстие.

В то утро все женщины волновались за Тури и заботливо наблюдали за тем, как он доедал свой хлеб с козьим сыром, блюдце оливок и пил кофе из цикория. Подкрепившись, они с Аспану должны были провести осла до Корлеоне, а назад вернуться с гигантским кругом сыра, ветчиной и колбасами. Им предстояло пропустить один день Фесты – все, чтобы порадовать мать и устроить настоящий праздник в честь помолвки сестры. Часть продуктов они собирались продать на черном рынке ради пополнения семейного бюджета.

Всем трем женщинам нравилось видеть двух юношей вместе. Они дружили с самого детства, были ближе, чем братья, несмотря на полную несхожесть. Аспану Пишотта, с его темной мастью, тонкими усиками кинозвезды, подвижным лицом, блестящими черными глазами и волосами цвета воронова крыла на маленькой голове, своим остроумием покорял всех женщин. И однако, каким-то странным образом, его обаяние меркло перед красотой Тури Гильяно. Тот был крупным – как древнегреческие статуи, разбросанные по всей Сицилии. Весь шоколадный – и волосы, и загорелая кожа. Он всегда держался спокойно, но движения его были стремительны. Больше всего в нем привлекали глаза. Мечтательные, золотисто-карие, со стороны они казались самыми обычными. Но если он глядел прямо на вас, его веки приопускались, словно у скульптуры, а лицо становилось безмятежным, как маска.

Пока Пишотта развлекал Марию Ломбардо разговором, Тури Гильяно поднялся к себе в спальню, чтобы подготовиться к походу, который они собирались совершить. В спальне у него был спрятан пистолет. Памятуя об унижении, пережитом прошлой ночью, он решил, что в путь без оружия не выйдет. Тури умел стрелять, потому что отец часто брал его на охоту.

На кухне мать в одиночестве дожидалась его, чтобы попрощаться. Она поцеловала Тури и нащупала у него пистолет, заткнутый за пояс.

– Тури, будь осторожен, – сказала взволнованно. – Не ссорься с карабинери. Если вас остановят, отдай им все.

Гильяно успокоил ее.

– Продукты они могут забирать, – сказал он. – Но я не позволю, чтобы меня избили или отправили в тюрьму.

Это она понимала. И как сицилийка гордилась сыном. Много лет назад собственная гордость, злость на окружающую нищету заставили ее убедить мужа попытать удачи в Америке. Мария Ломбардо была мечтательницей, верила в справедливость и считала, что в мире должно найтись для нее достойное место. Она накопила в Америке целое состояние и, руководимая той же гордостью, решила вернуться на Сицилию и зажить как королева. Но тут все рухнуло. Лира в военное время обесценилась настолько, что они снова стали бедняками. Мария Ломбардо подчинилась судьбе, но для своих детей хотела иного. Ее радовало, когда Тури выказывал тот же нрав, что и у нее. Однако она страшилась того дня, когда он столкнется с суровой реальностью жизни на Сицилии.

Мария Ломбардо глядела, как он уходит по мощеной виа Белла следом за Аспану Пишоттой. Ее сын Тури шел как гигантская кошка; грудь у него была такая широкая, а руки и ноги такие мускулистые, что Аспану на его фоне казался стебельком травы. Но у него была хитрость, которой не хватало ее сыну, были жестокость и кураж. Аспану охранит Тури от жестокого мира, в котором они вынуждены жить. К тому же она питала слабость к темной привлекательности Аспану, хоть и считала своего сына более красивым.

Она глядела, как они шагают по виа Белла прочь из города в сторону долины Кастелламмаре. Ее сын, Тури Гильяно, и сын ее сестры, Гаспар Пишотта. Двое юношей, которым едва исполнилось по двадцать лет, а выглядели они и того моложе. Она любила их обоих и за обоих боялась.

Наконец и они, и их ослик скрылись за подъемом улицы, но она продолжала смотреть. И вот они появились снова, высоко над Монтелепре, у подножия гор, окружавших город. Мария Ломбардо Гильяно продолжала смотреть – словно она никогда больше их не увидит, – пока парни не растаяли в утреннем тумане на горных склонах. Растворились в воздухе, положив начало легенде.

Глава 4

В сентябре 1943 года на Сицилии можно было выжить, только торгуя на черном рынке. Система рационирования, учрежденная с началом войны, продолжала действовать, и фермерам приходилось свозить свою продукцию на централизованные государственные склады, где ее по фиксированным ценам покупали за бумажные деньги, которые ничего не стоили. Правительство в ответ должно было продавать и распределять эти товары населению по низким ценам. Так каждый получал достаточно еды, чтобы прокормиться. В действительности фермеры припрятывали что могли – ведь все, что поступало на государственные склады, тут же присваивали дон Кроче Мало и его приближенные, чтобы продать на черном рынке. Людям приходилось покупать продукты там – и нарушать закон о контрабанде, чтобы выжить. Если их на этом ловили, то отправляли под суд и сажали в тюрьму. Ну и что, что в Риме сидело демократическое правительство? Да, люди могли голосовать – а тем временем голодали.

Тури Гильяно и Аспану Пишотта нарушали эти законы с легким сердцем. У Пишотты были связи на черном рынке – именно он уговорился насчет сделки. Фермер даст ему большой круг деревенского сыра, который Аспану доставит закупщику в Монтелепре – а в качестве оплаты получит четыре копченых окорока и корзину колбас, которыми будут угощать на помолвке сестры. Они нарушали сразу два закона: один о запрете торговли на черном рынке, второй о контрабанде между провинциями Италии. С теми, кто торговал на черном рынке, власти ничего не могли поделать – за это можно было отправить в тюрьму все население Сицилии. А вот с контрабандой дело обстояло по-другому. Патрули национальной полиции, карабинери, рыскали по селам, устраивали засады, платили доносчикам. Естественно, они не связывались с караванами дона Кроче Мало, который перевозил продукты на американских военных грузовиках, со специальными правительственными пропусками. Однако они вовсю ловили мелких фермеров и изголодавшихся крестьян.

На то, чтобы добраться до фермы, ушло четыре часа. Гильяно с Пишоттой забрали громадный круг зернистого белого сыра и другие товары и погрузили их на осла. Набросали сверху сизаля и бамбука, чтобы все выглядело так, будто они везут траву на корм домашнему скоту, который держали многие горожане. У них еще были беспечность и самоуверенность юношей, даже детей, которые прячут от родителей свои сокровища, уверенные, что одного желания обмануть вполне достаточно. Отчасти эта уверенность основывалась еще и на том, что они отлично знали потаенные тропки в горах.

Отправляясь в долгий обратный путь, Гильяно послал Пишотту вперед – посмотреть, нет ли карабинери. Они договорились, что тот свистнет в случае опасности. Ослик легко вез сыр и не упрямился, поскольку перед выходом получил неплохую награду. Они шли уже два часа, медленно спускаясь в предгорья, без всяких признаков надвигающейся опасности. Потом Гильяно увидел за спиной, где-то в трех милях, караван из шести мулов и всадника на лошади, который двигался той же тропой. Если ее знали другие торговцы с черного рынка, полиция могла устроить тут засаду. И снова Тури предусмотрительно отправил Пишотту вперед.

Еще через час он нагнал Аспану, который сидел на валуне, курил сигарету и заходился кашлем. Аспану был бледен; не следовало ему курить. Тури Гильяно сел с ним рядом передохнуть. С самого детства между ними действовал молчаливый уговор – не командовать друг другом, поэтому Тури ничего не сказал. Наконец Аспану затушил сигарету и сунул почерневший окурок в карман. Они пошли дальше: Гильяно вел осла под уздцы, а Аспану шагал следом.

Тропинка вела в обход дорог и деревенек, но местами на ней попадались древнегреческие резервуары, где вода лилась изо ртов покосившихся статуй, или развалины норманнских замков, столетия назад преграждавших путь захватчикам. Тури Гильяно размышлял о прошлом и будущем Сицилии. Думал про своего крестного, Гектора Адониса, который обещал приехать на следующий день после Фесты и помочь ему заполнить бумаги для поступления в Университет Палермо. При мысли о крестном сердце Тури сжалось от горечи. Гектор Адонис никогда не ходил на Фесту; пьяные мужчины могли посмеяться над его ростом, а дети, многие из которых были выше, – жестоко обидеть. Тури не понимал, зачем бог задержал рост этого человека, одновременно наделив его голову столькими знаниями. Он считал Гектора Адониса самым умным человеком на свете и любил за доброту, которую тот проявлял к нему и его родителям.

Он думал об отце, который тяжело трудился на своем клочке земли, и о сестрах в поношенных платьях. Марианнине еще повезло, что она такая красивая и смогла найти мужа, несмотря на бедность и суровые времена. Однако больше всего он беспокоился о матери, Марии Ломбардо. Даже ребенком Тури чувствовал, насколько она разочарована, насколько несчастна. Мать вкусила богатых плодов Америки и не могла быть счастлива в нищем сицилийском городке. Его отец много рассказывал о тех славных деньках, и она неизменно разражалась слезами.

Но он изменит жизнь своей семьи, думал Тури Гильяно. Он будет много трудиться, выучится и станет таким же великим человеком, как его крестный.

Они вступили в рощицу, одну из немногих в этой части Сицилии, где остались, казалось, только белые валуны и мраморные карьеры. За перевалом начинался спуск к Монтелепре; тут следовало остерегаться рыскающих в окрестностях патрулей национальной полиции, карабинери. К тому же они приближались к Куатро Молине, перекрестку четырех дорог, где приходилось быть особенно осторожными. Гильяно натянул поводья осла и махнул Аспану рукой, приказывая остановиться. Они постояли в молчании несколько секунд. Ни одного постороннего звука – лишь мерный гул бесчисленных насекомых, напоминавший визг пилы где-то вдалеке. Они миновали перекресток, а потом снова оказались в лесу. Тури Гильяно вернулся к своим мечтам.

Тут деревья расступились, словно их раздвинула чья-то рука, и они вышли на прогалину, усыпанную мелкими камешками, из которой прорастали молодые стебли бамбука и редкая травка. Вечернее солнце уже садилось; оно казалось бледным и холодным над гранитом гор. За прогалиной тропинка убегала по спирали вниз, в сторону Монтелепре. Внезапно Гильяно вынырнул из своих грез. Левым глазом он уловил вспышку яркого света – словно огонек спички. Рывком остановил осла и дернул за руку Аспану.

В тридцати шагах от них из зарослей вышли незнакомые мужчины. Их было трое; Тури Гильяно смог разглядеть их жесткие военные фуражки и черную форму с белым кантом. Его затошнило от отвратительного чувства разочарования и стыда – их все-таки поймали. Трое мужчин веером разошлись в стороны, приближаясь к ним, держа оружие наготове. Двое были молодые, с наивными румяными лицами, в фуражках, нелепо сдвинутых на затылок. В излишнем рвении они тыкали в воздух своими автоматами.

Карабинери в центре был старше, с винтовкой в руках. Фуражка закрывала его изборожденное оспинами и шрамами лицо до самых глаз. На рукаве у него красовались сержантские нашивки. Вспышка, которую заметил Гильяно, была солнечным зайчиком, отскочившим от стального дула винтовки. Мужчина мрачно улыбался, уверенно целясь Тури в грудь. При виде этой улыбки отчаяние Гильяно сменилось гневом.

Сержант с винтовкой шагнул вперед; двое остальных держались у него с боков. Тури Гильяно насторожился. Молоденьких карабинери с автоматами он не боялся; они без опаски подходили к ослу, не воспринимая ситуацию всерьез. Жестами они показали Гильяно и Пишотте не шевелиться. Один из них выпустил автомат, и тот повис на ремне у него через плечо. Освободившимися руками он стряхнул ворох травы с поклажи на спине у осла и, увидев продукты, присвистнул с жадным изумлением. Он не заметил, как Аспану шагнул к нему, зато заметил сержант с винтовкой. Он закричал:

– Ты, с усами, а ну назад! – И Аспану отступил к Тури.

Сержант подошел ближе. Гильяно внимательно следил за ним. Лицо в оспинах казалось усталым, но глаза угрожающе сверкали.

– Ха, неплохой сыр! – сказал сержант. – Пойдет у нас в казарме к макаронам. А теперь назовите имя фермера, который вам его дал, и можете двигать со своим ослом обратно домой.

Они не отвечали. Сержант ждал. Они по-прежнему молчали.

Наконец Гильяно спокойно сказал:

– Я могу дать вам тысячу лир, если вы отпустите нас.

– Подотрись своими лирами, – ответил сержант. – Ну-ка, давайте сюда документы. И если они не в порядке, я заставлю вас обделаться и подтереться ими.

Наглость его слов, наглость этих черно-белых униформ пробудили в Гильяно ледяной гнев. В тот момент ему стало ясно, что он не позволит себя арестовать, не даст этим мужчинам ограбить себя и свою семью.

Тури вытащил удостоверение и двинулся к сержанту. Он надеялся выйти из-под прицела винтовки, понимая, что координация у него лучше, чем у патрульных, и делал на это основную ставку. Однако сержант взмахом винтовки показал, чтобы он остановился. И скомандовал:

– Бросай на землю.

Тури повиновался.

Пишотта, в пяти шагах слева от Гильяно, понял, что у товарища на уме; он знал, что под рубашкой у того спрятан пистолет, и попытался отвлечь внимание сержанта. С напускной беззаботностью он сказал, склоняясь вперед и протягивая руку за ножом, спрятанным в ножнах на спине:

– Если мы выдадим вам имя фермера, зачем тогда наши документы? Уговор так уговор. – Потом сделал паузу и с сарказмом добавил: – Карабинери всегда держат свое слово, не так ли?

Это «карабинери» он даже не произнес, а с ненавистью выплюнул изо рта.

Сержант сделал несколько шагов к Пишотте. И остановился. Потом улыбнулся, поднял винтовку. Скомандовал:

– И твои документы, красавчик, тоже. Или у тебя их нет, как и у твоего осла, у которого усы покрасивей твоих?

Двое молодых полицейских расхохотались. Глаза Пишотты блеснули. Он шагнул к сержанту:

– Документов у меня нет. И фермера я не знаю. А продукты мы нашли на дороге – валялись без присмотра.

Однако его дерзость не достигла цели. Пишотта надеялся, что сержант подойдет ближе, на расстояние удара, но тот, наоборот, отступил и снова улыбнулся, сказав:

– Бастинадо выбьет из вас вашу сицилийскую самоуверенность. – Сделав паузу, скомандовал: – А ну-ка, оба, лечь на землю!

Под бастинадо имелась в виду порка кнутами и палками. Гильяно знал нескольких человек в Монтелепре, которых подвергли ей в казармах Беллампо. Они возвращались домой с перебитыми коленями, головами, раздувшимися, как тыквы, и внутренностями, поврежденными настолько, что о работе больше не могло идти речи. Карабинери никогда не сделают этого с ним. Гильяно опустился на одно колено, словно собираясь лечь, оперся рукой о землю, а другой потянулся к поясу, чтобы вытащить пистолет из-под рубашки. Лужайку заливал призрачный закатный свет, солнце за деревьями уже опустилось за дальние горы. Он видел, что Пишотта стоит, отказываясь подчиниться. Уж точно их не застрелят из-за куска контрабандного сыра. Он заметил, что автоматы в руках молодых полицейских дрожат.

В этот момент послышалось ржание мулов и стук копыт, а следом на лужайку вышел караван, который Гильяно заметил раньше на тропе. У всадника на лошади через плечо висела лупара, он выглядел огромным в своей толстой кожаной куртке. Мужчина спешился и сказал сержанту с винтовкой:

– Так-так, отловил пару сардинок?

Они определенно были знакомы. Впервые сержант ослабил бдительность, чтобы взять деньги, которые протянул ему мужчина. Эти двое широко улыбнулись друг другу. Об арестованных ненадолго забыли.

Тури Гильяно медленно двинулся к ближайшему полицейскому. Пишотта отступил в сторону бамбуковых зарослей. Патрульные этого не заметили. Гильяно ударил полицейского кулаком, сбив с ног. А потом крикнул Пишотте:

– Беги!

Тот нырнул в кусты бамбука, Тури побежал к деревьям. Оставшийся патрульный остолбенел, не успев вовремя схватиться за оружие. Гильяно, уже ныряя под укрытие леса, возликовал; он в прыжке протиснулся между двух толстых деревьев, суливших надежную защиту. Одновременно выдернул из-под рубашки пистолет.

Однако он не ошибся, решив, что сержант – самый опасный из всего патруля. Тот отшвырнул скрутку денег на землю, подхватил свою винтовку и хладнокровно выстрелил. Выстрел попал в цель; Гильяно рухнул, как подбитая птица.

Он успел услышать выстрел, и в то же мгновение его пронзила боль – словно удар тяжелой дубины. Тури упал на землю меж двух деревьев и попытался встать, но не смог. Ног он не чувствовал и не мог пошевелить ими. Не выпуская из рук пистолет, перевернулся и увидел, как сержант триумфальным жестом потрясает в воздухе винтовкой. И тут Гильяно ощутил, как его штаны наполняются кровью, липкой и теплой.

Спуская курок, Тури чувствовал лишь изумление. Его подстрелили из-за куска сыра. Порвали ткань его семьи с жестокой беспечностью лишь потому, что он нарушил тот же закон, что нарушали сотни других, и попытался сбежать. Мать будет оплакивать сына до конца своих дней. Он лежит на земле, весь в крови, – человек, за всю жизнь не причинивший другим никакого вреда.

Тури нажал на спуск – и увидел, как винтовка упала, а черная фуражка с белым кантом взлетела в воздух. Мертвое тело осело и распласталось по каменистой земле. Попасть в цель из пистолета с такого расстояния было практически невозможно, но рука Гильяно словно проследовала за пулей и воткнула ее, как кинжал, сержанту в глаз.

Затарахтел автомат, но его очереди уходили вверх, чирикая, словно птички. А потом наступила тишина. Даже насекомые прервали свой неумолчный гул.

Гильяно откатился в кусты. Он видел, как лицо его врага превратилось в окровавленную маску, и это придало ему сил. Он не беспомощен. Снова попытался встать, и на этот раз ноги ему подчинились. Тури хотел бежать, но лишь одна нога шагала вперед, а вторая волочилась по земле, и это его удивило. В паху было тепло и липко, брюки намокли от крови, в глазах мутилось. Выбежав на прогалину, он испугался, что вернулся по кругу на то же самое место, и стал разворачиваться. Но тело его начало заваливаться – и не на землю, а в бесконечную багровую бездну, и он знал, что падает в нее навсегда.

* * *

На прогалине молодой патрульный снял палец со спускового крючка автомата, и чириканье прекратилось. Контрабандист поднялся с земли с толстой скруткой денег в руке и протянул их другому патрульному. Тот ткнул в него автоматом и сказал:

– Ты арестован.

Контрабандист ответил:

– Просто поделите это на двоих. А меня отпустите.

Полицейские переглянулись, потом посмотрели на сержанта. Он совершенно точно был мертв. Пуля размозжила глаз и глазницу; в ране пузырилась желтоватая жижа, в которую уже запустил свои усики геккон.

Контрабандист продолжал:

– Я проберусь через кусты и догоню его, он же ранен. Доставлю его вам, и вас объявят героями. Только отпустите.

Второй патрульный поднял удостоверение, которое Тури бросил на землю по приказу сержанта. Вслух прочитал: «Сальваторе Гильяно, город Монтелепре».

– Незачем его сейчас искать, – сказал другой. – Надо вернуться в казарму и отчитаться, это важнее.

– Трусы, – бросил контрабандист.

Он уже подумывал схватиться за свою лупару, но патрульные уставились на него с неприкрытой ненавистью. Он их оскорбил. За это оскорбление они заставили его погрузить труп сержанта на лошадь и довезти до казарм. А перед тем разоружили. Они так суетились, что оставалось лишь надеяться, что его не застрелят по ошибке, просто из-за нервозности. Вообще-то контрабандист не очень волновался. Он был хорошо знаком со старшиной Роккофино из Монтелепре. Они проворачивали кое-какие делишки, будут проворачивать и впредь.

Про Пишотту на время забыли. Но он слышал все, что они говорят, лежа в глубокой, заросшей травой ложбинке с ножом наготове. Аспану ждал, что они погонятся за Тури Гильяно, и собирался напасть на одного из патрульных и завладеть его оружием, перерезав ему глотку. Ярость, охватившая его, подавила страх смерти, и когда он услышал, как контрабандист предлагает притащить Тури к патрульным, лицо этого человека навеки запечатлелось у него в мозгу. Он почти жалел, что они ушли и оставили его одного на горном склоне. И сильно разозлился, когда его осла привязали последним к каравану мулов.

Однако Аспану знал, что Тури тяжело ранен и нуждается в помощи. Он обошел прогалину, заглянул за деревья, куда скрылся его товарищ. Тела его в зарослях не оказалось, и Пишотта побежал по тропинке в ту сторону, откуда они пришли.

По-прежнему никаких следов – пока он не забрался на гигантский гранитный валун, на вершине которого была небольшая выемка. В этой выемке Аспану заметил лужицу почти черной крови, а на другом краю валуна – цепочку ярко-красных капель. Он побежал дальше и, к своему удивлению, увидел тело Гильяно, распростертое поперек тропинки; в руке тот по-прежнему сжимал пистолет.

Аспану присел на колени, забрал пистолет и сунул себе за пояс. В этот момент глаза Тури Гильяно приоткрылись. В них горела неукротимая ненависть, но они смотрели мимо Аспану. Тот чуть не разрыдался от облегчения и попытался поднять Тури на ноги, но у него не хватило сил.

– Тури, попытайся встать, я тебе помогу, – сказал Пишотта.

Гильяно оперся руками о землю и приподнялся. Аспану подхватил его одной рукой; ладонь сразу стала мокрой и теплой. Он убрал руку и задрал на Тури рубашку, с ужасом увидев огромную зияющую дыру у него в боку. Прислонил Гильяно к дереву, сорвал собственную рубаху и затолкал ее в рану, чтобы унять кровь, а рукава обвязал вокруг талии. Потом обнял друга одной рукой за пояс, а второй, свободной, поднял левую руку Гильяно в воздух, для равновесия. Вдвоем они стали спускаться по тропинке осторожными неловкими шагами. Издалека казалось, будто они танцуют, двигаясь вниз с горы.

* * *

Вот так Тури Гильяно пропустил Фесту святой Розалии, от которой жители Монтелепре ожидали чуда для своего городка.

Пропустил соревнования стрелков, в которых непременно победил бы. Пропустил скачки на лошадях, на которых соперники лупили друг друга по головам дубинками и хлыстами. Пропустил розовые, желтые и зеленые фейерверки, залпы которых оставляли на звездном небе цветные следы.

Не попробовал чудесных конфет из марципановой массы в форме морковок, стеблей бамбука и красных помидоров, сладких до одури, и сахарных фигурок рыцарей и героев легенд – Роланда, Оливера и Карла Великого, – с мечами, утыканными алыми шариками пастилок и изумрудными кусочками засахаренных фруктов, которые дети растащили по домам, чтобы доесть перед сном. Праздник в честь помолвки сестры прошел дома без него.

Спаривание осла с Чудесной мулицей не дало результатов. Потомства не появилось. Жители Монтелепре были разочарованы. Лишь годы спустя они поняли, что Феста все-таки явила чудо – в лице юноши, ведшего в поводу осла.

Глава 5

Аббат совершал вечерний обход францисканского монастыря, напоминая нерадивым монахам о необходимости зарабатывать хлеб насущный. Он проверил, как обстоят дела в мастерской по изготовлению святых мощей, навестил пекарню, где выпекали громадные батоны хлеба с хрустящей корочкой для окрестных деревень. Проинспектировал огород, осмотрел бамбуковые корзины, до краев наполненные оливками, томатами и виноградом, выискивая изъяны на шелковистой кожице плодов. Его монахи трудились, как эльфы в сказках – разве что не были так же веселы. Вообще, они казались довольно мрачными, но никто и не говорил, что для служения Господу необходимо веселье. Аббат вытащил из-под сутаны длинную черную сигару и еще раз обошел монастырский двор, чтобы нагулять аппетит.

Тут-то он и увидел, как Аспану Пишотта втаскивает Тури Гильяно в ворота монастыря. Привратник попытался их отогнать, но Пишотта приставил пистолет к его голове с тонзурой, и тот упал на колени, вознося Богу предсмертную молитву. Аспану уронил окровавленное, почти безжизненное тело Гильяно к ногам аббата.

Тот был высоким худым мужчиной с подвижным обезьяним лицом, состоящим словно из одних костей, носом-пуговкой и любопытными карими глазками. В свои семьдесят лет он не утратил ни физической силы, ни остроты ума и хитрости, которые очень выручали его во времена Муссолини, когда аббат, по поручению мафии, писал витиеватые письма с требованием выкупа родственникам жертв похищения.

Хотя всем, от простых крестьян до местных властей, было известно, что его монастырь стал штаб-квартирой контрабандистов и торговцев с черного рынка, в подпольную деятельность аббата тут не вмешивались, уважая его священнический сан и признавая, что за духовное руководство он заслуживает некоторого материального поощрения.

Потому-то аббат Манфреди и не удивился, увидев двоих деревенских прохвостов, которые, все в крови, вломились в священную обитель святого Франциска. Собственно, он отлично знал Гаспара Пишотту. Тот помогал ему в кое-каких контрабандистских операциях. Оба обладали изворотливостью, которую находили довольно неожиданной – один у мужчины, столь пожилого и религиозного, второй у юноши, столь молодого и неверующего.

Аббат успокоил монаха-привратника, а потом сказал Пишотте:

– Итак, дражайший Аспану, во что ты ввязался на этот раз?

Пишотта потуже затянул рубашку на ране Гильяно. Аббата удивила скорбь в его глазах; он не предполагал, что парнишка способен на подобные проявления чувств.

Снова глянув на кровоточащую рану, Пишотта решил, что его друг вот-вот умрет. И как он сообщит эту новость отцу и матери Тури? Горе Марии Ломбардо пугало его. Но сейчас ему предстояло разыграть очень важную карту и как-то убедить аббата предоставить Гильяно убежище в монастыре.

Он поглядел священнику прямо в глаза. Ему хотелось внушить тому, что прямой угрозы они не представляют, но в то же время дать понять, что с отказом он приобретет заклятого врага.

– Это мой двоюродный брат и лучший друг, Сальваторе Гильяно, – начал Пишотта. – Как видите, ему не повезло; национальная полиция вот-вот бросится разыскивать его по горам. И меня тоже. Вы – наша единственная надежда. Умоляю, спрячьте нас и пошлите за врачом. Сделайте это ради меня, и я стану вашим другом навеки.

Слово «друг» он особенно подчеркнул.

Ничто из этого не ускользнуло от аббата, который прекрасно все понял. Он слыхал про юного Гильяно – храброго парня, которого уважали в Монтелепре, великолепного стрелка и охотника, взрослого не по годам. Даже «Друзья друзей» присматривались к нему в качестве возможного кандидата. Сам великий дон Кроче, во время делового и дружеского визита в монастырь, упомянул в беседе с аббатом имя Тури – как человека, на которого стоит обратить внимание.

Однако, глядя на Гильяно, лежавшего без сознания, аббат пришел к выводу, что этому парню нужна скорее могила, а не укрытие, и священник для отпевания вместо врача. Выполняя просьбу Пишотты, он ничем не рисковал – предоставление убежища трупу не считалось преступлением даже на Сицилии. Однако не хотел, чтобы Пишотта понял, что его услуга ничего не стоит.

– И почему вас ищут? – спросил он.

Пишотта заколебался. Если аббат узнает, что убит полицейский, то может отказать им в укрытии. Но если он не подготовится к обыску, без которого наверняка не обойдется, то может растеряться и выдать их. Пишотта решил сказать правду. И быстро все выложил.

Аббат опустил глаза долу, словно в печали от того, что еще одна душа отправится прямиком в ад, а заодно поближе рассмотрел безжизненное тело Гильяно. Кровь насквозь пропитала рубашку, которой его перевязали. Возможно, парень умрет, пока они будут говорить, и проблема решится сама собой.

Как монах-францисканец аббат был исполнен христианского милосердия, однако в эти суровые времена ему приходилось считаться также с практическими и материальными последствиями своих благих дел. Если он предоставит укрытие и парень умрет, это будет ему на руку. Власти получат труп, а семья навечно окажется у него в долгу. Если Гильяно поправится, его благодарность принесет еще более щедрые плоды. Юноша, который смог, будучи тяжело ранен, застрелить патрульного из пистолета, – очень многообещающий должник.

Естественно, он может сдать их обоих подлецам из национальной полиции, и те быстро с ними разделаются. Но в чем тогда выгода? Власти не могут сделать для него больше, чем делают сейчас. На их территории ему ничего не грозит. А вот на дальних землях потребуются друзья. Выдав этих пареньков, он лишь приобретет себе врагов среди крестьян да пробудит неистребимую ненависть у обеих семей. Аббат не был настолько глуп, чтобы рассчитывать, что сутана защитит его от вендетты, которая неизбежно последует; кроме того, он с легкостью читал мысли Пишотты. Этот юноша далеко пойдет, прежде чем окажется в аду, где ему место. Ненависть сицилийского крестьянина нельзя не принимать в расчет. Истые христиане, они никогда не осквернят статуи Девы Марии, но в разгар кровавой вендетты застрелят хоть самого Папу Римского за нарушение омерты – древнего кодекса молчания перед лицом властей. На этих землях, заставленных статуэтками Иисуса, никто не придерживается заповеди о том, чтобы подставлять вторую щеку. Прощение здесь считается уделом трусов. Сицилийский крестьянин не знает, что такое снисхождение.

В одном аббат был уверен: Пишотта никогда его не предаст. Во время одного их контрабандного дельца аббат устроил так, чтобы Пишотту арестовали и допросили. Следователь был опытный, из тайной полиции Палермо, не какой-нибудь тупица из карабинери; он попытал и пряник, и кнут. Но ни хитростью, ни жестокостью ему не удалось разговорить Пишотту. Тот хранил молчание. Его отпустили, а аббата заверили, что этому парню можно доверять и более серьезные поручения. С тех пор Аспану Пишотта занимал в сердце аббата особое место, и тот часто молился за спасение его души.

Аббат сунул два пальца в свой запавший рот и свистнул. Прибежали монахи; аббат велел им отнести Гильяно в дальнее крыло монастыря, где во время войны он прятал дезертиров, сыновей богатых фермеров от мобилизации в итальянскую армию. Одного монаха послали за врачом в деревню Сан-Джузеппе-Ято, в пяти милях ходу.

Пишотта сидел на кровати и держал товарища за руку. Кровотечение остановилось, и глаза Тури были открыты, однако словно подернуты пеленой. Пишотта, чуть не плача, не осмеливался заговорить. Он вытирал лоб Гильяно, мокрый от пота. Кожа Тури постепенно синела.

Доктор пришел лишь через час; по дороге он видел взводы карабинери, рыскающие в горах, и потому не удивился, что аббат, его друг, прячет у себя раненого. Это его не волновало: кому есть дело до полиции и правительства? Аббат – сицилиец, нуждающийся в помощи. К тому же он неизменно присылал доктору корзинку яиц по воскресеньям, бочонок вина на Рождество и барашка на Святую Пасху.

Доктор осмотрел Гильяно и перевязал рану. Пуля прошла навылет и, судя по всему, повредила внутренние органы, печень так уж точно. Парень потерял много крови и лежал весь бледный; кожа приобрела синюшный оттенок. Вокруг рта залегла белая тень, которая – доктор знал – является предвестником смерти.

Он вздохнул и сказал аббату:

– Я сделал все, что мог. Кровь больше не идет, но он и так потерял не меньше трети – а это обычно смертельно. Укройте его потеплее, давайте по чуть-чуть молока, а я оставлю немного морфина. – И с сожалением поглядел на сильное тело Гильяно.

– Что мне сказать его матери с отцом? – прошептал Пишотта. – Есть хоть какой-то шанс?

Доктор вздохнул:

– Говорите, что хотите, но рана смертельная. Он парень крепкий и может прожить еще несколько дней, но надеяться особенно не на что.

Он увидел в глазах Пишотты отчаяние, а на лице монаха – облегчение, и сказал с иронией:

– Естественно, в этом священном месте всегда может случиться чудо.

Аббат и доктор вышли. Пишотта наклонился над другом, чтобы вытереть пот у него с брови, и был потрясен, заметив в его взгляде насмешку. Глаза Тури были карие, с серебристым кружком по радужке. Пишотта склонился ближе. Гильяно что-то шептал; говорить ему было трудно.

– Скажи моей матери, я приду домой, – произнес он. А потом сделал нечто, чего Пишотта никогда не забудет: поднял обе руки и схватил Пишотту за волосы. Хватка была сильной – непохоже на умирающего. Он притянул голову Пишотты к себе и сказал:

– Слушайся меня.

* * *

В то же утро, когда родители Гильяно позвонили ему, Гектор Адонис примчался в Монтелепре. Профессор редко останавливался там в своем доме. С юности он ненавидел родной городок и особенно избегал Фесты. Украшения раздражали его, а их яркость казалась напрасной маскировкой на фоне общей бедности. К тому же на Фесте профессора всегда подстерегали унижения: пьяные мужчины издевались над его низким ростом, а женщины пренебрежительно улыбались вслед.

Что толку, что он был куда образованнее их? К примеру, они гордились тем, что каждая семья веками красила свой дом в определенный цвет. Они не знали, что цвет дома выдавал их происхождение – кровь, которую они унаследовали от предков вместе с жилищами. Что столетия назад норманны красили свои дома в белый, греки – в голубой, арабы – в разные оттенки красного и розового, а евреи – в желтый. Теперь все они считали себя итальянцами – сицилийцами. Кровь за эти века перемешалась настолько, что даже лица горожан не выдавали их корни; если б владельцу желтого дома сказали, что его предки были евреями, он вонзил бы кинжал в живот обидчика.

Аспану Пишотта жил в доме желтого цвета, хоть и походил больше на араба. Дом Гильяно был синим, и лицо Тури выдавало греческие корни, хотя телом он удался в крупных, ширококостных норманнов. Разные крови, перекипев и смешавшись, породили нечто причудливое и опасное – коренного сицилийца, почему Адонис и оказался в Монтелепре в тот день.

На каждом углу виа Белла стояло по паре карабинери с мрачными лицами; все держали наготове винтовки и автоматы. Начался второй день Фесты, но эта часть города была пустынной, даже дети не бегали по улицам. Гектор Адонис остановил машину возле дома Гильяно, заехав на узкий тротуар. Пара карабинери подозрительно уставилась на него, но, когда он вылез из машины, те усмехнулись при виде его низенькой фигурки.

Дверь открыл Пишотта; он же провел профессора внутрь. Мать и отец Гильяно дожидались на кухне; завтрак – холодная колбаса, хлеб и кофе – стоял на столе. Мария Ломбардо была спокойна – Аспану, ее любимчик, заверил, что Тури непременно поправится. Она была скорей сердита, чем напугана. Отец Гильяно выглядел не опечаленным, а гордым. Его сын доказал, что он – настоящий мужчина; остался в живых, а его враг погиб.

Пишотта повторил свою историю, не лишенную утешительного юмора. Рану Гильяно он упомянул лишь вскользь, как и собственный героизм – ведь ему пришлось тащить друга по горе до монастыря. Однако Гектор Адонис понимал, насколько нелегко было хрупкому Пишотте волочь раненого три мили по пересеченной местности. К тому же он обратил внимание, как мимолетно Пишотта описал ранение друга. Адонис опасался худшего.

– Откуда карабинери догадались, что надо искать здесь? – спросил профессор.

Пишотта рассказал, что Гильяно пришлось показать свои документы. Мать Гильяно всплеснула руками:

– Ну почему Тури не отдал им сыр? Зачем стал сопротивляться?

Отец Гильяно резко оборвал жену:

– А что ему надо было делать? Сдать того беднягу-фермера? Да он навсегда обесчестил бы наше имя!

Гектор Адонис был поражен разницей их замечаний. Он знал, что мать всегда была сильней и яростней отца. Однако теперь она жаловалась, а отец перечил ей. А Пишотта, этот мальчишка Аспану: кто бы мог подумать, что ему достанет храбрости выручить товарища и спрятать в безопасном месте? Да еще и хладнокровно врать родителям насчет тяжести состояния их сына.

– Если б только он не показал удостоверения… – сказал отец Гильяно. – Наши друзья поклялись бы, что все время он был тут, на улицах.

Мать Гильяно вздохнула:

– Они все равно арестовали бы его. – На глазах у нее навернулись слезы.

– Теперь ему придется жить в горах.

– Надо принять меры, чтобы аббат не выдал его полиции, – заявил Гектор Адонис.

Пишотта нетерпеливо заметил:

– Он не осмелится. Знает, что я вздерну его на суку – и не посмотрю на сутану.

Адонис окинул Пишотту долгим взглядом. В этом юноше таилась смертельная угроза. Очень глупо ранить эго столь молодого человека, думал он. Полицейским никогда не понять, что можно безнаказанно оскорбить взрослого мужчину, которого уже потрепала жизнь, и он не примет близко к сердцу слова другого человеческого существа, в то время как для юноши это будет смертельное унижение.

Они ждали помощи от Гектора Адониса, который в прошлом уже выручал их сына. Гектор сказал:

– Если полиция узнает, где он, у аббата не останется выбора. Его самого кое в чем подозревают. Думаю, лучше всего будет, с вашего позволения, попросить моего друга, дона Кроче Мало, повлиять на аббата.

Все удивились тому, что он знаком с великим доном, – кроме Пишотты, наградившего его понятливой улыбкой. Адонис резко бросил, обращаясь к нему:

– А ты что тут делаешь? Тебя опознают и арестуют. У них есть твое описание.

Пишотта ответил с презрением:

– Те двое патрульных едва не обделались с испугу. Они своих мамаш не смогут опознать. И у меня есть дюжина свидетелей, которые подтвердят, что вчера я был в Монтелепре.

Гектор Адонис постарался принять максимально солидный профессорский вид.

– Не пытайтесь навестить сына – и никому, даже ближайшим друзьям, не говорите, где он. У полиции повсюду шпионы и информаторы. Аспану будет проведывать Тури по ночам. Как только тот сможет передвигаться, я устрою так, чтобы он пожил в другом городе, пока все не успокоится. При помощи денег мы все уладим, Тури сможет вернуться домой. Не тревожься за него, Мария, подумай о своем здоровье. А ты, Аспану, держи меня в курсе.

Профессор обнял мать и отца. Когда он уезжал, Мария Ломбардо все еще плакала.

Ему предстояло множество дел – в первую очередь связаться с доном Кроче и договориться о том, чтобы Тури Гильяно не трогали в его убежище. Слава богу, правительство в Риме не обещало вознаграждения за информацию об убийстве полицейских, иначе аббат продал бы Тури так же быстро, как продавал святые мощи.

* * *

Тури Гильяно неподвижно лежал на кровати. Он слышал, как доктор объявил его рану смертельной, но не мог поверить, что умирает. Ему казалось, будто он завис в воздухе; не было ни страха, ни боли. Нет, он не может умереть. Он не знал, что большая потеря крови вызывает эйфорию.

Один из монахов ухаживал за ним, поил молоком. По вечерам приходили аббат с доктором. Ночью его навещал Пишотта – он держал товарища за руку и развлекал в долгие суровые часы темноты.

По истечении двух недель доктор провозгласил, что произошло чудо.

Тури Гильяно приказывал своему телу поправляться, заново нагонять кровь, сращивать пострадавшие органы, прорванные стальной оболочкой пули. В эйфории от потери крови он мечтал о будущей славе. Ощущал новую свободу, словно с этого момента с него снималась всякая ответственность за дальнейшие действия. Законы общества, строгий сицилийский кодекс кровного родства больше не связывали его. Он будет поступать так, как сочтет нужным; пролитая кровь словно сделала его неприкосновенным. А все потому, что бестолковый карабинери подстрелил его из-за куска сыра.

В те недели, что ушли на выздоровление, Тури раз за разом проигрывал в голове дни, когда он и другие деревенские жители собирались на центральной площади в ожидании габеллоти, надсмотрщиков из больших поместий, которые выбирали, кого увезти до вечера на работу – за нищенскую плату, – и вид у них был такой, словно им принадлежит весь мир. Урожаи распределялись так несправедливо, что крестьяне после целого года работы становились еще беднее, чем до того. Тяжелая рука закона карала обездоленных, а богачам прощались все грехи.

Тури поклялся, что если выздоровеет, то добьется справедливости. Никогда больше не будет он бесправным парнишкой, отданным на волю судьбы. Он вооружится – физически и духовно. В одном Тури был уверен: впредь он никогда не окажется беспомощным перед миром – как тогда, с Гвидо Кинтаной или с полицейским, который выстрелил в него. Прежнего Тури Гильяно больше не существовало.

* * *

В конце месяца доктор посоветовал ему отдохнуть еще несколько недель, постепенно привыкая к нагрузкам, и Гильяно, надев монашескую рясу, начал совершать прогулки по территории монастыря. Аббат проникся к юноше симпатией и часто сопровождал его, рассказывая о том, как сам в молодости путешествовал по дальним странам. Его симпатию укрепило еще и щедрое пожертвование Гектора Адониса – якобы чтобы тот помолился за души бедняков, – и личная рекомендация дона Кроче присмотреться к пареньку.

Что до самого Гильяно, он был поражен тем, как живут монахи. В краях, где люди почти что голодали, где крестьянам за поденную работу платили по пятьдесят чентезимо в день, монахи-францисканцы жили как короли. Монастырь был по сути гигантским процветающим поместьем.

Там имелся и лимонный сад, и роща олив, древних, как сам Христос. Была небольшая плантация бамбука и собственная бойня, куда отправляли овец из овчарни и свиней из загонов. По двору стайками бродили индюки и куры. Монахи каждый день ели мясо, а не одни спагетти, и пили домашнее вино из собственного громадного погреба, и покупали на черном рынке табак, который курили как дьяволы.

Но и работали они тяжело. Трудились от зари дотемна – в рясах, подоткнутых до колен, истекая потом. На головы с тонзурами, для защиты от солнца, они нацепляли дурацкие американские шляпы, коричневые и черные, которые аббат выменял у какого-то армейского офицера-снабженца за бочонок вина. Монахи носили шляпы каждый по-своему: кто с опущенными полями, по-гангстерски, кто с загнутыми кверху, так что в ложбинку можно было прятать сигареты. Аббат постепенно возненавидел эти шляпы и запретил надевать их куда-то кроме огорода.

На следующие четыре недели Гильяно стал таким же монахом, к вящему удивлению аббата охотно работая в саду и на полях, помогая другим монахам перетаскивать тяжелые корзины с фруктами и оливками в амбар. Он чувствовал себя гораздо лучше и наслаждался трудом, с радостью демонстрируя всем, какой он сильный. Его корзины нагружали доверху, но он ни разу даже не согнул коленей. Аббат, с гордостью взиравший на него, сказал, что Тури может оставаться в монастыре, сколько пожелает, – у него есть все качества настоящего человека Божия.

Четыре недели Тури Гильяно был счастлив. В конце концов, он же восстал из мертвых телом и душой, вынырнул из бреда и снов. Ему нравился старый аббат, говоривший с ним доверительно и открывавший секреты монастыря. Старик хвастался тем, что всю продукцию продает сразу на черном рынке, не сдавая на правительственные склады. За исключением вина – его монахи поглощают сами. По ночам в монастыре пили и играли в карты, приводили даже женщин, но аббат закрывал на это глаза.

– Времена сейчас суровые, – объяснял он Гильяно. – Блаженство на небесах – слишком дальняя перспектива, людям нужно получать какое-никакое удовольствие. Господь их простит.

Как-то раз, в дождливый полдень, аббат провел Тури в противоположное крыло монастыря, где располагался склад. Тот был забит священными реликвиями, изготовленными ловкой командой монахов. Аббат, как обычный лавочник, жаловался на тяжелые времена.

– До войны дела у нас шли отлично, – вздыхал он. – Склад никогда не наполнялся больше чем наполовину. А теперь только посмотри – сколько тут накопилось сокровищ! Вот это, к примеру, косточка из рыбы, которую преумножил Христос. Посох Моисея, с которым тот отправился на Землю обетованную.

Аббат сделал паузу, с хитрым довольством глянув в изумленное лицо Гильяно. Его собственная костистая физиономия растянулась в лукавой улыбке. Пнув ногой гору деревяшек, он сказал, чуть ли не похваляясь:

– Это был наш самый ходовой товар. Сотни щепок с креста, на котором распяли Иисуса. А в этой корзине можно найти мощи любого святого, какой придет на память. Нет на Сицилии такого дома, где не хранили бы косточку какого-нибудь святого. Есть еще отдельная кладовая: там у меня тринадцать рук святого Андрея, три головы Иоанна Крестителя и даже семь комплектов лат, в которых сражалась Жанна д’Арк. Зимой наши монахи ходили по всей стране, торговали этими сокровищами.

Тури рассмеялся, и аббат улыбнулся в ответ. Однако в действительности Гильяно думал, что бедняков обманывают все – даже те, кто должен указывать дорогу к спасению. Это тоже следовало взять на заметку.

Аббат показал ему большой кувшин с медальонами, благословленными кардиналом Палермо, тринадцать плащаниц, которые были на Христе после казни, и две черные статуэтки Девы Марии. Тури Гильяно перестал смеяться. Он рассказал аббату о черной Пресвятой Деве, которая стояла в доме у его матери – та владела ею с самого детства и очень почитала, статуэтка передавалась в семье из поколения в поколение. Неужели и она подделка? Аббат добродушно похлопал юношу по плечу и сказал, что такие копии изготавливались в монастыре больше сотни лет – их вырезают из добротной древесины олив. Однако он заверил Гильяно, что и у копий есть своя ценность, потому что делают их немного.

Аббат нисколько не стеснялся признаваться убийце в столь постыдных для святого человека деяниях. Тем не менее неодобрительное молчание Гильяно сбивало с толку. Словно в свою защиту аббат сказал:

– Помни, мы, кто посвятил себя Господу, тоже живем в материальном мире, с людьми, которые не собираются ждать высшей награды на небесах. У нас есть семьи, и мы должны им помогать, оберегать их. Многие наши монахи – бедняки, и семьи их бедны – настоящая соль земли. Мы не можем позволить, чтобы наши сестры и братья, племянники и племянницы погибли от голода в нынешние суровые времена. Святая Церковь тоже нуждается в нашей поддержке, ей надо защищаться от врагов. Надо бороться с коммунистами и социалистами, сбившимися с пути либералами, а на это требуются деньги. Верующие – лучшая поддержка для Матери-Церкви! За наши священные реликвии они платят деньги, которые идут на борьбу с неверными, а сами получают душевный покой. В противном случае они потратили бы их на игру, или выпивку, или продажных женщин. Ты не согласен?

Гильяно кивнул, но снова улыбнулся. Для него, совсем юного, было неожиданностью столкнуться со столь изощренным лицемерием. Аббата улыбка Тури рассердила – он ожидал более почтительного ответа от убийцы, которого укрыл у себя и исцелил, вырвав из лап смерти. Хотя бы из признательности и уважения тот мог сделать вид, что искренне верит и соглашается со всем сказанным. Этот контрабандист, преступник, этот деревенщина, Тури Гильяно мог выказать больше понимания, больше христианского всепрощения. Аббат молвил сурово:

– Помни, что истинная вера – вера в чудеса.

– О да, – сказал Гильяно. – И я верю всем сердцем, что вы помогаете нам отыскивать их.

Он сказал это без ехидства, просто весело, в искреннем стремлении порадовать своего благодетеля. Однако едва удержался от смеха.

Аббат был польщен; его теплые чувства к Тури вернулись. В конце концов, он хороший парень, с ним приятно было провести эти пару месяцев, и очень удачно, что теперь Гильяно его должник. Он точно не окажется неблагодарным – за последнее время парень не раз доказал свою честность. Словами и делами, день за днем, подтверждал свое уважение и признательность аббату. В нем нет жестокосердия преступника. Но что ожидает такого человека на нынешней Сицилии – бедной, кишащей доносчиками, бандитами и закоренелыми грешниками? Что поделаешь, думал аббат, тот, кто убил один раз, убьет и другой – это неизбежно. Он решил, что дону Кроче следует наставить Тури на правильный путь.

Однажды, когда Гильяно отдыхал у себя на кровати, к нему явился посетитель. Аббат представил его как отца Беньямина Мало, своего близкого друга, а потом оставил их вдвоем.

Отец Беньямино испытующе начал:

– Дорогой юноша, надеюсь, вы оправились от ран. Аббат сказал мне, что это было настоящее чудо.

Гильяно вежливо кивнул:

– Милость Божья.

Отец Беньямино склонил голову, словно и сам получил благословение.

Тури внимательно рассматривал его. Священник явно никогда не работал в полях. Подол рясы у него был слишком чистый, щеки слишком пухлые, руки слишком нежные. Однако лицо казалось достаточно благочестивым: смиренным, исполненным христианской кротости.

Таким же мягким и ласковым голосом отец Беньямино произнес:

– Сын мой, я готов выслушать твое признание и отпустить грехи. Освободившись от них, ты сможешь вернуться в мир с чистым сердцем.

Гильяно окинул взглядом священника, наделенного такой силой, и ответил:

– Простите, святой отец, но я еще не готов покаяться и не хочу солгать, исповедуясь перед вами. Однако спасибо за благословение.

Священник, кивнув, сказал:

– Да, это лишь усугубило бы твои грехи. Но у меня есть и другое предложение, пожалуй, более практичное в нынешней ситуации. Мой брат, дон Кроче, послал меня спросить, не захочешь ли ты укрыться у него в Виллабе. Тебе будут хорошо платить, и конечно, власти не осмелятся тебя беспокоить, пока ты находишься под его защитой.

Гильяно поразился тому, что весть о его проступке дошла до самого дона Кроче. Он понял, что должен быть осторожен. Тури ненавидел мафию и не хотел попасться в ее сети.

– Это большая честь для меня, – сказал он, – я очень благодарен и вам, и вашему брату. Но мне надо посоветоваться с семьей, учесть мнение родителей. Поэтому пока что позвольте отклонить ваше любезное предложение.

Он видел, что священник удивлен. Кто на Сицилии откажется от покровительства великого дона? Поэтому Тури добавил:

– Возможно, через несколько недель я передумаю и приеду повидаться к вам в Виллабу.

Отец Беньямино, воспрянув духом, воздел руки в жесте благословения.

– С Богом, сын мой, – был его ответ. – Ты всегда желанный гость в доме моего брата.

Он осенил Тури крестным знамением и вышел.

* * *

Тури понял, что наступило время покинуть монастырь. Когда вечером Аспану Пишотта пришел проведать его, Гильяно проинструктировал того, что следует предпринять, чтобы он смог вернуться в большой мир. Тури понимал, что изменился, – и его друг тоже. Пишотта, не моргнув глазом, выслушал его распоряжения, которым предстояло изменить всю их жизнь. Наконец Гильяно сказал:

– Аспану, ты можешь последовать за мной или остаться со своей семьей. Поступай так, как сочтешь правильным.

Пишотта улыбнулся:

– Ты считаешь, что я позволю тебе заграбастать всю славу? Жить привольно в горах, пока я буду водить под уздцы осла и собирать оливки? И как насчет нашей дружбы? Неужели я позволю тебе одному переселиться в горы, где мы играли и трудились бок о бок с самого детства? Только когда ты, свободный, вернешься в Монтелепре, я снова вступлю туда. Поэтому не говори больше глупостей. Я приду за тобой спустя четыре дня. Мне потребуется время, дабы выполнить то, что ты приказал.

* * *

В эти четыре дня Пишотта был очень занят. Он уже выследил контрабандиста на лошади, который предлагал догнать раненого Гильяно. Его звали Маркуцци, он был человек влиятельный и проводил контрабандные операции при покровительстве дона Кроче и Гвидо Кинтаны. Его дядька, тоже Маркуцци, был влиятельным мафиозо.

Пишотта узнал, что Маркуцци регулярно совершает переходы из Монтелепре в Кастелламмаре. Аспану знал фермера, у которого контрабандист держал своих мулов, и когда увидел, что животных вывели с пастбища и загнали в сарай в окрестностях городка, предположил, что на следующий день Маркуцци двинется в путь. На рассвете Пишотта занял свой пост у тропы, по которой тот должен был идти, и стал ждать. Он захватил с собой лупару – оружие, считавшееся в сицилийских семьях обычным предметом обихода. Обрезы на Сицилии так часто использовались для убийств, что, когда Муссолини разделался с мафией, он приказал разобрать все каменные изгороди до высоты не больше метра, чтобы убийцы не могли спрятаться за ними.

Аспану решил убить Маркуцци не только потому, что контрабандист предлагал полиции помощь в поимке раненого Гильяно, но и потому, что тот хвастался этим перед своими приятелями. Смерть контрабандиста должна была послужить предупреждением всем, кто захочет выдать Гильяно. Кроме того, им пригодится оружие, которое будет у Маркуцци при себе.

Долго ждать ему не пришлось. Поскольку караван Маркуцци шел порожним, чтобы загрузить товары для черного рынка в Кастелламмаре, контрабандист был беспечен. Он восседал на первом муле, перекинув винтовку через плечо, а не держа ее наготове. При виде Пишотты, перегородившего ему тропу, он нимало не встревожился. Подумаешь, низкорослый тощий мальчишка со щегольскими усиками, разве что улыбочка его раздражает… И только когда Пишотта выдернул из-под куртки лупару, Маркуцци по-настоящему обратил на него внимание.

– Ты поторопился, – ворчливо сказал он. – Я еще не забрал товар. И эти мулы под защитой «Друзей друзей». Не глупи и поищи себе другого клиента.

Пишотта негромко ответил:

– Мне нужна только твоя жизнь.

Маркуцци плотоядно улыбнулся.

– Как-то раз тебе захотелось выслужиться перед полицией. Пару месяцев назад, помнишь?

Маркуцци помнил. Он развернул мула боком, вроде как случайно, чтобы Аспану не видел его рук. Вытащил из-за пояса пистолет. И дернул поводья мула, поворачивая обратно. Последним, что он увидел, была улыбка Пишотты, – и тут же выстрел лупары выбил его из седла, швырнув в дорожную пыль.

С мрачным удовлетворением Аспану встал над телом и выстрелил еще раз, в голову, а потом вытащил пистолет из руки Маркуцци и снял винтовку с его плеча. Переложил патроны из куртки контрабандиста к себе в карманы. Потом быстро, одного за другим, перестрелял всех четырех мулов – предупреждение любому, кто станет помогать врагам Гильяно, пусть даже косвенно. Он стоял на дороге с лупарой в руках, с винтовкой покойника через плечо и с пистолетом за поясом. Пишотта не испытывал раскаяния, и собственная жестокость радовала его. Несмотря на любовь к другу, он всегда соперничал с Гильяно. И теперь, признав главенство Тури, считал, что должен доказать – он достоин их дружбы. Он тоже храбр и тоже умен. И вот Аспану порвал волшебный круг их детства, презрел законы и присоединился к Гильяно за пределами этого круга. Своим поступком он связал себя с ним навсегда.

* * *

Два дня спустя, перед ужином, Гильяно покинул монастырь. На прощание он обнял каждого из монахов, собравшихся в трапезной, и поблагодарил за доброту. Монахам жаль было, что он уходит. Да, Тури не участвовал в молебнах, не исповедался и не покаялся в убийстве, которое совершил, но многие из этих людей начали свой путь так же и потому не осуждали его.

Аббат проводил Гильяно до ворот монастыря, где того ждал Пишотта. Вручил прощальный подарок – статуэтку черной Девы Марии, точную копию той, что стояла у Марии Ломбардо, матери Гильяно. У Пишотты был при себе зеленый армейский вещмешок, и Гильяно сунул статуэтку туда.

Пишотта с ухмылкой наблюдал за тем, как Тури с аббатом прощались. Он знал, что священник – контрабандист, тайный член «Друзей друзей», а со своими монахами обращается похуже рабовладельца, и не понимал, с чего это старик так растрогался. Пишотте не приходило в голову, что Гильяно, к которому он испытывал безграничную любовь и привязанность, мог внушить те же чувства и старому аббату.

Последний же имел в этом деле и свой интерес. Он сознавал, что Тури со временем станет силой, с которой на Сицилии придется считаться. Это было похоже на прикосновение Божьей длани. Сам же Гильяно испытывал к старику искреннюю признательность. Аббат спас ему жизнь, более того, наставил во многих вещах и был ему приятным собеседником. Он даже позволил Тури пользоваться своей библиотекой. Удивительно, но Тури нравилась даже его изворотливость – он считал ее умением сохранять в жизни баланс, делать добро, не причиняя особого зла, и использовать свою власть ко всеобщей пользе.

Аббат и Гильяно обнялись. Тури сказал:

– Я ваш должник. Если вам понадобится помощь – какая угодно, – обращайтесь ко мне. Что бы вы ни попросили, я все исполню.

Аббат, похлопав его по плечу, ответил:

– Христианское милосердие не требует оплаты. Следуй по пути Божьему, сын мой, и исполняй свой долг.

Однако то была лишь затверженная формула. Он прекрасно знал, что такое юношеский максимализм, – дьявольский огонь, готовый в любой момент вырваться наружу. Он запомнит обещание Гильяно.

Тот забросил вещмешок за плечо, несмотря на протесты Пишотты, и вдвоем они пошли прочь от монастыря. И ни разу не оглянулись.

Глава 6

С выступающей скалы близ вершины Монте-д’Ора Гильяно и Пишотта смотрели на городок Монтелепре. В нескольких милях ниже в домах зажигались огоньки, отгоняя наступающую ночь. Гильяно показалось даже, что он слышит музыку из громкоговорителей на площади, которые транслировали римские радиостанции, развлекая горожан, вышедших прогуляться перед ужином.

Однако впечатление это было обманчивым. До городка внизу два часа хода; четыре потребуется, чтобы забраться назад. Гильяно с Пишоттой играли тут детьми; они знали каждый уступ на этой горе, каждую пещеру, каждый туннель. За скалой находилась пещера, Гротта Бьянка, их любимое укрытие в детстве, – больше любого дома в Монтелепре.

Аспану отлично выполнил приказ, думал Тури Гильяно. В пещере имелись спальные мешки, сковородки, ящики с патронами, мешки с хлебом и другими продуктами. Там стояла коробка с фонариками, светильниками и ножами, несколько канистр керосина. Он рассмеялся:

– Аспану, мы могли бы тут жить целую вечность!

– Только несколько дней, – ответил тот. – Когда карабинери бросились тебя искать, они первым делом нагрянули сюда.

– Эти трусы рыщут по горам только днем, – сказал Тури. – Ночью мы в безопасности.

Темнота набросила на горы свое покрывало, но в небе было столько звезд, что они отчетливо видели друг друга. Пишотта развязал вещмешок и начал доставать оттуда оружие и одежду. Медленно, словно совершая особый ритуал, Тури вооружался. Он снял монашескую рясу и натянул кожаные брюки и теплую куртку из овчины с многочисленными карманами. Сунул за пояс два пистолета, а автомат повесил под куртку, чтобы тот не был на виду, но его можно было легко привести в действие. Застегнул вокруг талии патронташ, а запасные коробки с патронами рассовал по карманам. Пишотта протянул ему нож, который Тури засунул за голенище армейского ботинка. Еще один пистолет, поменьше, он спрятал в перевязи за полой куртки. Все оружие тщательно проверялось.

Винтовку Тури прятать не стал и надел, перебросив ремень через плечо. Теперь он был готов. Улыбнулся Пишотте, у которого при себе были только лупара да нож в чехле за спиной.

– Чувствую себя голым, – сказал Пишотта. – И как ты собираешься идти с таким количеством железа? Если упадешь, мне ни за что тебя не поднять.

Гильяно по-прежнему улыбался – загадочной улыбкой ребенка, который верит, что весь мир в его власти. Огромный шрам у него на боку болел от тяжести амуниции, но Тури рад был этой боли, воспринимая ее как отпущение грехов.

– Я готов к встрече: и с семьей, и с врагами, – сказал он Пишотте. И двое юношей начали спуск по длинной извилистой тропке от вершины Монте-д’Ора к Монтелепре.

Они шли под звездным небом. Вооруженный, чтобы дать отпор смерти и другим людям, наслаждаясь ароматами далеких лимонных садов и диких цветов, Тури Гильяно ощущал безмятежность, какой не знал ранее. Он больше не будет беспомощен перед лицом случайно встреченного врага. Не будет бороться и с внутренним врагом – тем, что сомневался в его храбрости. Силой воли он заставил себя выжить, заставил свое тело зарастить раны – и теперь считал, что сможет делать это снова и снова. Он больше не сомневался, что его ждет великая судьба. На него распространяется та же магия, что и на средневековых героев, которые не могли погибнуть, не достигнув конца своей длинной истории, не одержав своих славных побед.

Он никогда не расстанется с этими горами, с этими оливами, со своей Сицилией. Тури лишь смутно представлял, какой будет его грядущая слава, но знал, что она его ждет. Нет, он больше не бедный крестьянский юноша, боящийся карабинери, судей, коррумпированные власти.

Они уже спустились с гор на одну из дорог, что вели к Монтелепре. Прошли запертую на висячий замок придорожную часовенку Девы Марии с младенцем; выкрашенное в голубой цвет гипсовое одеяние святой сияло в лунном свете, словно море. От сладкого духа цветущих садов у Гильяно кружилась голова. Он видел, как Пишотта остановился понюхать ветвь дикой груши, источавшей в ночном воздухе одуряющий аромат, и ощутил прилив любви к другу, который спас ему жизнь, – любви, коренившейся в их детстве, проведенном вместе. Тури хотел разделить с ним свое бессмертие. Нет, они не умрут двумя безвестными крестьянами в сицилийских горах. В приступе воодушевления Гильяно воскликнул: «Аспану, Аспану, я верю, я верю», – и бегом помчался вниз по склону, удаляясь от призрачных белых скал, мимо статуй Христа и святых мучеников, поставленных сверху запертых на засов деревянных часовен. Пишотта бежал следом, хохоча, а месяц освещал им путь к Монтелепре.

* * *

Предгорья перешли в зеленое пастбище, через сотню метров заканчивавшееся черной стеной домов на виа Белла. За этой стеной у каждого домика имелся огород с помидорами, а кое-где с одинокой оливой или лимонным деревцем. Калитка в огород Гильяно была не заперта, и двое юношей тихонько нырнули внутрь. Мать Гильяно уже ждала их там. Она бросилась к сыну в объятия; по щекам у нее лились слезы. Женщина целовала его, шепча: «Сынок мой любимый, мой сынок», – и Тури Гильяно вдруг понял, что сейчас, стоя под луной, впервые в жизни не может со всей полнотой чувства откликнуться на ее любовь.

Приближалась полночь, луна светила ярко, и они поспешили в дом, чтобы не попасться на глаза шпионам. Окна были закрыты ставнями, родственники со стороны обеих семей, Гильяно и Пишотта, караулили на улицах, чтобы предупредить о приближении патруля. В доме друзья и семья Гильяно собрались, чтобы отметить его возвращение. На столе дожидался ужин, достойный праздника Святой Пасхи. У них была всего одна, последняя ночь, прежде чем Тури уйдет жить в горы.

Отец Гильяно обнял его и похлопал по спине в знак одобрения. Две сестры Тури тоже были там, как и Гектор Адонис. А еще мать пригласила соседку по имени Ла Венера – вдову лет тридцати пяти. Ее муж был знаменитым бандитом – его звали Канделерия, – которого выдали полиции и схватили год назад. Они с матерью Гильяно крепко сдружились, но Тури был удивлен, что ее пригласили на эту встречу. На мгновение он задумался, как это вышло.

Они ели и пили, обращаясь к Тури Гильяно так, будто тот вернулся из путешествия в дальние страны. Потом отец захотел посмотреть на его рану. Гильяно задрал рубашку и показал большой багровый шрам от винтовочного выстрела, окруженный черно-сизым синяком. Мать запричитала. Гильяно сказал ей с улыбкой:

– Ты предпочла бы видеть меня в тюрьме, с побоями после бастинадо?

Хотя нынешняя сцена повторяла счастливые дни его детства, он не ощущал прежней близости с этими людьми. На столе стояли любимые блюда Тури: соус из чернил каракатицы, макароны с томатом и пряными травами, жареная баранина, большая миска оливок, зеленые и красные листья салата, политые свежеотжатым оливковым маслом, и бутылки местного вина в бамбуковой оплетке – благословенные дары Сицилии. Мать с отцом рассказывали об их жизни в Америке. Гектор Адонис, вторя им, напоминал о славной сицилийской истории. Гарибальди и его знаменитые краснорубашечники. Сицилийская Вечерня – когда народ Сицилии поднялся против французских оккупантов сотни лет назад. Обо всех, кто пытался подмять Сицилию под себя, – начиная с Рима, потом о маврах и норманнах, вплоть до французов, немцев и испанцев. Печальна судьба Сицилии! Никогда она не была свободна, народ ее голодал, труд его продавался задешево, а кровь проливалась без всякого повода.

Вот почему сицилийцы не верят в правительство, в законы, в общественный порядок – ведь с ними всегда обращались как со скотом. Гильяно, годами слушавший эти истории, помнил их все наизусть. Но только сейчас вдруг понял, что может это изменить.

Он поглядел на Аспану, который курил, попивая кофе. Даже при этой радостной встрече с губ у него не сходила язвительная улыбка. Гильяно знал, что он думает и что скажет позже: надо было просто свалять дурака, подвернуться полицейскому под пулю, совершить убийство, заделаться преступником – и вот уже родные превозносят тебя и обращаются с тобой так, будто ты святой, сошедший с небес. Тем не менее Аспану был единственным, с которым Тури по-прежнему чувствовал связь.

А еще это женщина, Ла Венера… Зачем мать пригласила ее и зачем та пришла? Тури видел, что лицо ее до сих пор красиво – яркое, выразительное, с угольно-черными бровями и губами такой красноты, что они казались багровыми в приглушенном дымном свете. Он ничего не мог сказать про ее фигуру, поскольку женщина была одета в бесформенное черное одеяние сицилийской вдовы.

Тури Гильяно пришлось рассказать им весь ход перестрелки на перекрестке. Отец, слегка захмелевший от вина, одобрительно фыркнул, когда дошло до смерти полицейского. Мать хранила молчание. Отец рассказал, как фермер приходил за своим ослом и как он ответил ему: «Радуйтесь, что лишились только осла. Я лишился сына».

Аспану сказал:

– Осел пришел за ослом.

Все расхохотались. Отец Гильяно продолжал:

– Когда фермер узнал, что убили полицейского, то побоялся подавать жалобу – думал, что и его ждет бастинадо.

Тури ответил:

– Он получит оплату.

Наконец Гектор Адонис изложил свой план по спасению Тури. Семье погибшего выплатят отступные. Родителям Гильяно придется заложить свой клочок земли, чтобы выручить деньги. Адонис тоже кое-что добавит. Однако с этим придется подождать – надо, чтобы все улеглось. Придется привлечь великого дона Кроче, чтобы уладить дело с властями и семьей убитого. В конце концов, это был всего лишь несчастный случай; ни одна из сторон не ожидала, что так выйдет. Но придется разыгрывать спектакль, пока власти и семья жертвы не придут к согласию. Единственной уликой остается удостоверение Тури, брошенное на месте убийства. Однако через год дон Кроче договорится, чтобы оно исчезло из прокурорских архивов. Главное, чтобы за этот год Тури Гильяно не попал в какую-нибудь переделку. Ему надо раствориться в горах.

Тури Гильяно терпеливо слушал их, улыбался и кивал, ничем не выдавая свое раздражение. Они все еще видели в нем того парнишку, которым он был на Фесте больше двух месяцев назад. Тури снял куртку и положил оружие на пол у своих ног, под столом. Однако это не оказало на них никакого действия, как и его уродливый шрам. Они не понимали, что его разум взорвался от выстрела одновременно с его телом, что никогда он больше не станет юношей, которым когда-то был.

В своем доме Тури ненадолго оказался в безопасности. Надежные люди караулили на улице и у казарм карабинери, чтобы предупредить его о возможном нападении. Сам дом, построенный столетия назад, был каменным, с крепкими деревянными ставнями на окнах, со стенами в полметра толщиной. Надежные деревянные двери запирались на железный засов. Ни лучика света не проникало через ставни, никакая вражеская сила не могла застать их врасплох. И все-таки Тури Гильяно ощущал угрозу. Любящая родня затягивала его обратно, в ловушку прежней жизни, стремилась снова превратить в крестьянина, заставить не браться за оружие, покорно склониться перед законом. Тури понимал, что ему придется проявить твердость по отношению к тем, кого он любит больше всего. Он всегда хотел завоевать любовь – не власть. Но Тури изменился. Теперь он ясно понимал – власть превыше всего.

Гильяно мягко обратился к Гектору Адонису и остальным:

– Дорогой крестный, я знаю, что вы меня любите и беспокоитесь за меня. Но я не допущу, чтобы мать с отцом лишились своего участка земли, дабы вытащить меня из неприятностей. И все вы, сидящие здесь, не тревожьтесь за меня так. Я взрослый мужчина, который должен расплачиваться за свою беспечность. И не позволю никому платить отступные за карабинери, которого застрелил. Вспомните: он пытался убить меня только за то, что я потихоньку провозил кусок сыра. Я выстрелил в него потому лишь, что думал, будто умираю, и хотел свести счеты. Но все это в прошлом. В следующий раз меня не удастся так легко подстрелить.

Пишотта, ухмыляясь, добавил:

– Да и вообще, в горах куда веселей.

Однако мать Гильяно не дала сбить себя с толку. Все видели ее панику, страх в ее горящих глазах. В отчаянии она воззвала к сыну:

– Не становись бандитом, не грабь бедняков, которым и так тяжело приходится в жизни! Не становись преступником. Пусть Ла Венера расскажет тебе, как жил ее муж.

Ла Венера подняла голову и посмотрела прямо на Гильяно. Чувственность ее черт потрясла его, пробудила в нем страсть. Ее глаза глядели дерзко, чуть ли не призывно. Раньше он видел в ней лишь взрослую женщину, теперь же ощутил к вдове настоящую тягу.

Она заговорила; от переживаний голос ее звучал хрипло. Вдова сказала:

– В горах, куда ты собрался, мой муж влачил жизнь животного. В вечном страхе. Он не мог есть. Не мог спать. Когда мы вместе лежали в постели, он подскакивал от малейшего шума. Рядом с кроватью он клал оружие. Но и это ему не помогло. Когда наша дочь заболела, он захотел проведать ее, и его выследили. Они знали, что он – человек добрый. Его застрелили на улице, как собаку. Они стояли над его трупом и хохотали мне в лицо.

Гильяно увидел ухмылку на лице Пишотты. Знаменитый бандит Канделерия – добрый человек? Он прикончил шестерых членов своей банды, заподозрив в них доносчиков; он грабил богатых фермеров, отнимал последние деньги у крестьян, наводил ужас на всю округу. Однако жена видела его по-другому.

Ла Венера, не заметив насмешки Пишотты, продолжала:

– Я похоронила его, а неделю спустя похоронила нашу дочку. Мне сказали, это пневмония. Но я знаю, что ее сердце было разбито. Больше всего мне запомнилось, как я навещала его в горах. Он там мерз, голодал, часто болел. Он отдал бы все что угодно, чтобы вернуться к жизни честного крестьянина. Но, что самое худшее, сердце его ожесточилось, стало твердым, как оливковая косточка. Он перестал быть человеком – да покоится он с миром. Поэтому, дорогой Тури, оставь свою гордыню. Мы выручим тебя из неприятностей – только не превращайся в того, кем стал мой муж перед гибелью.

Все молчали. Пишотта больше не улыбался. Отец Гильяно пробормотал себе под нос, что был бы рад избавиться от фермы – по крайней мере, мог бы спать подольше. Гектор Адонис, потупившись, разглядывал скатерть и хмурил брови. Никто ничего не говорил.

Молчание прервал короткий стук в дверь – сигнал от наблюдателя. Пишотта пошел поговорить с ним. А вернувшись, дал Гильяно знак вооружаться.

– В казармах карабинери зажегся свет, – сказал он. – Полицейский фургон перегораживает тот конец виа Белла, где она упирается в городскую площадь. Они готовятся обыскивать дом. – Сделал паузу. – Надо скорее прощаться.

Больше всего остальных поразило спокойствие, с которым Тури готовился к бегству. Мать бросилась к нему на грудь, и он обнял ее, уже держа в руках овчинную куртку. С остальными Тури не попрощался; уже в следующее мгновение он был полностью вооружен, в куртке и с винтовкой наперевес. При этом двигался неспешно, без суеты. Еще секунду постоял, обводя их взглядом, а потом сказал Пишотте:

– Можешь остаться и присоединиться позднее ко мне в горах, или сразу пойдем вдвоем.

Пишотта без слов подошел к задней двери и распахнул ее.

Гильяно в последний раз обнял мать, а она, целуя его, повторила:

– Спрячься и не делай глупостей. Позволь нам тебе помочь.

Но он уже разомкнул объятия.

Пишотта шел первым – через луг к подножию горы. Гильяно резко свистнул, и Пишотта остановился, чтобы тот мог его нагнать. Дорога в горы была открыта – наблюдатели сказали, что полицейских патрулей там нет. Спустя четыре часа подъема они окажутся в безопасности в Гротта Бьянка. Если карабинери решатся преследовать их в темноте, это будет невероятный акт храбрости и безумия.

– Аспану, – спросил Гильяно, – сколько всего карабинери в местном гарнизоне?

– Двенадцать, – ответил Пишотта. – Плюс старшина.

Тури усмехнулся:

– Тринадцать – несчастливое число. И с какой стати мы бежим от этой горстки людей?

На секунду он замолк, а потом сказал:

– Иди за мной.

Они двинулись назад через луг, чтобы войти в Монтелепре дальше по центральной улице. Пересекли виа Белла и притаились в узком темном переулке, откуда виден был дом Гильяно. И стали ждать.

Пять минут спустя до них донесся грохот «Джипа», катящегося по виа Белла. Шестеро карабинери жались в кузове – включая самого старшину. Двое из них сразу же выскочили на боковую улочку, чтобы перекрыть задний вход в дом. Старшина с еще тремя уже колотили в двери. Одновременно небольшой крытый грузовичок притормозил за «Джипом», и двое других карабинери, с винтовками на изготовку, выпрыгнули из него и стали наблюдать за улицей.

Тури Гильяно с интересом следил за ними. Полицейские считали, что контратака им не грозит, что единственной альтернативой для беглецов будет скрыться при приближении превосходящей силы. В эту минуту Тури Гильяно понял, что главное – иметь возможность напасть, когда за тобой охотятся, и не важно, в чью пользу перевес. Даже так: чем больше врагов, тем лучше.

Это была его первая тактическая операция, и он был поражен тем, как легко держать ситуацию под контролем, если ты готов пролить кровь. Да, он не может стрелять в старшину и троих мужчин перед дверями, поскольку пуля может попасть в дом, ранив кого-то из его родных. Однако с легкостью может разделаться с двумя полицейскими, наблюдающими за улицей, и двумя водителями, сидящими в машинах. Если он захочет, то сделает это, как только старшина со своими людьми вступит в дом Гильяно. Выйти назад они уже не осмелятся, и Тури с Пишоттой смогут сбежать в горы через луг. Что касается полицейских, перегородивших другой конец улицы своим фургоном, те слишком далеко, чтобы принимать их в расчет. По своей воле они не сдвинутся с места – а приказ им не получить.

Однако пока что у него не было цели пролить чью-то кровь. Он только размышлял. А еще хотел понаблюдать за старшиной в действии, ведь этот человек в ближайшем будущем станет его главным противником.

Тут отец Гильяно открыл двери, и старшина, грубо схватив его за локоть, выдернул старика из дома и окриком приказал ждать во дворе.

Старшина – самое высокое звание у итальянских карабинери, обычно это глава подразделения национальной полиции в маленьких городках. Соответственно, он считается влиятельным членом местной общины, и относятся к нему с тем же почтением, что к мэру и приходскому священнику. Вот почему старшина не ожидал такой реакции от матери Гильяно – она преградила ему путь и плюнула под ноги в знак презрения.

С тремя полицейскими он вломился в дом и начал обыск, пока мать Гильяно осыпала его проклятиями. Всех, кто был внутри, вывели на улицу и подвергли допросу; из соседних домов тоже вытаскивали людей, громко ругаясь и оскорбляя их.

Когда обыск не дал результатов, старшина решил допросить родных Тури. Отец Гильяно был поражен.

– Вы что, решили, что я донесу на собственного сына? – рявкнул он в лицо старшине под одобрительные выкрики толпы. Тот приказал вести семью Гильяно обратно в дом.

В темноте переулка Пишотта сказал Гильяно:

– Повезло им, что у твоей матери не было нашего оружия.

Однако Тури не ответил. К голове у него прилила кровь; приходилось прикладывать громадные усилия, чтобы держать себя в руках. Старшина выхватил дубинку и ударил мужчину, который попытался протестовать против грубого обращения с родителями Гильяно. Двое других карабинери начали хватать жителей Монтелепре и заталкивать в грузовик, пиная и подгоняя дубинками, несмотря на крики страха и протесты.

На улице остался всего один мужчина, стоявший лицом к лицу с карабинери. Он кинулся к старшине. Раздался выстрел, и мужчина упал на мостовую. Женщина с криком выскочила из соседнего дома и бросилась на мертвое тело мужа. Тури Гильяно ее узнал – это была старая знакомая их семьи, всегда приносившая матери на Пасху свежеиспеченный кулич.

Тури хлопнул Пишотту по плечу, прошептал: «Давай за мной» – и побежал по узким извилистым улочкам к центральной площади городка, на другом конце виа Белла.

Пишотта закричал ему вслед: «Что ты делаешь?» – но потом вдруг замолк. Ему стало ясно, что задумал Тури. Грузовик с арестованными должен проехать по виа Белла до конца, чтобы развернуться и вырулить к казармам Беллампо.

Мчась бегом по темной параллельной улице, Тури Гильяно чувствовал себя невидимым, подобно богу. Он знал, что врагу ни за что не догадаться, даже не представить себе, что он делает сейчас, – они уверены, что Тури поспешил укрыться в горах. Его охватило какое-то дикое воодушевление. Он покажет им, что никто не имеет права безнаказанно вторгаться к его матери в дом; в следующий раз они дважды подумают, прежде чем хотя бы приблизиться к нему. Он не позволит хладнокровно убивать невинных людей. Он заставит их уважать своих соседей и свою семью.

Тури подбежал к площади и в свете единственного уличного фонаря увидел полицейский фургон, блокировавший въезд на виа Белла. Они что, всерьез рассчитывали поймать его в эту ловушку? Да за кого они его принимают! И это их хваленая выучка? Тури метнулся на другую сторону улочки и оказался у заднего входа в церковь, Пишотта следовал за ним. Внутри оба перескочили через алтарное ограждение и на миг замерли перед алтарем, где оба когда-то прислуживали священнику на воскресных мессах и причастиях. Держа оружие наготове, преклонили колена и неловко перекрестились; зрелище восковых фигур Христа в терновом венце, гипсовых статуэток Девы Марии в синем с золотом одеждах, других святых ненадолго утишило их боевой дух. Но тут же оба бросились по боковому приделу к тяжелым дубовым вратам, откуда можно было обстреливать всю площадь. И, встав на колени, взялись за оружие.

Фургон, перегораживавший виа Белла, сдвинулся, уступая путь грузовику с арестованными, чтобы тот мог развернуться и проехать по улице в другом направлении. Тури Гильяно толкнул створку церковных врат и скомандовал Пишотте:

– Стреляй поверх голов.

Сам он уже палил из автомата по фургону, целясь в шины и мотор. Внезапно площадь озарилась пламенем – мотор взорвался и поджег фургон. Двое карабинери вывалились с передних сидений, словно тряпичные куклы, не успев прийти в себя от шока. Пишотта тем временем выстрелил из винтовки в кабину грузовика, на котором везли арестованных. Гильяно видел, как водитель дернулся, а потом застыл. Второй карабинери, вооруженный, выскочил из кабины, и Пишотта выстрелил снова. Полицейский упал. Тури обернулся к Пишотте, собираясь отчитать его, но тут цветные витражи церкви содрогнулись под напором автоматного огня, и разноцветные осколки, словно драгоценные камни, просыпались на церковный пол. Тури понял, что пощады не будет. Аспану прав: им придется убивать – или убьют их самих.

Гильяно дернул Пишотту за руку и побежал обратно к задним дверям, а потом дальше, по горбатым улочкам Монтелепре. Он знал, что сегодня выручить арестованных не удастся. Они выбрались за городские стены, пронеслись через луг и продолжали бежать, пока не добрались до своей пещеры по крутым склонам, усыпанным гигантскими белыми валунами. На рассвете они стояли на вершине Монте-д’Ора в горах Каммарата.

За тысячу лет до них Спартак прятался тут со своей армией рабов, противостоявшей римским легионерам. Преисполненный юношеской гордости за то, как ловко он сбежал от врагов, Гильяно наблюдал с вершины Монте-д’Ора за восходом сияющего, несущего жизнь солнца. Никогда больше он не подчинится другому человеческому существу. Он сам будет решать, кому жить, а кому умереть. Тури не сомневался, что все его поступки послужат славе и освобождению Сицилии, добру, а не злу. Он восстановит справедливость, поможет беднякам. Победит в любом сражении и завоюет любовь простого народа.

Тури Гильяно было двадцать лет.

Глава 7

Дон Кроче Мало родился в деревне Виллаба, грязной дыре, которую собирался сделать процветающей и прославить на всю Сицилию. Сицилийцы не видели никакой иронии в том, что он был отпрыском религиозной семьи, готовившей его в священники Пресвятой Католической Церкви, и что на самом деле его звали Крочефиссо[5] – религиозное имя, которое могли дать только самые набожные родители. Стройным юношей он даже исполнял роль Христа в деревенских постановках на Святую Пасху и выглядел крайне благочестиво.

Однако на стыке веков, когда Кроче Мало стал взрослым, выяснилось, что он не признает над собой никакой власти. Он промышлял контрабандой, воровством и вымогательством, а потом – и это было самое худшее – обрюхатил молоденькую девушку из родной деревни, игравшую роль Магдалины в тех же спектаклях. Жениться отказался, объяснив, что оба они были охвачены религиозным пылом и потому его следует простить.

Семья девушки сочла его аргументы чересчур мудреными и поставила ультиматум: свадьба или смерть. Кроче Мало не собирался жениться на девушке с подмоченной репутацией и сбежал в горы. Проведя год бандитом, он воспользовался шансом вступить в мафию.

«Мафия» на арабском – «святыня»; в сицилийское наречие это слово попало от сарацин, правившей Сицилией в десятом веке. Сицилию всегда беспощадно эксплуатировали сначала римляне, потом папство, норманны, французы, немцы и испанцы. Они превращали бедное население острова в своих рабов, выжимали из них все соки, насиловали их женщин, убивали их вождей. Даже богатым некуда было скрыться. Испанская инквизиция отняла их богатства, объявив еретиками. Так и возникла «мафия» – тайное общество мстителей. Когда королевский суд отказался принять меры против норманнского аристократа, изнасиловавшего жену крестьянина, крестьянский отряд напал на него и убил. Когда начальник полиции подверг мелкого воришку пыткам в страшной кассетте, он был убит. Постепенно самые отчаянные из крестьян и бедняков сбились в организованное общество, пользовавшееся поддержкой народа, и стали вторым – куда более влиятельным – правительством.

Самое большое преступление, которое мог совершить сицилиец, – это выдать властям любые сведения о действиях мафии. Все хранили молчание. Молчание стали называть омерта. С ходом времени эта традиция развернулась до такой степени, что сицилийцы прекратили выдавать полиции информацию даже о преступлениях, жертвами которых были сами. Между народом и властью разорвалась всякая связь; даже маленьких детей учили не указывать незнакомцам путь к деревне или чьему-нибудь дому.

Веками мафия правила на Сицилии, скрытная и неуловимая настолько, что власти сами не понимали масштабов ее влияния. Вплоть до Второй мировой войны слово «мафия» даже не звучало на острове Сицилия.

* * *

Спустя пять лет после бегства дона Кроче в горы он уже считался «опытным человеком». Иными словами, тем, кому можно поручить устранение кого угодно и избежать любых проблем. Он был также «человеком уважаемым» и, по заключении определенных договоренностей, вернулся в родную Виллабу в сорока милях от Палермо. В числе договоренностей была выплата отступных семье обесчещенной им девушки. Позднее об этом говорили как о проявлении щедрости, однако в действительности дон Кроче доказал так свою мудрость. Беременную девицу давно услали к родственникам в Америку под видом молодой вдовы, чтобы скрыть позор, однако ее семья ничего не забыла. В конце концов, они были сицилийцами. Даже дон Кроче – опытный убийца, безжалостный вымогатель, член наводивших ужас «Друзей друзей» – не надеялся избежать мести семьи, честь которой была задета. Без отступных они убили бы его, невзирая на последствия.

Благодаря своей щедрости и осторожности Кроче Мало заслужил почетный титул дона. К сорока годам он стал важной фигурой среди «Друзей друзей», и его приглашали судить самые неразрешимые споры и самые безжалостные вендетты. Он был разумным, рассудительным, прирожденным дипломатом; самое главное – не падал в обморок при виде крови. Среди сицилийских мафиози он прославился как «дон мира»; мафия процветала; упорствующих устраняли путем справедливого убийства; дон Кроче все богател. Его брат Беньямино стал секретарем кардинала Палермо, но кровь – не водица, даже если та святая, и преданность он хранил в первую очередь дону Кроче.

Тот женился и стал отцом маленького мальчика, которого обожал. А затем, еще не такой осторожный, каким станет впоследствии, и не такой терпеливый, каким научится быть, испытав ожесточенную вражду, задумал маневр, позже прославивший его на всю Сицилию и поразивший даже высочайшие круги римского общества. А причиной стали небольшие разногласия с женой, какие случаются даже у выдающихся исторических личностей.

Дон Кроче, благодаря своему положению в «Друзьях друзей», смог жениться на представительнице крайне заносчивой семьи, недавно купившей дворянство – за такую невероятную сумму, что кровь в их венах стала голубой. Через пару лет брака жена все еще обращалась с ним без должного уважения, и это следовало поправить, хотя, конечно, не в свойственной ему манере. Голубая кровь заставляла ее презирать прямоту дона Кроче, его приземленность, молчание в тех случаях, когда он не считал нужным открывать рот, его манеру одеваться и бесцеремонно отдавать распоряжения. К тому же она никак не могла забыть, что все прочие ухажеры сбежали от нее, стоило дону Кроче заявить претензии на ее руку.

Естественно, это презрение она никак не выказывала – в конце концов, они жили на Сицилии, а не в Англии или Америке. Однако дон Кроче отличался крайне чувствительной душой. Он быстро заметил, что жена не боготворит землю, по которой он ступает, а это в его глазах говорило об отсутствии уважения. Он преисполнился решимости завоевать ее преданность, причем так, чтобы та продолжалась всю жизнь, а он мог бы переключить все внимание на бизнес. Как следует обмозговав эту задачу, дон Кроче разработал план, достойный Макиавелли.

Король Италии прибывал на Сицилию с визитом к своим верным подданным – действительно верным, поскольку все сицилийцы ненавидели римское правительство и боялись мафии, зато любили монархию, которая связывала их кровными узами с Девой Марией и самим Господом. К приезду короля готовили большие празднества.

В первое воскресенье на Сицилии тот отправился на мессу в кафедральный собор Палермо. Ему предстояло крестить сына одного из достойнейших представителей сицилийской знати, князя Оллорто. Король уже был крестным отцом для сотни детишек: сыновей фельдмаршалов, герцогов и влиятельных членов фашистской партии. Такими политическими актами он скреплял отношения между правительством и короной. Королевские крестники автоматически зачислялись в гвардию, получали соответствующий документ и перевязь, свидетельствующие об оказанной им чести. А также небольшой серебряный кубок.

Дон Кроче подготовился. В праздничной толпе стояли триста его людей. Брат, Беньямино, был в числе священников, отправлявших службу. Сына князя Оллорто окрестили, и гордый отец вышел из собора, торжественно неся младенца на руках над головой. Толпа ликовала. Князь Оллорто был не самым ненавистным из местной знати, отличался стройностью и привлекательностью, а внешность на Сицилии – уже кое-что.

В этот момент люди дона Кроче заполнили собор и преградили королю обратный путь. Король был невысокий, с усами куда более густыми, чем волосы на голове, в парадном гвардейском мундире, делавшем его похожим на игрушечного солдатика. Однако, несмотря на напыщенный вид, ему было присуще добродушие, поэтому, когда отец Беньямино сунул ему в руки еще одного запеленатого младенца, тот изумился, но протестовать не стал. Толпа, по приказу дона Кроче, отрезала его от свиты и кардинала Палермо, чтобы те не могли вмешаться. Отец Беньямино по-быстрому обрызгал младенца святой водой из ближайшей кропильницы, выхватил его из рук короля и передал дону Кроче. Супруга дона разразилась счастливыми слезами, преклонив колена перед королем. Теперь он был крестным их единственного сына. О большем она не могла и мечтать.

* * *

Дон Кроче разжирел, отрастил на костлявом лице щеки, похожие на бруски красного дерева; нос его превратился в клюв, остро чующий, где можно поживиться. Курчавые волосы стали седыми, похожими на проволоку. Тело царственно раздулось; тяжелые веки, словно моховые кочки, нависали над лицом. Власть его прибавлялась с каждым килограммом, пока он не превратился в непроницаемого сфинкса. Казалось, он лишен каких бы то ни было человеческих слабостей: никогда не выказывал ни гнева, ни алчности. Дон Кроче проявлял безличную теплоту, но не любовь. Он сознавал, какой груз ответственности несет, поэтому никогда не изливал своих страхов, лежа с женой в постели или склонившись ей на грудь. Он стал подлинным королем Сицилии. Однако его сын – прямой наследник – заразился дурацкой тягой к социальным реформам и эмигрировал в Бразилию, чтобы просвещать диких индейцев на Амазонке. Дон был настолько пристыжен, что никогда больше не произносил его имя вслух.

С приходом к власти Муссолини дон Кроче поначалу решил не беспокоиться. Он давно наблюдал за этим человеком и пришел к выводу, что у него нет ни хитрости, ни отваги. А раз такой человек может править Италией, то он, дон Кроче, уж точно сможет править на Сицилии.

Однако тут произошла катастрофа. Спустя несколько лет правления Муссолини направил свое бдительное око на Сицилию – в частности, на мафию. Он сообразил, что это не просто сборище преступников и головорезов, а настоящее правительство, которое контролирует часть его империи. Муссолини знал, что мафия, сколько она существовала, всегда устраивала заговоры против любой власти в Риме. Вот уже тысячу лет разные правительства пытались подчинить себе Сицилию и терпели крах. Но теперь диктатор решил разобраться с ней раз и навсегда. Фашисты не верили в демократию, в законное правление народа. Они творили, что хотели, оправдывая свои действия благом государства. Иными словами, пользовались методами дона Кроче Мало.

Муссолини отправил своего самого доверенного министра, Чезаре Мори, на Сицилию в качестве префекта с неограниченными полномочиями. Мори начал с того, что отменил на Сицилии судебную власть и лишил ее жителей всех законных прав. Он наводнил Сицилию войсками, получившими приказ сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Целые деревни подвергались арестам и депортациям.

До диктатуры в Италии не было смертной казни, что давало мафии преимущество – она прибегала к убийству как к главному методу убеждения. При префекте Мори ситуация изменилась. Гордые мафиози, соблюдавшие закон омерты, которых даже кассетта не могла напугать, отправлялись на расстрел. Так называемых заговорщиков ссылали на крошечные островки в Средиземном море. За год Сицилия была обезглавлена, а мафия перестала быть на ней главной силой. Рим нисколько не волновало то, что тысячи невинных людей попались в те же сети и пострадали наряду с виновными.

* * *

Дон Кроче любил справедливые законы демократии и возмущался действиями фашистов. Его друзей и коллег сажали в тюрьму по сфабрикованным обвинениям, поскольку они были достаточно умны, чтобы не оставлять настоящих улик. Многих сажали по устному доносу, получив секретную информацию от предателей, которых нельзя было выследить, раз они не появлялись в суде и не свидетельствовали открыто. Где же справедливость? Фашисты вернули Италию во времена инквизиции, к правлению помазанников божьих. Дон Кроче никогда не верил в священные права королей – собственно, он считал, что ни один разумный человек не поверил бы в них, не грози ему четвертование дикими лошадьми.

Мало того, фашисты снова стали использовать кассетту – средневековый инструмент пытки, ящик длиной полтора метра и шириной восемьдесят сантиметров, творивший чудеса даже с записными упрямцами. У самых стойких мафиози моментально развязывались языки при виде кассетты. Дон Кроче оскорбленно заявлял, что никогда не прибегал к пыткам. Обычного убийства ему было вполне достаточно.

Подобно царственному киту, он погрузился в мутные воды сицилийского подполья. Под видом францисканского монаха поселился в монастыре аббата Манфреди. То было длительное и плодотворное сотрудничество: дон, хоть и гордился своей безграмотностью, нуждался в аббате для составления писем с требованием выкупа, когда на заре своей деятельности занимался похищениями людей. Они нашли, что вкусы их совпадают – распутные женщины, хорошее вино и тонкие мошеннические операции. Аббат частенько ездил вместе с доном в Швейцарию, чтобы побывать у его докторов и насладиться мирными прелестями этой страны. Приятная перемена после более опасных сицилийских удовольствий.

Когда началась Вторая мировая война, Муссолини перестал уделять Сицилии столько внимания. Дон Кроче немедленно воспользовался возможностью наладить связь с выжившими «Друзьями друзей», рассылая ободряющие письма прежним главарям мафии, отправленным на острова Пантеллерия и Стромболи. Он подружился с семьями тех, кого посадил в тюрьму префект Мори.

Дон Кроче знал, что победа союзников – его единственная надежда и что все усилия следует сосредоточить на ней. Он связался с подпольными партизанскими отрядами и дал своим людям приказ помогать всем союзническим пилотам, которых сбили над островом. Поэтому в решающий момент дон Кроче был подготовлен.

Когда американская армия высадилась на Сицилии в июле 1943 года, дон Кроче протянул ей дружественную руку. Разве нет в этой армии таких же сицилийцев, сыновей эмигрантов? Разве станут сицилийцы биться с сицилийцами ради какой-то Германии? Люди дона Кроче убедили тысячи итальянских солдат дезертировать и укрыться в особом месте, подготовленном для них мафией. Дон Кроче лично вступил в переговоры с секретными агентами американской армии и провел атакующие силы по горным тропкам так, что они окружили с флангов укрепленные позиции немцев. Пока британские войска на другом краю острова несли огромные потери и продвигались крайне медленно, американская армия справилась со своей миссией раньше срока и совсем малыми жертвами.

Дон Кроче, несмотря на свои шестьдесят пять лет и грузное тело, явился в Палермо с отрядом партизан-мафиози и похитил немецкого генерала, командовавшего обороной. Он держал его в плену до тех пор, пока фронт не был прорван и американская армия не вошла в город. Главнокомандующий американскими войсками в Южной Италии называл дона Кроче в своих депешах в Вашингтон «Генерал Мафия». Так к нему обращались в следующие несколько месяцев и американские штабные офицеры.

* * *

Американским военным губернатором Сицилии стал полковник Альфонсо Ла Понто. Высокопоставленный политик из Нью-Джерси, он специально обучался для этой работы. Его главными преимуществами были гибкость и умение заключать политические сделки. Офицеров в свой штаб он подбирал с упором на те же качества. В штабе трудились двадцать военнослужащих и пятьдесят вольнонаемных, многие из них – итальянского происхождения. Всех их дон Кроче старательно привечал, одаривал любовью, как родных братьев, выказывал безграничную преданность и одобрение. Однако в разговорах с друзьями частенько называл их «агнцами божьими».

Теперь он, как выражаются американцы, «пожинал плоды». Ла Понто сделал дона Кроче своим главным советником и компаньоном. Полковник частенько обедал у него дома – постанывая от удовольствия, вкушал любимые итальянские блюда.

Главной проблемой, которую ему предстояло решить, было назначение новых мэров во все сицилийские городки. Прежние мэры, естественно, были фашистами, и их швырнули в американские тюрьмы.

Дон Кроче рекомендовал главарей мафии, которые сидели в тюрьмах при фашистах. Поскольку в их делах черным по белому было написано, что фашистское правительство подвергло их пыткам и посадило под замок за причинение ущерба благосостоянию государства, обвинения выглядели целиком сфабрикованными. Дон Кроче, над чудесными спагетти и рыбными блюдами, приготовленными женой, плел небылицы про то, как его друзья – сплошь воры и убийцы – отстаивали демократические ценности, правосудие и гражданские свободы. Полковник был счастлив так быстро найти идеальных руководителей, способных сплотить гражданское население на вверенной ему территории. Спустя месяц в большинстве городков Западной Сицилии на постах мэров оказались самые отъявленные мафиози из всех, кто сидел в фашистских тюрьмах.

Они оказывали всяческое содействие американской армии. Для поддержания порядка среди населения достаточно было минимального контингента оккупационных войск. Пока на континенте продолжалась война, в американских тылах не было ни саботажа, ни шпионской активности. Торговлю на черном рынке удалось свести к минимуму. Полковник получил медаль и был повышен до бригадного генерала.

Мэры-мафиози, выдвинутые доном Кроче, с пристрастием соблюдали закон о борьбе против контрабанды; карабинери постоянно патрулировали все тропы и перевалы в горах – как в старые времена. Дон Кроче командовал и теми, и другими. Инспекторы правительства следили за тем, чтобы упрямые фермеры свозили пшеницу, оливки и виноград на государственные склады и сдавали по сниженным ценам – естественно, потом их раздадут по карточкам населению Сицилии. С этой же целью дон Кроче затребовал у американской армии транспорт – для доставки продовольствия голодающим жителям Палермо, Монреале, Трапани, Сиракуз и Катании, даже Неаполя на континенте. Американцы восхищались его предприимчивостью и даже наградили грамотой за заслуги перед вооруженными силами США.

Однако грамоту нельзя было съесть; дон Кроче даже прочесть ее не мог, чтобы лишний раз насладиться, поскольку не умел читать. Хлопки по спине от полковника Ла Понто не способствовали наполнению его бездонной утробы. Не полагаясь на благодарность американцев и божью благодать, дон Кроче укреплялся в убеждении, что его благие дела и служение гуманизму и демократии должны быть вознаграждены. Поэтому полные продовольствия американские грузовики с вооруженными водителями, у которых были при себе дорожные пропуска за подписью полковника, направлялись туда, куда приказывал дон, а именно к его личным складам в маленьких городках вроде Монтелепре, Виллабы и Партинико. Продукты дон Кроче с приспешниками продавал в пятьдесят раз дороже государственной цены на процветающем черном рынке. Так он скрепил свою связь с самыми влиятельными предводителями возрождающейся мафии. Убежденный в том, что алчность – главная из человеческих слабостей, дон Кроче щедро делился с ними барышами.

Он был не просто щедр. Полковник Ла Понто получал от него богатые презенты – античные статуи, картины и старинные драгоценности. Дону доставляло удовольствие одаривать друзей. Офицеры и чиновники американского военного правительства были ему как сыновья, и он, как заботливый отец, осыпал их подарками. Эти люди, занявшие свои посты благодаря пониманию итальянского характера и культуры, многие сицилийского происхождения, отвечали ему взаимной любовью. Они подписывали необходимые пропуска, а за грузовиками, закрепленными за доном Кроче, ухаживали с особой тщательностью. Они приходили на его праздники, где знакомились с хорошими сицилийскими девушками и где их окутывали теплом – другая сторона сицилийской натуры. Принятые в сицилийские семьи, вкушая пищу, неотличимую от той, что готовили их матери-эмигрантки, многие из них сватались к дочерям мафиози.

Дон Кроче Мало приблизился к восстановлению своей прежней власти. Предводители мафии по всей Сицилии были у него в долгу. Он контролировал артезианские колодцы, продававшие воду населению острова, и наценки приносили ему хорошую прибыль. Он держал монополию на поставки продовольствия и взимал налог с каждого лотка, торговавшего фруктами, с каждой мясной лавки, с каждого кафе – даже с бродячих музыкантов. Поскольку американская армия была единственным источником горючего, торговлю им дон тоже контролировал. Он поставил своих надсмотрщиков во все поместья знати и со временем планировал по дешевке выкупить эти земли. Он стремился к тому, чтобы вернуть себе влияние, которое имел до прихода Муссолини. Стремился снова стать богатым. В ближайшие годы ему предстояло, как в пословице, «пропустить Сицилию через оливковый пресс».

Одна вещь тревожила дона Кроче. Его единственный сын помешался на своей эксцентричной тяге творить добро. Его брат, отец Беньямино, жениться не мог. У дона не было кровных родственников, которым он мог бы завещать свою империю. Не было доверенного бойца, молодого и связанного с ним кровью, который карал бы железом там, где не помогла бархатная перчатка.

Люди дона указали ему на юного Сальваторе Гильяно, и аббат Манфреди подтвердил, что у парнишки есть потенциал. Теперь же легенды о его подвигах распространились по всей Сицилии. Дон чувствовал, что решение проблемы найдено.

Глава 8

На следующее утро после бегства из Монтелепре Тури Гильяно и Аспану Пишотта купались в стремительном ручье за пещерой на Монте-д’Ора. Оружие они положили на край утеса и расстелили одеяло, чтобы погреться в рассветных розовых лучах.

Их пещера, Гротта Бьянка, была длинной и заканчивалась грудой булыжников, доходившей почти до потолка. Мальчишками Тури и Аспану сумели однажды протиснуться в щель наверху и обнаружили туннель, выходивший на противоположный склон горы. Еще до рождества Христова его проложили бойцы Спартака, когда скрывались здесь от римских легионеров.

Далеко внизу, словно игрушечный, лежал Монтелепре. Дорожки к их утесу извивались, словно белые червячки, на горном склоне. Один за другим серые каменные дома Монтелепре становились золотистыми под встающим солнцем.

Утренний воздух был чист, дикие груши, лежавшие на земле, манили своей сочностью и прохладой. Тури взял одну из них и надкусил, чтобы освежить рот. Через пару часов на жаре они превратятся в сухие комки ваты. Ящерки-гекконы с гигантскими раздутыми головами на тонких тараканьих ножках пытались вскарабкаться по его руке; вреда они не причиняли, хоть и выглядели устрашающе. Он стряхнул их в сторону.

Пока Аспану чистил оружие, Тури наблюдал за городком внизу. Невооруженным глазом он видел крошечные черные точки – людей, направлявшихся на их скромные участки земли. Тури попытался отыскать свой дом. Давным-давно они с Аспану вывесили у него на крыше флаги Сицилии и Америки. Якобы из патриотических соображений – но на самом деле они, ловкие и сообразительные, хотели пометить дом, чтобы видеть его, бродя по окружающим горам, и не терять связи с родительским миром.

Внезапно он вспомнил один случай десятилетней давности. Фашистские власти приказали им снять американский флаг с крыши Гильяно. Мальчишки пришли в такую ярость, что сорвали оба флага, американский и сицилийский. А потом принесли их в свое тайное убежище, Гротта Бьянка, и закопали возле кучи булыжников.

Гильяно сказал Пишотте:

– Следи за тропами, – и пошел в пещеру.

Даже спустя десять лет Гильяно точно помнил, где они закопали флаги, – в правом углу, где булыжники подходили к земле. Они выкопали ямку под одним камнем, а потом присыпали флаги землей.

Теперь это место покрывал тонкий коврик скользкого черно-зеленого мха. Гильяно копнул его носком ботинка, а потом ковырнул землю попавшимся под руку камешком. Через пару минут флаги были у него. Американский превратился в ошметки ткани, но сицилийский они завернули внутрь него, и он отлично сохранился. Гильяно развернул его – алый и золотой, такой же яркий, как в их детстве. На флаге не было ни дырочки. Он вынес флаг наружу и, смеясь, сказал Пишотте:

– Помнишь его, Аспану?

Пишотта поглядел на флаг. Потом тоже рассмеялся, но гораздо радостнее.

– Это судьба! – воскликнул он, вскочил и выдернул флаг из рук Тури. Подошел к краю холма и помахал оттуда флагом в сторону города. Им не надо было ничего друг другу говорить. Гильяно выдернул из земли молодую сосенку, что росла на утесе. Они вырыли яму и, воткнув в нее сосенку, привалили ее основание камнями, а к верхушке привязали флаг, чтобы он свободно развевался у всех на виду. Наконец оба сели на край утеса и стали ждать.

Только в полдень они заметили какое-то движение: мужчина ехал на осле по пыльной дороге, которая вела в сторону утеса. Еще час они наблюдали за ним, а потом, когда осел подошел к склону и двинулся вверх, Пишотта сказал:

– Черт, всадник меньше своего осла. Наверняка это твой крестный, Адонис.

От Гильяно не укрылось пренебрежение в голосе Пишотты. Тот – такой стройный, ладный, привлекательный – испытывал отвращение к любым физическим недостаткам. Туберкулезные легкие, от которых на губах Пишотты частенько появлялась кровь, внушали ему ужас, и не потому, что болезнь угрожала его жизни, а потому, что она омрачала представления Аспану о своей красоте. Сицилийцы любят давать людям прозвища, основанные на их физических недостатках, и однажды приятель назвал Пишотту «бумажными легкими». Тот едва не пырнул его перочинным ножом. Только вмешательство Гильяно смогло предотвратить убийство.

Тури сбежал вниз по склону на несколько миль и спрятался за гигантской гранитной скалой. Это была одна из их с Аспану детских игр. Он подождал, пока Адонис минует скалу, потом вышел из укрытия и крикнул: «Стой, где стоишь». Одновременно снял с плеча лупару.

И снова все шло как в детской игре. Адонис медленно развернулся так, чтобы не видно было руки, достающей пистолет. Но Гильяно, смеясь, спрятался за скалу; только дуло его лупары сверкало на солнце.

– Крестный, – сказал он, – это я, Тури, – и подождал, пока Адонис уберет пистолет обратно за пояс и сбросит с плеч вещмешок. Тогда Гильяно опустил лупару и вышел на тропу.

Он знал, что Гектору Адонису трудно спешиваться из-за коротких ног, и хотел помочь ему. Однако, когда Тури появился на тропе, профессор быстро соскользнул на землю, и они обнялись. Вдвоем пошли к утесу; Гильяно вел в поводу осла.

– Итак, юноша, вы сожгли все мосты, – профессорским тоном заговорил Гектор Адонис. – За прошлую ночь еще двое мертвых полицейских. Это больше не шутки.

Когда они добрались до утеса и Пишотта поприветствовал их, Адонис сказал:

– Как только я увидел сицилийский флаг, сразу понял, что вы здесь.

Пишотта ухмыльнулся и добродушно пошутил:

– Мы с Тури и с этой горой отделились от Италии.

Гектор Адонис бросил на него короткий взгляд. Ох уж эта юношеская самоуверенность, вера в собственное превосходство!

– Весь город видел ваш флаг, – сказал профессор. – Включая старшину карабинери. Они поднимутся сюда, чтобы снять его.

Пишотта беззаботно ответил:

– Ну вот, опять поучения! Ну и пусть поднимаются; флаг – единственное, что они тут найдут. Ночью мы в безопасности. Должно случиться чудо, чтобы карабинери покинули свою казарму после захода солнца.

Адонис, проигнорировав его, распаковал чересседельные сумки на осле. Он привез Гильяно полевой бинокль и аптечку, чистую рубашку, белье, теплый свитер, отцовский бритвенный прибор и шесть кусков мыла.

– Вам это пригодится, – сказал Адонис.

Гильяно очень обрадовался биноклю. Они составили целый список вещей, которые хотели получить в следующие несколько недель. Тури знал, что мать копила мыло весь прошлый год.

В отдельном мешке лежал большой кусок зернистого сыра с крупинками перца, батон хлеба и два больших пирога – на самом деле это тоже был хлеб, но с начинкой из ветчины-прошутто и сыра моцарелла, украшенный сверху крутыми яйцами.

– Пироги прислала Ла Венера, – сказал Адонис. – Она говорит, что пекла их для своего мужа, когда тот жил в горах. На одном можно продержаться целую неделю.

Пишотта, ухмыляясь, заметил:

– Чем они старше, тем лучше вкус.

Двое юношей уселись на траву и стали отламывать куски хлеба. Пишотта ножом резал сыр. Трава вокруг кишела насекомыми, поэтому они забросили мешок с продуктами на большой валун. Напившись воды из ручья, бежавшего в сотне метрах ниже по склону, прилегли отдохнуть так, чтобы видеть долину.

Гектор Адонис вздохнул:

– Вы, конечно, страшно довольны собой, но это не шутки. Если вас поймают, то пристрелят.

Гильяно ответил спокойно:

– Если я их поймаю, то тоже пристрелю.

Его слова потрясли Адониса. Похоже, надежды на прощение нет.

– Не глупи, – сказал он. – Ты еще мальчик.

Мгновение Гильяно глядел на него.

– Они сочли меня достаточно взрослым, чтобы застрелить из-за куска сыра. Вы хотите, чтобы я бежал от них? Позволил моей семье голодать? Допустил, чтобы вы снабжали меня едой, пока я прохлаждаюсь тут в горах? Они придут меня убивать – поэтому я убью их. И как насчет вас, дорогой крестный? Не вы ли, когда я был ребенком, рассказывали мне про нищую жизнь сицилийских крестьян? Как их эксплуатируют все, кому не лень: Рим со своими налогами, аристократы, богатые землевладельцы, что платят за наш труд жалкими лирами, на которые разве что ноги с голоду не протянешь? Каждое утро я выходил на рыночную площадь с двумя сотнями других мужчин из Монтелепре, и нас отбирали на работу, подобно скоту. Сотня лир за полдня трудов; хочешь – соглашайся, не хочешь – проваливай. И большинство соглашаются. Так кому и повести за собой народ Сицилии, если не Сальваторе Гильяно?

Гектор Адонис был искренне поражен. Достаточно плохо оказаться вне закона, но прослыть бунтовщиком еще опаснее.

– Все это хорошо на словах, – ответил он. – Но в реальной жизни ты можешь просто раньше времени лечь в могилу. – Сделал паузу. – Да и к чему привело ваше геройство прошлым вечером? Твои соседи до сих пор в тюрьме.

– Я их освобожу, – негромко сказал Гильяно.

Он видел изумление на лице крестного. Тури нуждался в его поддержке, его помощи, его одобрении. Он понимал, что Адонис все еще видит в нем всего лишь добродушного крестьянского парня.

– Вы должны понять, что я теперь другой человек.

Он тоже сделал паузу. Как бы поточнее выразить свои мысли? Вдруг крестный сочтет его заносчивым гордецом? Однако Тури продолжил:

– Я не боюсь смерти.

Он улыбнулся Гектору Адонису мальчишеской улыбкой, которую его крестный так любил.

– Честно говоря, меня самого это удивляет. Но я не боюсь, что меня убьют. Это кажется мне невозможным. – Рассмеялся. – Их военная полиция, их бронированные «Джипы», их автоматы, весь Рим – они меня не страшат. Я смогу с ними справиться. В горах Сицилии полно бандитов. Пассатемпо с его отрядом. Терранова. Они бросили Риму вызов. Раз они смогли, смогу и я.

Гектор Адонис смотрел на него со смесью недоумения и тревоги. Может, ранение сказалось на мозгах Гильяно? А может, с этого начиналась история всех героев – Александров, Цезарей, Роландов? Где еще могли зародиться их мечты, если не в тайных убежищах, в беседах с ближайшими друзьями? Однако вслух он небрежно ответил:

– Забудь про Терранову и Пассатемпо. Их поймали, и сейчас они в тюрьме в казармах Беллампо. Через пару дней их увезут в Палермо.

Гильяно сказал:

– Я освобожу их и потребую благодарности.

Мрачность, с которой он произнес эти слова, потрясла Гектора Адониса и порадовала Пишотту. Они никак не могли поверить в перемену в их Гильяно. Они всегда любили и уважали его. Тури всегда держался с большим достоинством для такого молодого парня. Однако впервые они заметили в нем стремление к власти.

Гектор Адонис усмехнулся:

– Благодарность? Да Пассатемпо убил собственного дядьку, который подарил ему его первого осла!

– Тогда я объясню ему смысл этого слова, – произнес Гильяно. Он ненадолго замолчал. – А теперь я должен просить вас об услуге. Подумайте как следует, и если вы откажетесь, я все равно останусь вашим почтительным крестником. Забудьте, что вы – друг моих родителей, забудьте о своей привязанности ко мне. Я прошу об услуге ради Сицилии, которую вы научили меня любить. Будьте моими глазами и ушами в Палермо.

Гектор Адонис отвечал:

– То есть ты просишь, чтобы я, профессор Университета Палермо, стал членом банды?

Пишотта нетерпеливо заметил:

– И что тут странного, когда мы на Сицилии, где все так или иначе связаны с «Друзьями друзей»? И где еще, кроме как на Сицилии, профессор истории и литературы расхаживает с пистолетом?

Гектор Адонис скользил взглядом по обоим юношам, взвешивая свой ответ. Он легко мог пообещать помощь и забыть о своем обещании. Мог с той же легкостью отказаться и пообещать помогать просто как друг, время от времени – как сегодня. В конце концов, вряд ли это продлится долго. Гильяно могут убить в перестрелке или выдать властям. Он может эмигрировать в Америку. И проблема будет решена, думал Адонис с грустью.

Ему вспомнился далекий летний день, очень похожий на этот, когда Тури с Аспану было лет по восемь. Они сидели на лугу, между домом Гильяно и горами, в ожидании ужина. Гектор Адонис привез для Тури пакет с книгами – в том числе «Песнь о Роланде», которую взялся им читать.

Адонис знал поэму практически наизусть. Она была дорога сердцу каждого сицилийца, как образованного, так и совсем безграмотного. Этот сюжет разыгрывали все кукольные театры, разъезжавшие по городкам и деревенькам, а изображения главных персонажей красовались едва ли не на всех телегах, что колесили по сицилийским горам. Два великих рыцаря Карла Великого, Роланд и Оливер, сражались с сарацинами, прикрывая возвращение своего императора во Францию. Адонис рассказывал, как они погибли вместе в великой битве при Ронсевале. Оливер трижды просил, чтобы Роланд протрубил в рог, призывая армию Карла Великого вернуться, но гордый Роланд отказывался. Когда сарацины обступили их, Роланд все-таки протрубил в рог, но было уже поздно. Когда Карл Великий вернулся, чтобы спасти своих рыцарей, то нашел их мертвые тела среди тысяч убитых сарацин. Адонис вспоминал, как глаза Тури Гильяно наполнились слезами; на лице Аспану Пишотты, наоборот, читалось презрение. Для одного то был величайший момент, какой может пережить мужчина, для другого – унизительная смерть от рук неверных.

Двое мальчишек поднялись с травы и побежали домой ужинать. Тури обнял Аспану за плечи, и Гектор улыбнулся при виде этого жеста. Ему показалось, что это Роланд удерживает Оливера на ногах, чтобы оба они умерли, стоя перед наступающими сарацинами. Роланд, умирая, протянул руку в рукавице к лазурному небу, и ангел снял эту рукавицу. По крайней мере, так говорилось в легенде и в поэме.

Это случилось тысячу лет назад, но Сицилия осталась той же бесприютной землей с клочками оливковых рощ и пересохшими равнинами, с придорожными часовнями, построенными первыми христианами, и бесчисленными крестами, воздвигнутыми для казни мятежных рабов под предводительством Спартака. И его крестник собирался стать еще одним из их числа, не понимая, что Сицилии, чтобы измениться, нужно пережить настоящее извержение вулкана, которое испепелит ее землю.

И вот, пока Адонис глядел на них – как Пишотта лежит на траве, а Гильяно смотрит на крестного своими карими глазами и улыбается так, словно точно знает, о чем тот думает, – вся эта сцена в его глазах пережила странную трансформацию. Адонис увидел в них две статуи, выточенные из мрамора, выхваченные из обычной жизни. Пишотта превратился в рельеф на амфоре, а геккон у него на руке – в змею. Их контуры были тонко выгравированы на фоне утренних гор. Пишотта выглядел опасным – такие мужчины приходят в мир с ядом и кинжалом.

Сальваторе Гильяно, его крестник Тури, оказался на другой стороне амфоры. Прекрасный, как греческий бог Аполлон, со скульптурной лепкой черт, с глазами столь чистыми, что они могли показаться слепыми. Лицо его было открытым и честным – невинным, как у легендарного героя. Или скорее, подумал Адонис, отринув сентиментальность, решительным, как у юноши, избравшего путь героя. Его тело выглядело мускулистым, объемным, как средиземноморские статуи, с мощными бедрами и крепкой спиной. Оно было американским – крупнее и выше, чем у мужчин на Сицилии.

Даже когда оба были мальчишками, Пишотта всегда выказывал практическую сметку; Гильяно же верил в человеческую доброту и гордился своей верой. В те дни Гектору Адонису казалось, что именно Пишотта станет у них предводителем, когда мальчики подрастут, а Гильяно будет следовать за ним. Однако он ошибся. Вера в чужую добродетель оказалась куда опаснее, чем вера в чужую хитрость.

Размышления Гектора Адониса прервал насмешливый голос Пишотты:

– Прошу, профессор, скажите «да»! Я – заместитель Гильяно в банде, и мне пока некому отдавать приказы. – Он осклабился. – Придется начинать с малого.

Хотя Адонис не поддался на провокацию, глаза Гильяно блеснули гневом. Однако он спокойно спросил:

– И каков будет ваш ответ?

– Да, – ответил Гектор Адонис.

А что еще мог сказать крестный отец?

Тогда Гильяно поведал, что ему нужно будет сделать по возвращении в Монтелепре, и изложил свои планы на следующий день. Адонис снова был потрясен дерзостью и жестокостью замысла этого юноши. Однако когда Гильяно подсадил его на осла, он склонился и поцеловал своего крестника.

Пишотта и Гильяно смотрели, как Адонис едет с горы вниз, к городку.

– Такой маленький, – заметил Пишотта. – Он гораздо лучше вписался бы в нашу компанию, когда мы детьми играли в бандитов.

Гильяно повернулся к нему и мягко сказал:

– И шутки твои больше подошли бы к тем временам. Будь серьезен, когда мы говорим о серьезных вещах.

Но вечером, перед тем как лечь спать, они еще раз крепко обнялись.

– Ты – мой брат, – сказал Тури. – Помни об этом.

Потом они завернулись в одеяло и проспали всю ночь – последнюю ночь их безвестности.

Глава 9

Тури Гильяно и Аспану Пишотта проснулись до рассвета, пока солнце еще не встало, опасаясь, как бы карабинери – хоть это и было маловероятно – не вышли из казарм затемно, чтобы застать их врасплох. Вчера поздно вечером они видели, как из Палермо в казармы Беллампо приехал броневик, а за ним – два армейских «Джипа» с подкреплением. Ночью Гильяно несколько раз совершал вылазки вниз по склону горы и прислушивался, не карабкается ли кто к ним на утес, – предосторожность, над которой Пишотта только посмеялся.

– Мы же были такими сорвиголовами в детстве! – сказал он. – Неужели ты веришь, что эти лентяи карабинери станут рисковать жизнью в потемках или упустят хоть час сна в мягкой постели?

– Нам пора усваивать полезные привычки, – ответил Гильяно. Он понимал, что вскоре у них появятся более серьезные противники.

Тури с Аспану потрудились на славу – разложили оружие на одеяле и проверили каждую деталь. Потом подкрепились пирогом от Ла Венеры и запили его вином из фляги, которую оставил им Гектор Адонис. Пирог, острый и ароматный, прекрасно насытил их желудки. Воспользовавшись приливом сил, юноши занялись сооружением загородки из молодых сосенок и камней на краю утеса. Из-за этой загородки они следили за Монтелепре и горными тропинками в бинокль. Гильяно зарядил оружие и рассовал запасные патроны по карманам своей овчинной куртки, пока Пишотта нес вахту. Гильяно все делал тщательно и неспешно. Он даже закопал их припасы и привалил валуном. Нельзя, чтобы кто-то обнаружил схрон. И вот Пишотта заметил броневик, выехавший из казарм Беллампо.

– Ты был прав, – сказал он. – Машина удаляется от нас по долине Кастелламмаре.

Они обменялись улыбками. Гильяно ощутил некоторое облегчение. Похоже, противостоять полиции не будет особенно сложно. Сейчас броневик скроется за изгибом дороги, а потом вернется назад и двинется вверх по противоположному склону горы. Власти наверняка знают про туннель и ожидают, что они попытаются сбежать через него – выскочив прямо на броневик с его пулеметами.

Спустя час карабинери вышлют подразделение вверх, на Монте-д’Ора, чтобы фронтальной атакой согнать их с места. Очень хорошо, что полиция считает их просто разозленными мальчишками, обычными бандитами. Красно-золотой флаг Сицилии, который они вывесили на утесе, свидетельствовал об их беспечности – по крайней мере, полиция должна была так подумать.

Час спустя фургон с полицейскими и «Джип» со старшиной Роккофино выехал через ворота казарм Беллампо. Обе машины медленно двинулись к подножиям Монте-д’Оро, и люди высадились там. Двенадцать карабинери с винтовками принялись карабкаться вверх по узким тропкам. Старшина Роккофино снял фуражку с кантом и махнул ею в сторону ало-золотого флага, развевающегося на утесе у них над головами.

Тури Гильяно смотрел на них в бинокль через загородку из сосенок. Его немного беспокоил броневик по ту сторону горы. Что, если люди оттуда попробуют забраться на гору? Хотя нет, подъем занял бы несколько часов, так что вряд ли они сейчас близко. Он выбросил их из головы и сказал Пишотте:

– Аспану, если наши предположения не подтвердятся, не будем мы ужинать мамиными спагетти, как бывало в детстве.

Пишотта захохотал:

– Да мы терпеть не могли возвращаться домой, ты разве не помнишь? И вообще, теперь гораздо веселей. Мы как, подстрелим одного-двух?

– Нет, – ответил Гильяно. – Стреляй поверх голов.

Ему вспомнилось, как Пишотта не подчинился пару дней назад, и Тури добавил:

– Аспану, слушайся меня. Нет смысла их убивать. Сейчас это не нужно.

В течение часа они терпеливо ждали. Потом Гильяно просунул дробовик через изгородь и дважды выстрелил. Удивительно, но цепочка людей, только что уверенно двигавшихся вверх, сразу рассыпалась, подобно муравьям, прячущимся в траве. Пишотта дал четыре выстрела из винтовки. На склоне в нескольких местах появились столбики дыма – это карабинери палили в ответ.

Гильяно отложил дробовик и взялся за бинокль. Он видел, как старшина с сержантом возятся с радиопередатчиком; наверняка хотят связаться с броневиком по ту сторону горы – предупредить, что бандиты сейчас побегут. Он снова поднял дробовик и выстрелил два раза, а потом сказал Пишотте:

– Пора уходить.

Вдвоем они перебрались на дальний край утеса, где их не могли видеть приближающиеся карабинери, а потом скатились по усыпанному булыжниками склону метров на пятьдесят, прежде чем вскочить на ноги с оружием на изготовку. Пригнувшись, побежали дальше вниз, изредка останавливаясь, чтобы Гильяно мог поглядеть на полицейских в бинокль.

Карабинери все еще палили по утесу, не замечая, что двое преступников обходят их с фланга. Гильяно шел впереди по укромной тропке между массивными валунами; вот впереди показалась маленькая роща. Они сделали короткую передышку, а потом опять побежали – быстро и бесшумно. Менее чем через час оказались на равнине, отделявшей горы от Монтелепре, но постарались обогнуть городок со стороны; теперь он оказался между ними и фургоном с их преследователями. Оружие они спрятали под куртки и пошли по равнине – двое обычных крестьян, отправляющихся на работу в поле. В Монтелепре они вступили в самом начале виа Белла, в каких-то ста метрах от казарм Беллампо.

В этот самый момент старшина Роккофино приказывал своим людям скорей взбираться к флагу на краю утеса. Уже час никто не стрелял оттуда в ответ, и он был уверен, что преступники сбежали через туннель и уже спускаются по другому склону прямо к броневику. Он торопился захлопнуть ловушку. У его людей ушел еще час на то, чтобы добраться до утеса и сорвать флаг. Старшина Роккофино ворвался в пещеру и увидел, что булыжники отодвинуты и проход открыт. Он отправил своих людей вниз по туннелю к противоположной стороне горы, навстречу броневику. И страшно разгневался, узнав, что добыча от него ускользнула. Старшина разделил полицейских на поисковые и разведывательные группы, чтобы те выкурили беглецов из их норы.

* * *

Гектор Адонис идеально выполнил инструкции Гильяно. В начале виа Белла стояла расписная телега – изображения героев древних легенд покрывали ее всю, изнутри и снаружи. Даже спицы и обода колес были разрисованы крошечными вооруженными фигурками, поэтому, когда колеса катились, создавалась иллюзия ожесточенного сражения. На оглоблях пестрели алые завитки и серебряные точки.

Телега выглядела как человек, с головы до ног покрытый татуировками. Меж оглобель стоял сонный белый мул. Гильяно прыгнул на место возницы и заглянул внутрь. Там стояли гигантские бутыли вина в бамбуковой оплетке. Их было по меньшей мере штук двадцать. Гильяно положил дробовик между рядами бутылей и бросил короткий взгляд на гору; там ничего не происходило, флаг по-прежнему висел. Тури улыбнулся Пишотте.

– Все по плану, – сказал он. – Давай, теперь твой выход.

Пишотта отсалютовал ему, одновременно серьезно и с насмешкой, застегнул на пуговицы куртку, пряча пистолет, и пошел по направлению к воротам казарм Беллампо. По пути он поглядел на дорогу к Кастелламмаре – просто чтобы убедиться, что броневик не возвращается с гор.

Сидя высоко на облучке, Гильяно смотрел, как Пишотта медленно идет через поле к каменной дорожке, что вела к воротам. Потом окинул взглядом виа Белла, нашел свой дом, но рядом никого не было. Тури надеялся краем глаза увидеть мать. Какие-то мужчины сидели перед своими домами, за столом с бутылкой вина, прячась под нависающим балконом. Внезапно он вспомнил про бинокль у себя на шее, отцепил ремешок и положил бинокль в телегу.

Ворота караулил молоденький карабинери, мальчишка лет восемнадцати. Румяные щеки и безволосое лицо свидетельствовали о происхождении из северных провинций Италии; черная форма с белым кантом, мешковатая и плохо подогнанная, вместе с жесткой военной фуражкой придавали ему сходство с марионеткой или клоуном. Против правил он курил сигарету, держа ее в пухлых, чувственно изогнутых губах. Подходя к нему, Пишотта ощутил раздражение, смешанное с презрением. Даже после того, что случилось в последние дни, этот парень не спешил взять ружье на изготовку.

Охранник видел перед собой всего лишь жалкого крестьянина, который осмелился отрастить себе усики куда более элегантные, чем он заслуживал.

– Ты, деревенщина, куда прешь? – окликнул он Пишотту, но винтовку так и не поднял.

Пишотта мог в мгновение ока перерезать ему горло. Однако вместо этого он напустил на себя смиренный вид, стараясь не рассмеяться от самонадеянности этого молодца, и сказал:

– Пожалуйста, могу я видеть старшину? У меня для него ценная информация.

– А ты скажи все мне, – ответил охранник.

Пишотта не сдержался и презрительно бросил:

– Платить тоже ты будешь?

Охранника его дерзость выбила из колеи. Он сказал пренебрежительным тоном, но более осторожно:

– Я и лиры не дал бы, даже сообщи ты о втором пришествии Христа.

Пишотта осклабился:

– У меня сведения получше. Я знаю, куда подался Тури Гильяно – тот самый, что утер вам нос.

Охранник ответил подозрительно:

– С каких это пор сицилиец помогает полиции на этом проклятом острове?

Пишотта подошел чуть ближе.

– У меня есть мечта, – сказал он. – Я подал заявление – хочу стать карабинери. В следующем месяце буду держать экзамен в Палермо. Кто знает, может, вскоре мы будем носить одинаковую форму…

Охранник поглядел на Пишотту более заинтересованно, даже дружески. Это правда, многие сицилийцы становились полицейскими. То была возможность вырваться из нищеты, получить свой маленький кусочек власти. По всей стране шутили, что сицилийцы бывают либо преступниками, либо полицейскими – и в обоих случаях с ними не оберешься хлопот. Пишотта же посмеивался про себя от мысли, что мог бы заделаться карабинери. Он был франтом, носил рубашку из натурального шелка, сшитую в самом Палермо; только идиот согласится сменить ее на черную форму с белым кантом и дурацкую фуражку с жестким околышем.

– Ты лучше подумай, – сказал охранник, не желая ни с кем делиться лакомым куском. – Платят тут мало – можно с голоду сдохнуть, если не брать взятки с контрабандистов. Только на этой неделе двух ребят из нашей казармы, моих хороших приятелей, убил этот чертов Гильяно. А ваши крестьяне до того наглые – даже дороги к парикмахеру не покажут!

Пишотта ответил задорно:

– Значит, научим их хорошим манерам – под бастинадо!

Потом с уверенным видом, словно они уже стали товарищами по оружию, спросил:

– Сигаретки не найдется?

К вящему удовольствию Пишотты, добродушное выражение тут же сошло с лица охранника. Он воскликнул гневно:

– Сигаретки для тебя? С какой стати, во имя Христа, стану я угощать кусок сицилийского дерьма сигаретой?

Только теперь охранник взялся наконец за оружие.

На миг Пишотте отчаянно захотелось броситься вперед и перерезать мальчишке глотку.

– Потому что я знаю, где найти Гильяно, – сказал Пишотта. – Твои приятели, что рыщут по горам, такие придурки, что не найдут и ящерицы.

Охранник растерялся. Дерзость Пишотты сбила его с толку; судя по всему, лучше будет посоветоваться со старшим по званию. Он видел, что парень какой-то скользкий и с ним точно могут выйти неприятности. Охранник открыл ворота и махнул Пишотте ружьем, приказывая заходить на территорию казарм Беллампо. Он стоял к улице спиной; в этот момент Гильяно, в сотне метров оттуда, ударом хлыста разбудил своего мула и погнал телегу по каменной дорожке к воротам.

Территория казарм Беллампо занимала четыре акра. Там стояло большое административное здание в форме буквы «Г», в длинном крыле которого находилась тюрьма. Дальше шли жилые бараки для карабинери, вмещавшие до сотни человек, где выделили особое помещение под квартиру для старшины. Справа располагался гараж – бывшая конюшня, частично выполнявшая прежние функции до сих пор, поскольку в гарнизоне держали мулов и ослов для поездок в горы, где моторный транспорт был бесполезен.

В дальнем конце участка стояли склады для оружия и припасов из рифленого железа. Всю территорию ограждал двухметровый забор с колючей проволокой и двумя сторожевыми вышками, которые не использовались уже много месяцев. Казармы построили еще при Муссолини, а потом расширили, когда началась война с мафией.

Войдя в ворота, Пишотта огляделся – нет ли где сигналов опасности. Вышки стояли пустые, вооруженной охраны не было и в помине. Казармы больше напоминали мирную заброшенную ферму. В гараже – ни одной машины, как и вообще нигде, что сильно его удивило. Пишотта забеспокоился, что одна может вскоре вернуться. Вряд ли старшина настолько глуп, чтобы оставить гарнизон без транспорта. Надо предупредить Тури, что к ним могут нагрянуть внезапные посетители.

В сопровождении молоденького охранника Пишотта прошел через широкие двери в административное здание. Там находилась большая контора с вентиляторами под потолком, нисколько не разгонявшими жару. На помосте стоял большой стол; по бокам, за ограждением, шли столы поменьше, для служащих, а перед ними – деревянные скамьи. Все столы, за исключением главного, были пустые. За главным же сидел капрал – полная противоположность недоростку-охраннику. На золоченой именной табличке было выбито: «Капрал Канио Сильвестро». Верхняя часть его тела казалась излишне массивной – широкие плечи и толстая, как колонна, шея, увенчанная тяжелым булыжником головы. Розовый шрам, полоса блестящей мертвой ткани, тянулась у него от уха до нижней челюсти, похожей на скалу. Длинные густые усы, словно два черных крыла, обрамляли рот.

На рукаве у него красовались капральские нашивки, из-за пояса торчал пистолет, и, самое худшее, он подозрительно и недоверчиво таращился на Пишотту, пока охранник рассказывал его историю. Когда капрал Сильвестро заговорил, Пишотта по акценту понял, что тот – сицилиец.

– Ты, лживый кусок дерьма, – обратился он к Пишотте. Но прежде чем смог продолжить, от ворот донесся голос Гильяно:

– Эгей, солдатики, винца хотите, а? Да или нет?

Пишотта восхитился изобретательностью Гильяно: он кричал хрипло и с таким акцентом, что разобрать его слова смог бы только коренной житель их провинции, а его интонация в точности повторяла говор зажиточных фермеров.

Капрал раздраженно простонал:

– Да что, во имя Христа, он там орет? – и широкими шагами направился к дверям. Охранник и Пишотта последовали за ним.

Расписная телега с белым мулом стояла у ворот. Голый до пояса, истекающий потом, Тури Гильяно потрясал бутылью вина. Лицо его растянулось в глуповатой усмешке, он едва не валился с облучка. Вид его не вызывал ни малейших подозрений. Ему негде было спрятать оружие, он был пьян и говорил на самом примитивном диалекте на Сицилии. Капрал опустил пистолет, охранник – винтовку. Пишотта сделал шаг вперед, готовый выдернуть свое оружие из-под куртки.

– У меня для вас целая телега вина, – снова заорал Гильяно. Он сморкнулся в пальцы и вытер их о створку ворот.

– Кто его прислал? – спросил капрал. Однако он уже шел к воротам, и Гильяно знал, что капрал непременно их откроет, чтобы впустить телегу внутрь.

– Отец сказал доставить вино старшине, – ответил Гильяно, подмигивая.

Капрал поглядел на него. Скорее всего, какой-то фермер прислал вино в благодарность за позволение немного нажиться на контрабанде. У капрала промелькнула неприятная мыслишка: настоящий сицилиец наверняка привез бы вино сам, чтобы подарок запомнился. Тем не менее он пожал плечами:

– Разгружай и тащи вино в казармы.

Гильяно заартачился:

– Вот уж нет, сам не понесу.

И снова капрала посетили сомнения. Поняв это, Гильяно сполз с облучка так, чтобы незаметно подобрать на дне телеги лупару. Однако первым делом он поднял в воздух большую бутыль и провозгласил:

– У меня тут двадцать таких красоток!

Капрал, развернувшись к казармам, выкрикнул приказ, и двое молодых карабинери выбежали наружу – в расстегнутых мундирах и без фуражек. Оружия при них не было тоже. Гильяно, стоя в телеге, стал передавать им бутыли. Одну он протянул и охраннику при винтовке, который попытался отказаться. Гильяно тут же с насмешкой его попрекнул:

– Ну, пить-то ты будешь, так что давай, поработай!

Теперь, когда трое охранников были обезврежены и держали в руках бутыли, Гильяно смог оценить обстановку. Все шло, как он задумал. Пишотта стоял сразу за капралом – единственным, кто имел при себе оружие. Гильяно глянул на гору: никаких признаков возвращения поисковых партий. Он проверил дорогу на Кастелламмаре: ни следа броневика. На виа Белла играли дети. Тури наклонился, схватил лупару и прицелился в потрясенного капрала. Одновременно с ним Пишотта выдернул из-под рубашки пистолет и ткнул им капрала в спину.

– Не шевелись, – приказал он, – или я сбрею тебе усы свинцом.

Гильяно повел лупарой в сторону троих перепуганных охранников и сказал:

– Держите бутылки покрепче и ступайте в здание.

Вооруженный охранник, которому Гильяно всучил бутыль, уронил винтовку на землю. Пишотта подобрал ее по пути в контору. Там Гильяно взял со стола именную табличку и восторженно покрутил перед глазами:

– Капрал Канио Сильвестро! Ваши ключи, пожалуйста. Всю связку.

Рука капрала потянулась к пистолету; он ожег Гильяно взглядом. Пишотта толкнул его руку вперед и вытащил пистолет у него из-за пояса. Капрал оглянулся и поглядел на него ледяными изучающими глазами, как на приговоренного к смерти. Пишотта улыбнулся и произнес:

– Прошу прощения.

Капрал повернулся к Гильяно и сказал:

– Мальчик, беги-ка отсюда. Подайся лучше в актеры, у тебя получается. А с этим заканчивай, ничего не выйдет. Старшина и его люди к вечеру вернутся и отыщут тебя хоть на краю земли. Ты даже не представляешь, мой юный друг, что это такое – быть преступником, за голову которого назначена награда. Я сам буду охотиться за тобой, а у меня отличная память на лица. Я узнаю твое имя и приду за тобой, даже если ты спрячешься в аду.

Гильяно улыбнулся. По какой-то причине ему понравился этот человек.

– Если хотите знать мое имя, почему не спросите прямо?

Капрал презрительно поглядел на него:

– И ты, как полный идиот, мне его скажешь?

Тури ответил:

– Я никогда не лгу. Меня зовут Гильяно.

Капрал снова потянулся за пистолетом, который Пишотта у него отобрал. За эту инстинктивную реакцию усатый вояка понравился Гильяно еще больше. Он был храбр и исполнял свой долг. Остальные охранники стояли в ужасе. Это – Сальваторе Гильяно, тот самый, что уже убил трех их товарищей! С какой стати ему оставлять их в живых?

Капрал вгляделся Тури в лицо, запоминая его, а потом медленным плавным движением вытащил из ящика стола тяжелую связку ключей. Он был вынужден повиноваться, потому что дуло обреза Гильяно прижималось к его спине. Тури забрал ключи и бросил их Пишотте.

– Освободи заключенных, – велел он.

В тюремном крыле административного здания, в большом отсеке за решеткой сидели десять жителей Монтелепре, арестованных в ночь бегства Гильяно. В другой камере, поменьше, находились двое местных бандитов, Пассатемпо и Терранова. Пишотта отпер обе камеры, и заключенные, обрадовавшись, последовали за ним в контору.

Арестованные граждане Монтелепре, соседи Гильяно, набились в помещение конторы и окружили Тури, стремясь обнять его в знак благодарности. Гильяно обнимал их в ответ, но не терял бдительности и краем глаза следил за карабинери. Соседей порадовал юмор, с которым действовал Гильяно: он унизил ненавистных полицейских и стал местным героем. Они сообщили Тури, что старшина хотел присудить им бастинадо, но капрал воспротивился и убедил того, что так они только разозлят население и над полицией нависнет угроза. Вместо этого их собирались на следующий день увезти в Палермо и допросить.

Гильяно держал лупару дулом вниз, чтобы случайный выстрел не поразил кого-нибудь в толпе. Эти люди были старше его, он знал их с самого детства. Своим обычным уважительным тоном Тури обратился к ним.

– Вы можете пойти со мной в горы, – сказал он, – или поехать пожить у родственников в других провинциях Сицилии, пока власти не одумаются.

Он подождал, но толпа хранила молчание. Двое бандитов, Пассатемпо и Терранова, стояли особняком. Настороженные, они как будто готовились к прыжку. Пассатемпо был приземистый, коренастый, крайне уродливый, с лицом, изуродованным оспинами, и раззявленным бесформенным ртом. Крестьяне прозвали его Скотиной. Терранова тоже не отличался высоким ростом, но походил скорее на хорька. Мелкие черты его лица были достаточно привлекательными, а губы складывались в искреннюю улыбку. Пассатемпо был типичным сицилийским бандитом, алчным и ненасытным, который крал скот и убивал за деньги. Терранова когда-то держал ферму, а преступником заделался после того, как двое сборщиков налогов попытались изъять у него лучшую свинью. Он убил их обоих, зарезал свинью и накормил мясом родных, а потом сбежал в горы. Эти двое объединили свои силы, но их выдали и поймали, когда они прятались в заброшенном амбаре на пшеничном поле в Корлеоне.

Гильяно сказал им:

– У вас выбора нет. Мы вместе уйдем в горы, а там вы либо останетесь под моим командованием, либо будете свободны. Но сейчас мне нужна ваша помощь, и, думаю, вы задолжали мне небольшую услугу.

Он улыбнулся им, пытаясь смягчить свое требование о послушании.

Прежде чем двое бандитов дали ответ, капрал карабинери совершил немыслимое – возможно, из уязвленной гордости сицилийца или из врожденной животной жестокости, а может, просто потому, что двое знаменитых бандитов, находившихся под его охраной, собирались сбежать. Он стоял в нескольких шагах от Гильяно – и вдруг с неожиданным проворством прыгнул вперед. Одновременно выдернул маленький пистолет, спрятанный под рубашкой. Гильяно схватился за лупару, чтобы выстрелить, но было уже поздно. Пистолет капрала оказался в метре от его лба. Пуля должна была поразить Гильяно прямо в лицо.

Все в ужасе замерли. Гильяно смотрел на пистолет, нацеленный ему в лоб. За ним корчилось, словно змея, красное от гнева лицо капрала. Однако пистолет двигался, словно в замедленной съемке. Как в кошмаре, когда ты падаешь и падаешь, но все равно понимаешь, что это сон и тебе не достигнуть дна. За миг до того, как капрал нажал на спуск, Гильяно ощутил глубокий покой и полное отсутствие страха. Глаза его не моргнули, когда капрал спустил курок, – наоборот, Гильяно сделал шаг вперед. Раздался металлический щелчок: боек ударил по дефектному патрону. Мгновение спустя капрала свалили на пол Пишотта, Терранова и Пассатемпо; он уже барахтался под грудой их тел. Терранова выдернул у него пистолет и отшвырнул в сторону, Пассатемпо вцепился капралу в волосы и пытался выдавить ему глаз, Пишотта выхватил нож и собирался перерезать капралу глотку. Гильяно вмешался вовремя.

– Не убивать! – негромко приказал он и оттащил их от ставшего податливым беззащитного тела капрала.

Затем поглядел вниз и содрогнулся от того, как буквально за секунду разгневанные бандиты изуродовали его. Ухо капрала было наполовину оторвано от черепа, из раны ручьем лилась кровь. Правая рука загибалась в сторону под неестественным углом. Один глаз тоже кровоточил, над ним свисал большой клок кожи.

И все равно капрал не был напуган. Он лежал перед Тури в ожидании смерти, и Гильяно ощутил внезапный прилив нежности к нему. Этот человек подверг его испытанию и подтвердил его бессмертие; этот человек засвидетельствовал, что смерть Тури не грозит. Гильяно поднял его на ноги и, к изумлению остальных, крепко обнял. Правда, потом сразу сделал вид, что просто помогает капралу удержаться на ногах.

Терранова изучал пистолет.

– Да ты счастливчик, – сказал он Гильяно. – Только один патрон был плохой.

Гильяно протянул за пистолетом руку. Терранова секунду поколебался, потом отдал оружие ему. Тури обернулся к капралу.

– Не делайте глупостей, – сказал он дружеским тоном, – и ни с вами, ни с вашими людьми ничего не случится. Я обещаю.

Капрал, все еще оглушенный и ослабевший после побоев, кажется, даже не понял смысла его слов. Пассатемпо шепнул Пишотте:

– Дай мне нож, я его прикончу.

Пишотта ответил:

– Здесь командует Гильяно, и все подчиняются ему.

Он сказал это без нажима, чтобы не разозлить Пассатемпо, который был готов убить кого угодно в любой момент.

Жители Монтелепре, освобожденные из-под ареста, начали расходиться – они не хотели стать свидетелями расправы над карабинери. Гильяно проводил капрала с охранниками в тюремное крыло и запер их в общей камере. Потом отправил Пишотту, Терранову и Пассатемпо обыскать остальные здания казарм Беллампо. На оружейном складе они нашли винтовки, пистолеты и автоматы, а также ящики с боеприпасами. Оружие навешали на себя, а ящики погрузили в телегу. Из казарм забрали несколько одеял и спальных мешков, Пишотта прихватил на всякий случай две формы карабинери. Потом Тури сел на место возницы, а трое остальных, поскольку телега была до краев заполнена награбленным добром, двинулись следом, разойдясь веером для охраны. Они быстро двигались по дороге к Кастелламмаре, и уже через час добрались до фермы, владелец которой одолжил Гектору Адонису телегу. Там, в свинарнике, они припрятали добычу. И помогли фермеру перекрасить телегу в оливковый цвет – краской, украденной с американского военного склада.

Старшина Роккофино вернулся из поисковой операции к ужину; солнце садилось, но оно пылало отнюдь не так яростно, как сам старшина при виде своих людей, запертых в тюремной камере. Он послал броневик обыскать дороги в поисках следов бандитов, однако к тому времени Гильяно уже укрылся в горах.

* * *

Об этой истории трубили газеты по всей Италии. Всего три дня назад убийство двух других карабинери наделало много шума, но тогда Гильяно считался очередным сицилийским головорезом, примечательным лишь своей жестокостью. Нынешнее его преступление было совсем другим делом. Благодаря уму и тактической сметке он одержал верх над национальной полицией, освободив своих друзей и соседей из-под очевидно несправедливого ареста. Журналисты из Палермо, Неаполя, Рима и Милана слетелись в Монтелепре, чтобы взять интервью у друзей и родных Гильяно. Его мать сфотографировали с гитарой Тури в руках – она утверждала, что он играет на ней, как ангел. (То была ложь – он едва научился сносно повторять мелодии.) Бывшие одноклассники говорили, что Тури так любит читать книги, что в школе его прозвали Профессором. Газеты с удовольствием смаковали эти подробности. Сицилийский бандит, который умеет читать! Они упоминали и про кузена Гильяно, Аспану Пишотту, который, как верный товарищ, последовал за ним, и задавались вопросом, что за человек мог внушить другому такую преданность.

В газеты попала старая фотография Тури – на ней ему было семнадцать, и он выглядел настоящим красавцем средиземноморского типа, отчего вся история приобретала необоримое очарование. А может, итальянцам просто понравилось, что Гильяно сохранил жизнь капралу, хотя тот и пытался его убить. Это было даже лучше, чем опера, – как в кукольных представлениях, популярных по всей Сицилии, где деревянные фигурки никогда не проливали кровь, а их плоть не разрывали пули.

Газетчики сожалели только о том, что Гильяно заодно освободил двух записных злодеев, Терранову и Пассатемпо, – пособничество им омрачало образ рыцаря в сверкающих доспехах.

Лишь одна миланская газета напоминала, что Сальваторе «Тури» Гильяно ранее убил трех членов национальной полиции и что для его поимки следует предпринять особые меры – ведь убийцу нельзя простить только потому, что он хорош собой, начитан и играет на гитаре.

Глава 10

Теперь и дон Кроче был наслышан про Тури Гильяно и полон восхищения в его адрес. Настоящий будущий мафиозо! Он использовал это слово по старинке: настоящее лицо мафиозо, настоящая женщина мафиозо – то есть самое лучшее, самое красивое, что только может быть.

Каким железным кулаком этот юноша может стать для дона Кроче! Каким боевым командиром! Дон Кроче охотно прощал ему тот факт, что пока Гильяно был для него занозой в заднице. Двое бандитов, сидевших в тюрьме в Монтелепре – опасный Пассатемпо и изворотливый Терранова, – оказались там с одобрения дона и не без его участия. Однако все это в прошлом – было и быльем поросло. Дон никогда не затевал ссоры, грозящие уменьшить его будущие прибыли. Теперь он собирался не сводить с Гильяно глаз.

* * *

Высоко в горах Тури и думать не думал о своей растущей славе. Он был слишком занят: строил планы, как добиться власти. Первой проблемой были двое бандитских главарей, Терранова и Пассатемпо. Он подробно расспросил их об аресте и пришел к выводу, что их выдали полиции намеренно. Они клялись, что их люди им верны и многие погибли в той ловушке. Гильяно обдумал это и решил, что мафия, служившая банде прикрытием и посредником, предала их. Бандиты отказывались ему верить. «Друзья друзей» никогда не нарушили бы священный кодекс омерты, от которого зависело и их выживание в том числе. Гильяно не настаивал. Вместо этого он официально предложил им присоединиться к своему отряду. Объяснил, что это нужно не только для спасения жизни, но и для обретения политического влияния. Подчеркнул, что бедных они грабить не станут. Половину добычи будут раздавать нуждающимся в провинциях, простирающихся от Монтелепре до пригородов Палермо. Терранова и Пассатемпо будут руководить собственными бандами, но под общим командованием Гильяно. Эти банды не смогут совершать никакие грабительские налеты без его одобрения. Вместе они будут править над всей территорией, прилегающей к Палермо, с городами Монреале, Монтелепре, Партинико и Корлеоне. Жестче всего станут обращаться с карабинери. Пусть теперь полицейские опасаются за свою жизнь, а не бандиты.

Те были поражены его дерзостью. Пассатемпо, классический преступник, не брезговавший изнасилованиями, мелким вымогательством и убийствами пастухов, немедленно начал прикидывать, как он может воспользоваться таким союзом, а потом прикончить Гильяно и забрать его долю награбленного. Терранова, любивший Тури и испытывавший большую признательность за свое освобождение, задумался, как бы потихоньку перенаправить этого одаренного юношу на менее опасный путь. Гильяно все это время наблюдал за ними с легкой улыбкой, словно читал их мысли и забавлялся.

Пишотта уже привык к грандиозным замыслам своего товарища детства. Он верил в него. Если Тури Гильяно говорил, что способен на какой-то поступок, Аспану Пишотта верил – так и есть. Поэтому теперь он слушал.

В ярком свете раннего утра, залившего горы золотом, они трое внимали Гильяно, который рассказывал, как вместе они освободят сицилийцев, помогут беднякам и разрушат власть мафии, аристократии и Рима. Скажи им это кто-то другой, они рассмеялись бы, но эта троица помнила то, что не забыл бы ни один человек: как капрал карабинери целился из пистолета в голову Гильяно. И спокойный взгляд Тури, полностью уверенного в том, что он не умрет, пока капрал спускал курок. Милосердие, проявленное им к капралу после того, как пистолет дал осечку. Все это были поступки человека, убежденного в своем бессмертии и заставляющего других разделить эту веру. Вот почему, глядя сейчас на этого прекрасного юношу, они поражались его красоте, храбрости и наивности.

* * *

На следующее утро Гильяно повел их троих – Аспану Пишотту, Пассатемпо и Терранову – вниз, на дорогу, которая бежала через равнину до Кастельветрано. Сам он заранее спускался вниз, чтобы разведать обстановку. Все они были одеты как простые рабочие.

Гильяно знал, что конвои грузовиков с продуктами проезжают по этой дороге по пути на рынки в Палермо. Проблема была в том, как заставить их остановиться. Обычно они мчались на большой скорости, чтобы отпугивать грабителей, а водители были вооружены.

Гильяно скомандовал своим людям спрятаться в кустах на обочине на подъездах к Кастельветрано, а сам, не прячась, сел на большой белый валун. Мужчины, направлявшиеся работать в поля, шли мимо с каменными лицами. Они видели у него на плече лупару и ускоряли шаг. Гильяно гадал, не узнал ли его кто из них. И тут ему на глаза попалась расписная телега, что катила по дороге, влекомая одним-единственным мулом. Старика, который правил телегой, Гильяно немного знал. Это был один из возчиков, которых полно в сельских краях. Он брал заказы на перевозку бамбука из ближайших деревень на фабрику в городе. Давным-давно, в Монтелепре, он перевозил что-то для отца Гильяно. Тури вышел на середину дороги. Лупара свисала у него с правого плеча. Возница узнал его, хоть никак этого не показал – лишь в глазах у него вспыхнул огонек.

Гильяно обратился к вознице, как делал ребенком, называя его дядей.

– Дзу Пеппино, – сказал он, – нам обоим сегодня повезло. Я здесь, чтобы ты стал богатым, а ты здесь, чтобы помочь мне выручить бедняков.

Тури был искренне рад видеть старика; слова эти он произнес со смехом.

Возница не отвечал. Он глядел на Гильяно выжидающе. Тури запрыгнул в телегу и сел рядом с ним. Лупару отложил в сторону, а потом опять рассмеялся от удовольствия. Встретив дзу Пеппино, он уверовал в то, что день будет удачным.

Гильяно наслаждался свежим воздухом ранней осени, красотой гор на горизонте, сознанием того, что трое мужчин в зарослях надзирают за дорогой с оружием в руках. Он растолковал дзу Пеппино свой план – тот слушал его молча, с застывшим лицом. Но только до тех пор, пока Гильяно не сказал, что старик получит в награду полную телегу продуктов. Тут дзу Пеппино взревел:

– Тури Гильяно, ты всегда был отличным, храбрым мальчиком. С добрым сердцем, душевным, щедрым и приветливым. И нисколько не изменился, став мужчиной.

Гильяно вспомнил, что дзу Пеппино из тех сицилийцев старой породы, которые обожают цветистые обороты.

– Можешь рассчитывать на мою помощь и в других делах. И передай мои поздравления своему отцу – он должен гордиться таким сыном.

* * *

Конвой из трех грузовиков с продуктами появился на дороге в полдень. Когда они свернули к Партинико, им пришлось притормозить: дорогу полностью перегораживали несколько телег и мулов. Их пригнал дзу Пеппино, которому все местные возчики были немного обязаны и потому подчинились.

Водитель первого грузовика посигналил и толкнул капотом ближайшую телегу. Мужчина на облучке развернулся и глянул на него с такой злобой, что водитель немедленно нажал на тормоза и принялся терпеливо ждать. Он знал, что эти возчики, несмотря на свое приземленное занятие, люди гордые и, если задеть их честь – а они считали, что дорога принадлежит им, а не автомобилям, – запросто зарежут его и поедут себе дальше, насвистывая песенку.

Два остальных грузовика тоже остановились. Водители выпрыгнули из кабин. Один из них был с востока Сицилии, второй – иностранец, иными словами, из Рима. Римлянин двинулся к возчикам, расстегивая на ходу куртку и яростно крича им отогнать чертовых мулов и убрать свои рыдваны с дороги. Одну руку он так и держал под полой.

Гильяно спрыгнул с телеги. Он даже не стал доставать со дна свою лупару и не потрудился выдернуть из-за пояса пистолет. Просто махнул рукой своим людям, дожидавшимся за кустами, и они с оружием выскочили на дорогу. Терранова отделился от остальных и встал за последним грузовиком, чтобы тот не сдал назад. Пишотта пошел наперерез разгневанному римлянину.

Тем временем Пассатемпо, самый злобный из всех, выволок водителя первого грузовика из кабины и швырнул на дорогу к ногам Гильяно. Тот протянул руку и поднял его. Пишотта уже тащил водителя последнего грузовика к двум другим. Римлянин убрал руку из-за полы куртки – без оружия; лицо его уже не было таким гневным. Гильяно ласково улыбнулся им и сказал:

– Сегодня счастливый день для вас троих. Вам не придется проделывать долгий путь до Палермо. Мои возчики разгрузят машины и распределят продукты между нуждающимися в здешних краях – естественно, под моим наблюдением. Кстати, позвольте представиться. Я – Гильяно.

Трое водителей тут же стали крайне любезными и податливыми. Никакой спешки, заверили они. Времени у них сколько угодно. Да и вообще, пора обедать. В грузовиках очень удобно. Погода, опять же, не слишком жаркая. Собственно, это действительно редкий шанс – настоящая удача.

Гильяно заметил их страх.

– Не беспокойтесь, – сказал он. – Я не стану убивать людей, в поте лица зарабатывающих свой хлеб. Вы пообедаете вместе со мной, пока мои люди делают свою работу, а потом отправитесь по домам, к женам и детям, и расскажете, как вам повезло. Когда полицейские станут вас допрашивать, ничего не говорите им – и заслужите мою признательность.

Гильяно сделал паузу. Важно было, чтобы эти люди не воспылали ни ненавистью, ни стыдом. Чтобы они рассказали потом, как хорошо с ними обращались. Ведь дальше будут и другие.

Они позволили отвести себя в тень гигантского валуна на обочине дороги. Сами отдали Гильяно свои пистолеты, не дожидаясь обыска, и сидели смирно, как ангелы, пока возчики разгружали их машины. Когда те закончили, оставался еще целый грузовик, содержимое которого не поместилось в телеги. Гильяно посадил Пишотту с Пассатемпо в кабину к водителю и сказал раздать еду работникам с ферм в Монтелепре. Сам он, вместе с Террановой, проследит за раздачей продуктов в Кастельветрано и Партинико. Позднее они встретятся на вершине Монте-д’Ора.

Так Гильяно планировал за один день заручиться поддержкой всей округи. Какой еще бандит станет делиться добычей с бедняками? На следующий день газеты по всей Сицилии трубили о новом Робин Гуде. Один Пассатемпо ворчал, что они потратили день впустую. Пишотта и Терранова понимали, что у их банды появились тысячи сторонников в борьбе против Рима.

Единственное, чего они не знали, – что товары в грузовиках предназначались для личных складов дона Кроче.

* * *

Через месяц у Гильяно повсюду уже были информаторы – они сообщали, кто из богатых торговцев возвращается с выручкой с черного рынка, какие привычки есть у некоего аристократа, а кто потихоньку доносит высокопоставленным полицейским чинам. Так и дошел до него слух о драгоценностях герцогини Алькамо: якобы большую часть года они хранятся в банковском сейфе в Палермо, но временами она забирает их оттуда, чтобы надеть на праздник. Чтобы узнать об этом перспективном дельце побольше, Гильяно послал Аспану Пишотту в поместье Алькамо.

Поместье герцога и герцогини Алькамо, расположенное в двадцати милях от Монтелепре, было обнесено высокими стенами, а у ворот стояла вооруженная охрана. Герцог платил «страховку» «Друзьям друзей», которые гарантировали, что его скот не будут угонять, его дом – грабить и ни один из членов его семьи не будет похищен. В обычные времена и при обычных обстоятельствах это делало герцога защищеннее самого Папы Римского в Ватикане.

В начале ноября в крупных поместьях на Сицилии снимали урожай винограда, для чего нанимались работники из ближайших деревень. Пишотта явился на городскую площадь и постарался, чтобы его отобрали для работ в поместье герцога Алькамо. В первый день он честно гнул спину, наполняя корзины темно-фиолетовыми гроздьями. На винограднике трудились больше ста человек – мужчин, женщин и детей, которые за работой пели хором. В полдень на улице для них накрыли сытный обед.

Пишотта сидел один, наблюдая за остальными. Он заметил молоденькую девушку, которая вынесла из замка поднос с хлебом. Она была красива, но бледна – определенно ей не приходилось работать под палящим солнцем. Да и одежда у нее была лучше, чем у остальных. Однако больше всего Пишотту задела презрительная гримаска у нее на лице и то, как она избегала любых контактов с работниками. Он понял, что это – личная служанка герцогини.

Пишотта сразу сообразил, что она подойдет для его целей лучше всего. Гильяно, хорошо знавший методы Пишотты, строго наказал ему не приставать к местным девушкам в поисках информации; однако тот считал Тури чересчур романтичным и наивным в таких приземленных делах. Цена была слишком высока, а девушка слишком привлекательна.

Когда она вышла с очередным подносом хлеба, он забрал его у нее из рук и помог донести. Она растерялась, но когда Пишотта спросил ее имя, отказалась говорить.

Пишотта поставил поднос на стол и схватил ее за руку, плотоядно улыбаясь:

– Когда я задаю вопрос, ты должна отвечать. Если не ответишь, я тебя зарою под этой грудой винограда.

И тут, сообразив, что он шутит, девушка рассмеялась. Аспану улыбнулся ей самой неотразимой из своих улыбок и произнес ласковым голосом:

– Ты самая красивая девушка на Сицилии. Мне надо с тобой поговорить.

Служанка была одновременно напугана и очарована им. Она заметила острый нож, заткнутый у него за пояс, и манеру держаться – словно он сам герцог. Теперь девушка заинтересовалась. И сказала, что ее зовут Грациэла.

Когда рабочий день закончился, Пишотта настойчиво постучался в задние двери кухни замка и спросил Грациэлу. Старуха, открывшая дверь, выслушала его, а потом отрезала:

– Прислуге принимать гостей не разрешается.

И захлопнула дверь у него перед носом.

На следующий день Пишотта снова забрал поднос, который тащила Грациэла, и шепнул ей, что хочет увидеться после работы. Одновременно, гладя ее по руке, он надел девушке тонкий золотой браслет. Она пообещала, что с закатом убежит из замка и встретится с ним на винограднике.

В тот вечер Аспану Пишотта надел свою особую шелковую рубашку, пошитую в Палермо. Он ждал девушку между огромными кучами винограда. Когда Грациэла пришла, он обнял ее, а когда она подняла лицо, чтобы он ее поцеловал, прижался губами к ее губам и сунул руку ей между ног. Грациэла попыталась вывернуться, но он не ослабил хватки. Они целовались все более страстно; потом он задрал на ней шерстяную юбку и с удивлением обнаружил на девушке шелковое белье. Наверняка стащила у герцогини, подумал Пишотта. Крепкий орешек – да еще и воровка…

Он повалил ее на одеяло, которое расстелил на земле. Они лежали вплотную; девушка страстно его целовала, и Аспану чувствовал, как откликается ее тело через шелк трусиков. Быстрым движением он сдернул их, и у него под рукой оказалась теплая влажная плоть. Девушка уже расстегивала на нем ремень; они продолжали целоваться, пока Пишотта стаскивал брюки до лодыжек. Он перекатился на нее, убрал руку и проник внутрь. Грациэла тихонько застонала и подалась вперед с неожиданной силой, так что Аспану закачался, будто на волнах, – и вдруг содрогнулась и замерла. Черт, подумал Пишотта, слишком скоро. Однако сгодится и так. Его главная цель – информация, собственное удовлетворение может и подождать.

Они завернулись в одеяло и сели в обнимку. Аспану рассказал, что нанялся на виноградник, чтобы заработать денег на поступление в Университет Палермо, и что семья хочет, чтобы он стал адвокатом. Пускай девчонка считает его выгодной партией. Потом стал спрашивать о ней: нравится ли ей работа, что за люди другие слуги? Постепенно он перевел разговор на хозяйку Грациэлы, герцогиню.

Грациэла положила руку Аспану обратно себе между ног, а потом поведала, как хороша герцогиня в своих роскошных платьях и драгоценностях, что она – ее любимица и потому герцогиня отдает ей свои наряды, когда те выходят из моды.

– Я бы посмотрел на тебя в хозяйкиных вещах. Украшения она тоже тебе дает примерить?

– Ну, в рождественский сочельник она позволяет мне на вечер надеть ожерелье.

Значит, как и предсказывал Гильяно, на праздники драгоценности привозят в замок. Оставалось узнать еще одну вещь, но Грациэла внезапно оседлала его, держа одеяло на плечах. Аспану был в полной готовности: одеяло упало, юбка Грациэлы взлетела у нее над головой, и они, слившись воедино, навалились на груду винограда. Когда все закончилось, их обоих покрывал липкий сок – и ягод, и собственных тел.

Аспану сказал:

– Свежий воздух – это хорошо, но когда ты позволишь мне войти в дом и заняться с тобой любовью как подобает?

– Ничего не выйдет, пока герцог здесь. Когда он уезжает в Палермо, прислуге живется свободнее. В следующем месяце он уедет на несколько недель, прямо перед Рождеством.

Аспану улыбнулся. Теперь у него есть вся необходимая информация и можно заняться более насущным делом. Он навалился на Грациэлу, снова пригвоздил ее к одеялу и взял так ожесточенно, что девушка одновременно онемела от удовольствия и немного испугалась. Ровно настолько, чтобы захотеть еще повидаться с ним через месяц.

* * *

За пять дней до Рождества Гильяно, Пассатемпо, Пишотта и Терранова подъехали к воротам поместья Алькамо на телеге, запряженной мулами. Они вырядились, как богатые фермеры, собравшиеся на охоту; одежда была куплена на барыши от разграбления продуктовых конвоев – вельветовые брюки, рубахи из красной шерсти, теплые куртки с карманами, набитыми патронами. Путь им преградили двое охранников. Поскольку дело было средь бела дня, те не насторожились и за оружие не взялись.

Гильяно быстрым шагом направился к ним. Он был безоружен – разве что припрятал под курткой пистолет. Широко улыбнувшись охранникам, Тури сказал:

– Господа! Меня зовут Гильяно; я приехал пожелать вашей очаровательной герцогине веселого Рождества и попросить о пожертвовании в пользу бедных.

Охранники застыли на месте, услышав имя Гильяно. Попытались схватиться за оружие, но Пассатемпо и Терранова уже держали их на прицеле своих автоматов. Пишотта отобрал у охраны винтовки и побросал их в телегу. Пассатемпо и Терранова остались караулить у ворот.

Перед замком простирался обширный двор, мощенный камнем. В одном углу старуха служанка сыпала пшеницу курам, суетившимся вокруг. Перед домом в садике играли четверо детей герцогини; за ними присматривали гувернантки в черных хлопковых платьях. Гильяно пошел в сторону дома, Пишотта за ним. Его сведения оказались точными – другой охраны не было. За садиком начинался куда более обширный участок земли, выделенный под огород и оливковые деревья. Там трудились шестеро рабочих. Он позвонил в колокольчик и толкнул дверь, которую уже распахивала служанка. Грациэла была поражена появлением Пишотты у центрального входа и отступила в сторону.

Гильяно вежливо сказал:

– Не волнуйтесь. Сообщите хозяйке, что нас прислал герцог по делу. Мне надо с ней переговорить.

Все еще недоумевая, Грациэла проводила их в салон, где герцогиня сидела за книгой. Та отпустила девушку из комнаты, раздраженная внезапным вторжением, и резким тоном обратилась к визитерам:

– Мужа нет дома. Могу я вам помочь?

Гильяно ответил не сразу. Он был потрясен красотой этой комнаты – самой большой, какую ему приходилось видеть, притом не квадратной, а круглой. Золотистые портьеры обрамляли громадные французские окна, а потолок уходил вверх, превращаясь в купол, расписанный фресками с херувимчиками. Повсюду были книги – на диване, на кофейных столиках, на специальных стеллажах вдоль стен. В промежутках висели роскошные картины маслом, стояли огромные вазы с цветами. Серебряные и золотые шкатулки были расставлены по столикам, окруженным пухлыми креслами и диванами. Комната легко могла вместить сотню человек, но единственной, кто пользовался ей, была одинокая женщина в платье из белого шелка. Солнечный свет, ветер, крики детей, играющих в саду, залетали внутрь через распахнутые окна. Впервые Гильяно осознал притягательность богатства – ведь именно деньги создали эту красоту, которую он не хотел омрачать грубостью или насилием. Тури собирался выполнить задуманное, никак не нарушив этой очаровательной сцены.

Герцогиню, терпеливо ожидавшую ответа, поразила мужественная привлекательность юноши. Она видела, что он впечатлен интерьером ее салона, и немного сердилась, что при этом не обращает внимания на ее собственную красоту. Как жаль, думала она, что он простой крестьянин и не вхож в ее круг, где легкий невинный флирт не считается грехом. Все это заставило ее сказать куда более ласково, чем она привыкла:

– Молодой человек, мне очень жаль, но, если дело касается поместья, вам придется заехать в другой раз. Моего мужа нет дома.

Гильяно посмотрел на нее. Он испытывал природное отвращение бедняка к богачке, ставящей себя выше него из-за своих денег и положения в обществе. Вежливо поклонился, заметив чудесное кольцо у нее на пальце, и сказал с шутливой почтительностью:

– У меня к вам дело. Меня зовут Гильяно.

Однако ирония не задела герцогиню, привычную к рабскому повиновению слуг. Она восприняла его покорность как должное. Герцогиня была просвещенной женщиной, интересовалась книгами и музыкой, а не повседневными заботами Сицилии, и редко читала местные газеты, считая их варварскими. Поэтому лишь заметила любезно:

– Очень приятно познакомиться. Мы встречались в Палермо? Возможно, в оперном театре?

Аспану Пишотта, насмешливо наблюдавший за этой сценой, громко расхохотался и подошел к французскому окну, чтобы перехватить слуг, если тем вздумается вмешаться.

Гильяно, немного разозленный смехом Пишотты, но очарованный наивностью герцогини, твердо сказал:

– Дорогая герцогиня, мы никогда не встречались. Я – разбойник. Мое полное имя Сальваторе Гильяно. Я считаю себя вождем Сицилии, а к вам сегодня пришел для того, чтобы просить пожертвовать ваши драгоценности на нужды бедных, которые тоже имеют право как следует отметить Рождество Христово.

Герцогиня недоверчиво улыбнулась. Этот юноша, чье лицо и тело пробудили в ней неведомый доселе голод, никак не мог причинить ей вреда. Теперь, когда в воздухе повисла угроза, герцогиня была искренне заинтригована. О, как она станет пересказывать эту историю на вечеринках в Палермо! С невинной улыбкой женщина отвечала:

– Мои украшения хранятся в сейфе в банке. Можете забрать всю наличность, что есть в доме. С моего благословения.

Никто раньше не ставил под сомнение ее слова. Даже девочкой она никогда не лгала. То был первый раз.

Гильяно посмотрел на бриллиантовую подвеску у нее на шее. Он знал, что герцогиня лжет, но еще не решил, что делать. Потом кивнул Пишотте, тот сунул пальцы в рот и свистнул три раза. Не прошло и минуты, как в проеме французского окна возник Пассатемпо. Приземистая квадратная уродливая фигура и жуткий шрам на лице придавали ему сходство с куклой из театра марионеток. Широченная рожа с низким лбом, густая лохматая черная грива и выступающие надбровные дуги делали его похожим на гориллу. Он улыбнулся герцогине во все свои желтые крупные зубы.

Появление третьего бандита наконец испугало герцогиню. Она расстегнула ожерелье и передала его Гильяно.

– Этого достаточно? – спросила она.

– Нет, – ответил Тури. – Дражайшая герцогиня, я человек добрый. Но мои товарищи придерживаются других взглядов. Мой друг Аспану отличается крайней жестокостью – несмотря на эти усики, которые разбили немало сердец. А человек у окна, хоть и считается моим подчиненным, снится мне в кошмарах. Не заставляйте меня натравливать их на вас. Они ворвутся в ваш сад, как ястребы, и утащат в горы ваших детей. А теперь принесите мне остальные бриллианты.

Герцогиня бросилась в спальню и через минуту вернулась со шкатулкой драгоценностей. Ей достало сообразительности припрятать несколько особенно дорогих вещиц, прежде чем нести шкатулку в салон. Она отдала ее Гильяно. Тот любезно поблагодарил. А потом обернулся к Пишотте:

– Аспану, герцогиня могла что-нибудь позабыть. Поди проверь в спальне – на всякий случай.

Практически сразу Пишотта обнаружил спрятанные драгоценности и принес их Гильяно.

Тури же тем временем открыл шкатулку, и сердце его подпрыгнуло от облегчения при виде драгоценностей. Он знал, что содержимого этой шкатулки хватит, чтобы несколько месяцев кормить все население Монтелепре. А еще больше его радовало, что драгоценности герцог покупал на деньги, вырученные от тяжкого труда работников.

Тут герцогиня пошевелила рукой, и Тури заметил у нее на пальце огромный изумруд.

– Дорогая герцогиня, – сказал он, – как вы могли проявить забывчивость и утаить от меня этакую прелесть? Я бы еще понял, будь вы крестьянином, который гнул спину ради своего сокровища. Но как можете вы рисковать своей жизнью и жизнями ваших детей ради каких-то побрякушек, которые дороги вам не более чем герцогу шляпа у него на голове? Прошу, без суеты передайте мне вон то кольцо, что у вас на пальце.

Герцогиня разразилась слезами.

– Дорогой юноша, – воскликнула она, – прошу, позвольте мне оставить кольцо! Я пришлю вам его стоимость в деньгах. Муж подарил его мне на помолвку. Я никак не могу лишиться его. Это разобьет мне сердце.

И снова Пишотта расхохотался. Он сделал это намеренно – ибо боялся, что Тури позволит ей оставить кольцо из-за своей сентиментальности. А изумруд наверняка стоит громадных денег.

Однако Гильяно не был настолько сентиментален. Пишотте никогда не забыть, с каким лицом его друг дернул герцогиню за руку и стащил изумрудное кольцо с ее дрожащей кисти. Потом он быстро отступил назад и надел кольцо на мизинец левой руки.

Тури видел, что герцогиня вся раскраснелась и что в глазах у нее стоят слезы. Вернувшись к преувеличенно вежливому тону, он заявил:

– В вашу честь я не стану продавать это кольцо – буду носить его сам.

Герцогиня поискала на его лице признаки иронии, но их не было.

Однако для Тури Гильяно то был момент волшебства. Надевая кольцо, он ощутил, как на него снисходит могущество. Этим кольцом он обвенчался со своей судьбой. Оно было символом власти над миром богачей, которую ему предстояло завоевать. В озере темной зелени, окруженной золотом, до сих пор источавшим аромат красивейшей женщины, которая носила его, не снимая много лет, заключалась для Тури квинтэссенция жизни, которую ему вести не суждено.

* * *

Дон Кроче слушал, не говоря ни слова.

Герцог Алькамо явился пожаловаться ему лично. Разве он не платит «страховку» «Друзьям друзей»? А те разве не гарантируют защиту от любых напастей? Куда катится этот мир? В прежние дни никто не осмелился бы на него покуситься. И что дон Кроче собирается делать, чтобы вернуть драгоценности? Герцог заявил о краже властям, хоть и знал, что это бесполезно и может разозлить дона Кроче. Однако он рассчитывал на выплату от страховой компании; возможно, и правительство в Риме теперь возьмется за банду Гильяно всерьез.

Дон Кроче думал, что взяться за парня серьезно пора и ему.

– Если я верну драгоценности, вы выплатите четверть их стоимости? – спросил он герцога.

Тот пришел в ярость:

– Во-первых, я и так плачу вам за охрану моей собственности. И вот вы не справились со своим долгом и просите меня внести выкуп? Как же вы рассчитываете сохранить преданность клиентов, если ведете дела подобным образом?

Дон Кроче кивнул:

– Должен признать, что вы правы. Но отнеситесь к Сальваторе Гильяно как к стихии – к Божьему гневу. Вы ведь не рассчитываете, что «Друзья друзей» оградят вас от землетрясения, извержения вулкана или потопа? Со временем Гильяно научится слушаться, гарантирую. Но подумайте: вы платите выкуп, о котором я говорю. И пользуетесь моей обычной протекцией следующие пять лет совершенно бесплатно, да еще с гарантией, что Гильяно больше к вам не подойдет. Да и зачем бы, если вы в дальнейшем будете держаться благоразумно и не станете забирать драгоценности из банка в Палермо? Женщины слишком наивны – им чужда алчность, которая подвигает мужчин к овладению благами земными.

Он сделал паузу, дожидаясь, пока легкая усмешка не исчезнет у герцога с губ. А потом сказал:

– Если подсчитать, сколько вы заплатили бы за охрану поместья в течение пяти лет, да еще в наши неспокойные времена, становится ясно, что из-за этой неприятности вы почти ничего не теряете.

Герцог призадумался. Дон Кроче был прав насчет тяжелых времен, лежащих впереди. Он потеряет совсем немного, выкупив драгоценности, если не придется платить «страховку» целых пять лет. Конечно, при условии, что дон Кроче проживет эти пять лет и сумеет усмирить Гильяно. Но сделка все равно выгодная. Так он избежит хотя бы требований герцогини покупать новые драгоценности, а это уже огромная экономия! Придется, конечно, продать очередной участок земли, но его предки поколениями оплачивали таким образом свои безумства, да и все равно у него останутся еще тысячи акров. Герцог дал согласие.

* * *

Дон Кроче вызвал Гектора Адониса. На следующий день тот отправился к крестнику и изложил суть своей миссии. Выражался он без обиняков:

– Ты не получишь лучшей цены, даже если тебе удастся продать драгоценности ворюгам в Палермо. И даже в этом случае продажа займет кучу времени. Тебе не успеть до Рождества, чего ты, насколько мне известно, хочешь. Кроме того, ты можешь добиться благорасположенности дона Кроче, и отказываться от нее не стоит. В конце концов, он пострадал из-за тебя, но простит, если ты окажешь ему услугу.

Гильяно улыбнулся крестному. Благорасположенность дона Кроче нисколько его не беспокоила, и вообще он мечтал обезглавить этого дракона – сицилийскую мафию. Однако Тури уже отправлял эмиссаров в Палермо на поиски покупателя для украденных драгоценностей и понял, что процесс будет долгим и мучительным. Он согласился на сделку. Но отказался вернуть изумрудное кольцо.

Перед отъездом Адонис сбросил наконец маску профессора в беседе с Гильяно, впервые заговорив с ним о реалиях сицилийской жизни.

– Дорогой крестник, – сказал он, – никто не ценит твоих качеств выше, чем я. Я люблю твой возвышенный дух, который, смею надеяться, сам в тебе взрастил. Но сейчас речь о жизни и смерти. Не надейся одержать победу над «Друзьями друзей». За последнюю тысячу лет они, как миллионы пауков, оплели своей паутиной всю Сицилию. Дон Кроче сейчас в центре этой паутины. Он восхищается тобой, желает твоей дружбы, хочет, чтобы ты обогатился вместе с ним. Но порой тебе придется склоняться перед его волей. У тебя будет собственная империя – но только в рамках его паутины. Одно я могу сказать наверняка: не вздумай открыто противостоять ему. Если осмелишься, сама история поможет дону Кроче разделаться с тобой.

* * *

Так драгоценности возвратились к герцогу. Половину суммы, вырученной за них, Гильяно разделил между Пишоттой, Пассатемпо и Террановой. Они посматривали на изумруд у него на пальце, но ничего не говорили, потому что Гильяно не взял себе ни лиры с этой сделки.

Вторую половину денег Тури решил раздать бедным пастухам, которые пасли для богачей их коров и овец, престарелым вдовам, детям-сиротам и другим нуждающимся в округе.

Большую часть средств он передавал через посредников, однако как-то, в погожий денек, набил купюрами карманы своей куртки, сложил еще пачки денег в холщовую сумку и решил пройтись по деревням от Монтелепре до Пьяни-деи-Гречи вдвоем с Террановой.

В одной деревне жили три старухи, находившиеся на грани голодной смерти. Каждой он дал по пачке лир. Они плакали и целовали ему руки. В другой деревне мужчина мог лишиться своей фермы и земли, поскольку ему не хватало на ежемесячный платеж по закладной. Гильяно дал ему сумму, достаточную, чтобы полностью выплатить заем.

В другой деревне он заплатил владельцам булочной и бакалеи за весь их товар, после чего раздал хлеб, сыр и спагетти местным жителям.

В следующем городке Тури оделил деньгами родителей больного ребенка, чтобы те отвезли его в больницу в Палермо и могли платить за визиты местного врача. Там же он попал на свадьбу юной четы и дал невесте щедрое приданое.

Однако больше всего ему понравилось раздавать деньги маленьким оборванцам, что носились по улицам всех без исключения сицилийских городков. Многие из них знали Гильяно. Они толпились вокруг него, пока тот рассовывал им пачки купюр, веля отнести их родителям. Он наблюдал, как ребятишки весело разбегаются по домам.

У Тури оставалось лишь несколько пачек, когда он решил, до прихода ночи, наведаться к матери. Пересекая поле перед домом, он встретил двух малышей – мальчика и девочку, – которые горько плакали. Они лишились денег, полученных от родителей, и утверждали, что это карабинери отобрали их. Гильяно посмеялся над их маленькой трагедией и дал им две последние пачки купюр. А потом, поскольку девочка была такой славной и ему не хотелось думать, что дома ее накажут, он написал их родителям записку.

Не только родители малышей были признательны ему. Жители Боргетто, Корлеоне, Партинико, Монреале и Пьяни-деи-Гречи начали звать Тури Королем Монтелепре в знак своей преданности.

* * *

Дон Кроче был счастлив, хоть и лишился пяти лет «страховки» от герцога. Ведь хотя он и сказал Адонису, что герцог заплатит двадцать процентов от стоимости украшений, в действительности взял с него двадцать пять и пять положил себе в карман.

Больше всего его радовало, что он заприметил Гильяно так рано и так точно составил мнение о нем. Какой прекрасный понятливый юноша! Кто бы мог поверить, что человек столь молодой может рассуждать так трезво, действовать так мудро, слушаться старших так смиренно? И одновременно сохранять холодный ум, отстаивать свои интересы? Это вызывало у дона особенное восхищение, ведь никому не хочется связаться с дураком! Да, он считал, что Тури Гильяно станет для него надежной правой рукой. А со временем и любимым названым сыном.

* * *

Тури Гильяно прекрасно сознавал суть махинаций вокруг него. Он понимал, что крестный искренне беспокоится о его благополучии. Но это не означало, что молодой человек доверял мнению Адониса. Он знал, что еще недостаточно силен для противостояния с «Друзьями друзей»; собственно, пока он нуждается в их помощи. Однако в долгосрочной перспективе не питал иллюзий на этот счет. Следуя советам крестного, он просто станет подручным дона Кроче. А этого Тури точно не собирался делать. Ему требовалось время.

Глава 11

Банда Гильяно теперь насчитывала тридцать человек. Некоторые перешли в нее из банд Пассатемпо и Террановы. Некоторые были из числа арестованных жителей Монтелепре, которых Гильяно освободил во время набега на тюрьму. Они поняли, что власти никогда их не простят, хоть вины на них нет, – за ними продолжали охотиться. И решили, что лучше уж подвергаться преследованиям в составе банды Гильяно, чем прятаться в одиночку в горах.

Как-то погожим апрельским утром информаторы из Монтелепре сообщили Гильяно, что мужчина угрожающего вида – скорее всего, полицейский шпион – спрашивает о банде. Он ждет на центральной площади. Гильяно отправил Терранову с четырьмя подручными разобраться. Если этот человек – шпион, его придется убить; если кто-то полезный, они его примут.

Около полудня Терранова вернулся и сказал Гильяно:

– Мы его привели, но, думаю, прежде чем мы его пристрелим, ты захочешь с ним повидаться.

Гильяно рассмеялся, увидев перед собой коренастую фигуру в рваной одежде сицилийского крестьянина.

– Так-так, дружище! Неужели ты решил, что я когда-нибудь забуду твое лицо? Что пули – в этот раз получше?

То был капрал карабинери, Канио Сильвестро, выстреливший Гильяно в голову во время знаменитого побега из тюрьмы.

Его суровое лицо со шрамом казалось напряженным. По какой-то причине Гильяно оно нравилось. Он питал слабость к этому человеку, подтвердившему его бессмертие.

Сильвестро сказал:

– Я пришел присоединиться к банде. Я вам пригожусь.

Он говорил с гордостью, словно преподносил дорогой подарок. Это тоже понравилось Гильяно. Он позволил Сильвестро рассказать его историю.

После набега на тюрьму капрала Сильвестро отправили в Палермо – под трибунал за пренебрежение служебными обязанностями. Старшина в страшном гневе долго допрашивал его, прежде чем подвергнуть суду. Забавно, но единственным обстоятельством, вызвавшим подозрения, была попытка капрала застрелить Гильяно. Уже подтвердилось, что причиной осечки стал дефектный патрон. Но старшина решил, что капрал специально зарядил этим патроном свой пистолет. И что сопротивлялся он только для виду, а в действительности сам помог Гильяно спланировать нападение и выбрал таких охранников, чтобы оно точно удалось.

Гильяно его перебил:

– Почему они решили, что ты знал про дефектный патрон?

Плечи Сильвестро поникли:

– Должен был знать. В пехоте я был оружейником, специалистом… – Лицо у него помрачнело. – Да, я сам недосмотрел. Посадили меня конторщиком, вот я и перестал думать о своем первоочередном деле. Но вам я пригожусь. Буду оружейником. Стану проверять оружие, чинить его. Буду следить, чтобы с боеприпасами правильно обращались и хранили их так, чтобы они не взорвались. А еще смогу переделывать оружие под ваши задачи. С учетом горной местности.

– Расскажи, чем все кончилось, – велел Гильяно. Он пристально разглядывал капрала. Вполне может быть, что все это – план по внедрению в банду информатора. Тури видел, что Пишотта, Пассатемпо и Терранова не доверяют этому человеку.

Сильвестро продолжал:

– Они повели себя как дураки, как перепуганные бабы. Старшина знал, что не следовало уводить весь гарнизон в горы, когда в тюрьме у него полно арестованных. Карабинери на Сицилии как в оккупированной стране. Я пытался возражать против такого отношения, вот и попал в черные списки. Власти в Палермо решили вступиться за старшину – в конце концов, он у них в подчинении. Лучше было сделать вид, что в казармах Беллампо действовал предатель, чем признать, что их победили люди посмекалистей и похрабрей. В общем, под трибунал меня не отдали. Приказали демобилизоваться. Говорили, что никаких последствий не будет, но я же их знаю. На государственную должность мне больше не попасть. Ни на что другое я не гожусь, и вообще я патриот Сицилии. Вот и подумал: что же мне теперь делать? И решил: подамся к Гильяно.

Гильяно пошел к площадке, где готовили пищу, переговорить со своими приближенными.

Пассатемпо высказался однозначно:

– Они что, за идиотов нас держат? Пристрели его и сбрось тело в ущелье. Не хватало нам карабинери в банде!

Пишотта видел, что Гильяно снова подпал под влияние капрала. Он знал, каким импульсивным тот может быть, и потому сказал осторожно:

– Скорее всего, это ловушка. Но даже если нет, зачем испытывать удачу? Нам придется постоянно быть настороже. Всегда будут сомнения. Может, отошлешь его назад?

Вмешался Терранова:

– Он видел наш лагерь. Видел наших людей, знает их число. Это ценная информация.

Гильяно ответил:

– Он – настоящий сицилиец и знает, что такое честь. Я не верю, что он согласился бы стать шпионом.

Он заметил, как остальные улыбнулись его наивности.

– Не забывай, – сказал Пишотта, – он пытался тебя убить. У него был припрятан пистолет, мы держали его, но он все равно выстрелил – просто из злобы, зная, что сбежать не выйдет.

Гильяно подумал: «Именно потому он для меня так и ценен». А вслух сказал:

– Разве это не доказывает, что он – человек чести? Он проиграл, но не собирался умирать, не отомстив. Да и какой от него может быть вред? Станет обычным членом банды – в узкий круг мы его не возьмем. Я лично буду присматривать за ним. А когда настанет момент, мы устроим проверку – такую, чтобы он отказался, если шпионит на карабинери. Предоставьте это мне.

Позже тем вечером Тури сообщил Сильвестро, что теперь тот – член банды. Бывший капрал ответил просто:

– Можешь во всем на меня положиться.

Он понимал, что Гильяно опять спас его от смерти.

* * *

На Пасху Тури отправился навестить родителей. Пишотта пытался отговорить его, делая упор на то, что полиция может устроить засаду. Пасха на Сицилии всегда была днем погибели для бандитов. Полицейские знали, что любовь к родным выманивает преступников из их горных укрытий ради свидания с семьей. Однако шпионы Гильяно доложили, что сам старшина тоже поехал к своим на континент, и половина гарнизона получила отпуска, чтобы отпраздновать Пасху в Палермо. Тури решил, что возьмет с собой достаточно людей, чтобы обеспечить безопасность. В Святую Субботу он прокрался в Монтелепре.

Гильяно предупредил мать за несколько дней, и та устроила большой праздник. В ту ночь он спал в своей постели, а на следующее утро, когда мать пошла на мессу, сопровождал ее в церковь. Его охраняли шестеро бандитов, тоже навещавших семьи в городке, которым было приказано сопровождать Гильяно повсюду.

Вместе с Пишоттой они встретили его на выходе из церкви. Лицо Аспану было белым от гнева. Он сказал:

– Тебя выдали, Тури. Старшина вернулся из Палермо, и с ним еще двадцать человек – они собираются тебя арестовать. Дом твоей матери окружен. Они считают, ты внутри.

На мгновение Гильяно охватила ярость: как он мог быть так недальновиден и глуп! Никогда больше он не допустит подобной беспечности. Дело не в том, что старшина с двадцатью солдатами могли схватить его в материнском доме – его охрана в любом случае перестреляла бы засаду, устроив кровавую баню. Но это испортило бы Пасху всему городку! Нельзя нарушать мир в день, когда Христос воскрес из мертвых.

Он поцеловал мать на прощание и велел ей возвращаться домой, а полиции сообщить, что она ходила в церковь. Так ее не смогут обвинить в заговоре. Затем сказал ей не беспокоиться – он и его люди вооружены и запросто сбегут; собственно, и драки-то никакой не будет. Карабинери не осмелятся преследовать их в горах.

Гильяно с бандитами ушли, не замеченные полицией. В ту ночь на горной стоянке Тури взялся расспрашивать Пишотту. Откуда старшина узнал об их визите? Кто его информатор? Это надо выяснить любой ценой.

– Я даю тебе особое поручение, Аспану, – сказал он. – Нашелся один – найдутся и другие. Мне плевать, сколько времени это займет и сколько денег мы потратим, но ты должен это узнать!

* * *

Даже ребенком Пишотта никогда не любил этого шута, парикмахера из Монтелепре. Фризелла был из тех, кто стрижет в зависимости от своего настроения – сегодня по последней моде, завтра кое-как, а послезавтра вообще по старинке, словно распоследнего крестьянина. Якобы он таким образом проявляет свободу творчества. С равными себе Фризелла держался слишком фамильярно, с теми, кто ниже его, – слишком заносчиво. Над детьми он подшучивал тем особым сицилийским способом, который демонстрирует самую неприятную сторону местного характера, – царапал им уши ножницами, а иногда обрезал волосы так коротко, что голова становилась похожа на бильярдный шар. Поэтому Пишотта был преисполнен мрачного удовольствия, когда сообщил Гильяно, что полицейский шпион – парикмахер Фризелла. Именно он нарушил священный кодекс омерты. Ясно было, что старшина устроил засаду на Пасху не случайно. Он знал, что Тури будет в городе. А откуда он мог это узнать, если даже своей семье Тури сообщил всего за сутки?

Пишотта прибегнул к помощи своих информаторов в деревне и проследил каждый шаг старшины за эти двадцать четыре часа. Поскольку про визит знали только отец и мать Гильяно, он дотошно расспросил их, чтобы проверить, не могли ли они как-нибудь случайно проговориться.

Мария Ломбардо сразу поняла, к чему он клонит:

– Я не говорила ни с кем, даже с соседями. Я оставалась в доме и готовила еду, чтобы угостить Тури на Пасху.

А вот отец Гильяно ходил к парикмахеру в то утро, когда ожидалось появление сына. Он был слегка тщеславен и хотел выглядеть презентабельно при встрече с Тури. Фризелла выбрил и подстриг старика, сопровождая процесс своими обычными шуточками:

– Может, синьор собирается в Палермо, навестить там неких молодых дамочек? Или у него важные гости из Рима?

Он, Фризелла, сделает синьора Гильяно красавчиком – впору встречать хоть «короля». Пишотта сразу представил себе эту сцену. Как отец Гильяно загадочно улыбается и ворчит, что мужчине надо выглядеть джентльменом всегда, а не только по особым случаям. А про себя думает, что его сын стал до того знаменит, что его называют Королем Монтелепре. Возможно, старик приходил стричься и в другие дни, потом парикмахер узнавал, что Гильяно побывал в городе, вот и сложил два и два.

Старшина Роккофино, как обычно, явился в то утро в парикмахерскую бриться. Никакой беседы, в ходе которой он мог получить информацию от Фризеллы, между ними не состоялось. Но у Пишотты не осталось никаких сомнений. Он отправил соглядатаев в парикмахерскую, и те крутились там целыми днями – играли в карты с Фризеллой за маленьким столиком, выставленным на улице. Пили вино, разглагольствовали о политике и посмеивались над приятелями, проходившими мимо.

За несколько недель шпионы Пишотты собрали больше сведений. За работой Фризелла вечно насвистывал мелодии своих любимых оперных арий; иногда в парикмахерской играло радио – большой приемник овальной формы, передававший записи из Рима. Так происходило всегда, когда он обслуживал старшину. И всегда наступал момент, когда Фризелла склонялся к полицейскому и что-то ему шептал. Выглядело это так, будто мастер уточняет пожелания клиента. Однако один из шпионов Пишотты внимательно присмотрелся к купюре, которой старшина расплатился за услугу. Она была сложена, и парикмахер сунул ее в кармашек жилета, надетого под белый халат. Когда шпион с помощником напрямую обратились к Фризелле и заставили его показать деньги, там оказалась купюра в десять тысяч лир. Парикмахер клялся, что это плата за бритье за несколько месяцев, и шпионы сделали вид, что поверили ему.

Пишотта представил их свидетельства Гильяно в присутствии Террановы, Пассатемпо и капрала Сильвестро. Они находились в своем лагере в горах; Гильяно подошел к краю утеса, откуда был виден Монтелепре, и поглядел вниз на городок.

Мастер Фризелла, парикмахер, был частью их общины, сколько Тури себя помнил. Мальчишкой он пошел к нему подстричься перед первым причастием, и Фризелла подарил ему на счастье серебряную монетку. Он знал жену и сына Фризеллы. Тот подшучивал над ним, если Тури проходил по улице, и всегда спрашивал о здоровье матери и отца.

Однако теперь Фризелла нарушил священный закон омерты. Он продал их секрет врагу; стал платным информатором полиции. Как мог он быть настолько безумным? И что ему, Гильяно, теперь с ним делать? Убить полицейского в перестрелке – это одно, а хладнокровно казнить соседа, пожилого человека, – совсем другое. Тури Гильяно был двадцать один год, и впервые от него требовалось проявить беспощадность, без которой не обходится ни одна большая война.

Он повернулся к остальным:

– Фризелла знал меня всю жизнь. Угощал лимонными карамельками, когда я был ребенком, помнишь, Аспану? Может, он просто сплетничал со старшиной, но не доносил ему специально? Он же не знал наверняка о моем визите в город, чтобы сообщить полиции. Может, он просто строил предположения, а деньги взял, потому что они сами шли в руки? Кто бы на его месте отказался?

Пассатемпо посмотрел на Гильяно с прищуром, словно гиена, что стоит над умирающим львом и уже прикидывает, когда безопасно будет наброситься и вырвать кусок мяса. Терранова едва заметно покачал головой, улыбаясь так, будто слушает ребенка, болтающего глупости. Ответил один Пишотта:

– Он так же виновен, как каноник в борделе.

– Мы можем сделать ему предупреждение, – сказал Гильяно. – Привлечем его на свою сторону, чтобы поставлять властям ложные сведения, когда понадобится.

Но даже говоря это, понимал, что не прав. Позволять себе подобные жесты больше нельзя.

Пишотта воскликнул в ярости:

– Так почему бы не подарить ему что-нибудь: мешок зерна, например, и курицу, раз он такой молодец? Тури, наши жизни и жизни всех этих людей в горах зависят от тебя – от твоей выдержки, твоей воли, твоих решений. Кто станет подчиняться тебе, если ты простишь Фризеллу, этого предателя? Человека, нарушившего омерту? «Друзья друзей» приколотили бы его сердце и печень к вывеске парикмахерской, даже не будь у них наших улик. Если ты не разделаешься с ним, каждый алчный предатель будет считать, что на тебя можно донести и остаться безнаказанным. И каждое такое предательство будет грозить нам смертью.

Терранова взвешенно произнес:

– Фризелла – бесполезный клоун, жадный и нечестный человек. В обычное время он просто раздражал бы деревенских, но теперь стал опасен. Простить его будет огромной глупостью – он не настолько сообразителен, чтобы прекратить доносы. Он сочтет нас несерьезными людьми. И остальные тоже. Тури, ты положил конец делишкам «Друзей друзей» в Монтелепре. Кинтана, их человек, притих, хоть и делает порой неосторожные заявления. Если ты позволишь Фризелле отделаться наказанием меньшим, чем смерть, «Друзья» решат, что ты слаб, и снова поднимут голову. Карабинери перестанут опасаться, начнут действовать решительнее, и над нами нависнет угроза. Да сами жители Монтелепре не смогут тебя уважать! Фризеллу нельзя оставлять в живых.

Он сказал это чуть ли не с сожалением.

Гильяно внимательно выслушал своих подручных. Они были правы. Тури смотрел на Пассатемпо и словно читал мысли у него по лицу. Если не разделаться с Фризеллой, Пассатемпо нельзя будет доверять. Нет, они больше не рыцари Карла Великого, которые сходятся в поединках на полях из золотой парчи! Фризеллу придется казнить – и так, чтобы внушить всем ужас.

У Гильяно появилась идея. Он повернулся к капралу Сильвестро и спросил:

– А ты что думаешь? Наверняка старшина тебе говорил, кто его информаторы. Парикмахер виновен?

Сильвестро пожал плечами; лицо его осталось бесстрастным. Он ничего не ответил. Все понимали, что для него это – вопрос чести. Он не выдаст того, кто ему доверял. Однако, воздержавшись от ответа, он косвенно признал, что парикмахер поддерживает контакт со старшиной. И все-таки Гильяно хотел быть уверен. Он улыбнулся капралу и сказал:

– Похоже, настал момент проверить твою преданность. Мы пойдем в Монтелепре вместе, и ты лично казнишь парикмахера на центральной площади.

Аспану Пишотта поразился дерзости друга. Гильяно и раньше его удивлял. Он никогда не терял достоинства, но умел придумывать ловушки почище любого Яго. Все они знали капрала как человека надежного и честного, сторонника справедливости. Никогда он не согласится казнить невиновного – чем бы это ему ни грозило. Пишотта заметил улыбку на лице Гильяно – если капрал откажется, парикмахера признают невиновным и не убьют.

Однако капрал огладил свои густые усы и посмотрел каждому из них в глаза. А потом сказал:

– Фризелла стрижет так плохо, что за одно это достоин смерти. К утру я буду готов.

На рассвете Гильяно с Пишоттой и бывшим капралом Сильвестро отправились вниз, в Монтелепре. За час до того Пассатемпо вышел туда с десятью людьми, которым предстояло перегородить все улицы, прилегающие к центральной площади. Терранова остался охранять лагерь; он же должен был привести дополнительные силы, если в городе начнется заваруха.

Было еще раннее утро, когда Гильяно и Пишотта вступили на городскую площадь. По мостовым и узким тротуарам стекала вода, дети играли вокруг помоста, на котором некогда, в давний судьбоносный день, происходила случка мулицы с ослом. Гильяно приказал Сильвестро прогнать детей с площади, чтобы те не стали свидетелями казни. Сильвестро взялся за дело столь рьяно, что ребятишки разбежались, как стайка цыплят.

Когда Гильяно и Пишотта с автоматами наперевес вошли в парикмахерскую, Фризелла стриг богатого землевладельца из их краев. Парикмахер решил, что они собираются похитить его клиента, и сдернул с него простыню с таким видом, будто преподносит им подарок. Землевладелец, старый сицилийский крестьянин, который разбогател в войну, продавая скот итальянской армии, с гордым видом поднялся с кресла. Однако Пишотта сделал ему знак отойти в сторону и с ухмылкой заявил:

– У тебя маловато денег, чтобы заплатить нашу цену, не хватало еще нам руки марать.

Гильяно, весь напряженный, не сводил с Фризеллы глаз. Парикмахер все еще держал ножницы.

– Положи, – приказал он. – Там, куда ты отправляешься, волосы не стригут. Давай выходи на улицу.

Фризелла отложил ножницы; его широкое глуповатое лицо растянулось в клоунскую гримасу – он пытался улыбнуться.

– Тури, – сказал он, – у меня нет денег. Я только открылся. Я человек бедный.

Пишотта схватил его за густые курчавые волосы и выволок на улицу, где уже дожидался Сильвестро. Фризелла рухнул на колени и зарыдал:

– Тури, Тури, я же стриг тебя еще ребенком! Ты разве забыл? Моя жена умрет с голоду. Мой сын слаб на голову.

Пишотта видел, что Гильяно колеблется. Он пнул парикмахера и сказал:

– Об этом надо было думать, когда ты заделался доносчиком!

Фризелла воскликнул умоляюще:

– На Тури я никогда не доносил! Я рассказал старшине только про тех, кто крадет овец. Клянусь женой и ребенком!

Гильяно поглядел на него сверху вниз. Ему казалось, что сердце его сейчас разобьется, что поступок, на который он решился, навсегда уничтожит его. Однако Тури сказал мягким тоном:

– У тебя есть минута, чтобы примириться с Господом.

Фризелла обвел взглядом троих мужчин, окруживших его, и понял, что пощады не будет. Он склонил голову в молитве. Потом поднял ее и обратился к Гильяно:

– Не дай моей жене и сыну умереть с голоду.

– Обещаю, что хлеб у них будет всегда, – сказал Гильяно и обернулся к Сильвестро: – Убей его.

Капрал наблюдал за этой сценой словно в затмении. Однако при последних словах он нажал на спуск. Автоматная очередь подбросила тело Фризеллы, и оно покатилось по мокрой мостовой. Кровь окрасила лужицы воды, побежала по канавкам между камнями, прогоняя оттуда ящерок. На секунду на площади воцарилась тишина. Потом Пишотта склонился над трупом и приколол к груди покойника клочок белой бумаги.

Когда старшина прибыл в город, ни одного свидетеля казни не нашлось. Лавочники утверждали, что ничего не видели – все они ненадолго отошли в подсобки, ну или любовались облаками над Монте-д’Ора. Клиент Фризеллы сказал, что умывался над раковиной и вдруг услышал выстрелы – он не видел, кто стрелял. Однако личность виновника была ясна и так. Бумажка, найденная на груди покойника, гласила: «Так будет с каждым, кто предаст Гильяно».

Глава 12

Война была закончена, но другая, самого Сальваторе Гильяно, только началась. За два года Тури стал самым знаменитым человеком на Сицилии. Он единолично властвовал над северо-западной частью острова. Сердцем его империи стал город Монтелепре. Также он контролировал города Пьяни-деи-Гречи, Боргетто и Партинико. И даже город убийц, Корлеоне, жители которого славились своими зверствами даже среди сицилийцев. Влияние Гильяно простиралось вплоть до Трапани, Монреале и самой столицы, Палермо. Когда новое демократическое правительство в Риме назначило за его голову награду в десять миллионов лир, Гильяно лишь посмеялся и продолжил спокойно перемещаться по подконтрольным ему городкам. Временами он даже обедал в ресторанах Палермо. А в конце трапезы оставлял под тарелкой записку: «Чтобы все знали: Тури Гильяно может ходить, куда пожелает».

Горы Каммарата, их туннели и пещеры, стали его неприступной крепостью. Он знал там все тропинки, все тайные ходы. В горах Тури был непобедим. Ему нравилось любоваться видом Монтелепре внизу, равниной Партинико, раскинувшейся до самого Трапани и Средиземного моря. В синеве сумерек, напоминавших морские воды, он разглядывал развалины греческих храмов, апельсиновые сады, оливковые рощи, пшеничные поля Западной Сицилии. В бинокль Тури мог рассмотреть придорожные часовни с запыленными статуями святых за стеклом.

С этих гор он сходил со своими людьми на проселки, чтобы грабить правительственные конвои, останавливать железнодорожные составы, отбирать у богачек их драгоценности. Крестьяне на расписных телегах, съезжаясь на деревенские праздники, приветствовали Гильяно и его бойцов сначала со страхом, потом с уважением и признательностью. Не было среди них ни одного работника, ни одного пастуха, с которым Тури не поделился добычей.

Все местные жители теперь были его шпионами. По ночам, читая молитву, дети просили Деву Марию «оградить Гильяно от карабинери».

Эти же края кормили Тури и его людей. Там росли оливки и апельсины, в садах зрел виноград. Паслись стада овец – и пастухи отводили глаза, когда кто-нибудь из членов отряда приходил за парочкой ягнят. По своей вотчине Гильяно носился, словно призрак, растворяясь в голубом тумане между небом и морем.

Зимние месяцы в горах были долгими и холодными. Однако банда Гильяно росла. По ночам на склонах гор и в долинах Кастелламмаре горели костры. Возле них его люди чистили оружие, чинили одежду, стирали в водах горного ручья. Готовка общего ужина порой вызывала споры. В каждой деревне на Сицилии имелись свои рецепты приготовления кальмаров и морских ежей, свои секретные травы, которые следовало добавлять в томатный соус. А колбаса – жарить ее или тушить? Убийцы, привыкшие орудовать ножами, предпочитали стирать белье; похитители людей склонялись к готовке и штопке; грабители банков и поездов выбирали чистку оружия.

Гильяно заставлял их рыть траншеи и устраивать караульные посты, чтобы правительственные войска не застали банду врасплох. Однажды, копая землю, они наткнулись на скелет гигантского животного – больше, чем можно себе представить. Гектор Адонис приехал к Тури в тот день, чтобы привезти ему книги, поскольку Гильяно теперь интересовался всем на свете. Он изучал естественные науки, медицину, политику, философию и военное дело. Каждую неделю Адонис доставлял ему новую стопку книг. Тури отвел его туда, где члены банды нашли скелет. Адонис улыбнулся их растерянности.

– Я разве не давал тебе книги по археологии? – спросил он Гильяно. – Тот, кто не знает истории человечества за две последние тысячи лет, живет в полной тьме.

Адонис сделал паузу. И продолжил наставительным профессорским тоном:

– Это скелет боевой машины из числа тех, которые Ганнибал Карфагенский две тысячи лет назад использовал, чтобы перебраться через горы и разрушить имперский Рим. Скелет его боевого слона, обученного сражаться, – таких никогда до того не видели на нашем континенте. Представьте, как перепугались римские солдаты! Однако Ганнибал проиграл – Рим одержал победу и разрушил Карфаген. Эти горы полны призраков, и вам попался один из них. Подумай, Тури, однажды и ты станешь таким призраком.

Гильяно размышлял об этом всю ночь. Идея ему понравилась – здорово, что когда-нибудь он превратится в призрак истории. Тури надеялся, что если его убьют, то здесь, в горах. В своих фантазиях он, смертельно раненный, забирался в одну из тысяч пещер, где его не найдут, пока случайно какой-нибудь человек не наткнется на останки, как они – на скелет Ганнибалова слона.

За зиму бандиты сменили несколько стоянок. Бывали недели, когда вся банда расходилась ночевать по домам родственников, к знакомым пастухам или в пустые зерновые амбары, принадлежавшие знати. Гильяно большую часть зимы посвятил учебе – он читал книги и строил планы. А еще вел долгие беседы с Гектором Адонисом.

Ранней весной они вдвоем с Пишоттой шли по дороге, ведущей в Трапани. Там им попалась телега с героями легенд, нарисованными по бортам. Среди героев они впервые увидели изображение Гильяно. На рисунке в красных тонах тот снимал изумрудное кольцо с пальца герцогини, склоняясь перед ней в поклоне. На заднем плане Пишотта грозил автоматом перетрусившей вооруженной охране.

В тот же день они впервые надели ременные пряжки со львом и орлом, выгравированными на прямоугольных золотых пластинах. Пряжки изготовил Сильвестро, служивший у них теперь оружейником. Он подарил их Гильяно и Пишотте как символ их главенства в банде. Свою Гильяно носил всегда, Пишотта же надевал пряжку, только когда выходил вместе с ним, – потому что он часто отправлялся переодетым по деревням и городкам, даже в Палермо.

По ночам в горах Гильяно, сняв ремень, любовался золотым прямоугольником пряжки. Орел слева напоминал человека, покрытого перьями. Справа на задних лапах стоял лев – передние он протягивал вперед, навстречу орлиным крыльям, и вместе они поддерживали круг из филиграни. Выглядело это так, будто они вращают земной шар. Лев особенно очаровал Тури: у него было человеческое тело и звериная голова. Царь воздуха и царь земли, выгравированные на мягком желтом золоте. Гильяно считал себя орлом, Пишотту – львом, а круг – Сицилией.

* * *

Столетиями похищения богачей были на Сицилии расхожим промыслом. Обычно похитителями становились самые опасные из мафиози – им хватало просто отправить жертве письмо с предупреждением. Письмо составлялось в вежливой форме, во избежание неприятностей на случай, если выкуп будет уплачен авансом. Как при выплате всей суммы наличными торговец снижает цену, так и выкуп уменьшался, если удавалось обойтись без досадной возни с собственно похищением. Ведь, честно говоря, похитить какую-нибудь знаменитость отнюдь не так легко, как кажется. Это не под силу всяким любителям, зарящимся на легкие деньги, и пустоголовым лентяям, неспособным заработать себе на хлеб. Сицилийское похищение разительно отличалось от американского, снискавшего печальную славу из-за того, что им занимались в Америке сплошь безрассудные самоубийцы. На Сицилии и слово-то такое не использовали. И похищали только взрослых, не детей. Поскольку, что бы ни говорили про сицилийцев – что они прирожденные убийцы, что режут глотки с той же легкостью, с какой женщина рвет цветы, что предательство у них в крови, как у турок, а от современности они отстали на добрых триста лет, – никто не оспорил бы того факта, что сицилийцы любят… нет, даже боготворят своих детей. Поэтому тут крали только их родителей – точнее, «приглашали» какого-нибудь богача к себе в гости и не отпускали, пока тот не оплатит стол и кров по цене самого дорогого отеля.

За сотни лет у этого ремесла сложились свои правила. Цену всегда можно было обсуждать – при посредничестве мафии. К «гостю» ни в коем случае не применялось насилие, если он шел на сотрудничество. С «гостем» обращались предельно вежливо, называя по чину принцем, герцогом, доном или даже архиепископом, если вдруг какой бандит, с риском для своей бессмертной души, решался на похищение служителя церкви. Даже членов Парламента именовали «ваша честь», хотя всем было известно, что это проходимцы и ворюги почище любого бандита.

Делалось это ради предосторожности. История показывала, что такая политика окупается. После освобождения пленник не изъявлял никакого стремления к отмщению, если не была задета его честь. Вспомнить хотя бы классический случай с одним графом: когда его отпустили, карабинери удалось выследить похитителей, так он заплатил за их защиту в суде. А когда их, несмотря на усилия адвокатов, отправили в тюрьму, граф договорился, чтобы срок скостили вдвое. Все потому, что бандиты проявили в его отношении такой такт и предупредительность, что граф объявил: подобные манеры не сыщешь даже в высших кругах Палермо.

И наоборот, пленник, с которым обошлись плохо, после освобождения готов был потратить целое состояние на поимку и наказание преступников, зачастую предлагая награду, превышающую сумму выкупа.

Однако при традиционном ходе дела, когда обе стороны вели себя цивилизованно, выкуп выплачивался и похищенного отпускали. Богатеи на Сицилии привыкли считать это неофициальным налогом за проживание на родной земле, и поскольку официальных налогов они практически не платили, то с христианским смирением несли свой крест.

Упрямство и скаредность карались легким физическим воздействием. Кому-то могли отрезать ухо или палец. Обычно этих мер хватало, чтобы призвать жертву к благоразумию. За исключением, конечно, тех крайне печальных, редких случаев, когда домой доставляли труп – обычно изуродованный или изрешеченный пулями, а в прежние дни, бывало, со множественными ножевыми ранами, образующими крест.

Однако «приглашение гостя» считалось весьма обременительным. За жертвой приходилось подолгу следить, чтобы похитить без применения насилия. Следовало загодя подготовить пять-шесть укрытий, с запасами пищи и охраной, поскольку переговоры могли затянуться, а власти – взяться за поиски. В общем, бизнес непростой; тут нужны профессионалы, не любители.

Решив заняться похищениями, Гильяно сразу нацелился на самую верхушку сицилийской знати. Собственно, его первой жертвой стал самый богатый и именитый на Сицилии аристократ. Это был князь Оллорто, владевший не только огромными поместьями на острове, но и целой империей в Бразилии. На его землях стоял в том числе и Монтелепре со всеми окружающими фермами. Мало того, он и в политике являлся «серым кардиналом»: дружил с самим министром юстиции в Риме, а бывший король Италии крестил его сына. Надзирателем поместий князя на Сицилии был не кто иной, как дон Кроче. Подразумевалось, что более чем щедрое жалованье, которое он получал, включало в себя «страховку» за ограждение особы князя Оллорто от покушений, а его имущества – от воров.

* * *

В безопасности своего замка, под охраной людей дона Кроче, привратников и личных телохранителей, князь Оллорто готовился провести мирный приятный вечер, наблюдая за звездами в небе посредством гигантского телескопа, который любил больше всего на свете. Внезапно по витой лестнице, что вела в его башню-обсерваторию, прогремели тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в крошечную комнатку вломились четверо вооруженных мужчин. Князь прикрыл телескоп рукой, словно пытаясь его защитить, и развернулся от безмятежных звезд к незнакомцам. Увидев перед собой хищную мордочку Террановы, он мысленно вознес Господу молитву.

Однако Терранова любезно сказал:

– Ваша светлость, мне приказано доставить вас в горы, на каникулы к Тури Гильяно. Вам придется заплатить за стол и кров, таков уж наш обычай. Но о вас будут заботиться, как о новорожденном младенце.

Князь, попытавшись скрыть страх, кивнул и спросил коротко:

– Могу я взять с собой лекарства и кое-какую одежду?

Терранова ответил:

– Мы за ними пришлем. Сейчас главное – скорость. Карабинери вот-вот будут тут, а они на нашу небольшую вечеринку не приглашены. Теперь, пожалуйста, спускайтесь по лестнице передо мной. И не пытайтесь бежать. Наши люди повсюду, а от пули и князю не увернуться.

У боковых ворот за крепостной стеной стояли «Альфа-Ромео» и «Джип». Князя Оллорто затолкали в «Альфа-Ромео» с Террановой, остальные запрыгнули в «Джип», и машины понеслись по дороге в сторону гор. Когда до Палермо оставалось около получаса езды, они притормозили в окрестностях Монтелепре и высадили людей. Там стояла придорожная часовня со статуей Мадонны, и Терранова преклонил перед ней колени, крестясь. Князь, человек религиозный, подавил порыв сделать то же самое, опасаясь, что это может быть воспринято как слабость или мольба к этим мужчинам пощадить его. Пятеро бандитов рассыпались в стороны, образовав звезду, и князь оказался в центре. Так они и пошли вверх по крутому склону, пока не оказались на узкой тропке, что вела в сердце гор Каммарата.

Они шагали час за часом, и князю приходилось просить о передышках, которые сопровождающие любезно ему предоставляли. Потом они присели в тени громадной гранитной скалы и съели свой ужин. У похитителей был хлеб – большой батон, – здоровенный кусок сыра и бутылка вина. Терранова разделил пищу поровну между всеми, включая князя, перед которым извинился:

– Простите, но ничего другого нет. Когда мы доберемся до лагеря, Гильяно угостит вас от души. Скорее всего, отличной тушеной крольчатиной. Наш повар раньше работал в ресторанах в Палермо.

Князь вежливо его поблагодарил и перекусил с большим аппетитом. После длительной ходьбы он умирал с голоду – казалось, так голоден не бывал никогда в жизни. Вытащив из кармана пачку английских сигарет, Оллорто пустил их по кругу. Терранова и его люди взяли по одной и с удовольствием выкурили. Князь мысленно отметил, что они не присвоили себе всю пачку. Поэтому он решился напомнить:

– Я принимаю кое-какие лекарства. У меня диабет, и инсулин требуется ежедневно.

Его удивила озабоченность Террановы.

– Почему ж вы не сказали? – спросил тот. – Минутку мы могли бы подождать. В любом случае беспокоиться не о чем. Гильяно пошлет за ним, и лекарство будет у вас к утру. Я обещаю.

– Благодарю, – ответил князь.

Худое, похожее на удочку тело Террановы все выгибалось в попытке изобразить любезность и повышенное внимание. Мордочка хорька растягивалась в улыбке, лучась заботой. Однако он был словно бритва: годится для повседневного обихода, но может превратиться в орудие смерти. Они продолжили свой марш; Терранова возглавил один из лучей звезды. Временами он отставал, чтобы поболтать с князем и заверить того, что ему не причинят вреда.

После долгого подъема они наконец достигли плоской вершины горы. Там горели три костра, а на краю обрыва стояли столы для пикника и бамбуковые стулья. За одним из столов Гильяно читал книгу при свете американской походной лампы на батарейках. Возле его ног валялся вещмешок, набитый книгами. По мешку бегали гекконы, а воздух наполнял громкий равномерный гул, в котором князь узнал звуки миллионов насекомых. Похоже, они нисколько не мешали Гильяно.

Тот встал из-за стола и любезно поприветствовал князя. Это нисколько не походило на обращение тюремщика с заключенным. На губах у Гильяно играла загадочная улыбка; он размышлял о том, какой проделал путь. Два года назад он был бедным крестьянином, а теперь от него зависела жизнь человека с самой голубой кровью и самым толстым кошельком на всей Сицилии.

– Вы не голодны? – поинтересовался Тури. – Не нуждаетесь ли в чем-то, чтобы сделать ваше пребывание у нас более приятным? Вы ведь пробудете тут некоторое время.

Князь признался, что поел бы, а потом добавил, что ему нужен инсулин и другие лекарства. Гильяно выкрикнул с обрыва приказ, и тут же один из его людей примчался по дорожке с котлом тушеной крольчатины. Гильяно попросил, чтобы князь во всех подробностях записал, какие лекарства ему требуются.

– У нас есть друг, аптекарь в Монреале, который для меня откроет свою лавку в любое время дня и ночи, – объяснил он. – Завтра к полудню лекарства будут у вас.

Когда князь закончил есть, Гильяно проводил его вниз по склону в небольшую пещеру, где на груде соломы для него был приготовлен матрас. Двое бандитов, сопровождавших их, принесли одеяла; князя поразило то, что для него запасли даже белоснежные простыни и большую мягкую подушку. Гильяно заметил его удивление и сказал:

– Вы – почетный гость, и я сделаю все, чтобы вы наслаждались своим небольшим отпуском. Если кто-то из моих людей отнесется к вам без должного уважения, прошу, сразу же сообщите мне. Они получили строгие указания обращаться с вами соответственно вашему положению и репутации патриота Сицилии. А теперь выспитесь как следует, потому что завтра вам понадобятся силы для нового перехода. Письмо с требованием выкупа уже доставлено, и карабинери вот-вот кинутся обыскивать горы. К этому времени нам надо быть далеко отсюда.

Князь поблагодарил его за заботу, а потом спросил, на какой выкуп он рассчитывает.

Гильяно рассмеялся, и князь был очарован этим задорным смехом и мальчишеской красотой его лица. Однако когда Тури ответил, очарование рассеялось.

– Ваше правительство назначило за мою голову награду в десять миллионов лир. Было бы оскорблением в адрес вашей светлости, если б я не потребовал выкуп в десять раз больше.

Князь, пораженный, заметил с иронией:

– Надеюсь, моя семья ценит меня так же высоко, как вы.

– Конечно, торг уместен, – сказал на это Гильяно.

Когда он ушел, двое бандитов застелили постель, а потом уселись у входа в пещеру. Несмотря на неумолчный гул насекомых, князь Оллорто спал лучше, чем все последние годы.

* * *

Гильяно всю ночь был занят. Он отправил людей в Монтелепре за лекарством; про аптекаря в Монреале Тури солгал. Послал Терранову к аббату Манфреди в монастырь. Он хотел поручить аббату переговоры о выкупе, хоть и знал, что тот будет действовать через дона Кроче. Однако аббат послужит отличным посредником, а дон Кроче возьмет себе комиссионные.

Переговоры наверняка будут долгими; ясно, что никто не станет платить запрошенную сумму в сто миллионов лир. Князь Оллорто, конечно, богат, но исторически так сложилось, что сразу реальную цену не называли.

Второй день похищения доставил князю немалое удовольствие. Они совершили длинный, но не утомительный переход к заброшенной ферме в горах. Гильяно расположился там, словно помещик на своих угодьях или богатый вассал, которого сам король почтил внезапным визитом. Острым глазом он подметил, что князь Оллорто недоволен состоянием своей одежды – с жалостью поглядывал на отлично сшитый английский костюм, за который заплатил так много, что не мог подвергать его риску потрепаться.

Гильяно спросил – без раздражения, а с искренним любопытством:

– Вам действительно так важно, что надето на вас поверх собственной кожи?

Князь всегда отличался педагогическим складом ума. И уж точно при нынешних обстоятельствах у них обоих было сколько угодно свободного времени. Поэтому он разразился пространной речью о том, как качественная одежда, хорошо скроенная, из лучших материалов, повышает уважение человека к самому себе. Он поведал о портных в Лондоне – они, мол, такие снобы, что и итальянский герцог рядом с ними выглядит сущим коммунистом. Рассказал про разные ткани, про мастерство закройщиков, про время, потраченное на бесконечные примерки.

– Дорогой Гильяно, – разглагольствовал князь, – дело не в деньгах, хотя, клянусь святой Розалией, за стоимость этого костюма сицилийская семья могла бы кормиться целый год да еще выделить приданое дочке. Но мне пришлось ехать в Лондон. Я целые дни проводил у портных, которые крутили и вертели меня то так, то этак. Крайне неприятный опыт. Поэтому я и сожалею, что костюм испорчен. Замены ему нет.

Гильяно, сочувственно поглядев на князя, спросил:

– Почему для вас, вообще для вашего класса, так важно одеваться столь экстравагантно… то есть, простите, так элегантно? Даже сейчас – смотрите, вы до сих пор в галстуке, хоть мы и в горах. Когда мы вошли в дом, я заметил, как вы застегиваете пуговицы на пиджаке – словно вас встречает какая-нибудь герцогиня.

Следует заметить, что князь Оллорто, хоть и придерживался крайне реакционных взглядов в политике и, как большая часть сицилийской знати, не представлял себе, что такое экономическая справедливость, был чужд пренебрежения к низшим классам. Он считал, что это такие же люди, как он сам, и потому все, кто работал на него и вел себя почтительно, получали достойное вознаграждение. Прислуга в замке его обожала. Он относился к слугам, как к членам семьи, дарил подарки на праздники и дни рождения. За семейными трапезами, если в доме не было гостей, слугам предоставлялось слово в общих дискуссиях, и те свободно высказывались насчет хозяйских дел. Так было принято повсюду в Италии. Жесткие меры применялись к низшему классу только в случаях, когда тот пытался бороться за свои экономические права.

Точно так же князь отнесся и к Гильяно. Словно его похититель – просто слуга, которому хочется разделить с ним завидную жизнь человека богатого и влиятельного. Князь внезапно осознал, что может превратить свой плен в удовольствие, за которое не жаль будет заплатить и выкуп. Однако он понимал, что должен быть осторожен. Пускать в ход все свое обаяние. Быть искренним, говорить честно и правдиво, насколько возможно. И не усердствовать с торгами. Потому что Гильяно легко может перейти от добродушия к силе.

Вот почему князь ответил на вопрос Тури серьезно и с максимальной искренностью. Усмехнувшись, он сказал:

– А зачем ты носишь это изумрудное кольцо, эту золотую пряжку?

Подождал ответа, но Гильяно лишь улыбался. Князь продолжил:

– Я женился на женщине еще богаче меня. У меня есть власть и политические обязательства. Мне принадлежат поместья здесь, на Сицилии, и еще большие – в Бразилии. Люди на Сицилии целуют мне руки, стоит вытащить их из карманов, и даже в Риме я пользуюсь огромным уважением. Потому что в этом городе все решают деньги. Все взгляды сосредоточены на мне. Смешно – я же ничем этого не заслужил. Однако таково мое положение, и я должен его сохранять, ибо не могу подвести всеобщие ожидания. Даже когда еду на охоту, переодевшись в крестьянский костюм, я должен выглядеть безупречно – как богатый и влиятельный человек, собравшийся поохотиться. Иногда я завидую таким людям, как ты или дон Кроче, – которые пришли к власти благодаря своему уму и своему сердцу. Вы добились ее своим мужеством и хитростью. А я – курам на смех! – посещая лучших лондонских портных.

Он выразил мысль так забавно, что Гильяно вслух расхохотался. Разговор понравился ему настолько, что они поужинали вместе и потом долго рассуждали о злоключениях Сицилии и махинациях Рима.

Князь был в курсе надежд дона Кроче привлечь Гильяно на свою сторону и попытался подтолкнуть юношу к этому.

– Дорогой Гильяно, – сказал он, – почему бы вам с доном Кроче не объединить усилия, чтобы править Сицилией? У него есть мудрость старости, у тебя – идеализм юности. Вне всякого сомнения, вы оба любите Сицилию. Почему же не сомкнете ряды, ведь нам грозят тяжелые времена? Война закончена, ситуация меняется. Коммунисты и социалисты рассчитывают развалить церковь, разрушить кровные узы. Они осмеливаются утверждать, что долг перед политической партией важнее, чем любовь к матери, преданность братьям и сестрам. Что будет, если они победят на выборах и начнут проводить свои принципы в жизнь?

– Им никогда не победить, – ответил Гильяно. – Сицилийцы никогда не проголосуют за коммуниста.

– Напрасно ты так уверен, – заметил князь. – Вспомнить хотя бы Сильвио Ферра, с которым вы дружили в детстве. Хорошие мальчики вроде Сильвио пошли на войну и заразились там радикализмом. Агитаторы обещают им бесплатный хлеб, бесплатную землю. Наивный крестьянин, словно осел, следует за подвешенной перед ним морковкой. Такие люди вполне могут проголосовать за социалистов.

– Я не поддерживаю христианских демократов, но точно сделаю все, чтобы не допустить прихода социалистов к власти, – сказал Гильяно.

– Только тебе и дону Кроче под силу обеспечить свободу Сицилии, – продолжал князь. – Вы должны объединиться. Дон Кроче говорит о тебе так, будто ты его сын; определенно он питает к тебе симпатию. Только он может предотвратить большую войну между тобой и «Друзьями друзей». Он понимает – ты делаешь то, что должен делать, и я понимаю это тоже. Но даже сейчас мы – все втроем – можем сотрудничать ради сохранения своего положения. Ведь в противном случае мы можем уничтожить друг друга.

Тури Гильяно не стал сдерживать гнев. До чего самонадеян этот богач! С ледяным спокойствием он произнес:

– Ваш выкуп еще не выплачен, а вы уже предлагаете альянс. Может, вам предстоит умереть…

В ту ночь князь спал гораздо хуже. Однако Гильяно больше не показывал норов, и следующие две недели князь провел с немалой для себя пользой. Его здоровье поправилось, тело окрепло благодаря ежедневным упражнениям и свежему воздуху. Хотя он всегда был стройным, на талии в последнее время скопился жирок, который теперь бесследно исчез. Физически князь никогда не чувствовал себя лучше.

Да и эмоционально он пребывал на седьмом небе. Иногда, когда они переходили из лагеря в лагерь, Гильяно не сопровождал отряд, и князю приходилось беседовать с людьми безграмотными, чуждыми общей культуре. Однако его поражал их характер. Большинство бандитов были от природы обходительны, держались с большим достоинством, и назвать их глупцами он точно не мог бы. Они обращались с ним в соответствии с его положением и старались удовлетворять любые пожелания. Никогда князь настолько не сближался с простыми сицилийцами и теперь с удивлением ощущал в себе возрожденную любовь к своей земле и своему народу. Выкуп, сведшийся в конце концов к шести миллионам лир золотом, был выплачен при посредничестве дона Кроче и аббата Манфреди. В ночь перед освобождением Гильяно закатил в честь князя Оллорто пир, пригласив своих ближайших подручных и еще двадцать важных членов банды. Из самого Палермо доставили шампанское, и все поднимали тосты за освобождение князя, к которому успели привязаться. Последний тост произнес сам князь.

– Мне случалось гостить в самых прославленных семействах Сицилии, – сказал он. – Но никогда я не видел такого радушия, гостеприимства или людей со столь изысканными манерами, как тут, в этих горах. Никогда я не спал так сладко и не ел так сытно. – Он сделал паузу и с улыбкой добавил: – Счет, конечно, великоват, но за все хорошее приходится платить.

Это вызвало взрыв хохота; Гильяно смеялся громче всех. Однако князь заметил, что Пишотта даже не улыбнулся.

Все они выпили за его здоровье. Этот вечер князь будет с удовольствием вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Следующим утром, в воскресенье, Оллорто доставили к кафедральному собору Палермо. Он вошел внутрь, отстоял утреннюю мессу и вознес благодарственную молитву. Одет князь был точно так же, как в день похищения. Гильяно – сюрприза ради и в знак почтения – отправил его английский костюм для чистки и починки лучшему портному в Риме.

Глава 13

Главари сицилийской мафии потребовали аудиенции у дона Кроче. Хотя тот считался капо ди капи, он не управлял ими напрямую; у каждого была собственная империя. Мафия походила в этом на средневековые королевства, в которых наиболее влиятельные бароны объединялись вокруг самого главного, признавая его своим номинальным правителем. И, как тех древних баронов, которые воевали за короля, их следовало награждать – то есть делиться трофеями. Власть дона Кроче основывалась не на страхе, а на его уме, обаянии, «уважении», заслуженном за долгую жизнь. Он умел примирять интересы своих «подданных», направляя их в единое русло, отчего все они получали выгоду.

Дону Кроче приходилось проявлять с ними осторожность. У каждого имелись собственная армия, собственные тайные убийцы, душители, отравители, палачи, готовые в любой момент схватиться за свое грозное оружие – лупару. Тут они не уступали дону Кроче, и именно поэтому он так стремился привлечь Гильяно на свою сторону как предводителя его личных войск. Эти люди были умны, они были в своем праве, многим из них по хитрости не было равных на Сицилии. Они не возражали против того, чтобы дон властвовал над ними, они доверяли ему. Однако даже самый умный человек может иногда ошибаться. Сейчас им казалось, что одержимость дона этим парнем Гильяно – та самая ошибка, допущенная великим умом.

Дон Кроче организовал роскошный обед для шести главарей в саду отеля «Умберто» в Палермо, где безопасность и секретность были им гарантированы.

Самым опасным – и самым прямолинейным – из главарей считался дон Сиано, правивший городом Бизаквино. Он согласился выступить от лица остальных – и сделал это в грубоватой манере, свойственной представителям верхушки «Друзей друзей».

– Дорогой мой дон Кроче, – начал он, – вы знаете, как мы вас уважаем. Вы возродили нас, возродили наши семьи. Мы многим вам обязаны. Поэтому решили высказаться исключительно ради вашего блага. Этот бандит, Тури Гильяно, становится слишком силен. Мы чересчур ему потакали. Он просто мальчишка, однако смеет отрицать ваш авторитет, и наш тоже. Он крадет драгоценности у наших основных клиентов. Отбирает оливки, виноград, кукурузу у наших самых богатых землевладельцев. А теперь продемонстрировал нам такое неуважение, какого мы не можем ему спустить. Похитил князя Оллорто, хоть и знал, что тот находится под нашей протекцией. Однако вы продолжаете носиться с ним, протягивать ему руку дружбы. Я знаю, что он силен: но разве мы не сильнее? И если позволить ему продолжать, то не станет ли он еще сильней? Все мы сходимся в том, что настало время решить этот вопрос. Надо принять меры, чтобы лишить его этой силы. Если мы закроем глаза на похищение князя Оллорто, то станем посмешищем для всей Сицилии.

Дон Кроче кивнул, словно соглашаясь со всем, что было сказано. Но продолжал молчать. Гвидо Кинтана, занимавший среди собравшихся самую низкую ступень в иерархии, сказал чуть ли не жалобно:

– Я – мэр Монтелепре, и все знают, что я один из «Друзей». Но никто не приходит ко мне за справедливостью и не делится со мной барышами. Гильяно правит городом, а мне просто позволяет жить там, чтобы не ссориться с вами, господа. Но я лишен денег и лишен власти. Я – номинальная фигура. Пока Гильяно жив, «Друзьям» нет места в Монтелепре. Я не боюсь этого парня. Мы сталкивались с ним дважды, еще до того, как он подался в бандиты. Я уверен, что бояться его не стоит. Если совет даст согласие, я его устраню. У меня есть план, и я жду только вашего одобрения.

Дон Пидду из Кальтаниссеты и дон Арцана из Пьяни-деи-Гречи покивали. Дон Пидду сказал:

– В чем тут может быть трудность? С нашими возможностями мы доставим его труп в собор Палермо и пойдем на похороны, как ходим на свадьбы.

Остальные главари, дон Маркуцци из Вилламуры, дон Буччилла из Партинико и дон Арцана вслух высказали одобрение. Теперь все ждали.

Дон Кроче поднял свою массивную голову. Говоря, он по очереди направлял на каждого свой нос, похожий на клюв.

– Дорогие друзья, я понимаю ваши чувства, – произнес он. – Но, думаю, вы недооцениваете этого юношу. Он умен не по годам и, возможно, храбрее нас всех вместе взятых. Убить его будет не так-то легко. И я знаю, как мог бы использовать его в будущем, не только в своих целях, но и в наших общих. Коммунистические агитаторы подстегивают народ Сицилии, подталкивают к безумствам, предсказывая приход нового Гарибальди, и мы должны помешать им возвести Гильяно в статус спасителя родины. Мне не надо говорить вам, каковы будут последствия, если эти дикари придут к власти на Сицилии. Мы должны уговорить его встать на нашу сторону. Наше положение еще не настолько безопасно, чтобы пренебречь его возможностями и просто убить.

Дон вздохнул, запил кусочек хлеба глотком вина и тщательно промокнул рот салфеткой.

– Окажите мне услугу. Позвольте сделать последнюю попытку его переубедить. Если он откажется, поступайте так, как сочтете нужным. Я сообщу вам его ответ в течение трех дней. Просто дайте мне в последний раз попробовать договориться с ним миром.

Дон Сиано первым кивнул в знак согласия. В конце концов, стоит ли пороть горячку – три дня убийство вполне подождет.

Когда они разошлись, дон Кроче вызвал Гектора Адониса к себе в Виллабу. С ним он говорил без обиняков:

– Мое терпение в отношении вашего крестника истощилось. Пусть решает, с нами он или против нас. Похищение князя Оллорто – прямое оскорбление в мой адрес, но я смогу простить и забыть это. В конце концов, он еще молод; я помню, как сам был в его возрасте и тоже творил безумства. Я всегда говорил, что восхищаюсь им. Поверьте, я высоко ценю его способности. Я буду счастлив, если он согласится стать моей правой рукой. Но он должен признать свое место в общем положении вещей. У меня есть другие главари, отнюдь не столь восхищенные и понимающие. Я не смогу и впредь сдерживать их. Поэтому езжайте к крестнику и повторите ему то, что я сейчас сказал. Ответ мне нужен самое позднее к завтрашнему дню. Дольше ждать я не стану.

Гектор Адонис испугался:

– Дон Кроче, я сознаю всю щедрость вашего предложения. Но Тури властен и, как все юноши, чересчур уверен в себе. И да, он не беспомощен. Если он вступит с «Друзьями» в войну, то, конечно, не победит, но ущерб нанесет страшный. Есть ли награда, которую я могу ему предложить?

– Предложите ему вот что. У него будет высокое положение среди «Друзей», моя личная поддержка и моя любовь. В конце концов, он не может жить в горах вечно. Наступит время, когда он захочет занять достойное место в обществе, вернуться в лоно семьи. Когда этот день придет, я единственный на Сицилии смогу добиться для него помилования. И сделаю это с радостью. Тут я совершенно искренен.

Действительно, когда дон говорил так, ему невозможно было не поверить, а тем более возразить.

* * *

Отправляясь в горы на встречу с Гильяно, Гектор Адонис был расстроен, напуган за своего крестника и полон решимости побеседовать с ним начистоту. Он хотел, чтобы Гильяно понял – любовь к Тури для него превыше всего, даже лояльности к дону Кроче. Прибыв на место, он обнаружил расставленные на краю скалы стулья и складные столы. Тури и Аспану сидели вдвоем.

Он обратился к Гильяно:

– Нам надо поговорить наедине.

Пишотта бросил со злостью:

– Коротышка, у Тури нет от меня секретов.

Адонис, проигнорировав оскорбление, спокойным тоном сказал:

– Тури может повторить тебе то, что я ему сообщу, если захочет. Это его дело. Но сам я тебе не скажу. Не хочу брать на себя такую ответственность.

Гильяно похлопал Пишотту по плечу:

– Аспану, оставь нас. Если это что-то, что тебе надо знать, я расскажу.

Пишотта резко поднялся, пронзил Адониса взглядом и удалился. Тот выждал некоторое время, потом заговорил:

– Тури, ты мой крестник. Я любил тебя с детских лет. Наставлял тебя, давал книги, помогал, когда ты оказался вне закона. Ты – один из немногих людей на свете, ради которых я живу. Однако твой кузен Аспану оскорбляет меня без единого упрека с твоей стороны.

Гильяно печально ответил:

– Я доверяю вам больше, чем кому бы то ни было, за исключением моей матери и отца.

– А Аспану? – сказал Гектор Адонис с упреком. – Не слишком ли он кровожаден, чтобы ему доверять?

Гильяно посмотрел ему в глаза, и Адонис залюбовался безмятежным выражением его лица.

– Признаю, я доверяю Аспану больше, чем вам. Но вас я тоже люблю с самого детства. Своими книгами и своей мудростью вы освободили мой разум. Вы помогали деньгами моим матери и отцу. И были мне настоящим другом в пору нужды. Но я знаю, что вы связаны с «Друзьями друзей», и, похоже, именно это привело вас ко мне сегодня.

И снова Адонис восхитился интуицией своего крестника. Он изложил Тури суть дела.

– Ты должен прийти к соглашению с доном Кроче, – сказал он. – Ни королю Франции, ни королю обеих Сицилий, ни Гарибальди, ни даже самому Муссолини не удалось полностью уничтожить «Друзей друзей». Ты не можешь рассчитывать на победу в войне с ними. Умоляю тебя, заключи сделку. Поначалу тебе придется склонить колени перед доном Кроче, но кто знает, каких высот ты достигнешь в будущем… Клянусь собственной честью и головой твоей матери, которую мы оба обожаем: дон Кроче верит в тебя и носит в душе зерно подлинной любви к твоему гению. Ты станешь его наследником, возлюбленным сыном. Но сейчас ты должен подчиниться его главенству.

Он видел, что Тури тронут и слушает его очень серьезно. Гектор Адонис воскликнул со страстью:

– Подумай о своей матери! Ты не можешь вечно скитаться в горах, рискуя жизнью, и видеться с ней лишь пару дней в год. А с доном Кроче у тебя появится надежда на помилование.

Юноша помолчал, собираясь с мыслями, а потом медленно, веско заговорил, обращаясь к крестному:

– Во-первых, я хочу вас от всей души поблагодарить. Предложение очень соблазнительное. Но я решил бороться за свободу бедняков на Сицилии, а «Друзья», насколько мне известно, преследуют другие цели. Они служат богачам, политикам в Риме – то есть моим заклятым врагам. Давайте-ка подождем, там будет видно. Да, похитив князя Оллорто, я наступил им на пятки, но зато я позволяю Кинтане жить спокойно, хоть и ненавижу его. Я не трогаю Кинтану из уважения к дону Кроче. Сообщите ему это. И скажите, что я молюсь, чтобы наступил тот день, когда мы станем равными партнерами, когда наши интересы совпадут. Что до его главарей, пусть поступают, как им вздумается. Я их не боюсь.

С тяжелым сердцем Гектор Адонис пересказал этот ответ дону Кроче, который лишь кивнул своей львиной головой, словно ничего другого и не ожидал.

* * *

В следующем месяце на жизнь Гильяно покушались трижды. Первую попытку предпринял Гвидо Кинтана. Он спланировал ее с хитроумием, достойным самих Борджиа. Гильяно часто проходил по одной и той же дороге, когда спускался с гор; вдоль дороги лежали луга, на которые Кинтана нагнал стада овец. Этих овец охраняли трое безобидных с виду пастухов – уроженцы Корлеоне и старые приятели Кинтаны.

Почти неделю они, завидев Гильяно на дороге, уважительно здоровались с ним и по старой традиции прикладывались к его руке. Гильяно заводил с ними дружескую беседу; время от времени пастухи вступали в его банду, и он всегда искал новых рекрутов. Он ничего не опасался, поскольку его всегда сопровождали телохранители, а также, в большинстве случаев, Пишотта, который один стоил двоих. Пастухи не были вооружены, а под их легкой одеждой невозможно было спрятать оружие.

Однако у них имелись лупары и патронташи, закрепленные на животах у овец в стаде. Они ждали, когда Гильяно пойдет мимо один или не с такой мощной охраной. Однако Пишотта сомневался в дружественных намерениях пастухов – слишком уж внезапно их стада появились на лугу – и потому прибегнул к услугам своих информаторов. Выяснилось, что пастухи – убийцы, вызванные Кинтаной.

Пишотта не стал терять времени. С десятью членами собственной банды он окружил пастухов и подверг допросу: чьи это овцы, как давно они пасут скот, где родились, как зовут их матерей и отцов, их жен и детей. Пастухи отвечали вроде бы честно, но у Пишотты имелись доказательства, что они лгут.

При обыске в шерсти животных было найдено оружие. Пишотта казнил бы предателей на месте, но Гильяно ему запретил. В конце концов, ему не причинили вреда, а заказчиком убийства был Кинтана. Поэтому пастухов отправили со всем стадом в Монтелепре. Там, на главной площади, они должны были кричать: «Подходите за подарками от Тури Гильяно. По овце на каждый дом, с благословения Тури Гильяно». Дальше пастухам было приказано забить и освежевать овцу для каждого, кто попросит о такой услуге.

– Помните, – внушал им Пишотта, – вы должны быть так же услужливы и очаровательны, как продавщицы из дорогих магазинов в Палермо, когда выполняете их заказы. И не забудьте передать привет и спасибо Гвидо Кинтане.

Дон Сиано не проявил подобной изощренности. Он послал двоих своих людей подкупить Пассатемпо и Терранову, чтобы те разделались с Гильяно. Однако дон Сиано не представлял, какую преданность питали к Гильяно члены банды – даже такие головорезы, как Пассатемпо. И снова Гильяно велел никого не убивать, но сам Пассатемпо отправил гонцов назад в побоях от бастинадо.

Третью попытку снова предпринял Кинтана. И тут уж Гильяно вышел из себя.

В Монтелепре прибыл новый священник – странствующий член религиозного братства, у которого некогда появились стигматы. Он отслужил мессу в церкви на площади воскресным утром и показал стигматы всем присутствующим.

Его звали отец Додана; он был высокий и крепкий, а ходил с такой скоростью, что черная ряса летела по воздуху над растоптанными кожаными ботинками. Волосы у него были светлые, почти белые, а лицо коричневое и сморщенное, как орех, несмотря на относительную молодость. За какой-то месяц он стал настоящей легендой в Монтелепре, потому что не боялся тяжелой работы; помогал фермерам собирать урожай, утихомиривал на улицах расшалившихся ребятишек, навещал по домам больных старух, чтобы те могли исповедаться. Поэтому Мария Ломбардо Гильяно не особенно удивилась, когда в воскресенье, сразу после мессы, он подошел к ней и спросил, не может ли как-то помочь ее сыну.

– Наверняка вы тревожитесь за его бессмертную душу, – сказал отец Додана. – В следующий раз, когда он придет вас навестить, пошлите за мной, и я его исповедую.

Мария Ломбардо не любила священников, хоть и была религиозна. Но этот человек произвел на нее впечатление. Она знала, что исповедоваться Тури не станет, но, возможно, ему пригодится священник, разделяющий его идеи. Она ответила, что непременно уведомит сына об этом предложении.

Отец Додана сказал:

– Я готов даже пойти в горы, чтобы ему помочь. Сообщите ему это. Мое дело – спасать души от адского пламени. Каждый сам решает, чем ему заниматься.

Тури Гильяно явился проведать мать неделю спустя. Она предложила ему повидаться со священником и исповедаться. Может, отец Додана допустит его к Святому Причастию. Ей станет легче на душе, если сын очистится от грехов.

Тури Гильяно очень заинтересовался, что удивило его мать. Он согласился встретиться со священником и отправил Аспану Пишотту в церковь, чтобы тот его привел к Гильяно в дом. Как и подозревал Тури, отец Додана двигался быстро, как настоящий человек действия, выглядел чересчур вдохновленным и чересчур сочувствующим делу Гильяно.

– Сын мой, – сказал он, – я выслушаю твою исповедь в уединении твоей спальни. А потом причащу тебя. Все необходимое у меня с собой. – Он похлопал по деревянному ящичку, зажатому под локтем. – Душа твоя будет чиста, как у твоей матери, и если с тобой случится беда, ты отправишься прямиком на небо.

Мария Ломбардо сказала:

– Я приготовлю кофе и что-нибудь перекусить для вас и для святого отца.

С этими словами она отправилась на кухню.

– Можете исповедовать меня здесь, – произнес Тури Гильяно с улыбкой.

Отец Додана глянул на Аспану Пишотту.

– Вашему другу придется выйти из комнаты, – ответил он.

Тури рассмеялся:

– Мои грехи все на виду. О них написано в каждой газете. В остальном моя душа чиста, за единственным исключением. Должен признаться в своей подозрительности. Так что мне хотелось бы посмотреть, что в этом ящичке, который вы держите при себе.

– Облатки для Святого Причастия, – сказал отец Додана. – Я вам покажу.

Он начал открывать ящичек, но в этот момент Пишотта приставил к его затылку пистолет. Гильяно взял ящичек из рук священника. Они поглядели друг другу в глаза. Потом Тури откинул крышку. На подушечке из церковного голубого бархата блестел сизой сталью револьвер.

Пишотта увидел, как лицо Гильяно побледнело, а глаза с серебряными ободками вокруг радужки стали черными от сдерживаемого гнева.

Тури захлопнул крышку и посмотрел на священника.

– Думаю, нам следует пойти в церковь и помолиться вместе, – сказал он. – Помолиться за вашу душу и душу Кинтаны. Мы попросим доброго Боженьку изгнать дьявола из сердца Кинтаны и алчность – из вашего. Сколько он обещал вам заплатить?

Отец Додана нисколько не обеспокоился. Остальных, кто покушался на убийство Гильяно, тот отпустил с миром. Он пожал плечами и улыбнулся:

– Награду от правительства и пять миллионов лир сверху.

– Хорошая цена, – ответил Гильяно. – Я не виню вас за попытку получить деньги. Но вы разочаровали мою мать, и этого я простить не могу. Вы правда священник?

– Я? – воскликнул отец Додана оскорбленно. – Да ни в жизнь! Но я думал, никто не заподозрит…

Втроем они прошли по улице; Гильяно нес деревянный ящичек, Пишотта шагал следом. В церкви Тури заставил отца Додану преклонить колени перед алтарем, а потом достал из ящичка револьвер.

– У вас есть минута, чтобы помолиться, – сказал он.

* * *

На следующее утро Гвидо Кинтана, едва проснувшись, собрался, как обычно, в кафе, чтобы выпить кофе. Открыв дверь, он застыл на месте – огромная тень закрывала от него утренний свет. В следующее мгновение на него рухнул громадный, наспех сколоченный деревянный крест. К кресту было прибито гвоздями изрешеченное пулями тело отца Доданы.

* * *

Дон Кроче как следует обдумал случившееся. Кинтана получил предупреждение. Ему следует сосредоточиться на обязанностях мэра Монтелепре, иначе город перейдет на самоуправление. Гильяно явно утратил терпение и готов пойти войной на «Друзей». Дон Кроче признал в действиях Гильяно руку мастера. Остался один, последний удар – и он просто обязан попасть в цель. Дон Кроче понимал, что должен нанести его сам. И, вопреки собственным желаниям и устремлениям, призвал своего самого надежного убийцу, некоего Стефана Андолини, известного также как Фра Дьяволо.

Глава 14

Гарнизон Монтелепре пришлось увеличить до сотни карабинери, и в тех редких случаях, когда Гильяно прокрадывался в городок, чтобы провести вечер с семьей, он постоянно тревожился, что те вот-вот нанесут удар.

В один такой вечер, когда отец рассказывал свои истории об Америке, Гильяно посетила идея. Сальваторе-старший пил вино и обменивался воспоминаниями с давним закадычным другом, который тоже побывал в Америке и вернулся на Сицилию; они добродушно упрекали друг друга за эту глупость. Другой мужчина, плотник по имени Альфио Дорио, напомнил отцу Гильяно об их первых годах в Америке, когда их еще не взял на работу Крестный отец, дон Корлеоне. Тогда они строили громадный туннель под рекой, то ли до Нью-Джерси, то ли до Лонг-Айленда – тут у них возникли разногласия. Они вспоминали, как странно было представлять, что у них над головами течет река, и как они боялись, что трубы, по которым пустили воду, прорвутся, река хлынет в туннель и утопит их, как крыс. И тут Гильяно осенило. Эти двое, с помощью доверенных помощников, могли бы построить туннель от дома его родителей к предгорью, до которого какая-то сотня метров. Выход можно спрятать гранитными скалами, а люк в доме разместить где-нибудь в кладовой или под плитой на кухне. Тогда Тури сможет приходить и уходить, когда ему вздумается.

Двое старших сказали ему, что это невозможно, но мать так и загорелась идеей, что ее сын сможет приходить домой в холодные зимние ночи и спать в своей постели. Альфио Дорио сказал, что, с учетом секретности, удастся привлечь совсем немного людей, а поскольку работать они смогут лишь по ночам, строительство займет долгое время. Будут и другие проблемы. Куда девать землю, которую они извлекут, чтобы их не раскрыли? Почва тут каменистая. Что, если они наткнутся на гранитную жилу? А если, когда туннель будет готов, кто-нибудь из сторонних помощников выдаст их? Но главным аргументом двух спорщиков было то, что на рытье туннеля уйдет не меньше года. И Гильяно понял: они упираются, потому что не верят, что он проживет так долго. То же самое поняла и его мать.

Она сказала двоим старшим мужчинам:

– Мой сын просит вас сделать то, что может спасти ему жизнь. Если вы для этого слишком ленивы, я сделаю это сама. Мы можем хотя бы попытаться. Что мы теряем, кроме своего труда? И что сделают власти, даже если обнаружат туннель? Мы имеем полное право копать на своей земле. Скажем, что роем погреб под овощи и вино. Только подумайте, однажды туннель может спасти Тури! Разве это не стоит того, чтобы сейчас попотеть?

Гектор Адонис тоже присутствовал при разговоре. Он сказал, что раздобудет книги о строительстве туннелей и кое-какое оборудование. Он же предложил план, который остальные сразу одобрили: соорудить небольшой боковой рукав, ведущий в какой-нибудь дом на виа Белла, как путь отхода, в случае если главный туннель будет раскрыт или доносчик их выдаст. Этот отводок надо прорыть первым, силами только двоих мужчин и Марии Ломбардо. Никто больше не будет знать о нем. И копать придется совсем недолго.

Они долго рассуждали о том, до какого дома тянуть туннель. Отец Гильяно предложил дом родителей Аспану Пишотты, но Гильяно возразил: те и так под подозрением, за ними будут следить. Там живет слишком много родственников. Слишком много людей будет знать о тайне. К тому же Аспану не очень-то ладит с семьей. Его родной отец умер, а когда мать вышла замуж повторно, он так ее и не простил.

Гектор Адонис предложил свой дом, но тот находился далековато, да и Гильяно не хотел ставить крестного под удар. Если туннель обнаружат, владелец дома точно будет арестован. Рассматривались кандидатуры других родственников и друзей, но все были отвергнуты. Наконец мать Гильяно сказала:

– Остался лишь один человек. Она живет одна, в четырех домах от нас дальше по улице. Ее мужа убили карабинери, и она их ненавидит. Она – моя лучшая подруга, привязана к Тури и была свидетельницей того, как он вырос из мальчика в мужчину. Разве не отправляла она ему зимой в горы еду? Она – наш настоящий друг, и я полностью ей доверяю. – Замолчала на секунду и добавила: – Ла Венера.

Естественно, с самого начала этого разговора все ждали, когда мать назовет ее имя. Ла Венера была единственным логичным выбором, который они и имели в виду. Однако они были мужчинами, сицилийцами, и не могли выдвинуть такое предложение. Если Ла Венера согласится, а история вдруг выйдет наружу, ее репутации конец. Она – молодая вдова и согласилась доверить свою добродетель и себя самое постороннему юноше. Кто усомнится, что добродетель была при этом утрачена? Ни один мужчина на Сицилии не женится на ней, да что там – не станет уважать. Конечно, Ла Венера по меньшей мере лет на пятнадцать старше Тури Гильяно, но ей еще нет и сорока. И хотя лицо ее некрасиво, она достаточно привлекательна, а в глазах горит огонь. Так или иначе, она – женщина, а он – мужчина, а туннель дает им возможность оставаться наедине. Соответственно, нет никаких сомнений, что они станут любовниками, ведь ни один сицилиец не поверит, что мужчина и женщина, сколько бы лет их ни разделяло, оставшись вдвоем, не стакнутся между собой. Поэтому туннель к ее дому, способный однажды спасти Тури Гильяно жизнь, также сделает ее женщиной с плохой репутацией.

Кроме того, все, кроме самого Тури, считали его воздержанность по части женщин тревожным знаком. Как-то странно для сицилийского мужчины. Он живет чуть ли не монахом. Парни из его банды ездили в Палермо к шлюхам; Аспану Пишотта вечно попадал в истории из-за своих похождений. Бывшие главари, Терранова и Пассатемпо, навещали вдовушек, которым приносили подарки. Пассатемпо пользовался славой человека, который покоряет женщин методами, больше годящимися для насильника, чем для ухажера, хотя под началом Гильяно он немного присмирел: Тури обещал казнить любого из своих людей, кто изнасилует женщину.

Таковы были причины, по которым они ждали, чтобы мать Гильяно сама предложила свою подругу, и все равно немного удивились, когда она так и сделала. Мария Ломбардо была женщиной религиозной, со старомодными принципами и назвала бы шлюхой любую городскую девушку, появись та на улице без провожатой. Они не знали того, что знала она. Что Ла Венера, из-за тяжелых родов и отсутствия надлежащей медицинской помощи, больше не могла забеременеть. А еще они не знали, что Мария Ломбардо решила: Ла Венера лучше всего сможет утешить ее сына – без всякой угрозы для него. Ее сын вне закона, за его голову назначена награда, и у любой женщины будет соблазн выдать его. Но он молод, силен и нуждается в женщине – а это значит, что вдова старше его, неспособная забеременеть и не претендующая на брак, просто идеальная кандидатура. Замуж она не захочет, потому что у нее уже был муж-бандит и его застрелили у нее на глазах. Так что это идеальная комбинация. Доброе имя Ла Венеры может пострадать, поэтому решать ей. Если согласится – пусть пеняет на себя.

Когда мать Гильяно пару дней спустя обратилась к ней с предложением, Ла Венера сильно ее удивила, ответив решительным и безоговорочным «да». Это подтвердило подозрение, что ее подруга питает слабость к Тури. «Да будет так», – подумала Мария Ломбардо, со слезами благодарности обняв вдову.

Боковой туннель вырыли за четыре месяца; основной собирались построить в течение года. Периодически Гильяно прокрадывался в город по ночам, чтобы повидаться с семьей, поспать в теплой постели и подкрепиться сытной материнской стряпней; каждый раз она устраивала в его честь настоящий пир. Необходимость воспользоваться боковым туннелем впервые возникла лишь весной. Патруль карабинери проехал по виа Белла мимо их дома. Полицейские были вооружены до зубов. Четверо охранников Гильяно, прятавшиеся в соседних домах, готовились принять бой. Однако машина скрылась из виду. Тем не менее она могла вернуться, если полицейские решат обыскать дом Гильяно. Поэтому Тури проник в потайную дверцу в родительской спальне, ведущую к туннелю.

Ход закрывала деревянная крышка, присыпанная землей, чтобы те, кто будет строить основной туннель, не знали о существовании бокового. Гильяно пришлось расчистить землю и убрать дощатый кружок. Потом он добрую четверть часа пробирался по узкому лазу к дому Ла Венеры. Там люк открывался в кухню и был наполовину перегорожен огромной кухонной плитой. Гильяно постучал в дверцу условленным стуком и подождал. Постучал еще раз. Пуль он никогда не боялся, а вот темнота вдруг испугала его. Наконец сверху раздался слабый шум, и крышку люка приподняли. Открыть ее полностью было невозможно, потому что сверху стояла плита. Гильяно протиснулся в проем, оцарапавшись о доску пола.

Хотя все происходило глубокой ночью, Ла Венера оказалась, как всегда, в черном бесформенном платье, которое носила в знак траура, хоть ее муж умер три года назад. Она была босая, без чулок, и Гильяно, поднимаясь с пола, заметил, какой удивительной белизны у нее ноги – по контрасту с коричневой кожей сожженного солнцем лица и черными жесткими вьющимися волосами. Впервые он обратил внимание на то, что лицо у нее не круглое, как у большинства взрослых женщин в городке, а треугольное и что глаза у нее темно-карие, с крошечными черными пятнышками, которых он никогда не видел раньше. В руках Ла Венера держала черпак с горящими углями, готовая высыпать их в открытый люк. Сейчас она аккуратно высыпала их обратно в очаг и опустила крышку люка. Лицо у нее было немного напуганное.

Гильяно успокоил ее:

– Просто по улице проехал патруль. Когда они вернутся в казарму, я уйду. Не беспокойся, на улице у меня друзья.

Они подождали. Ла Венера приготовила ему кофе, и они поболтали. Она обратила внимание, что он не нервничает, как ее муж. Тури не выглядывал в окна, не подскакивал при малейшем шуме на улице. Он сидел абсолютно спокойно. Ла Венера не знала, что Тури специально тренировался вести себя так из-за ее историй про мужа, потому что не хотел волновать родителей, особенно мать. Он излучал такую уверенность, что вскоре она сама забыла об опасности, и они немного посплетничали о происшествиях в городке.

Вдова спросила, получал ли он пищу, которую она посылала ему в горы. Тури поблагодарил ее и сказал, что они с друзьями набрасывались на ее посылки, как на дары волхвов. Все его люди делали комплименты ее стряпне. Он не упомянул о грубоватых шуточках, которые они при этом отпускали: мол, если в постели вдова так же хороша, как на кухне, то ей нет цены. Одновременно он пристально за ней наблюдал. Ла Венера держалась не так дружески, как обычно, не выказывала той нежности, как раньше на публике. Тури подумал, не задел ли ее своими словами. Когда опасность миновала и ему настало время уходить, они попрощались немного прохладно.

Две недели спустя Гильяно пришел к ней снова. Зима близилась к концу, но в горах гуляли ледяные ветры, а часовни со святыми вдоль дорог поливал дождь. В своей пещере Тури мечтал об ужине, приготовленном матерью, о горячей ванне, о теплой постели в своей прежней детской. Но к этим мечтаниям – удивительно! – примешивались мысли о белой коже у Ла Венеры на ногах. Когда опустилась ночь, Гильяно свистнул телохранителям и отправился вниз, в Монтелепре.

Семья радостно приветствовала Тури. Мать кинулась готовить его любимые блюда, а пока они стояли на плите, наполнила для него ванну. Отец налил Тури рюмку анисовой настойки, и тут один из его многочисленных осведомителей прибежал и сказал, что карабинери окружили городок, а из казармы Беллампо вышло специальное подразделение со старшиной во главе, чтобы обыскать дом Гильяно.

Тури прошел через потайную дверь и нырнул в туннель. Там было сыро от дождя, грязь облепила его, отчего путь стал еще более долгим и тяжелым. Когда Тури выбрался в кухню Ла Венеры, его одежда была измазана, а лицо почернело.

Увидев Гильяно, вдова рассмеялась – в первый раз на его памяти.

– Ты похож на мавра, – сказала она.

На мгновение Тури ощутил детскую обиду: по всей Сицилии мавры изображали в кукольных представлениях злодеев, и вот теперь его сочли не героем, рискующим жизнью, а каким-то разбойником. А может, ее смех поставил преграду перед желанием, теплящимся у него внутри. Каким-то образом вдова поняла, что задела самолюбие Тури.

– Я налью воды в лохань, и ты сможешь вымыться, – сказала она. – И у меня осталась одежда мужа; наденешь, пока я чищу твою.

Она ждала, что он станет возражать, что не захочет мыться, когда над ним нависла опасность. Ее муж так дрожал, навещая ее, что даже не раздевался, а оружие непременно держал под рукой. Однако Гильяно лишь улыбнулся, сбросил свою теплую куртку и положил оружие на деревянный ящик с растопкой.

Ла Венера стала греть воду в котле и выливать в жестяную лохань. Пока вода грелась, угостила Тури кофе, одновременно приглядываясь к нему. Она думала, что он прекрасен, как ангел, но в то же время не питала иллюзий на его счет. Ее муж тоже был красивым, и он убивал людей. Пули, которые прошили его тело, сделали его уродливым, горько размышляла она; нельзя любить в мужчине красоту, только не на Сицилии. Как она тогда рыдала – и все равно в глубине души испытывала невероятное облегчение. Смерть была гарантирована ему с того момента, как он стал бандитом, и каждый день она ждала, надеясь, что муж погибнет в горах или где-нибудь в далеком городке. Однако его застрелили у нее на глазах. И с тех самых пор ее преследовал стыд – не за то, что он был бандитом, а за то, что погиб так бесславно, не в честном бою. Он сдался и молил о прощении, а карабинери разделались с ним у нее на глазах. Слава Христу, их дочь не видела, как пресмыкался ее отец. Хоть маленькая милость Господня.

Ла Венера видела, что Тури Гильяно следит за ней с тем особым светом на лице, который у всех мужчин выражает желание. Она прекрасно его знала. У тех, кто пытался ухаживать за ней после смерти мужа, тоже были такие лица. Но она понимала, что Тури не станет домогаться ее из уважения к своей матери и к той жертве, которую она принесла, позволив построить туннель.

Вдова вышла из кухни и отправилась в крошечную гостиную, чтобы он мог вымыться в одиночестве. Когда она ушла, Гильяно разделся и сел в лохань. Самый тот факт, что он голый, а рядом – женщина, возбуждал его. Тури тщательно вымылся и облачился в одежды ее мужа. Брюки оказались коротковаты, а рубашка тесна в груди, поэтому верхние пуговицы он оставил расстегнутыми. Полотенца, которые Ла Венера нагрела у очага, были застираны до дыр, тело его осталось влажным, и впервые Тури осознал, насколько она бедна, отчего преисполнился решимости через мать снабдить вдову деньгами.

Он позвал Ла Венеру, и она вернулась в кухню. Оглядела его с ног до головы и воскликнула:

– Но ты же не вымыл голову! У тебя там настоящее воронье гнездо.

Она сказала это грубовато, но с теплотой, так что Тури не обиделся. Словно заботливая бабушка, вдова огладила руками его спутанные волосы, а потом взяла Тури за руку и подвела к умывальнику.

Гильяно ощущал теплое свечение там, где ее руки касались его головы. Он быстро сунул голову под кран, она намочила ему волосы и намылила их желтым кухонным мылом – другого у нее не было. Ее тело, ее ноги прикасались к нему, и Тури захотелось провести ладонями по ее груди, по мягкому животу.

Закончив мыть Тури голову, Ла Венера усадила его на черный железный кухонный стул и взялась яростно тереть волосы стареньким коричневым полотенцем. Волосы были такие длинные, что касались воротника рубашки.

– Ты выглядишь, как распутные английские лорды в кино, – сказала она. – Надо тебя подстричь, только не в кухне. Волосы попадут в кастрюлю и испортят твой ужин. Идем в другую комнату.

Ее настойчивость позабавила Гильяно; вдова словно играла роль матери или тетки, лишь бы не допустить проявления более нежных чувств. Он сознавал, что за этим стоит желание, но предпочитал остерегаться. Опыта в таких делах у него не было, и Тури не хотелось выглядеть глупо. Как партизан, воюющий в горах, он не приступал к делу, не убедившись, что все шансы на его стороне. Здесь Тури оказался на незнакомой территории. Однако он целый год командовал отрядом и убивал людей, поэтому былые мальчишеские страхи казались ему смешными, а возможность быть отвергнутым женщиной не очень уж ранила самолюбие. Кроме того, несмотря на репутацию отшельника, он бывал у проституток в Палермо вместе с друзьями. Правда, еще до того, как оказался вне закона и превратился в главаря бандитов, а ведь романтические герои никогда так не поступают.

Ла Венера отвела его в тесную гостиную, заставленную мягкой мебелью и маленькими столиками с лакированными черными столешницами из дерева. На них были фотографии: ее мертвый муж, ее ребенок, поодиночке и вместе. На некоторых Ла Венера была снята вместе с семьей – фото цвета сепии в черных деревянных овалах рамок. Гильяно потрясла красота Ла Венеры в те счастливые дни ее молодости, ее яркие, модные наряды. Портрет в алом платье поразил его в самое сердце; на мгновение Тури задумался о муже Ла Венеры – сколько преступлений тому пришлось совершить, чтобы одарить ее такой роскошью.

– Не гляди на фото, – сказала Ла Венера с печальной улыбкой. – Тогда я еще думала, что мир может сделать меня счастливой.

Он понял, что одной из причин, по которым она привела его сюда, были как раз фотографии.

Ла Венера взяла в углу маленький табурет и усадила на него Тури. Из кожаной шкатулки с изящной вышивкой золотом вытащила ножницы, бритву и гребень – подарок, который бандит Канделерия принес домой под Рождество с одного из своих грабительских набегов. Потом заглянула в спальню и вернулась с белой простыней, которую накинула Гильяно на плечи. А еще принесла деревянную миску и поставила на стол. Под окнами дома проехал «Джип».

– Принести оружие с кухни? – спросила вдова. – С ним тебе будет спокойнее?

Гильяно безмятежно глянул на нее. Он выглядел абсолютно невозмутимым. Не хотел ее волновать. Они оба знали, что «Джип», полный карабинери, отправляется на обыск дома Гильяно. Но он понимал еще две вещи: если карабинери явятся сюда и попытаются вломиться в запертые двери, Пишотта с его людьми перестреляют их; а прежде чем бежать через кухню, он задвинет люк плитой, и никто его не откроет.

Тури ласково коснулся ее руки.

– Нет, – ответил он. – Оружия не нужно – если только ты не собираешься перерезать мне горло бритвой.

Они хором рассмеялись.

Потом Ла Венера начала стричь ему волосы. Стригла медленно, осторожно, подхватывая прядь за прядью, а обрезки сбрасывала в деревянную чашу. Гильяно сидел смирно. Зачарованный тихим пощелкиванием ножниц, он разглядывал стены комнатки. На них висели громадные портреты мужа Ла Венеры, знаменитого бандита Канделерии. Знаменитого, правда, только в их маленькой провинции, подумал Гильяно, юношеское тщеславие которого уже вступило в противоборство с покойником.

Рутилло Канделерия был красивым мужчиной. Над его высоким лбом курчавились каштановые волосы, подстриженные с большим тщанием, и Гильяно задумался, не жена ли его стригла. Густые кавалеристские усы делали его старше, хотя ему было всего тридцать пять, когда он попался карабинери. Сейчас его портрет смотрел из овальной рамки чуть ли не с добротой, с благословлением. Лишь глаза и рот выдавали свирепость. И одновременно в этом лице была покорность – он будто заранее знал, какая участь его ждет. Как любой, кто поднимает руку против людских законов, чтобы насилием и убийствами получить желаемое, любой, кто устанавливает свой закон и пытается подчинить ему других, он понимал, что смерть его будет внезапной.

Деревянная чаша постепенно наполнялась блестящими темными волосами, похожими на птичьи гнезда. Гильяно ощущал, как ноги Ла Венеры прижимаются к его спине; ее тепло проникало через грубую хлопчатую материю платья. Когда она встала перед ним, чтобы подстричь волосы надо лбом, ее ноги оказались дальше, но стоило ей наклониться – и выпуклость груди едва не коснулась его губ, а от яркого аромата женского тела лицо Тури разгорелось так, словно он стоял перед открытым пламенем. Портреты на стене помутились.

Ла Венера развернула округлые бедра, чтобы бросить еще горстку волос в деревянную чашу. На миг ее бедро прижалось к его плечу, и Тури ощутил шелковистость кожи даже через толстую черную ткань. Его тело окаменело, будто скала. Она крепче прижалась к нему. Чтобы немедленно не вцепиться в нее и не задрать на ней юбку, Тури пошутил:

– Мы как Самсон и Далила.

Внезапно она сделала шаг назад. Пораженный, Гильяно увидел, что по лицу у нее текут слезы. Не задумываясь, он обхватил ее руками и притянул к себе. Она бросила серебряные ножницы на кучку волос в деревянной чаше.

Тури уже проник под черное траурное платье и стиснул теплые ляжки. Ла Венера наклонилась, прижалась губами к его губам, будто хотела их проглотить. Изначальная нежность, вспыхнувшая между ними, разгорелась в животную страсть, вскормленную тремя годами ее вдовства и его похотью – голодом юноши, не знакомого с женской любовью, который до того лишь кувыркался со шлюхами за деньги.

С этого мгновения Гильяно полностью утратил представление о себе и о мире. Тело Ла Венеры было роскошно, оно обжигало тропическим жаром, проникавшим до самых костей. Груди ее оказались полней, чем он себе представлял; черное вдовье платье надежно скрывало и оберегало их. При виде этих овальных холмов плоти он почувствовал, как кровь застучала в голове. Они упали на пол, срывая с себя одежду и уже занимаясь любовью. Она шептала: «Тури, Тури», – словно в агонии; он ничего не говорил, совершенно потерявшись в запахах, в жаре и податливости ее тела. Когда все закончилось, вдова отвела его в спальню, и они занялись любовью снова. Тури не мог поверить, что ее тело способно дарить такое удовольствие, он даже немного растерялся от полноты удовлетворения, и утешало его лишь то, что она отдавалась еще более безоглядно.

Когда Гильяно уснул, она еще долго вглядывалась в его лицо. Ей хотелось запечатлеть его в памяти из страха, что она может никогда больше не увидеть Тури живым. Ла Венера помнила ту последнюю ночь, которую провела с мужем перед его смертью, помнила, как после любви отвернулась и заснула, а потом так и не могла увидеть вновь то сладкое выражение, что проступает на лице у всех любовников. Она отвернулась, потому что не могла выносить отчаянной нервозности мужа, ужаса перед поимкой, который не давал ему заснуть, того, как он вздрагивал каждый раз, когда она поднималась с кровати, чтобы что-нибудь приготовить или заняться домашними делами. Вот почему спокойствие Гильяно так ее очаровало – за это она готова была его обожать. Она любила его потому, что он, в отличие от ее мужа, не ложился в постель с оружием и не отрывался от нее, чтобы прислушаться, не крадутся ли враги. Он не курил сигарету за сигаретой, не напивался и не донимал ее своими страхами. Он говорил ласково, а в постели был смел и неутомим. Женщина бесшумно поднялась с кровати – он даже не шевельнулся. Она выждала мгновение, а потом пошла на кухню, готовить ему свое коронное блюдо.

Утром Тури вышел из ее дома через парадную дверь, с беззаботным видом, спрятав оружие под курткой. Он сказал, что не станет заходить домой и прощаться с матерью, и попросил сделать это за него, чтобы мать знала – с ним все в порядке. Его храбрость напугала Ла Венеру – она ведь не знала, что в городе у него небольшая армия, а за несколько минут до выхода Гильяно приоткрыл дверь, предупреждая Пишотту, готового разделаться с любым карабинери, если тот окажется поблизости.

Она поцеловала его на прощание с трогательной застенчивостью, а потом прошептала:

– Ты еще ко мне придешь?

– Каждый раз, когда навещаю мать, я буду потом заходить к тебе, – ответил он. – В горах я буду мечтать о тебе каждую ночь.

При этих словах Ла Венера ощутила всепоглощающую радость – ей удалось сделать его счастливым.

Она выждала до полудня, прежде чем отправиться к матери Гильяно. Марии Ломбардо достаточно было взглянуть ей в лицо, чтобы понять, что произошло. Ла Венера будто помолодела на десять лет. В ее карих глазах плясали искры, щеки раскраснелись, и впервые почти за четыре года она была не в черном. Ее платье – кружевное, с бархатными оборками – было из тех, что девушки надевают, чтобы показаться матери любовника. Мария Ломбардо ощутила прилив благодарности к подруге за ее преданность и храбрость, а еще удовлетворение от того, что ее план удался. Это отличный выход для ее сына – женщина, которая никогда не предаст, но и никогда не приберет его полностью к рукам. Мария Ломбардо любила сына до глубины души, но ревности не испытывала. Разве что в тот момент, когда Ла Венера сказала, что приготовила свое коронное блюдо – пирог с крольчатиной и зрелым сыром, сдобренный цельными горошинами перца, – и Тури ел за пятерых, клянясь, что ничего вкуснее в жизни не пробовал.

Глава 15

Даже на Сицилии, где люди убивали друг друга с тем же яростным энтузиазмом, с каким испанцы убивают быков, бешеная тяга к кровопролитию у жителей Корлеоне повергала всех в ужас. Соперничающие семьи изничтожали друг друга в борьбе за какое-нибудь оливковое дерево, соседи – за излишек воды, забранной из общего источника; мужчина мог погибнуть из-за любви – иными словами, взглянув без должного почтения на чью-то жену или дочь. Даже хладнокровные «Друзья друзей» подчинялись всеобщему безумию, и разные их ветви сражались в Корлеоне насмерть, пока дон Кроче не добился перемирия.

И в этом-то городе Стефан Андолини заслужил прозвище Фра Дьяволо, Брат Дьявол.

Дон Кроче вызвал его из Корлеоне и дал инструкции. Он вступит в банду Гильяно и завоюет их доверие. Так будет продолжаться вплоть до момента, как от дона Кроче поступит приказ действовать. Пока же пусть собирает информацию о реальных силах Гильяно, о преданности Пассатемпо и Террановы. Лояльность Пишотты под вопрос не ставится, поэтому в его случае надо сосредоточиться на слабых сторонах. Как только появится возможность, Андолини следует убить Гильяно.

Стефан не боялся великого Гильяно. К тому же, будучи рыжим – большая редкость в Италии, – он втайне верил, что общие законы на него не распространяются. Как игрок верит, что система ставок его не подведет, так и Андолини считал себя таким хитрым, что никому его не перехитрить.

Он выбрал двух молодых пичотти – подмастерьев киллера, – чтобы взять с собой; те еще не являлись членами мафии, но рассчитывали на эту почесть. Они отправились в горы, где обитал Гильяно, с вещмешками и лупарами, и, вполне предсказуемо, наткнулись на патруль, возглавляемый Пишоттой.

Тот выслушал историю Стефана Андолини с непроницаемым лицом. Андолини сказал ему, что карабинери и тайная полиция разыскивают его за убийство агитатора-социалиста в Корлеоне. Это было отчасти правдой. Однако Андолини не уточнил, что у полиции и карабинери нет доказательств и его разыскивают только для допроса. Допроса, который наверняка будет скорее приятным, чем утомительным, благодаря вмешательству дона Кроче. Также Андолини сообщил Пишотте, что двоих пичотти, сопровождающих его, также разыскивают как соучастников убийства. И это было правдой. Однако, рассказывая, Стефан Андолини чувствовал нарастающее напряжение. Пишотта слушал с лицом человека, с которым они уже встречались и который что-то про него знал или много слышал раньше.

Андолини заявил, что поднялся в горы в надежде вступить в банду Гильяно. А потом разыграл свой главный козырь. Отец Гильяно самолично его благословил. Он, Стефан Андолини, – кузен великого дона Вито Корлеоне из Америки. Пишотта кивнул. Андолини продолжил. Дон Вито Корлеоне родился в семье Андолини, в деревне Корлеоне. Отца его застрелили, за ним, мальчишкой, охотились, и он сбежал в Америку, где стал знаменитым Крестным отцом. Когда он вернулся на Сицилию отомстить убийцам отца, Стефан Андолини стал одним из его пичотти. Впоследствии он навестил дона в Америке, чтобы получить причитающуюся награду. Тогда-то они и познакомились с отцом Гильяно – тот работал каменщиком и строил новый особняк для дона на Лонг-Айленде. Они подружились, и Андолини, прежде чем уйти в горы, заглянул в Монтелепре, чтобы получить благословение Сальваторе Гильяно-старшего.

Лицо Пишотты при этих словах приобрело задумчивое выражение. Он не доверял чужаку с рыжими волосами и физиономией убийцы. И ему совсем не понравилось, что этого Мальпело (так его называли на сицилийский манер) сопровождают двое пичотти.

Пишотта обратился к нему:

– Я отведу тебя к Гильяно, но лупары держите на плечах, пока не переговорите с ним. И не снимайте без разрешения.

Андолини осклабился и воскликнул чуть ли не подобострастно:

– Я узнал тебя, Аспану, и я доверяю тебе! Сними лупару с моего плеча, а твои люди могут то же самое сделать с пичотти. Когда мы переговорим с Гильяно, он прикажет вернуть нам оружие, я уверен.

Пишотта ответил:

– Мы не стадо ослов, чтобы тащить за вас оружие. Справитесь сами.

И он повел их через горы в укрытие на краю скалы, глядящей на Монтелепре.

Больше пятидесяти бандитов сидели там, занимаясь чисткой оружия и починкой одежды. Гильяно расположился за столом – он смотрел в бинокль. Прежде чем вести новобранцев к главарю, Пишотта поговорил с ним сам. Он поведал обо всех обстоятельствах встречи, добавив:

– Тури, мне показалось, он с гнильцой.

«С гнильцой» на Сицилии означало, что человек – доносчик.

– Ты считаешь, что где-то видел его раньше? – спросил Гильяно.

– Или слышал о нем, – сказал Пишотта. – Откуда-то я его знаю, но ведь рыжих тут редко встретишь. Мне следовало бы его помнить.

Гильяно тихонько ответил:

– Ты слышал о нем от Ла Венеры. Она называла его Мальпело – не знала, что его настоящее имя Андолини. Она и мне рассказывала о нем. Он вступил в банду ее мужа. А месяц спустя ее муж попал в засаду, и карабинери застрелили его. Ла Венера тоже ему не доверяла. Говорила, он вечно ловчил.

Сильвестро подошел к ним:

– Не доверяйте рыжему! Я видел его в Палермо, в штабе. Он приходил с частыми визитами к коменданту карабинери.

– Тогда езжай в Монтелепре и привези сюда моего отца, – сказал Гильяно. – А этих пока держи под стражей.

Пишотта послал Терранову за отцом Гильяно, а потом пошел к троим визитерам, сидевшим на земле. Наклонился и сдернул оружие с плеча Стефана Андолини. Члены банды окружили эту троицу, словно волки добычу.

– Ты же не против, если теперь я поношу твою лупару? – спросил Пишотта с ухмылкой.

Стефан Андолини растерялся, его лицо исказила гримаса. Потом он пожал плечами. Пишотта бросил лупару одному из своих людей. Пичотто, скорее от испуга, а не со злым умыслом, толкнул Пишотту и схватился за пистолет. В следующее мгновение, словно жало из змеиной пасти, из рукава у Пишотты вылетело лезвие ножа. Тело его рванулось вперед, и нож взрезал пичотто горло. Фонтан алой крови взметнулся в прозрачный горный воздух, пичотто повалился на бок, и Пишотта, склонившись, последним коротким ударом доделал свою работу. А потом, короткими пинками, откатил труп в ложбину.

Остальные члены банды Гильяно повскакали на ноги, схватившись за оружие. Андолини, сидевший на земле, поднял вверх руки и в ужасе завертел глазами. Однако второй пичотто потянулся за обрезом и попытался его взвести. Пассатемпо, стоявший у него за спиной, с довольной ухмылкой разрядил ему в голову целую обойму. Эхо выстрелов прокатилось по горам. Все застыли на месте; Андолини побелел и затрясся от страха. Пассатемпо сжимал в руках пистолет. И тут голос Гильяно с края уступа негромко произнес:

– Избавьтесь от тел и привяжите Мальпело к дереву до приезда моего отца.

Трупы обернули бамбуковыми циновками и оттащили в глубокую расщелину. Следуя старинному обычаю, их забросали камнями, чтобы не пошла вонь. Этим занимался Пассатемпо, который тщательно обыска карманы покойников, прежде чем похоронить их. Гильяно приходилось все время подавлять в себе отвращение к Пассатемпо. Но никакими силами нельзя было увидеть в этом животном благородного рыцаря.

Лишь после заката, спустя примерно часов семь, отца Гильяно наконец-то привезли в лагерь. Стефана Андолини отвязали от дерева и притащили в пещеру, освещенную керосиновыми лампами. Отец Гильяно рассердился, увидев, в каком тот состоянии.

– Этот человек – мой друг! – заявил он сыну. – Мы вместе работали на Крестного отца в Америке. Я сказал, что он может поехать и присоединиться к твоей банде, что его хорошо примут. – Он пожал Андолини руку, говоря: – Приношу свои извинения. Мой сын не так тебя понял, а может, до него дошли какие-нибудь слухи…

От волнения он был вынужден сделать паузу. Невозможно смотреть на старого друга, когда тот так перепуган! Андолини едва держался на ногах. Он был уверен, что его убьют. Что все это ловушка. Затылок у него сводило в ожидании пули. Он страшно жалел, что допустил такую неосмотрительность – недооценил Гильяно. Мгновенная казнь двоих пичотти повергла его в шок.

Гильяно-старший понимал, что его другу грозит смертельная опасность от его сына. Он обратился к Тури:

– Скажи, часто ли я просил тебя сделать что-то ради меня? Если у тебя есть претензии к этому человеку, прости его и позволь уйти. Он был добр ко мне в Америке и прислал тебе подарок на крестины. Я доверяю ему и дорожу нашей дружбой.

Гильяно ответил:

– Теперь, когда вы сообщили, кто он есть, с ним будут обращаться как с почетным гостем. Если он хочет остаться в банде – добро пожаловать.

После этого отца Гильяно отвезли на лошади обратно в Монтелепре, чтобы он смог заночевать в своей постели. Когда тот уехал, Гильяно поговорил со Стефаном Андолини с глазу на глаз.

– Я знаю про тебя и Канделерию, – сказал он. – Ты вступил в его банду, чтобы шпионить на дона Кроче. А месяц спустя Канделерия был мертв. Его вдова тебя помнит. По ее рассказам легко можно понять, что тогда произошло. Мы, сицилийцы, умеем выявлять доносчиков. Целые банды исчезают без следа. Власти стали что-то очень уж сообразительными. Я сидел в горах и размышлял, день за днем. Думал о властях в Палермо – никогда раньше они не проявляли такой расторопности. И тут я узнал, что министр юстиции в Риме и дон Кроче действуют заодно. Мы с тобой оба понимаем, что ума у дона Кроче хватит на них двоих. Значит, это дон Кроче избавляется от бандитов при помощи Рима. Я сообразил, что скоро наступит и моя очередь – ко мне придет шпион от дона Кроче. Даже удивительно, что он ждал так долго. Ведь, без ложной скромности, я его главная мишень. И вот сегодня я увидел вас троих в свой бинокль. И подумал: «Ха, вот и Мальпело, снова. Рад видеть!» Так или иначе, мне придется тебя убить. Но я не хочу расстраивать отца, поэтому твой труп исчезнет.

На мгновение Стефан Андолини от гнева утратил даже страх.

– Ты подведешь собственного отца? – вскричал он. – Ты, называющий себя сицилийским сыном? – Он плюнул на землю. – Так убей меня и отправляйся прямиком в ад.

Пишотта, Терранова и Пассатемпо тоже были изумлены. Однако они неоднократно изумлялись и в прошлом. Гильяно, всегда державшийся с достоинством, гордившийся тем, что его слово нерушимо, стоявший за справедливость для всех, мог внезапно превратиться в настоящего злодея. Они ничего не имели против того, чтобы убить Андолини – да хоть сотню, хоть тысячу таких. Но нарушить слово, данное отцу, разочаровать его – это же непростительно! Кажется, один капрал Сильвестро понял Тури, потому что сказал:

– Нельзя, чтобы все мы оказались в опасности из-за того, что у его отца доброе сердце.

Гильяно тихим голосом обратился к Андолини:

– Время примириться с Господом. – Он подал знак Пассатемпо. – У тебя пять минут.

Рыжие волосы дыбом встали у Андолини на голове. В отчаянии он воскликнул:

– Прежде чем убивать меня, поговори с аббатом Манфреди!

Гильяно недоуменно уставился на него, и рыжеволосый спешно затараторил:

– Ты когда-то сказал аббату, что навек ему обязан. Что выполнишь любую его просьбу.

Гильяно отлично помнил свое обещание. Но откуда этому человеку известно о нем?

Андолини продолжал:

– Давай поедем к нему, и он попросит за меня.

Пишотта с сомнением заметил:

– Тури, пройдет целый день, пока гонец доберется до монастыря и вернется с ответом. И неужели слово аббата для тебя ценнее слова отца?

Гильяно снова всех удивил:

– Свяжите ему руки и наденьте на ноги колодку, чтобы он мог идти, но не бежать. Дайте мне охрану из десяти человек. Я сам отвезу его в монастырь, и если аббат не попросит сохранить ему жизнь, у него будет возможность исповедаться. Я собственноручно казню его и отдам тело монахам для погребения.

* * *

Гильяно с бандой прибыли к воротам монастыря на рассвете, когда монахи шли на работу в поля. Тури наблюдал за ними с улыбкой на губах. Неужели каких-то два года назад он точно так же выходил на поле в коричневой рясе и мятой американской шляпе на голове? Он вспомнил, как это его забавляло. Кто мог бы тогда предсказать, что он станет бандитом?.. Его охватила ностальгия по былым мирным денькам.

Аббат уже шагал к воротам, чтобы приветствовать их. Высокий, весь в черном, он на мгновение заколебался, когда пленник сделал шаг навстречу ему, а потом раскрыл объятия. Стефан Андолини кинулся к аббату, расцеловал в обе щеки и сказал:

– Отец, эти люди собираются убить меня. Только вы можете меня спасти.

Аббат кивнул. Он протянул руки к Гильяно, которого тоже обнял. Теперь Тури все стало ясно. Слово «отец» было адресовано не священнику, а настоящему отцу.

Аббат произнес:

– Я прошу сохранить этому человеку жизнь, ради меня.

Гильяно освободил от пут руки и ноги Андолини.

– Он ваш, – сказал он аббату.

Андолини осел на землю; страх покинул его, и все тело охватила слабость. Аббат, хоть и хрупкий, подхватил его и сказал Гильяно:

– Пойдемте-ка в трапезную. Я накормлю твоих людей, и мы втроем побеседуем о том, что делать дальше.

Затем он повернулся к Андолини:

– Сын мой, ты по-прежнему в опасности. Что подумает дон Кроче, когда узнает обо всем? Мы должны договориться, иначе не сносить тебе головы.

* * *

У аббата была собственная небольшая трапезная, где они втроем с удобством расположились. Для Гильяно и Андолини подали хлеба и сыру.

Аббат повернулся к Тури и с грустной улыбкой сказал:

– Один из множества моих грехов. Я стал отцом еще в юности. Ах, кто бы знал, сколько искушений преследует священника на Сицилии! Я не очень противился им. Скандал удалось замять, его мать вышла за Андолини. Пришлось заплатить немалую сумму, но зато я сделал в церкви карьеру. И вот вам ирония небес: мой сын вырос убийцей… Этот крест я должен нести, хоть у меня и других грехов немало.

Он повернулся к Андолини и сказал совсем другим тоном:

– Внимательно слушай меня, сын мой. Во второй раз я спасаю тебе жизнь. И теперь она принадлежит Гильяно. Ты не сможешь вернуться к дону. Он сразу задастся вопросом, почему Тури убил двух других и пощадил тебя. Дон заподозрит предательство, а это будет означать смерть. Единственный выход: признаться дону во всем и попросить разрешения остаться у Гильяно в банде. Ты будешь передавать ему информацию и служить посредником между «Друзьями друзей» и армией Гильяно. Я тоже поеду к дону и объясню ему, какие преимущества это сулит. Скажу, что ты будешь хранить Гильяно верность, но не в ущерб ему. Он будет считать, что ты сможешь предать этого человека, который спас тебе жизнь. Но я скажу так: если ты нарушишь верность Гильяно, я прокляну тебя на веки вечные. Ты ляжешь в могилу, проклятый собственным отцом.

Он снова обратился к Гильяно:

– Поэтому сейчас я прошу тебя еще об одной услуге, мой дорогой Тури. Прими моего сына к себе в банду. Он будет сражаться за тебя, блюсти твои интересы – и, клянусь, останется верен тебе.

Гильяно тщательно все взвесил. Он был уверен, что со временем сможет завоевать симпатию Андолини, и знал, насколько этот человек предан аббату, своему отцу. Значит, вероятность предательства невелика и от него можно уберечься.

Стефан Андолини пригодится им и как командир при налетах банды, и как ценный источник информации об империи дона Кроче.

– И что вы скажете дону? – спросил Тури.

Секунду аббат молчал.

– Найду, что сказать. Я имею на него влияние. А там посмотрим. Так что, ты примешь моего сына в банду?

– Да, раз дал вам слово, – ответил Гильяно. – Но если ваш сын выдаст меня, ваши молитвы не успеют достигнуть неба, как он отправится прямиком в ад.

* * *

Стефан Андолини жил в мире, где никто никому не доверял, и, вероятно, именно поэтому его лицо за долгие годы превратилось в маску убийцы. Он знал, что с этих пор будет ходить по тонкой проволоке, под вечной угрозой смерти. Безопасного выбора не было. Отчасти утешало то, что Гильяно в своей снисходительности однажды уже сохранил ему жизнь. Однако иллюзий Андолини не питал. Тури был единственным человеком, которому удалось внушить ему страх.

С этого дня Стефан стал членом банды Гильяно. И в последующие годы прославился своей кровожадностью и религиозным пылом настолько, что его кличка, Фра Дьяволо, гремела по всей Сицилии. О его религиозности судили по тому, что каждое воскресенье, без исключений, он являлся на мессу. Обычно в городок Виллаба, где служил святой отец Беньямино, и на исповеди выкладывал тайны банды Гильяно, а исповедник передавал их дону Кроче. Но только те, которыми сам Гильяно велел ему поделиться.

Книга III

Майкл Корлеоне

1950

Глава 16

«Фиат» обогнул Трапани и двинулся по проселку вдоль пляжа. Майкл Корлеоне и Стефан Андолини подъехали к самой большой вилле с тремя дополнительными пристройками. Ее окружала стена с единственным проемом, ведущим на пляж. Ворота виллы охраняли двое мужчин, а сразу за воротами Майкл увидел толстяка, одетого крайне нехарактерно для этих мест: в блейзере, свободных брюках и рубашке-поло с расстегнутым воротом. Пока они ждали, что им откроют, Майкл заметил широкую улыбку у толстяка на лице и с удивлением понял, что перед ним Питер Клеменца.

Клеменца был подручным отца Майкла Корлеоне в Америке. Что он здесь делает? В последний раз Майкл видел его в ту страшную ночь, когда Клеменца прятал пистолет, из которого Майкл убил капитана полиции и Турка Солоццо. Ему запомнилось выражение скорби и жалости на лице Клеменцы в тот момент, больше двух лет назад. Теперь Клеменца был искренне рад видеть Майкла. Он вытащил его из крошечного «Фиата» и едва не задушил в медвежьих объятиях.

– Майкл, как же славно, что ты здесь! Сколько лет пришлось ждать, чтобы сказать тебе, что я горжусь тобой… Ты сделал отличную работу. Теперь все неприятности позади. Через неделю ты будешь дома, с семьей, будешь праздновать. Все ждут тебя, Майки.

Он смотрел на Майкла с теплотой, все еще держа его своими ручищами и крутя перед собой. Да, это больше не героический юноша. За время, проведенное на Сицилии, мальчик стал мужчиной. Иными словами, лицо его перестало быть открытым; оно приобрело бесстрастное выражение урожденного сицилийца. Майкл готов был занять в семье причитающееся ему место.

Майкл был счастлив видеть Клеменцу – его великанскую фигуру и широкое лицо с выразительными чертами. Он стал расспрашивать о семье. Отец оправился после покушения, но его здоровье оставляет желать лучшего. Клеменца печально покачал головой:

– Дырки в теле еще никому не пошли на пользу, как бы хорошо они ни зажили. Но в твоего отца стреляют не в первый раз. Он крепок как бык. С ним все будет в порядке. Вот смерть Санни – да, она сильно сказалась и на нем, и на твоей матери. Жестоко это было, Майки, – так порубить его из автоматов. Несправедливо. Нельзя было им так поступать. Мерзкое дело. Но у нас есть план. Отец расскажет тебе, как доберешься домой. Все счастливы, что ты возвращаешься.

Стефан Андолини кивнул Клеменце; судя по всему, они уже встречались раньше. Он пожал Майклу руку и сказал, что должен ехать – у него дела в Монтелепре.

– Что бы ты ни услышал, помни, – сказал Стефан, – что я всегда хранил верность Тури Гильяно, и он доверял мне до самого конца. Если его выдадут, то это точно не я. – Он постарался вложить в свои слова максимум искренности. – И тебя я тоже не предам.

Майкл верил ему.

– Может, зайдешь отдохнуть, съешь и выпьешь что-нибудь? – предложил он.

Стефан Андолини отказался. Он забрался в «Фиат» и выехал из ворот, которые сразу же захлопнулись.

Клеменца повел Майкла через лужайку к главному зданию виллы. Вооруженные люди охраняли стену и выход к морю. Узкий пирс тянулся в сторону далеких берегов Африки, на волнах покачивалась большая сверкающая моторная яхта под итальянским флагом.

У порога их встретили две старухи в черном без кровинки на лице; кожа у них была коричневой от солнца, головы покрывали черные платки. Клеменца попросил их принести блюдо с фруктами в спальню Майкла.

За окнами спальни бирюзу Средиземного моря прорезал посередине столб яркого утреннего солнца. Рыбачьи суденышки с синими и красными парусами подскакивали вдалеке на волнах, словно мячики. На террасе стоял небольшой столик, покрытый толстой скатертью, возле него в креслах сидели двое мужчин. Перед ними были кофейник и графин с красным вином.

– Ты выглядишь усталым, – заметил Клеменца. – Выспись как следует, и я все подробно тебе расскажу.

– Пожалуй, так и сделаю, – согласился Майкл. – Но сперва ответь: с моей матерью все в порядке?

– Все хорошо, – сказал Клеменца. – Ждет не дождется, когда ты вернешься домой. Мы не можем ее подвести – после Санни это будет уже слишком.

– А отец, он точно поправился? – снова спросил Майкл.

Клеменца рассмеялся; смех был неприятный.

– Точно. Пять Семейств это скоро поймут. Отец тоже ждет твоего возвращения. У него на тебя большие планы. И мы не можем его подвести. Поэтому не тревожься насчет Гильяно – если тот объявится, поедет с нами. А будет привередничать – останется здесь.

– Так распорядился отец? – спросил Майкл.

– Каждый день в Тунис прилетает курьер, а я приплываю на яхте с ним поговорить. Таковы были распоряжения вчера. Сначала ожидалось, что дон Кроче нам поможет – по крайней мере, твой отец так сказал мне перед отъездом из Штатов. Но ты в курсе, что произошло в Палермо вчера, когда ты уехал? Кто-то напал на Кроче. Они перебрались через стену в саду и перестреляли четверых его охранников. Однако Кроче сбежал. Не понимаю, что за чертовщина тут творится.

– Господи Иисусе! – воскликнул Майкл. Он помнил, какие предосторожности дон Кроче предпринял в отеле. – Думаю, это наш приятель Гильяно. Надеюсь, вы с моим отцом знаете, что делаете. Я так устал, что не могу здраво размышлять.

Клеменца поднялся и хлопнул его по плечу:

– Давай, Майки, поспи. Когда проснешься, я познакомлю тебя с братом. Он прекрасный человек, в точности как твой отец – такой же умный, такой же суровый, и он истинный босс в этой части страны, что бы там ни думал Кроче.

Майкл разделся и улегся в постель. Он не спал больше тридцати часов, и все равно разум его не мог успокоиться, а тело – отдохнуть. Жар утреннего солнца проникал сквозь закрытые деревянные ставни. В комнате витали ароматы цветов и лимонных деревьев. События последних дней прокручивались у Майкла в голове. Как могли Пишотта и Андолини свободно перемещаться по острову? Почему Гильяно решил, что дон Кроче его враг, да еще в такой неподходящий момент? Ошибка, нехарактерная для сицилийца. В конце концов, этот парень семь лет прожил в горах в статусе преступника. Наверняка ему хочется вернуться к нормальной жизни – пусть не здесь, так в Америке. В этом и заключается его план, иначе он не стал бы посылать свою невесту, тем более беременную, вперед себя. И тут Майкла посетило озарение: ответ на загадку заключается в том, что Гильяно хочет дать последнюю битву. Он не боится погибнуть здесь, на родной земле. Наверняка есть еще какие-то планы, какие-то заговоры относительно его отъезда, в которые Майкл не посвящен, поэтому ему лучше быть настороже. Он, Майкл Корлеоне, не собирается умирать тут. Он не станет частью чей-то чужой легенды.

* * *

Майкл проснулся в огромной спальне и распахнул ставни, выходившие на белый каменный балкон, за которым сияло утреннее солнце. Под балконом, словно темно-синий ковер, до самого горизонта простиралось Средиземное море. По воде бежали малиновые полосы, рыбацкие лодки таяли вдали, скрываясь из виду. Несколько минут Майкл наблюдал за ними, потрясенный красотой моря и величественных утесов Эриче дальше к северу.

Мебель в спальне была по-деревенски массивной. На туалетном столе стояли синий эмалированный таз и кувшин с водой. На стуле висело жесткое коричневое полотенце. Стены украшали картины со святыми и Девой Марией, держащей на руках Младенца Христа. Майкл умылся и вышел из комнаты. У подножия лестницы его уже дожидался Питер Клеменца.

– Ну вот, теперь ты выглядишь куда лучше, Майки, – воскликнул он. – Сытная трапеза вернет тебе силы, и мы сможем поговорить о делах.

Он проводил Майкла в кухню и усадил за длинным деревянным столом. Словно из воздуха, у плиты материализовалась старуха в черном и налила им две чашки кофе. Потом, таким же волшебным образом, у нее в руках возникло блюдо с яичницей и колбасой, которое она водрузила на стол. Из духовки появился круглый каравай хлеба с хрустящей коричневой коркой. Старуха скрылась в другой комнате, никак не реагируя на слова благодарности от Майкла. Тут в кухню вступил мужчина. Он был старше Клеменцы, но походил на него до такой степени, что Майкл сразу понял – это дон Доменик Клеменца, брат Питера. Дон Доменик был одет совсем по-другому: в черные бархатные бриджи, облегающие коричневые сапоги, белую шелковую блузу со сборчатыми рукавами и длинный черный сюртук. На голове у него красовалась жокейская шапочка. В правой руке он держал хлыст, который сразу бросил в угол. Майкл поднялся, чтобы приветствовать его, и дон Доменик Клеменца распахнул дружеские объятия.

Все вместе они сели за стол. Дон Доменик держался с врожденным достоинством и чувством превосходства, напомнившими Майклу его отца. Говорил он в той же старомодной возвышенной манере. Питер Клеменца сразу потерялся в лучах его величия; старший брат обращался с ним снисходительно, как с несмышленышем. Майкла это одновременно позабавило и удивило. В Америке Питер Клеменца был самым преданным и самым жестоким капореджиме[6] у его отца.

Дон Доменик сказал с напускной важностью, хитро блеснув глазом:

– Майкл, я безгранично счастлив и польщен, что твой отец, дон Корлеоне, поручил тебя моим заботам. Прошу, удовлетвори мое любопытство. Мой никчемный братец действительно добился в Америке такого успеха, как он говорит? Вскарабкался на самый верх – этот недотепа, которому я не поручил бы и свинью забить? Дон Кроче вправду сделал его своей правой рукой? Он утверждает, что командует доброй сотней человек. Как мне в это поверить?

Однако, говоря это, он ласково похлопал брата по плечу.

– Чистая правда, – заверил его Майкл. – Мой отец всегда говорил, что так и торговал бы оливковым маслом, если б не ваш брат.

Все они рассмеялись. Питер Клеменца сказал:

– А я полжизни просидел бы в тюрьме. Он научил меня думать, прежде чем хвататься за оружие.

Дон Доменик вздохнул:

– Я лишь бедный сельский фермер. Да, соседи порой приходят ко мне за советом, и тут, в Трапани, меня считают большой шишкой. Называют Неверным – все потому, что я не подчиняюсь дону Кроче. Возможно, это не очень разумно и Крестный отец нашел бы способ договориться с ним получше. У меня не получилось. Пускай я буду Неверным, но только для тех, кто лишился чести. Дон Кроче продает информацию правительству, а для меня это инфамита[7]. Не важно, по каким причинам. Старые обычаи лучше всего, Майкл, и ты убедишься в этом в следующие несколько дней.

– Наверняка, – вежливо ответил Майкл. – И позвольте поблагодарить вас за помощь, которую вы мне оказываете.

– У меня еще есть дела, – сказал дон Доменик. – Если тебе что-нибудь понадобится, пошли за мной.

Он подобрал свой хлыст и вышел за дверь.

Питер Клеменца сказал:

– Майкл, твой отец согласился помочь Тури Гильяно покинуть страну из уважения к его отцу. Но твоя безопасность превыше всего. У твоего отца до сих пор имеются здесь враги. У Гильяно есть неделя, чтобы явиться на встречу с тобой. Но если он не покажется, ты уедешь в Америку один. Так мне приказано. В Африке ждет специальный самолет, мы можем отправляться в любое время. Достаточно твоего слова.

– Пишотта сказал, что доставит мне Гильяно очень скоро, – ответил Майкл.

Клеменца присвистнул:

– Ты видел Пишотту? Надо же, его ведь разыскивают наравне с Гильяно… Как он умудрился выбраться с гор?

Майкл пожал плечами:

– У него был тот пропуск в красной рамке. За подписью министра юстиции. И это тоже меня беспокоит.

Питер Клеменца покачал головой.

Майкл продолжал:

– Человек, который привез меня сюда, Андолини; ты его знаешь, Пит?

– Ага, – ответил Клеменца. – Он работал на нас в Нью-Йорке, так, по мелочам. Вот отец Гильяно – тот другое дело, как каменщику ему не было равных. Глупо они сделали, что вернулись, оба. Но все сицилийцы такие. Ни за что им не забыть их крошечных домишек на Сицилии. Я в этот раз взял с собой двоих, чтобы помогали. Они тут не были двадцать лет. И вот идем мы по полю близ Эриче – красивый, кстати, городок, Майки, – вокруг овечки пасутся, а мы все выпили вина, и захотелось нам отлить. Справили, значит, мы нужду, и тут эти двое подпрыгивают в воздух на добрых полметра и орут во все горло: «Да здравствует Сицилия!» Что с ними поделаешь? Таковы уж сицилийцы, никто их не изменит.

Майкл повторил:

– Так что насчет Андолини?

Клеменца пожал плечами:

– Он – кузен твоего отца. Был правой рукой Гильяно последние пять лет. Но до того работал на дона Кроче. Кто знает… Он опасен.

– Андолини привезет сюда невесту Гильяно. Она беременна. Мы должны переправить ее в Штаты, а она пошлет Гильяно кодовое слово – подтвердит, что путь свободен, – и тогда тот явится к нам. Я обещал, что мы все устроим. Это возможно?

Клеменца снова присвистнул:

– Никогда не слышал, что у Гильяно есть невеста… Конечно, я все сделаю.

Они вышли наружу, в просторный сад. Майкл заметил охранников у ворот и на пляже – шестеро вооруженных мужчин ходили туда-сюда. К пирсу была пришвартована большая моторка. В саду столпилась группа людей, явно дожидавшихся аудиенции у Питера Клеменцы. Их было около двадцати – все типичные сицилийцы в пыльной одежде и шляпах с полями, этакие обтрепанные подобия дона Доменика.

В углу сада под лимонным деревом стоял овальный деревянный стол в окружении простых деревенских стульев. Клеменца и Майкл заняли два, и Питер окликнул посетителей. Один из них подошел и тоже сел. Клеменца стал задавать вопросы о его жизни. Женат ли он? Есть ли дети? Как давно работает на дона Доменика? Кто его родственники в Трапани? Не подумывал ли он о том, чтобы поехать в Америку и сколотить состояние? Ответом на последний вопрос было безоговорочное «да».

Старуха в черном принесла кувшин с вином, в котором плавали дольки лимона, и поднос с чистыми стаканами. Мужчины по очереди подходили поговорить, и Клеменца угощал каждого вином и сигаретой. Когда с последним было покончено и вся группа покинула сад, Клеменца спросил Майкла:

– Как они тебе?

Тот пожал плечами и ответил:

– Все на одно лицо. И все мечтают попасть в Америку.

– Нам нужна там свежая кровь. Мы потеряли много людей и можем потерять еще больше. Каждые пять лет я приезжаю домой и увожу с собой человек двенадцать. Обучаю их самолично. Сначала мелкие поручения: выбить долг, припугнуть, обеспечить охрану. Проверяю их на верность. Потом, когда решу, что момент настал, и предоставляется возможность, даю им шанс отличиться. Но тут я очень осторожен. Зайдя так далеко, они должны осознать, что смогут всю жизнь прожить безбедно – при условии полной преданности. Все тут знают, что я подыскиваю людей для Корлеоне, и каждый мужчина в провинции мечтает повидаться со мной. Но сначала их отбирает мой брат. Никто не пройдет ко мне без его одобрения.

Майкл обвел взглядом прекрасный сад с пестрыми цветами, душистыми лимонными деревцами, древними статуями богов, выкопанными на античных руинах, и другими, поновее – многочисленных святых, с розовыми стенами, окружающими виллу. Очаровательная обстановка для отбора двенадцати убийц, новых апостолов.

* * *

Ближе к вечеру маленький «Фиат» снова появился у ворот виллы, и охранники пропустили его внутрь. За рулем сидел Андолини, а рядом с ним – девушка с волосами цвета воронова крыла и овальным личиком Мадонны. Когда она вылезла, Майклу стало ясно, что она действительно беременна; платье на ней, хоть и скромное – обычный просторный наряд сицилийки, – было не черным, а в отвратительные бело-розовые цветочки. Однако красота лица перевешивала уродство наряда.

Майкл удивился, заметив коротенькую фигуру Гектора Адониса, поднявшуюся с заднего сиденья. Адонис же и представил девушку. Звали ее Джустина. Она держалась без девичьей застенчивости; несмотря на семнадцать лет, лицо у нее было как у взрослой женщины, успевшей повидать в жизни немало трагедий. Она пристально всмотрелась в лицо Майкла, прежде чем наклонить голову в знак приветствия. Ему показалось, что она выискивает в его выражении признаки предательства.

Одна из старух отвела ее в спальню, а Андолини вытащил из машины ее багаж. При девушке был лишь маленький чемоданчик; Майкл сам занес его в дом.

В тот вечер они ужинали вместе – все, за исключением Андолини, который уехал на «Фиате». Гектор Адонис остался. За столом они обсуждали, как доставить Джустину в Америку. Дон Доменик сказал, что моторка, которая отвезет ее в Тунис, готова – ведь они не знали, когда появится Гильяно, а действовать после его приезда следовало очень быстро.

– Потому что никто не знает, каких чертей он приведет за собой, – с усмешкой вставил дон Доменик.

Питер Клеменца сказал, что он сопроводит Джустину в Тунис и убедится, что она села на специальный самолет со специальными документами, позволяющими без проблем въехать на территорию США. Сам он вернется на виллу. Когда Джустина доберется до Америки, то отправит кодовое слово, и главная операция по спасению Гильяно будет начата.

За едой Джустина говорила мало. Дон Доменик спросил ее, готова ли она отправиться этой же ночью с учетом того, как долго ехала днем. Когда та отвечала, Майкл понял, что могло привлечь в ней Гильяно. У нее были те же сверкающие черные глаза, решительно выступающий подбородок и четко очерченный рот, как у самых дерзких сицилиек; и говорила она так же царственно.

– Путешествовать приятней, чем работать, и легче, чем прятаться, – сказала она. – Я ночевала в горах и на пастбищах среди овец, так что помешает мне поспать в самолете? Уверена, там будет потеплее.

Она сказала это с заносчивостью юности, но руки ее дрожали, поднимая бокал.

– Я волнуюсь только за Тури – удастся ли ему спастись. Почему он не смог поехать со мной?

Гектор Адонис мягко произнес:

– Джустина, рядом с ним ты была бы в опасности. Он этого не хотел. Перевезти его будет труднее, потребуются дополнительные предосторожности.

Тут вступил Питер Клеменца:

– Лодка увезет вас в Африку перед самым рассветом, Джустина. Возможно, тебе лучше будет сейчас поспать.

– Нет, я не устала и все равно не смогу уснуть… Можно мне еще вина?

Дон Доменик наполнил ее бокал.

– Пей, это полезно для ребенка и тебе поможет отдохнуть. Гильяно передал какие-нибудь сообщения для нас?

Джустина печально улыбнулась:

– Я не видела его несколько месяцев. Аспану Пишотта – единственный, кому он доверяет. Нет, он не боится, что я выдам его, просто я – та самая слабость, посредством которой на него можно воздействовать. Наверняка он вычитал это в романах: там герой непременно гибнет из-за любви к женщине. Любовь ко мне он считает своей самой страшной слабостью, и поэтому никогда не сообщает мне о своих планах.

Майклу интересно было узнать больше про Гильяно – человека, которым он сам мог стать, останься его отец на Сицилии, человека, которым мог стать Санни.

– Как вы с Тури познакомились? – спросил он Джустину.

Рассмеявшись, она сказала:

– Я влюбилась в него, когда мне было одиннадцать. Это было почти семь лет назад, в первый год, когда Тури ушел в горы, но и тогда его хорошо знали в нашей деревне. Мы с младшим братом помогали отцу в поле, и папа дал мне пачку денег, чтобы отнести матери домой. Мы с братом были еще глупые, хвастались деньгами, потому что никогда раньше не держали в руках такой суммы. Двое карабинери увидели нас, отобрали деньги и посмеялись, когда мы стали плакать. Мы не знали, что делать, боялись идти домой и боялись возвращаться к отцу. И тут из рощицы вышел парень. Он был выше ростом, чем большинство сицилийцев, и шире в плечах. Как американские солдаты, которых мы видели во время войны. На плече у него висел автомат, но глаза были ласковые, карие. Он показался мне очень красивым. Он спросил: «Дети, почему вы плачете в такой дивный день? А вы, юная леди, не портите слезами свою красоту, иначе никто не возьмет вас в жены». Однако он смеялся, и видно было, что по какой-то причине ему приятно на нас смотреть. Мы рассказали ему, что случилось, а он снова засмеялся и сказал, что надо держаться подальше от карабинери, и что мы получили очень полезный урок, и хорошо, что так рано. Потом дал моему брату толстенную пачку купюр для нашей мамы, а мне – записку для нашего отца. Я до сих пор помню ее слово в слово. Там говорилось: «Не ругайте своих чудесных ребятишек, которые послужат вам в старости счастьем и утешением. Я дал им денег гораздо больше, чем вы потеряли. И помните: с этого дня вы и ваши дети под защитой ГИЛЬЯНО». Я подумала, что это такое чудесное имя – его надо писать только большими буквами. Я видела это имя в своих снах много месяцев. Только эти буквы. ГИЛЬЯНО. Но полюбила я его за то, с каким удовольствием он делал добрые дела. Ему доставляло искреннее удовольствие помогать другим людям. В этом он не изменился. Я по-прежнему вижу в нем эту радость, словно он получает больше, одаривая, чем те, кто принимает его дары. Вот почему люди на Сицилии любят его.

Гектор Адонис тихо ответил:

– Любили. До Портеллы-делла-Джинестра.

Джустина опустила глаза и горячо произнесла:

– Нет, его любят до сих пор.

Майкл быстро вставил:

– А как вы встретились снова?

– Мой старший брат был его другом. А мой отец, возможно, членом его банды. Я не знаю. Только моя семья и главари банды Тури знают, что мы поженились. Он заставил их поклясться, что они не выдадут тайну – из опасения, что власти арестуют меня.

Эта новость поразила всех сидящих за столом. Джустина сунула руку в карман платья и достала маленький кошелек. Оттуда она вытащила документ на плотном листке кремового цвета с сургучной печатью и протянула его Майклу, но Гектор Адонис взял его сам и прочел. Потом улыбнулся ей:

– Завтра ты будешь в Америке. Позволь, я сообщу родителям Тури хорошие новости?

Джустина залилась краской.

– Они всегда считали, что я забеременела незамужней, – сказала она. – Меньше уважали меня за это. Да, вы можете им сказать.

– А ты видела или читала когда-нибудь «Завещание», которое прячет Тури? – спросил Майкл.

Джустина покачала головой:

– Нет. Тури никогда не обсуждал его со мной.

Лицо дона Доменика стало ледяным, но он явно был заинтригован. Наверняка слышал про «Завещание», подумал Майкл, но не одобрял его. Сколько человек о нем знают? Уж точно не все на Сицилии. Только члены правительства в Риме, дон Кроче, семья Гильяно и тесный круг его приближенных.

Гектор Адонис сказал:

– Дон Доменик, могу я воспользоваться вашим гостеприимством и остаться здесь до тех пор, пока из Америки не прибудет известие, что Джустина добралась благополучно? Тогда я передам новость Гильяно. Думаю, это не займет больше одного дня.

Дон Доменик громогласно воскликнул:

– Вы окажете мне честь, дражайший профессор! Оставайтесь, сколько пожелаете. Ну а сейчас всем нам пора ложиться. Нашей дорогой синьоре не помешает поспать перед долгой дорогой, а я уже слишком стар, чтобы засиживаться допоздна. Аванти.

И он взмахнул рукой, словно птица крылом, отправляя всех по спальням. Гектора Адониса подхватил под локоть, чтобы проводить лично, а старухам поручил позаботиться об остальных гостях.

Когда Майкл проснулся на следующее утро, Джустина уже уехала.

* * *

Гектору Адонису пришлось задержаться на двое суток, прежде чем с курьером пришло письмо от Джустины – она сообщала, что уже в Америке. Где-то в этом письме содержалось кодовое слово, которое удовлетворило Адониса, и утром перед отъездом он попросил Майкла о разговоре с глазу на глаз.

Тот провел эти два дня в напряжении от предвкушения, мечтая поскорее попасть в Америку самому. Рассказ Питера Клеменцы об убийстве Санни пробудил в нем кое-какие предчувствия насчет Тури Гильяно. В его голове две эти личности тесно переплелись. В каком-то смысле они были похожи – оба отличались жизненной силой и властностью. Однако Гильяно был ровесником Майкла, и его интриговала слава этого человека; мысли о предстоящей встрече тревожили его. Он гадал, для чего Тури понадобился его отцу в Америке. И не сомневался, что поручение привезти Гильяно отец дал ему неспроста.

Майкл прошелся вместе с Адонисом до пляжа. Вооруженные охранники приветствовали их обоих воссиа – «ваше превосходительство». Никто не выказал ни малейшего удивления при виде крошечной элегантно одетой фигурки Гектора Адониса. Моторка уже вернулась, и теперь, вблизи, Майкл увидел, что она размером с небольшую яхту. Мужчины на борту были вооружены лупарами и автоматами.

Июльское солнце палило вовсю; море было таким синим и гладким, что отражало солнечные лучи, как лист металла. Майкл с Гектором Адонисом присели на два стула на причале.

– Прежде чем уехать, я должен передать вам финальные инструкции, – тихо заговорил Адонис. – Это самое главное, что вы можете сделать для Гильяно.

– Все что угодно, – сказал Майкл.

– Немедленно отправьте «Завещание» Гильяно в Америку, отцу, – продолжал Адонис. – Он знает, как им распорядиться. Он проследит, чтобы дон Кроче и правительство в Риме узнали, что оно вне их досягаемости, в Америке, и тогда они не осмелятся причинить вред Гильяно. Дадут ему спокойно покинуть страну.

– Оно у вас с собой? – спросил Майкл.

Маленький человечек застенчиво улыбнулся ему, а потом рассмеялся:

– Оно уже у вас.

Майкл был изумлен.

– Вас дезинформировали, – ответил он. – Никто мне его не давал.

– Нет, давали, – сказал Гектор Адонис. Он дружески хлопнул Майкла по плечу, и тот обратил внимание, какие крошечные и нежные у него пальцы, как у ребенка. – Мария Ломбардо, мать Гильяно, передала его вам. Только я и она знаем, где оно. Даже Пишотта не знает.

Майкл так и сидел в недоумении.

– Оно в Черной Мадонне, – сказал Гектор Адонис. – Мадонна действительно хранилась в семье несколько поколений, и ей нет цены. Все об этом знают. Но Гильяно подарили копию. Она полая. «Завещание» написано на тончайшей бумаге, на каждом листе – подпись Гильяно. Я помогал ему составлять его в течение последних лет. Там есть очень важные обличительные документы. Тури всегда понимал, какой конец ему грозит, и хотел быть подготовлен. Для юноши он отличный стратег.

Майкл усмехнулся:

– А его мать – отличная актриса.

– Все сицилийцы такие, – сказал Гектор Адонис. – Мы никому не доверяем и всех вводим в заблуждение. На отца Гильяно можно положиться, но он немного несдержан. Пишотта был ближайшим другом Гильяно с самого их детства, Стефан Андолини спас Гильяно жизнь в бою с карабинери, но люди меняются со временем или под пыткой. Поэтому лучше, чтобы они не знали.

– Но он доверился вам, – заметил Майкл.

– Это мое благословение, – ответил Адонис просто. – Но вы оценили, насколько умен Тури? «Завещание» он доверил только мне, а Пишотте доверяет свою жизнь. Чтобы он погиб, выдать его должны мы оба.

Глава 17

Майкл Корлеоне и Гектор Адонис прошли обратно к вилле и присели под лимонным деревом вместе с Питером Клеменцей. Майклу не терпелось прочесть «Завещание», но Гектор Адонис сказал, что Андолини должен заехать за ним и отвезти назад в Монтелепре, так что Майкл решил дождаться Андолини и узнать, нет ли новостей.

Прошел час. Гектор Адонис поглядел на часы, лицо его было встревоженным.

– Наверное, машина сломалась, – сказал Майкл. – Его «Фиат» еле ездит.

Гектор Адонис покачал головой:

– У Стефана Андолини сердце убийцы, но человек он пунктуальный. И надежный. Боюсь, раз он опаздывает, что-то пошло не так. А мне надо оказаться в Монтелепре до заката, пока не наступил комендантский час.

– Мой брат даст вам машину и шофера, – сказал Питер Клеменца.

Адонис обдумал его предложение.

– Нет, – ответил он наконец, – я буду ждать. Мне надо увидеться с ним.

– Вы не возражаете, если мы прочтем «Завещание» без вас? – спросил Майкл. – Как открывается статуэтка?

– Конечно, прочтите его. Что касается статуэтки, тут нет никакого секрета. Она из цельного дерева. Голову приклеили после того, как Тури спрятал бумаги внутри. Просто отколите ее. Если возникнут трудности с чтением бумаг, я охотно вам помогу. Пошлите за мной кого-нибудь из слуг.

Майкл и Питер Клеменца поднялись к Майклу в спальню. Статуэтка так и лежала у Майкла в кармане пиджака; он совсем о ней забыл. Теперь он вытащил ее, и двое мужчин вгляделись в Черную Деву Марию. Черты лица у нее были африканские, но выражение в точности такое, как у Белых Мадонн, украшавших практически любое жилище бедняков на Сицилии. Майкл покрутил ее в руках. Статуэтка была тяжелой – никогда не скажешь, что она полая внутри.

Питер Клеменца подошел к дверям и крикнул приказ одной из служанок. Та тут же явилась с кухонным топориком. Заглянула в комнату на секунду, а потом передала топорик Клеменце. Тот захлопнул дверь, чтобы скрыться от ее любопытного глаза.

Майкл поставил Черную Мадонну на крепкий боковой стол. Сжал в одной руке диск, служивший ей основанием, а второй взял статуэтку за голову. Клеменца аккуратно поднес топорик к шее Мадонны, замахнулся своей ручищей и одним мощным ударом отрубил ей голову – та пролетела через всю комнату. Из шеи статуэтки торчал сверток бумаг, перевязанных серым шнурком из мягкой кожи.

Клеменца ударил точно по шву, где прошла склейка; топорик никогда не разрубил бы твердую древесину оливы. Он отложил топорик в сторону и вытащил бумаги из обезглавленной статуэтки. Развязал кожаный шнурок и разложил листы на столе. Они были толщиной с луковую шелуху, все исписанные мелким почерком черными чернилами. Внизу каждой страницы стояла подпись Гильяно – как небрежный монарший автограф. Были там и документы с государственными печатями, письма под грифом правительства и свидетельства, заверенные нотариусом. Бумаги загибались, стремясь вернуться к той форме, в которой хранились внутри статуэтки, поэтому Майкл воспользовался двумя ее частями и топориком, чтобы прижать края листков к столу. Потом торжественно наполнил два бокала вином из графина на ночном столике и протянул один Клеменце. Они выпили и взялись за чтение «Завещания».

У них ушло на это около двух часов.

Майкл поражался тому, что Тури Гильяно, при своей молодости и идеализме, прошел через столько предательств. Майкл повидал достаточно, чтобы понимать, какую изобретательность и изощренность Гильяно пришлось у себя развить ради отстаивания собственных идеалов. Он почувствовал родство с ним и стремление любой ценой обеспечить Тури бегство.

Дневники Гильяно, рассказывающие его историю за последние семь лет, и тем более документы, подкрепляющие ее, действительно могли низвергнуть христианское демократическое правительство в Риме. Как эти влиятельные люди проявили такое безрассудство, изумлялся Майкл: вот записка с подписью кардинала, вот письмо от министра юстиции к дону Кроче с требованием подавить демонстрацию в Джинестре – все в замаскированной форме, но смысл их очевиден для любого, кто знает о дальнейших событиях. Само по себе каждое послание достаточно невинно, но вместе это свидетельство неопровержимей и наглядней египетских пирамид.

Там же было письмо от князя Оллорто с цветистыми комплиментами в адрес Гильяно и с заверениями, что все высокопоставленные чиновники христианского демократического правительства в Риме подтвердили: они сделают все возможное, чтобы обеспечить Гильяно помилование, если тот выполнит их просьбу. В том же письме князь Оллорто утверждал, что пришел к полному взаимопониманию с министром юстиции.

Были там и копии тактических планов, подготовленных руководством карабинери для поимки Гильяно, – планов, которые выдали ему в обмен на оказанные услуги.

– Неудивительно, что им так хочется поймать Гильяно, – сказал Майкл. – Этими документами он уничтожит их всех.

– Я сегодня же отвезу бумаги в Тунис, – ответил Питер Клеменца. – К завтрашнему вечеру они будут в безопасности у твоего отца.

Он поднял безголовую Мадонну и сунул бумаги обратно внутрь. Положил статуэтку к себе в карман и сказал Майклу:

– Надо выдвигаться. Если я выеду сейчас, то вернусь завтра утром.

По пути к дверям виллы Клеменца вернул топорик старухе на кухне, и та подозрительно оглядела его, словно в поисках пятен крови. Они прошли до пляжа, где с удивлением увидели Гектора Адониса, который все еще ждал. Стефан Андолини не появлялся.

Маленький человечек ослабил галстук и снял пиджак; на его сияющей белоснежной сорочке проступили пятна пота, хоть он и сидел под лимонным деревом. Кроме того, он был немного пьян – большой графин вина на садовом столе оказался пустым.

С отчаянием в голосе Адонис произнес, обращаясь к Майклу и Питеру Клеменце:

– Дело близится к развязке, поэтому начались предательства. Андолини опаздывает на три часа. Мне надо ехать – сначала в Монтелепре, потом в Палермо. Надо уведомить Гильяно.

Питер Клеменца сказал с грубоватым юморком:

– Профессор, да он мог просто разбить машину или задержаться где-нибудь по другому делу, мало ли что! Он же знает, что вы здесь в безопасности и будете ждать. Оставайтесь еще на одну ночь, если сегодня он не приедет.

Однако Гектор Адонис продолжал бормотать: «Это плохо кончится, это плохо кончится» – и просить, чтобы его отвезли. Клеменца распорядился, чтобы двое мужчин взяли его «Альфа Ромео» и отвезли Гектора Адониса в Палермо. А еще приказал обязательно вернуть машину на виллу до заката солнца.

Они помогли Гектору Адонису сесть на заднее сиденье и велели не волноваться. Через двадцать четыре часа «Завещание» окажется в Америке – и Гильяно будет в безопасности. Когда машина выехала за ворота, Майкл проводил Клеменцу на пляж и поглядел, как тот садится в катер, запускает мотор и отчаливает в сторону Африки.

– Вернусь к утру! – крикнул Клеменца напоследок. И Майкл подумал о том, что будет, если именно в эту ночь Гильяно решит прийти.

Позднее он поужинал; его обслуживали две старухи. Потом прогулялся по пляжу – охранники остановили его на подходе к границам поместья. До темноты оставалось пару минут, Средиземное море приобрело свой самый глубокий и бархатистый синий оттенок, а за горизонтом ощущалась Африка, и от нее долетали ароматы диких цветов и хищных животных.

Здесь, у воды, не слышалось гула насекомых – им требовалась густая растительность или дымный раскаленный воздух помещения. Словно машина перестала тарахтеть; Майкл стоял на пляже, наслаждаясь покоем и красотой сицилийской ночи и сочувствуя всем, кто бесстрашно странствовал сейчас в темноте: Гильяно у себя в горах, Пишотте, прорывавшемуся сквозь вражеские кордоны под ненадежным прикрытием пропуска с красной каймой, профессору Адонису и Стефану Андолини, разыскивающим друг друга на пыльных дорогах Сицилии, Питеру Клеменце, мчащемуся по черно-синему морю в Тунис. Кстати, а куда подевался дон Доменик Клеменца – он ведь так и не появился к ужину? Все они, словно тени, блуждали в сицилийской ночи, чтобы возникнуть из нее и решить, жизнь или смерть ждет Тури Гильяно.

Книга IV

Дон Кроче

1947

Глава 18

Принадлежащий к Савойской династии король Умберто II был скромным добродушным человеком, и народ очень его любил; он одобрил референдум, на котором Италия должна была решить, сохранится ли в стране номинальная монархия. Он не собирался оставаться королем, если народ этого не захочет. И в этом походил на своих предшественников. Савойские короли не были амбициозны; их монархия в действительности являлась демократией под предводительством Парламента. Политики были уверены, что на референдуме народ проголосует за монарха.

Предполагалось, что Сицилия большинством голосов поддержит существующий статус-кво. На тот момент главенствующими силами на острове были Тури Гильяно, банда которого контролировала северо-западную часть Сицилии, и дон Кроче Мало с «Друзьями друзей», заправлявший на остальной территории. Гильяно не был связан ни с избирательными кампаниями, ни с какой-либо политической партией. Дон Кроче и мафия прилагали максимум усилий для переизбрания христианских демократов и сохранения монархии.

Однако, к всеобщему потрясению, избиратели проголосовали против монархии, и Италия стала республикой. Социалисты и коммунисты получили такое значительное количество голосов, что христианские демократы пошатнулись и едва не пали. Социалисты могли запросто победить на выборах правительства. Христианские демократы стянули все свои ресурсы, чтобы одержать победу.

Сицилия поразила всех: там проголосовали за депутатов в Парламент от социалистической и коммунистической партий. А ведь профсоюзы до сих пор считались там порождением дьявола, и большинство фабрикантов и землевладельцев отказывались сотрудничать с ними. Так что же произошло?

Дон Кроче был в ярости. Его люди сделали свою работу. Они грозили деревенским жителям, со всем усердием запугивали их, но угрозы, похоже, не достигли цели. Католические священники выступали с проповедями против коммунистов, монашки-благотворительницы одаривали корзинами со спагетти и оливковым маслом тех, кто обещал проголосовать за христианских демократов. Церковная верхушка на Сицилии возмущалась: они спустили на продукты миллионы лир, а коварный сицилийский крестьянин сожрал дармовой хлеб и плюнул в лицо христианско-демократической партии.

Министр юстиции Франко Трецца тоже злился на своих сограждан-сицилийцев: предательское племя, которое ловчит, даже когда это не сулит никакой выгоды, и задирает нос, не имея ни гроша за душой. Он пребывал в полнейшем отчаянии. Как они могли проголосовать за социалистов и коммунистов, которые восстают против семейных ценностей и собираются изгнать христианского бога из великолепных итальянских соборов? Был лишь один человек, способный ответить на этот вопрос и придумать решение для грядущих выборов, которые определят политическое будущее Италии. Он послал за доном Кроче Мало.

* * *

Крестьяне Сицилии, проголосовавшие за левое крыло и против своего любимого короля, сильно удивились бы, узнав, что прогневали столь высокопоставленных людей. Они были бы поражены тем, что такие мощные державы, как Соединенные Штаты, Франция и Великобритания, обеспокоены возможностью союза Италии с Россией. Большинство из них слыхом не слыхивало о России.

Сицилийские бедняки, у которых впервые за двадцать лет появилось право участвовать в демократических выборах, просто проголосовали за кандидатов и политические партии, обещавшие, что простые люди смогут купить собственный клочок земли за минимальную сумму.

Но они пришли бы в ужас, узнав, что голос за левое крыло означал одновременно голос против семейных ценностей, Девы Марии и Святой Католической Церкви, иконы которой в окружении красных свечек украшали на Сицилии каждую кухню и спальню; голос за превращение их католических храмов в музеи и изгнание их драгоценного Папы с территории Италии.

Нет. Сицилийцы голосовали за то, чтобы обеспечить себе и своей семье кусочек земли, а не за какую-то там партию. Наивысшей радостью они считали работать на своей земле и оставлять себе то, что вырастили в поте лица, чтобы прокормить детей. Вершиной их мечтаний были несколько акров пшеничного поля, террасный огородик на склоне горы, маленький виноградничек и два дерева – оливковое и лимонное.

* * *

Министр юстиции Франко Трецца был уроженцем Сицилии и ярым антифашистом; при Муссолини он сидел в тюрьме, а потом бежал в Англию. Высокий, аристократического вида мужчина с черными волосами и первой проседью в кокетливой бородке, он сочетал в себе бюрократическую дотошность с политической изворотливостью – идеальная комбинация.

В Риме Трецца занимал роскошный кабинет с массивной старинной мебелью. Стены кабинета украшали портреты президента Рузвельта и Уинстона Черчилля. Витражные окна выходили на маленький балкончик. Министр налил своему почетному гостю, дону Кроче Мало, бокал вина.

За вином они обсудили политическую ситуацию на Сицилии и приближающиеся местные выборы. Министр Трецца озвучил свои опасения. Если левые настроения на Сицилии отразятся на голосовании, христианско-демократическая партия может лишиться большинства в правительстве. А католическая церковь утратит законный статус официальной религии в Италии.

Дон Кроче не отвечал. Он яростно жевал, признаваясь в душе, что еда в Риме лучше, чем на его родной Сицилии. Царственная голова дона склонялась над тарелкой спагетти с трюфелями; мощные челюсти равномерно ходили туда-сюда. Время от времени он промокал усики салфеткой. Нос, похожий на клюв, тянулся к каждому блюду, поданному прислугой, словно его владелец вынюхивал в пище яд. Глаза рыскали по уставленному яствами столу. Он не произнес ни слова за все время, что министр излагал ему текущее состояние дел.

Под конец на столе появилась гигантская тарелка с фруктами и сыром. И вот, над ритуальной чашкой кофе и пузатым бокалом бренди, дон приготовился заговорить. Он повозился на непропорционально маленьком стуле, и министр немедленно предложил перейти в салон с мягкими креслами. Слугам было приказано перенести туда кофе и бренди, после чего их сразу выгнали вон. Министр самолично налил дону эспрессо, предложил сигару, от которой тот отказался, и замер, готовый выслушать мудрые слова дона, которые – он был уверен – попадут точно в цель.

Дон Кроче внимательно наблюдал за министром. Его не впечатляли ни аристократический профиль, ни резкие лепные черты, ни властные повадки. А еще он терпеть не мог бородку министра – что за манерность! В Риме тот еще мог произвести впечатление, но на Сицилии точно нет. Однако этот человек способен укрепить власть мафии на острове. Напрасно мафия в начале века смотрела на Рим свысока – в результате к власти пришли Муссолини и его фашисты. Дон Кроче не повторит их ошибки. Левое правительство может провести реформы и свергнуть подпольное правительство «Друзей друзей». А христианские демократы будут поддерживать нынешнее положение, при котором дон Кроче неуязвим. Именно поэтому он согласился явиться в Рим – как духовный целитель, вызванный к толпе страждущих, терзаемых всего лишь истерией. Он знал, что способен излечить их.

– Я могу обеспечить вам победу в выборах на Сицилии, – сказал дон министру Трецце. – Но нам понадобятся войска. И вы должны обещать мне, что не тронете Тури Гильяно.

– Такого обещания я дать не могу, – ответил министр Трецца.

– И все же вам придется, – сказал дон Кроче.

Министр огладил бородку.

– Что за человек этот Гильяно? – ворчливо спросил он. – Он слишком молод, чтобы быть опасным. Даже для сицилийца.

– О нет, он добрейший человек, – воскликнул дон Кроче, игнорируя сардоническую усмешку министра и избежав упомянуть, что никогда не встречался с Гильяно лично.

Министр Трецца покачал головой.

– Не думаю, что это возможно, – сказал он. – Человек, убивший столько карабинери, не может быть «добрейшим».

Это была правда. Дон Кроче считал, что в последний год Гильяно зверствовал особенно. После расправы над «отцом» Доданой Гильяно перестал сдерживать свой гнев, изливая его и на мафию, и на Рим – его заклятых врагов. Он начал рассылать в газеты письма, где провозглашал себя правителем Западной Сицилии – что бы Рим ни думал по этому поводу. Также в этих письмах он запрещал карабинери патрулировать по ночам города Монтелепре, Корлеоне и Монреале. Мол, его людям надо свободно перемещаться, навещать своих родственников и друзей и он не хочет, чтобы их арестовали в собственных постелях или застрелили на пороге собственного дома, как и его самого, когда он гостит у родителей в Монтелепре.

Газеты публиковали эти письма с язвительными комментариями. Сальваторе Гильяно запрещает кассетту? Бандит запрещает полиции исполнять свои законные функции и патрулировать сицилийские города? Какая наглость! Какое удивительное бесстыдство! Парнишка возомнил себя королем Италии? Появлялись комиксы, где карабинери прячутся в переулках Монтелепре, а гигантская фигура Гильяно царственно ступает на главную площадь.

Конечно, реакция старшины Монтелепре была однозначной. По ночам он отправлял на улицы патрули. Его гарнизон, увеличившийся до сотни человек, пребывал в состоянии боевой готовности и охранял подступы к городу с гор, откуда мог напасть Гильяно.

Но когда старшина однажды послал карабинери в горы, Гильяно и пятеро его главарей – Пишотта, Терранова, Пассатемпо, Сильвестро и Андолини, каждый во главе отряда из пятидесяти человек, – окружили их. Гильяно был беспощаден: шесть карабинери погибли, а остальные бежали под яростным винтовочным и автоматным огнем.

Рим пришел в ярость. Но теперь безжалостность Гильяно могла послужить в интересах дона Кроче – если ему удастся убедить эту бестолочь, министра юстиции.

– Поверьте мне, – сказал дон Кроче министру Трецце. – Гильяно поможет нам. Я сделаю так, чтобы он объявил войну социалистической и коммунистической партиям на Сицилии. Он будет нападать на их штабы, преследовать их руководство. Поставит свою армию мне на службу. А потом я и мои друзья доделаем то, что нельзя делать на публику.

Министра Трецца его предложение нисколько не шокировало, однако он сказал с надменностью в голосе:

– Гильяно – уже национальный скандал. Даже интернациональный. У меня на столе лежит план нашего главнокомандующего – тот предлагает привлечь войска и разделаться с ним. За его голову назначена награда в десять миллионов лир. Тысяча карабинери ждет отправки на Сицилию, как подкрепление тем, кто уже там есть. И вы хотите, чтобы я его защищал? Дражайший дон Кроче, я рассчитывал, что вы передадите его в мои руки, как поступили с другими бандитами. Гильяно – позор Италии. Все согласны, что его надо устранить.

Дон Кроче отпил эспрессо и обтер пальцами усы. Лицемерие Рима начинало его раздражать. Очень медленно он покачал головой:

– Тури Гильяно ценен для нас, пока он жив и геройствует в горах. Сицилийцы боготворят его, молятся за его душу и за его безопасность. На острове нет ни одного человека, способного выдать его. Гильяно куда хитрее других бандитов. У меня есть шпионы в его лагере, но он пользуется таким доверием, что я сам не знаю, верны они мне или нет. Вот о какой личности мы говорим. Люди поклоняются ему. А если вы пошлете тысячу карабинери и свою армию, но они потерпят поражение – такое ведь уже случалось раньше, – что тогда? Вот что я вам скажу: если Гильяно согласится помочь левым партиям на следующих выборах, вы потеряете Сицилию, и одновременно – вы же понимаете – ваша партия потеряет Италию.

Он сделал долгую паузу, не сводя с министра глаз.

– Вы должны договориться с Гильяно.

– Каким же образом? – поинтересовался министр Трецца с любезной снисходительной улыбкой, которую дон Кроче ненавидел всей душой. Это была улыбка римлянина, а ведь министр родился на Сицилии. Он продолжил: – Из моих источников мне известно, что Гильяно не особенно любит вас.

Дон Кроче пожал плечами:

– Он не продержался бы последние три года, не будь достаточно умен, чтобы кое с чем мириться. Между мной и ним есть посредник. Доктор Гектор Адонис – один из моих людей, он крестный Гильяно и его самый доверенный друг. Он поможет мне убедить Гильяно. Но у меня должны быть гарантии от вас, причем в вещественной форме.

– Мне что, подписать письмо с признанием в любви к бандиту, которого я пытаюсь поймать? – с сарказмом вопросил министр.

Сильной стороной дона было то, что он никогда не обращал внимания на оскорбительный тон, отсутствие уважительности, хоть и запоминал их навсегда. Он ответил просто, с непроницаемым лицом:

– Нет. Просто дайте мне копию плана вашего главнокомандующего по кампании против Гильяно. А еще – копию вашего приказа на отправку тысячи карабинери на остров. Я покажу их Гильяно и пообещаю, что приказы не будут отданы, если он поможет наставить сицилийских избирателей на правильный путь. Инкриминировать это вам будет нельзя – вы всегда сможете сказать, что копии у вас украли. Я также пообещаю Гильяно, что, если христианские демократы победят на следующих выборах, он получит помилование.

– Нет и нет, – сказал министр Трецца. – Помилование не в моей власти.

– Зато в вашей власти обещание, – сказал дон Кроче. – Не сможете его выполнить – ничего не поделаешь. Я сообщу Гильяно плохие вести.

Министр увидел кое-какой просвет. Он понял, к чему клонит дон Кроче: тот сам собрался избавиться от Гильяно, потому что вдвоем им на Сицилии не ужиться. Вся ответственность ляжет на дона, и министру не придется заниматься решением проблемы. Обещание он вполне может дать. Остается только вручить дону Кроче копии двух военных планов.

Министр обдумывал решение; дон Кроче же склонил свою массивную голову и тихо добавил:

– Но если помилование возможно, я буду настаивать на нем.

Министр заходил по кабинету от стены к стене, размышляя, какие трудности могут при этом возникнуть. Дон Кроче даже не шелохнулся вслед за его движениями. Наконец министр сказал:

– Обещайте ему помилование от моего имени, но помните, что добиться его будет крайне затруднительно. Это чревато грандиозным скандалом. Если газеты узнают, что мы с вами встречались, они разорвут меня в клочья; мне придется бежать на свою ферму на Сицилии, разгребать там навоз и стричь овец. Вам действительно так необходимо получить копии планов и мой приказ?

– Без них ничего не получится, – последовал ответ дона. Его голос звучал властно и убедительно, как у оперного певца. – Гильяно потребуются доказательства того, что мы с вами друзья, а также некоторый аванс за его услугу нам. Мы добьемся и того, и другого, если я покажу ему планы и пообещаю, что они не будут применены. Он сможет перемещаться с прежней легкостью, и ему не придется сражаться с армией и дополнительными силами полиции. Наличие у меня планов подтверждает мою связь с вами, а когда планы не вступят в силу, это докажет мое влияние в Риме.

Министр Трецца налил дону Кроче новую чашку эспрессо.

– Я согласен, – сказал он. – Я доверяю нашей дружбе. Секретность имеет принципиальное значение. Но я тревожусь за вашу безопасность. Когда Гильяно выполнит свою задачу, но не получит помилования, он станет винить вас.

Дон кивнул, но ничего не ответил. Он сделал глоток эспрессо. Министр выжидательно поглядел на него, потом сказал:

– Вам двоим никак не ужиться на таком маленьком острове.

Дон улыбнулся.

– Я найду для него место, – произнес он. – Впереди достаточно времени.

– Хорошо, – заметил министр Трецца. – И запомните вот что. Если я принесу моей партии голоса сицилийцев на следующих выборах и решу проблему с Гильяно, к чести правительства, меня ждет – вы и сами понимаете это – стремительный взлет. Но, как бы ни взлетел, я никогда не забуду вас, мой дорогой друг. У вас всегда будет моя поддержка.

Дон Кроче завозился в кресле, прикидывая, принесет ли пользу воцарение этого тупоголового сицилийца на посту премьер-министра Италии. Хотя, с другой стороны, его глупость послужит на пользу «Друзьям друзей»; а если он предаст их, от него легко будет избавиться. И дон Кроче сказал проникновенным тоном, которым всегда славился:

– Я благодарен вам за дружбу и сделаю все, что в моей власти, чтобы оказать вам услугу. Итак, мы договорились. Я покину Палермо завтра к вечеру и буду признателен, если с утра документы окажутся у меня в отеле. Что до Гильяно, то если вы не добьетесь для него помилования, когда он сделает свою работу, я сделаю так, чтобы он исчез. Уехал, например, в Америку или в какое-нибудь другое место, где не сможет причинить вам неприятности.

На этом они и расстались. Сицилиец Трецца, избравший путь законной власти, и дон Кроче, считавший римское правительство дьявольскими путами, поработившими его. Дон Кроче верил в свободу – свободу принадлежать самому себе, которой он добился, заслужив уважение своих сограждан. Очень жаль, думал дон, что по воле судьбы его противником является Тури Гильяно – который нравится ему, – а не министр, этот лицемерный прохвост.

* * *

Вернувшись в Палермо, дон Кроче призвал Гектора Адониса. Рассказал ему о встрече с Треццей и соглашении, которого они достигли. А потом продемонстрировал копии планов военной операции против Гильяно. Коротышка заметно расстроился – на что и рассчитывал дон.

– Министр пообещал мне, что не даст добро на осуществление этих планов, – объяснил он. – Но вашему крестнику придется пустить в ход все свои ресурсы, чтобы повлиять на следующие выборы. Он должен проявить упорство и стойкость и не так беспокоиться о бедняках. Пора ему подумать о собственной шкуре. Он должен понять, что союз с Римом и министром юстиции – отличная возможность. Трецца командует карабинери, полицией, судьями. Однажды он может стать премьер-министром Италии. Если это произойдет, Тури Гильяно сможет вернуться в лоно семьи и, возможно, даже сам сделать карьеру в политике. Народ Сицилии обожает его. Но сейчас он должен понять и простить. Я рассчитываю, что вы убедите его.

– Но с какой стати ему верить обещаниям Рима? – ответил Гектор Адонис. – Тури всегда сражался за бедняков. Он ничего не сделает против их интересов.

Дон Кроче резко бросил:

– Но он уж точно не коммунист! Устройте мне встречу с Гильяно. Я его уговорю. Мы – двое самых влиятельных людей на Сицилии. Почему нам не объединиться? Раньше он отказывался, но времена меняются. Теперь это может спасти нас обоих. Коммунисты раздавят и его, и меня с одинаковым удовольствием. Коммунистическому государству не нужны ни герои вроде Гильяно, ни злодеи вроде меня. Я приеду повидаться с ним, где бы он ни назначил встречу. И скажу, что лично гарантирую исполнение Римом обещаний. Если христианские демократы победят на следующих выборах, я добьюсь для него помилования. Клянусь своей жизнью и своей честью.

Гектор Адонис все понял. Дон Кроче готов навлечь на себя гнев Гильяно, если министр Трецца нарушит обещание.

– Могу я взять с собой планы, чтобы показать их Тури? – спросил он.

На секунду дон Кроче задумался. Он знал, что никогда не получит планы назад, а передав их Гильяно, вложит тому в руки опасное оружие на будущее. Дон улыбнулся Гектору Адонису и сказал:

– Дорогой профессор, конечно, вы можете их взять.

* * *

В ожидании приезда Гектора Адониса Гильяно обдумывал свои дальнейшие действия. Он давно понял, что выборы и победа левого крыла заставят дона Кроче обратиться к нему за помощью.

За почти четыре года Тури раздал сотни миллионов лир и огромное количество провизии беднякам в своей части Сицилии, но по-настоящему помочь им он мог, только захватив реальную власть.

Книги по экономике и политике, которые привез ему Адонис, пробудили в Тури беспокойство. История показывала, что левые партии – единственная надежда бедняков в любой стране, кроме разве что Америки. Однако он не мог встать на их сторону. Его отвращали их нападки на церковь, на семейные ценности, веками царствовавшие на Сицилии. К тому же он понимал, что социалистическое правительство приложит еще больше усилий, чем христианские демократы, чтобы изгнать его с гор.

Стояла ночь, и Гильяно глядел на костры, которые его люди разожгли на горном склоне. С утеса, выходящего на Монтелепре, он мог иногда расслышать обрывки музыки, доносившейся из громкоговорителей на центральной площади, музыки из Палермо. Город виделся ему узором огней, образовывавших почти идеальную окружность. На минуту Тури подумал о том, что после того, как приедет Адонис и они поговорят о делах, он проводит крестного вниз, навестит родителей и Ла Венеру. Гильяно не боялся спускаться в город. За три года он полностью взял под контроль все перемещения в провинции. Подразделение карабинери в городке находилось под постоянным наблюдением; к тому же он захватит с собой достаточно людей, чтобы перебить полицейских, если те сунутся к его матери в дом. У него имелась даже вооруженная поддержка на самой виа Белла.

Когда Адонис прибыл, Тури Гильяно прошел с ним в большую пещеру со столом и стульями, освещенную американскими армейскими фонарями на батареях. Гектор Адонис обнял его и передал вещмешок с книгами, которые Тури с благодарностью принял. Он также передал Тури атташе-кейс с бумагами:

– Думаю, это покажется тебе интересным. Прочти прямо сейчас.

Гильяно разложил бумаги на деревянном столе. Это были приказ министра Треццы на отправку тысячи карабинери на Сицилию для подавления банды Гильяно, а также военный план главнокомандующего. Тури с интересом их изучил. Он не боялся – достаточно будет просто уйти поглубже в горы, – но заблаговременное предупреждение было очень кстати.

– Кто вам их передал? – спросил он Адониса.

– Дон Кроче, – ответил тот. – А ему они достались от самого министра Треццы.

Тури эта новость, казалось, не очень удивила; он даже улыбнулся.

– Это должно было меня напугать? Горы большие. Всех людей, которых сюда пришлют, они поглотят без следа, а я буду полеживать под деревом, насвистывая песенку.

– Дон Кроче хочет встретиться с тобой. Он готов приехать в любое место по твоему выбору, – сказал Адонис. – Эти планы – знак его доброй воли. У него к тебе предложение.

– А вы, мой крестный, советуете мне встречаться с доном Кроче? – спросил Тури, внимательно глядя на Гектора.

– Да, – просто ответил тот.

Гильяно кивнул:

– Тогда мы встретимся в вашем доме, в Монтелепре. Вы уверены, что дон Кроче пойдет на такой риск?

– А почему нет? – веско произнес Адонис. – Я лично гарантирую ему безопасность. Ведь у меня будет твое слово, которому я доверяю больше всего в мире.

Гильяно взял руку Гектора в свои.

– А я – вашему, – сказал он. – Спасибо за эти планы и за книги, что вы привезли. Поможете мне с ними сегодня, пока не уехали?

– Ну конечно, – сказал Гектор Адонис.

И остаток ночи своим наставительным профессорским голосом он объяснял сложные места в книгах, которые привез. Гильяно сосредоточенно слушал и задавал вопросы; они были словно учитель и ученик – как много лет назад.

В ту же ночь Гектор Адонис посоветовал Гильяно начать писать «Завещание». Документ, где будет зафиксировано все, что происходит с бандой, все секретные договоренности с доном Кроче и министром Треццей. Это послужит Тури защитой.

Гильяно загорелся этой идеей. Даже если документ ничем ему не поможет, даже если он будет утрачен, – возможно, столетия спустя другой мятежник найдет его. Как они с Пишоттой нашли кости слона Ганнибала.

Глава 19

Историческая встреча произошла два дня спустя. Весь этот короткий промежуток времени Монтелепре полнился слухами о приезде великого дона Кроче Мало, который должен самолично явиться на разговор с их славным героем, Тури Гильяно. Неизвестно, как просочился этот секрет. Возможно, дело было в предосторожностях, предпринятых Гильяно. Его патрули охраняли дорогу в Палермо; около пятидесяти его бандитов, состоявших в кровном родстве с жителями Монтелепре, пришли к своим родным и собирались остаться на ночлег.

Пассатемпо со своими людьми был отправлен караулить казармы Беллампо, чтобы помешать карабинери, если те соберутся выезжать. Люди Террановы патрулировали дороги из Кастелламмаре и Трапани. Капрал Канио Сильвестро расположился на крыше с пятью лучшими стрелками и пулеметом, спрятанным за бамбуковой загородкой, на которой сушили помидоры для томатной пасты.

Дон Кроче прибыл в сумерках на большой «Альфа Ромео», которую припарковали перед домом Гектора Адониса. С ним приехал его брат, отец Беньямино, и двое вооруженных охранников, оставшихся сидеть в машине вместе с шофером. Гектор Адонис встречал их у дверей, одетый еще элегантнее обычного – в серый костюм, пошитый в Лондоне, с красно-черным галстуком поверх белоснежной сорочки. Он являл собой разительный контраст с доном, который нарядился с преувеличенной небрежностью. На его необъятном животе колыхались брюки, в которых он походил на переваливающегося гуся; рубашка без воротника была наполовину расстегнута, черный пиджак не сходился на груди, и из-под него выглядывали простые белые подтяжки, шириной с дюйм, прицепленные к поясу брюк. На ногах у дона были матерчатые тапочки.

Отец Беньямино приехал в рясе и своей обычной пропыленной черной шляпе, похожей на кастрюлю. Прежде чем войти, он благословил дом, осенив его крестным знамением и прошептав слова молитвы.

Гектор Адонис владел самым роскошным домом в Монтелепре и гордился этим. Мебель там была французская, а картины он лично покупал у хороших итальянских художников. Посудой пользовался немецкой, а прислуживала ему итальянка средних лет, обучавшаяся в Англии до войны. Она подала им кофе, и трое мужчин сели за стол в ожидании Гильяно.

Дон Кроче был абсолютно спокоен. Он знал, что Тури не обесчестит своего крестного, нарушив данное ему слово. Дон испытывал приятное предвкушение. Сейчас он увидит и сможет оценить величие этой поднимающейся звезды. Тем не менее его поразило то, как незаметно Гильяно пробрался в дом. Ни звука не донеслось с мощеной улочки, ни одна дверь не хлопнула, открываясь или закрываясь. И тут, внезапно, в арочном проеме гостиной возник Гильяно. Дон Кроче был потрясен его красотой.

Жизнь в горах сделала грудь Тури шире, а лицо – худее. Оно осталось по-прежнему овальным, однако щеки втянулись, а подбородок заострился. Глаза, словно у статуи, были золотисто-карие, с серебристым кольцом вокруг радужки. Одежда подчеркивала его фигуру – кожаные брюки сидели плотно, а белая рубашка казалась только что выстиранной и выглаженной. Поверх нее Тури надел охотничью куртку из бархата кирпичного цвета, достаточно свободную, чтобы спрятать под ней пистолет. Самое главное, он выглядел удивительно юным, практически мальчиком, несмотря на свои двадцать четыре года.

Как мог этот мальчишка презреть Рим, перехитрить «Друзей друзей», заслужить преданность свирепого Андолини, усмирить отчаянного Пассатемпо, покорить четверть Сицилии и внушить любовь жителям всего острова? Дон Кроче знал, что Гильяно бесконечно храбр, но Сицилия полна храбрых мужчин, которые рано ложатся в могилу, становясь жертвами предательств.

И тут, пока он замер в недоумении, Тури Гильяно сделал нечто, поразившее дона в самое сердце и убедившее его, что этого мальчика стоит иметь своим союзником. Он прошел через всю комнату прямо к дону Кроче и сказал:

– Бачо туа мано.

То было традиционное приветствие сицилийского крестьянина при встрече с высокопоставленной особой – священником, помещиком или аристократом. «Целую руку». При этом лицо Гильяно осветилось радостной улыбкой. Дон Кроче сразу понял, зачем он поступил так. Не ради того, чтобы выказать подобострастие или обычное уважение к его возрасту. Он сделал это, потому что дон доверился Гильяно, и тот выражал свою признательность за это доверие. Дон Кроче медленно поднялся; от непривычного усилия щеки его побагровели. Он обнял Гильяно. Это был достойный молодой человек, и дон хотел продемонстрировать теплые чувства к нему. Одновременно он заметил горделивую улыбку на лице Адониса – его крестник показал себя настоящим джентльменом.

Пишотта, стоя в арке, наблюдал за ними с ухмылкой на угрюмом лице. Его красота тоже бросалась в глаза, но она резко контрастировала с красотой Гильяно. Слабые легкие истончили его тело, заострили все черты. Кости лица словно проступали под оливковой кожей. Черные волосы он носил зачесанными назад; темная шевелюра Тури была подстрижена на манер шлема.

Гильяно ожидал, что застанет дона врасплох своим приветствием, и сам удивился, когда тот проявил такое понимание и тепло обнял его. Он присмотрелся к фигуре дона, похожей на глыбу, и испытал еще большую тревогу. Этот человек очень опасен. И дело не только в репутации, но и в ауре властности, окружающей его. Тяжеловесное тело, которое должно было казаться смешным, излучало энергию, и та заполняла всю комнату. Когда дон говорил, голос лился из его крупной головы подобно церковному хоралу. Он чаровал слушателя сочетанием проникновенности, убедительности и исключительной вежливости, странных для человека, столь неделикатного в своих действиях.

– Я следил за тобой все эти годы и долго ждал этого дня. Теперь, когда он настал, должен сказать: ты превзошел мои ожидания.

– Я польщен, – ответил Гильяно.

Следующие слова он тщательно взвесил, сознавая, что хочет услышать дон.

– Я всегда надеялся, что мы будем друзьями.

Дон Кроче, кивнув, перешел к изложению сути их соглашения с министром Треццей. Если Гильяно поможет «наставить» народ Сицилии на правильный путь в грядущих выборах, ему может быть даровано помилование. Гильяно сможет вернуться к семье и зажить как обычный человек, не считаясь больше бандитом. В подтверждение этого договора министр Трецца отдал планы военной кампании против Гильяно дону. Кроче Мало поднял в воздух руку, чтобы подчеркнуть следующий пункт:

– Если ты согласишься, министр наложит на планы свое вето. Никакой военной экспедиции и никакой дополнительной тысячи карабинери на Сицилии.

Дон Кроче видел, что Гильяно внимательно слушает – но, похоже, вовсе не удивлен. Он продолжил:

– Все на Сицилии знают, что ты заботишься о бедняках. Разумно предположить, что ты поддерживаешь левые партии. Но мне известно, что ты веришь в Бога – ведь ты, в конце концов, сицилиец. И кто не знает о твоей любви к матери? Ты действительно хочешь, чтобы Италией правили коммунисты? Что станется тогда с церковью? Что станется с семьей? Молодые итальянцы, побывавшие на войне, заразились иностранными идеями, политическими доктринами, которым на Сицилии нет места. Сицилийцы сами найдут путь к лучшей жизни. И действительно ли ты хочешь мощного государства, которое станет подавлять любые бунтарские настроения у своих граждан? Левое правительство сразу же откроет грандиозную кампанию против нас обоих, ведь мы – настоящие правители Сицилии. Если левые победят на следующих выборах, наступит день, когда русские в сицилийских деревнях будут решать, кому ходить в церковь. Наших детей погонят в такие школы, где учат, что государство превыше матери и отца. Стоит оно того? Нет. Настал момент каждому истинному сицилийцу встать на защиту своей семьи и своей чести.

Неожиданно наступила пауза. Пишотта так и стоял в арке, прислонившись к стене. Он язвительно заметил:

– Так, может, русские обеспечат нам помилование?

Дона словно окатили ледяной водой. Но он не собирался показывать гнев, который вызвал у него дерзкий маленький щеголь с усиками. Пристально вгляделся в него. Почему Пишотта решил отвлечь на себя внимание в такой момент? Почему захотел, чтобы дон его заметил? Кроче прикинул, не может ли этот человек быть ему полезен. Своим безошибочным чутьем он уловил испорченность в этом самом доверенном приспешнике Гильяно. Может, то была болезнь легких или циничность рассудка… Пишотта был человеком, который никому полностью не доверяет, а значит, и ему по определению нельзя было полностью доверять. Дон Кроче успел подумать обо всем этом, прежде чем снова заговорил:

– Бывало ли такое, чтобы иностранцы когда-нибудь помогли Сицилии? Бывало ли, чтобы они отнеслись к сицилийцам справедливо? Юноши вроде вас, – сказал он, прямо обращаясь к Пишотте, – наша единственная надежда. Ловкие, храбрые, с собственным понятием о чести. В течение многих лет такие люди присоединялись к «Друзьям друзей», чтобы бороться против притеснений, добиваться справедливости, за которую ныне сражается Тури Гильяно. Мы должны сомкнуть ряды и защитить Сицилию.

На Гильяно голос дона не оказал желаемого эффекта. С намеренной резкостью он сказал:

– Но мы всегда боролись против Рима и людей, присланных править нами. Они всегда были нашими врагами. А теперь вы просите помочь им, довериться им?

Дон Кроче ответил сурово:

– Бывают времена, когда с врагом приходится объединиться. Христианские демократы менее опасны для нас, если победят в Италии. Поэтому в наших интересах, чтобы они сохранили власть. Что может быть проще?

Он сделал паузу.

– Левые никогда не дадут тебе помилования. Можешь быть уверен. Они слишком лицемерны, слишком непримиримы, им не понять сицилийских нравов. Да, бедняки получат землю, но оставят ли им то, что вырастет на ней? Ты представляешь себе наших людей, работающих в кооперативе? Господи боже, да они убивают друг друга в спорах из-за того, в какое платье, белое или красное, нарядить статую Девы Марии для церковной процессии!

Все это было сказано с едким красноречием оратора, желающего, чтобы слушатели понимали, что он преувеличивает, но в то же время сознавали – в его словах есть немалая доля правды.

Гильяно едва заметно улыбнулся. Он знал, что однажды может наступить момент, когда ему придется убить этого человека, но само присутствие дона Кроче, мощь его личности заставляли Гильяно ежиться при этой мысли. Как будто, допуская такое, он восставал против собственного отца, против глубинных семейных связей. Ему предстояло принять решение – самое серьезное с тех пор, как он оказался вне закона.

Тури мягко сказал:

– По поводу коммунистов я с вами согласен. Они не для сицилийцев. – Сделал паузу, чувствуя, что настал момент подчинить дона Кроче своей воле. – Но если я сделаю за Рим грязную работу, мои люди будут вправе ожидать награды. Что Рим может нам предложить?

Кроче допил свою чашку кофе. Гектор Адонис подхватился, чтобы заново ее наполнить, но дон сделал ему знак не спешить. А потом сказал Гильяно:

– Мы и так обращались с тобой снисходительно. Андолини поставляет тебе информацию о перемещениях карабинери, чтобы ты присматривал за ними. Они не принимали никаких экстраординарных мер, чтобы выкурить тебя с гор. Но я понимаю, что этого недостаточно. Позволь мне оказать тебе услугу, которая порадует мое сердце и дарует счастье твоим матери и отцу. За этим столом, в присутствии твоего крестного и твоего истинного друга, Аспану Пишотты, я отвечаю тебе так: я переверну небо и землю, чтобы добиться помилования для тебя и, конечно, для твоих людей.

Гильяно уже принял решение, но хотел получить максимум гарантий. Он сказал:

– Я согласен практически со всем, что вы говорите. Я люблю Сицилию и ее народ и, хотя живу бандитом, верю в справедливость. Я на все готов, чтобы вернуться к родителям домой. Но как вы заставите Рим сдержать данные обещания? Вот в чем суть. Услуга, о которой вы просите, опасная. Я должен быть уверен, что получу награду.

Дон задумался. Потом ответил, медленно и взвешенно:

– Ты имеешь право быть осторожным. Но у тебя есть планы, которые я передал профессору Адонису. Сохрани их как подтверждение договоренности с министром Треццей. Я постараюсь раздобыть другие документы, которые ты сможешь использовать таким же образом и которые Рим не захочет видеть обнародованными в газетах. И, наконец, я лично гарантирую тебе помилование в случае, если ты справишься с задачей и христианские демократы победят на выборах. Министр Трецца питает ко мне величайшее уважение и никогда не нарушит своих обещаний.

Лицо Гектора Адониса вспыхнуло от радостного возбуждения. Профессор уже представлял себе счастье Марии Ломбардо при возвращении сына домой. Он понимал, что Гильяно действует из необходимости, но думал, что альянс дона Кроче с Гильяно против коммунистов может стать первым звеном в цепи, которая свяжет двоих мужчин настоящей дружбой.

То, что великий дон Кроче гарантирует помилование от правительства, впечатлило даже Пишотту. Однако Гильяно видел подвох в предложении дона. Откуда ему знать, что не сам дон все это придумал? Что планы не украдены? Что министр уже не наложил на них вето? Ему требовалось лично повидаться с Треццей.

– Это меня успокаивает, – сказал Гильяно. – Ваша гарантия доказывает доброту вашего сердца. Не зря на Сицилии вас зовут Добрая Душа. Однако Рим славится предательствами, а политики – все мы знаем, что они за люди. Я хотел бы, чтобы кто-то, кому я доверяю, выслушал обещание Треццы из его собственных уст и получил от него подтверждающий документ.

Дон остолбенел. На всем протяжении встречи он испытывал к Тури Гильяно подлинную теплоту. Думал, как бы ему хотелось, чтобы этот юноша был его сыном. О, если б они могли править Сицилией вместе! И как уместно он сказал: «Целую руку». Редкий случай, когда дон был искренне очарован. Однако теперь он понял, что Гильяно не доверяет его гарантиям, и теплота в нем угасла. Он заметил, что эти странные полуприкрытые глаза всматриваются в него настороженно, ожидая еще доказательств, еще подтверждений. Слова дона Кроче Мало ему недостаточно.

Наступило долгое молчание. Дон решал, что ему сказать, остальные ждали. Гектор Адонис пытался скрыть свое разочарование настойчивостью Гильяно и страх перед реакцией дона. Белое рыхлое лицо отца Беньямино приобрело сходство с мордой оскорбленного бульдога. Наконец дон заговорил, успокоив их всех. Он догадался, что у Гильяно на уме и чего тот ждет.

– В моих интересах, чтобы ты согласился, – сказал он Гильяно, – и поэтому я, наверное, немного переусердствовал с уговорами. Давай сделаем так. Ты должен понимать, что министр Трецца никогда не даст тебе никаких документов – это слишком опасно. Но он поговорит с тобой и подтвердит данные мне обещания. Я же предоставлю письма от князя Оллорто и других влиятельных представителей знати, поддерживающих наше дело. Кроме того, у меня есть друг, который убедит тебя еще лучше, – католическая церковь будет просить о твоем помиловании. Я обещаю это от имени кардинала Палермо. После вашей встречи с министром Треццей я договорюсь об аудиенции у кардинала. Он тоже даст свое слово тебе лично. Таким образом, у тебя будет слово министра юстиции Италии, священное слово кардинала католической церкви, который может однажды стать нашим Папой, и мое собственное.

Невозможно описать, с какой интонацией были произнесены два последних слова. Голос дона упал, словно он не сразу решился поставить себя в ряд с остальными, а мощь, которую он вдохнул в слова «мое собственное», не оставляла сомнений в их значительности.

Гильяно засмеялся:

– Я не могу ехать в Рим.

– Пусть едет тот, кому ты полностью доверяешь, – сказал дон Кроче. – Я лично отведу его к министру Трецце. А потом к кардиналу. Думаю, ты согласишься положиться на обещание князя Священной Церкви?

Гильяно задумчиво посмотрел на дона Кроче. Его мозг подавал сигналы тревоги. С какой стати дону ему помогать? Дону заведомо известно, что он, Тури Гильяно, не поедет в Рим, не пойдет на такой риск, даже если тысяча кардиналов и министров гарантируют ему безопасность. Так кого же Кроче Мало рассчитывает увидеть в роли эмиссара?

– Нет никого, кому я доверял бы так же, как своему заместителю, – ответил он дону. – Берите Аспану Пишотту с собой в Рим и в Палермо. Он любит большие города. К тому же, если кардинал выслушает его исповедь, ему, может, простятся его грехи.

Дон Кроче откинулся на спинку кресла и сделал Гектору Адонису знак подлить кофе в чашку. Это был его старый трюк, помогающий скрыть удовлетворение и чувство триумфа. Словно предмет обсуждения настолько неинтересен, что лучше уделить внимание чему-нибудь самому обыденному. Однако Гильяно, проявивший себя прирожденным партизаном с тех пор, как он ушел в горы, обладал интуитивной способностью читать мысли других людей и тайные движения их душ. Он сразу ощутил это довольство. Дон Кроче добился важнейшей цели. Больше всего на свете тому хотелось остаться с Аспану Пишоттой один на один.

* * *

Два дня спустя Пишотта отправился с доном Кроче в Палермо и Рим. Дон Кроче обращался с ним, как с особой королевской крови. И правда, лицом Пишотта походил на одного из Борджиа – Чезаре. Острые скулы, тонкие усики, азиатская смуглота кожи, жестокие безжалостные глаза, излучающие шарм вместе с подозрительностью по отношению ко всему миру.

В Палермо они остановились в отеле «Умберто», принадлежащем дону Кроче, где Пишотте оказывали всяческий почет. Его повели купить новую одежду для встречи с министром юстиции в Риме. Он ужинал с доном Кроче в лучших ресторанах. А затем Пишотту и дона Кроче принял кардинал Палермо.

Удивительно, но Пишотта, юноша из крошечного городка на Сицилии, воспитанный в католической вере, нисколько не впечатлился ни этой аудиенцией, ни величественными залами кардинальского дворца, ни торжественностью, которой окружила себя церковная власть. Пока дон Кроче, склонившись, целовал кардинальский перстень, Пишотта глядел на кардинала с гордой самоуверенностью.

Кардинал оказался высоким. Он был в красном берете и алой мантии. Лицо с грубыми чертами изуродовали следы оспы. Такой человек ни за что не набрал бы голосов за папский престол, хотя дон Кроче и поговаривал об этом, – зато был опытным интриганом. Истинный сицилиец.

Последовали традиционные формулы вежливости. Кардинал поинтересовался духовным благополучием Пишотты. Напомнил, что, каковы бы ни были грехи человека, совершенные на земле, нельзя забывать, что на Небе его ждет прощение, если он проявил себя подлинным христианином.

Уверив таким образом Пишотту в его духовной амнистии, кардинал перешел к делу. Сказал, что Святая Церковь на Сицилии в смертельной опасности. Что будет, если коммунисты победят на выборах? Они снесут старинные соборы, сровняют их с землей, превратят в машиностроительные заводы. Статуи Девы Марии, кресты с Иисусом, иконы всех святых полетят в Средиземное море. Они будут убивать священников и насиловать монашек.

При последних словах Пишотта не смог сдержать улыбки. Да какой сицилиец, пусть даже оголтелый коммунист, когда-нибудь помыслил об изнасиловании монашки? Кардинал заметил его улыбку. Если Гильяно поможет подавить коммунистическую пропаганду до следующих выборов, кардинал лично, на Пасхальной мессе, произнесет проповедь во славу Гильяно и потребует для него помилования у правительства в Риме. То же самое дон Кроче скажет министру, когда они встретятся в Риме.

На этом кардинал закончил аудиенцию и благословил Аспану Пишотту. Перед уходом тот попросил у кардинала записку, чтобы у Гильяно имелось подтверждение их беседы. Кардинал подчинился. Дона поразила такая глупость со стороны князя церкви, но он ничего не сказал.

* * *

Встреча в Риме прошла больше в стиле Пишотты. В отличие от кардинала министр не корчил из себя духовного наставника. В конце концов, он – министр юстиции, а этот Пишотта – всего лишь бандит. Он объяснил Аспану, что, если христианско-демократическая партия проиграет на выборах, коммунисты предпримут экстраординарные меры, чтобы перебить всех бандитов на Сицилии до последнего. Да, карабинери все еще совершают вылазки против Гильяно, но тут ничего не попишешь. Надо сохранять видимость борьбы, иначе радикальные газеты поднимут страшный крик.

Пишотта перебил его:

– То есть ваше высокопревосходительство говорит, что ваша партия никогда не даст Гильяно амнистию?

– Это будет трудно, – отвечал министр Трецца, – но не невозможно. Если Гильяно поможет с выборами. Если потом он притихнет на некоторое время и не будет никого грабить и похищать. Если его имя перестанет быть притчей во языцех. Возможно, ему придется временно эмигрировать в Америку и вернуться, когда его простят. Одно я могу гарантировать – в случае победы на выборах мы не будем прилагать усилий к его поимке. А если он решит эмигрировать в Америку, не будем препятствовать этому или требовать у американских властей его депортации. – Он сделал паузу. – Лично я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить президента Италии помиловать его.

Пишотта, опять с улыбкой, сказал:

– Но если мы станем образцовыми гражданами, то что мы будем есть? Все мы – Гильяно, его люди, их семьи? Может, правительство изыщет способ нам заплатить? В конце концов, мы сделаем за него грязную работу.

Дон Кроче, слушавший до этого с полуприкрытыми глазами, словно дремлющая рептилия, немедленно вмешался, чтобы предотвратить резкий ответ министра юстиции, готового взорваться от гнева – этот бандит осмеливается требовать у правительства денег!

– Парень шутит, ваше высокопревосходительство, – сказал дон. – Он еще молод и впервые выехал за пределы Сицилии. Он не понимает строгих правил внешнего мира. Вопрос оплаты ни в коей мере вас не касается. О ней я договорюсь с Гильяно сам.

Он устремил на Пишотту многозначительный взгляд, приказывая молчать.

Однако министр внезапно улыбнулся и обратился к Аспану:

– Рад видеть, что молодежь на Сицилии не изменилась. Я сам когда-то был таким. Мы не боимся требовать того, что нам причитается. Пожалуй, я могу дать вам нечто более существенное, чем обещания.

Он потянулся к ящику стола и вытащил оттуда закатанный в пленку кусок картона с красной каймой. Передавая его Пишотте, сказал:

– Это специальный пропуск с моей личной подписью. С ним вы можете свободно перемещаться по всей Италии, включая Сицилию, и полиция вас не потревожит. Он дороже любого золота.

Пишотта кивнул в знак благодарности и сунул картонку во внутренний карман пиджака, ближе к груди. Во время их поездки до Рима он видел, как дон Кроче использовал такой же пропуск, и сознавал его ценность. Однако тут же его пронзила мысль: что, если он с ним попадется? Скандал прогремит на всю страну. Заместитель Гильяно разгуливает с пропуском, подписанным министром юстиции! Как такое возможно? Его разум метался в попытке разгадать загадку, но ответа не находил.

Столь ценный подарок свидетельствовал о благосклонности и доброй воле министра. Роскошный прием, оказанный Пишотте доном Кроче, превзошел любые ожидания. Однако все это его не убедило. Перед уходом Пишотта попросил, чтобы Трецца написал записку Гильяно, подтверждающую, что встреча состоялась. Трецца ответил отказом.

* * *

Когда Пишотта вернулся в горы, Гильяно подробно расспросил его, заставив дословно повторить все, что тот запомнил. Когда Аспану показал пропуск в красной рамке и озвучил свои сомнения насчет причин, по которым тот был выдан, и об опасности для министра, Гильяно лишь похлопал его по плечу.

– Ты настоящий брат, – сказал он. – Ты еще подозрительней меня, просто преданность мне помешала тебе заметить очевидное. Это дон Кроче велел ему выдать пропуск. Они надеются, что ты станешь потихоньку ездить в Рим в качестве их информатора.

– Вот же мерзкие твари! – воскликнул Пишотта в ярости. – Да я с этим пропуском вернусь и перережу ему глотку!

– Нет, – сказал Гильяно. – Сохрани пропуск. Он нам пригодится. И еще одно. Может, это и похоже на подпись Треццы, но она не настоящая. Пропуск – подделка. Если им будет надо, они заявят, что пропуск незаконный. И точно так же могут заявить, что пропуск настоящий и подпись Треццы тоже. Чтобы объявить его подделкой, достаточно уничтожить соответствующую запись.

Пишотта признал, что это возможно. С каждым днем в нем росло восхищение Гильяно – тот мог быть таким открытым и честным в проявлении чувств и одновременно раскрывать самые изощренные замыслы своих противников. Пишотта понимал, что романтическая беззаботность Тури основывается на блестящей прозорливости параноика.

– Ну и как нам тогда убедиться, что они сдержат обещание? – спросил Пишотта. – Зачем нам им помогать? Политика – не наше дело.

Гильяно взвесил его слова. Аспану всегда отличался цинизмом – и алчностью. Несколько раз они спорили насчет распределения добычи: Пишотта настаивал на том, чтобы члены банды получали больше.

– У нас нет выбора, – сказал Гильяно. – Коммунисты никогда не дадут мне амнистии, если в правительстве у них будет большинство. На текущий момент христианские демократы, министр Трецца, кардинал Палермо и, конечно, дон Кроче являются нашими союзниками и товарищами по оружию. Нейтрализовать коммунистов – наша первоочередная задача. Я встречусь с доном Кроче и обо всем договорюсь.

На секунду он замолчал и хлопнул Пишотту по плечу:

– Ты правильно сделал, что потребовал записку от кардинала. И пропуск нам пригодится.

Однако Аспану по-прежнему колебался.

– Мы сделаем за них грязную работу, – сказал он. – А потом будем ходить кругами, как нищие, вымаливая у них помилование. Я не верю ни одному из них – они обращаются с нами, как с глупыми девчонками, обещая весь мир за согласие лечь с ними в постель. Я считаю, мы должны стоять за свои интересы и оставлять себе деньги, которые получаем, а не раздавать их беднякам. Мы разбогатеем и заживем, как короли, где-нибудь в Америке или Бразилии. Вот наш единственный выход – и тогда нам не придется полагаться на этих pezzonovanti.

Гильяно решил говорить напрямую.

– Аспану, – сказал он, – мы вынуждены сделать ставку на христианских демократов и дона Кроче. Если победим и получим помилование, народ Сицилии изберет нас своими вождями. Остров будет в наших руках.

Гильяно сделал паузу и улыбнулся Пишотте:

– Если они нас обманут, ни ты, ни я от удивления в обморок не упадем. Что мы теряем? Мы должны выступить против коммунистов в любом случае – они нам больше враги, чем фашисты. Поэтому их судьба предопределена. А теперь слушай меня внимательно. Мы с тобой думаем одинаково. Решающая битва произойдет после поражения коммунистов, когда мы восстанем против «Друзей друзей» и дона Кроче.

Аспану пожал плечами.

– Мы совершаем ошибку, – сказал он.

Гильяно, хотя и улыбался, был задумчив. Он знал, что Пишотте нравится жизнь бандита, таков уж его характер. Хотя он сообразителен и хитер, ему недостает воображения. Он не может заглянуть в будущее и увидеть неизбежный конец, ожидающий их, если они останутся преступниками.

* * *

Позднее той ночью Аспану Пишотта присел на край утеса и попытался закурить. Острая боль в груди заставила его потушить сигарету; окурок он сунул в карман. Аспану знал, что туберкулез прогрессирует, но также знал, что, если отдохнет в горах несколько недель, почувствует себя лучше. По-настоящему его тревожило то, что он не сообщил Гильяно.

На всем протяжении поездки к министру Трецце и кардиналу дон Кроче не отходил от него. Они ужинали вместе каждый вечер, и дон рассуждал о будущем Сицилии – о грядущих суровых временах. Пишотте потребовалось некоторое время, чтобы понять, что дон обхаживает его, пытается внушить ему симпатию к «Друзьям друзей» и постепенно убедить, что процветание ждет его с доном – не с Гильяно. Пишотта никак не показал, что до него дошел тайный смысл этих слов. Он лишь сильнее засомневался в благих намерениях дона. Пишотта никогда никого не боялся, за исключением разве что Тури Гильяно. Но дон Кроче, который жизнь положил на то, чтобы добиться «уважения», неразрывно связанного со статусом главаря мафии, вызывал у него подлинный ужас. Теперь он осознал, чего боится: однажды дон перехитрит их и выдаст – и они будут лежать в пыли, лицом вниз.

Глава 20

Апрельские выборы 1948 года в сицилийский Парламент стали катастрофой для христианско-демократической партии в Риме. «Народный блок», объединение коммунистической и социалистической партий, набрал 600 000 голосов, а христианские демократы – лишь 330 000. Еще 500 000 голосов разделились между монархистами и двумя другими миноритарными партиями. В Риме воцарилась паника. Перед общегосударственными выборами на Сицилии, в самом отсталом регионе страны, следовало принять решительные меры, чтобы Италия не стала социалистической.

В предыдущие месяцы Гильяно соблюдал договоренности, заключенные с Римом. Его люди срывали плакаты, расклеенные партиями противников, нападали на штабы левой группировки, срывали их заседания в Корлеоне, Монтелепре, Кастелламмаре, Партинико, Пьяни-деи-Гречи, Сан-Джузеппе-Ято и большом городе Монреале. Во всех этих городах банда Гильяно разбрасывала прокламации, отпечатанные большими черными буквами, с призывом «СМЕРТЬ КОММУНИСТАМ», и сжигала дома, где собирались социалистические рабочие ячейки. Однако его кампания началась слишком поздно, чтобы сказаться на региональных выборах, а к террору и покушениям Гильяно прибегать не хотел. Сообщения летали туда-сюда между доном Кроче, министром Треццей, кардиналом Палермо и Тури Гильяно. Они обменивались упреками. Гильяно принуждали усилить воздействие, чтобы исправить ситуацию до общегосударственных выборов. Всю переписку он сохранял для своего «Завещания».

Требовался настоящий переворот, и его замысел уже созрел в многоопытном мозгу дона Кроче. Через Стефана Андолини он отправил Гильяно сообщение.

Двумя самыми левыми и самыми мятежными городами на Сицилии были Пьяни-деи-Гречи и Сан-Джузеппе-Ято. Много лет, даже при Муссолини, там праздновали Первое мая как день революции. Поскольку Первое мая являлось также Днем святой Розалии, это празднование маскировалось под церковный фестиваль, а их фашистские власти не запрещали. Однако теперь майские парады сопровождались красными флагами и зажигательными речами. Первое мая, наступавшее через неделю, должно было стать величайшим в истории. По обычаю, два города объединялись для праздника, и приглашенные со всей Сицилии вместе с семьями съезжались, чтобы отметить недавнюю победу. Член Парламента от коммунистической партии, Ло Каузи, знаменитый пламенный оратор, готовился произнести главную речь. То было официальное празднование победы левых на выборах в Парламент.

План дона Кроче заключался в том, чтобы банда Гильяно напала на собравшихся и сорвала торжество. Пусть вооружатся пулеметами и стреляют поверх голов, чтобы люди разбежались. Это будет первый шаг в кампании по устрашению, отеческое предупреждение, легкая назидательная мера. Сенатору-коммунисту Ло Каузи надо показать, что выборы в Парламент не сделали его главой на Сицилии и не возвели в статус неприкасаемого. Гильяно согласился на этот план и приказал своим подчиненным – Пишотте, Терранове, Пассатемпо, Сильвестро и Стефану Андолини – исполнить его.

В последние три года праздники традиционно проходили на горном перевале между Пьяни-деи-Гречи и Сан-Джузеппе-Ято, окруженном вершинами Монте-Пиццута и Монте-Кумета. Население городков поднималось туда по извилистым дорогам, сходившимся у перевала, где две процессии объединялись в одну. За перевалом находилась ровная площадка, на которой и устраивали торжество. Перевал назывался Портелла-делла-Джинестра.

Городки Пьяни-деи-Гречи и Сан-Джузеппе-Ято были бедными, домики в них – древними, а сельское хозяйство – архаичным. Там блюли старинные кодексы чести; женщины могли сидеть у себя перед домом только в профиль, чтобы сохранить доброе имя. Однако в этих городках жили самые отчаянные мятежники на Сицилии.

Городки были настолько старыми, что в большинстве тамошних домов, выстроенных из камня, не имелось даже окон – только крошечные отверстия, прикрытые железными заслонками. Многие семьи держали домашнюю скотину прямо в комнатах. В городских пекарнях козы и ягнята толкались возле печей, а каравай хлеба, упав на пол, попадал прямиком в кучу навоза.

Мужчины оттуда нанимались на работу к богатым помещикам за доллар, а то и меньше, в день, и этого не хватало, чтобы прокормить семью. Поэтому, когда монашки и священники, «черные вороны», явились туда с корзинами спагетти и одеждой от благотворителей, деревенские жители охотно дали требуемую клятву: проголосовать за христианских демократов.

Однако на местных выборах в апреле 1948 года они предательски проголосовали за коммунистов и социалистов. Это взбесило дона Кроче, уверенного в том, что мафия контролирует регион. Вслух дон заявил, что его опечалило неуважение к католической церкви. Как могли истинные сицилийцы обмануть монахинь, которые с христианским милосердием накормили их детей бесплатным хлебом?

Кардинал Палермо был оскорблен в своих лучших чувствах. Он специально приезжал в оба городка, чтобы произнести проповедь, и предупреждал население не голосовать за коммунистов. Он благословил их потомство и даже окрестил младенцев, и все равно они отвернулись от церкви. Кардинал призвал местных священников в Палермо и потребовал умножить усилия в преддверии общегосударственных выборов. И не только ради политических интересов церкви, но и с целью спасения заблудших душ от мук ада.

Министр Трецца не особо удивился. Он был сицилийцем и знал историю острова. Жители двух городков всегда считались гордецами и яростно боролись против богачей на Сицилии и тирании Рима. Они первыми поддержали Гарибальди, а до того сопротивлялись иностранным правителям, французам и маврам. В Пьяни-деи-Гречи жили потомки греков, бежавших на Сицилию от турецких захватчиков. Эти люди до сих пор соблюдали греческие традиции, говорили на своем языке и отмечали греческие праздники, наряжаясь в старинные костюмы. Но эти же городки служили надежным оплотом мафии, поддерживавшей их бунты. Поэтому министр Трецца был разочарован доном Кроче – его неспособностью справиться с ними. Но также он знал, что голосами местного населения распоряжается один человек – активист социалистической партии по имени Сильвио Ферра.

Сильвио Ферра был прославленным воином, итальянским солдатом Второй мировой войны. Он получил немало медалей во время африканской кампании, а потом попал в плен к американцам. В США оказался в лагере для военнопленных, где посещал образовательные курсы, на которых заключенным разъясняли суть демократического управления. Однако он не верил американцам – до тех пор пока его не отпустили поработать к булочнику в близлежащем городке. Его поразила свобода американской жизни, легкость, с которой труд преобразовывался в богатство, возможность подняться по социальной лестнице для низших классов. На Сицилии крестьяне трудились в поте лица, но с трудом могли обеспечить пищу и кров своей семье; надежд на будущее у них не было.

Вернувшись на родную Сицилию, Сильвио Ферра повел яростную агитацию в пользу Америки. Очень скоро он понял, что христианско-демократическая партия – инструмент богачей, и вступил в социалистическую рабочую ячейку в Палермо. Он стремился к знаниям и запоем читал книги. Вскоре Ферра открыл для себя теории Маркса и Энгельса и стал членом социалистической партии. Ему поручили организовать ячейку в Сан-Джузеппе-Ято.

За четыре года он добился того, чего так и не смогли агитаторы с севера Италии. Перевел доктрины красной революции и социалистического хозяйствования на язык простых сицилийцев. Он убеждал их, что голос за социалистическую партию означает свой собственный кусок земли. Стоял на том, чтобы грандиозные наделы аристократии были экспроприированы, поскольку их не обрабатывают. Земля должна родить зерно, чтобы кормить сицилийских детей. Он убеждал своих слушателей, что при социалистическом правлении коррупция на Сицилии будет уничтожена. Не придется больше давать взятки чиновникам или приносить священнику пару яиц, чтобы тот прочитал письмо из Америки. Деревенский почтальон не будет вымогать у них последние лиры за доставку почты; мужчины не станут, словно скот, предлагать себя на аукционах, чтобы за нищенскую плату гнуть спины на полях у герцогов и баронов. Правительство будет служить народу, как в Америке. Сильвио Ферра зачитывал отрывки и цитаты из Библии, показывая, что католическая церковь прислуживает готовому рухнуть капитализму, но никогда не позволял себе нападок на Деву Марию, многочисленных полезных святых или Иисуса. На Пасху он приветствовал соседей традиционным «Христос воскрес!». По воскресеньям ходил к мессе. Его жена и дети строго соблюдали старинные сицилийские обычаи, поскольку он верил в семейные ценности: абсолютную преданность сына матери, уважение к отцу, ответственность даже за самых дальних родственников.

Когда представитель мафии в Сан-Джузеппе-Ято предупредил его, что он заходит чересчур далеко, Ферра лишь улыбнулся и ответил, что их дружбе ничего не грозит. В действительности он знал, что последняя и главная его битва будет против мафии. Когда дон Кроче отправил к нему своего доверенного посланника, чтобы достичь соглашения, Ферра его прогнал. Однако воинская слава, уважение, которым Ферра пользовался в городке, и его заверение в том, что он не будет покушаться на «Друзей друзей», сподвигли дона проявить терпение, тем более что у него имелись основания верить в победу на выборах.

Прежде всего Сильвио Ферра питал искреннее сочувствие к другим людям – качество крайне редкое для сицилийского крестьянина. Если заболевал его сосед, он приносил пищу его семье, помогал по хозяйству пожилым вдовам, которые жили одни, поддерживал всех тех, кто стоял на грани нищеты и опасался за собственное будущее. Он провозглашал рассвет новой надежды – при социалистической партии. В своих речах Ферра использовал обычные южносицилийские понятия, близкие крестьянской душе. Он не растолковывал теории Маркса, а говорил про огонь мщения, подступающий ко всем, кто веками угнетал крестьян. «Как нам сладок хлеб, – говорил Ферра, – так сладка кровь бедняка тем, кто пьет ее».

Сильвио Ферра организовал кооператив работников, отказывавшихся выходить на трудовые аукционы, где предлагалась нищенская оплата. Кооператив установил фиксированную поденную ставку, и знать была вынуждена платить ее в сезон урожая, иначе пришлось бы смотреть, как гниют их оливки, пшеница и виноград. Иными словами, Сильвио Ферра стал теперь меченым.

Спасала его только протекция Тури Гильяно. Ее дон Кроче тоже принимал в расчет. Сильвио Ферра родился в Монтелепре и еще в юности отличался выдающимися качествами. Гильяно восхищался им, хоть они и не были близкими друзьями из-за разницы в возрасте – Тури был на четыре года младше, – и потому, что Сильвио ушел на войну. Он вернулся героем, со множеством наград. Встретил девушку из Сан-Джузеппе-Ято, женился на ней и переселился туда. Когда Ферра набрал политическое влияние, Гильяно дал ему понять, что они по-прежнему друзья, хоть и придерживаются разных взглядов. Поэтому, когда Тури начал свою кампанию по «наставлению» избирателей Сицилии, он распорядился не предпринимать никаких действий против городка Сан-Джузеппе-Ято и Сильвио Ферра лично.

Ферра прослышал об этом и догадался послать Гильяно весточку: он благодарил его и обещал прийти на помощь в случае необходимости. Она была передана через родителей Ферра, которые по-прежнему жили в Монтелепре с остальными своими детьми. В их числе была дочь, Джустина, пятнадцати лет от роду, которая отнесла записку к Гильяно домой, его матери. Случилось так, что Гильяно как раз оказался там и принял послание в собственные руки. В пятнадцать лет сицилийские девушки уже почти женщины, поэтому Джустина сразу влюбилась в Тури Гильяно – а как же иначе! Его физическая мощь и кошачья грация очаровали ее настолько, что она пялилась на него чуть ли не грубо.

Тури Гильяно, его родители и Ла Венера пили кофе; они спросили девочку, не хочет ли она тоже. Джустина отказалась. Только Ла Венера заметила, насколько она хороша, и обратила внимание на ее потрясение. Гильяно не признал в ней малышку, которую однажды встретил плачущей на дороге и одарил пачкой купюр. Он сказал ей:

– Передай брату благодарность за его предложение и скажи, чтобы не волновался за ваших мать и отца, они навсегда под моей защитой.

Джустина быстро выбежала из дома и помчалась назад к родителям. С этого момента она представляла Тури Гильяно своим любовником. И гордилась признательностью, которую тот выразил ее брату.

Поэтому, когда Гильяно согласился разогнать праздник в Портелла-делла-Джинестра, он по-дружески предупредил Сильвио Ферра, что тому не стоит принимать участие в майской демонстрации. Гильяно заверял, что ни один из жителей Сан-Джузеппе-Ято не пострадает, но самого Ферра Тури не сможет защитить, если тот продолжит свою социалистическую пропаганду. Нет, Гильяно не станет ему вредить, но «Друзья друзей» намерены раздавить социалистическую партию на Сицилии, и Ферра, соответственно, – одна из главных их мишеней.

Когда Сильвио Ферра получил записку, то предположил, что это очередная попытка запугать его, предпринятая по наущению дона Кроче. Это не имело значения. Социалистическая партия уверенно двигалась к победе, и он не собирался пропускать праздник в честь одного из главнейших достижений, которого они уже добились.

* * *

Первого мая 1948 года жители двух городков, Пьяни-деи-Гречи и Сан-Джузеппе-Ято, поднялись спозаранку, чтобы совершить марш по горной дороге к площадке за Портелла-делла-Джинестра. Процессию возглавлял оркестр, специально приглашенный из Палермо по этому случаю. Сильвио Ферра с женой и двумя детьми шел в первых рядах, гордо неся один из громадных красных флагов. Лошади с красными плюмажами на головах, в попонах с кисточками, катили расписные телеги, полные кастрюль, громоздких дощатых ящиков со спагетти, необъятных деревянных салатниц. Особую телегу выделили под вино. В другой, заполненной глыбами льда, везли круги сыра, тяжелые поленца салями, тесто и печи, чтобы испечь свежий хлеб.

Дети приплясывали и пинали футбольные мячи по бокам колонны. Наездники проверяли лошадей, которым предстояло участвовать в скачках – гвозде вечерней программы.

Пока Сильвио Ферра вел жителей Сан-Джузеппе-Ято к перевалу, население Пьяни-деи-Гречи двигалось к ним навстречу по другой дороге, тоже с красными флагами и штандартами социалистической партии. Два потока смешались, на ходу обмениваясь оживленными приветствиями, обсуждая последние деревенские сплетни и рассуждая о том, что сулит победа на выборах – в том числе какие опасности она может принести. Несмотря на слухи о возможной угрозе празднику, никто не был напуган. Рим эти люди ненавидели, мафии опасались, но ни за что не склонили бы перед ними голову. В конце концов, на выборах они их победили и ничего не произошло.

К полудню больше трех тысяч человек разошлись по площадке. Женщины установили переносные печи, начали кипятить воду для спагетти; дети запускали в небо воздушных змеев, а выше них в небе кружились рыжие сицилийские ястребки. Член Парламента от коммунистической партии, Ло Каузи, просматривал наброски к речи, которую собирался произнести; группа мужчин под руководством Сильвио Ферра монтировала деревянную платформу, где должны были стоять ораторы и самые уважаемые из жителей обоих городков. Мужчины, помогавшие Ферра, попросили, чтобы он посоветовал Каузи не затягивать выступление – дети уже проголодались.

В этот момент в горном воздухе раздались негромкие щелчки. Наверное, ребятишки принесли с собой петарды, подумал Сильвио Ферра. И оглянулся посмотреть.

* * *

В это самое утро – только гораздо раньше, еще до восхода дымного сицилийского солнца, – два отряда по двенадцать человек каждый вышли из штаб-квартиры Гильяно в горах над Монтелепре по направлению к перевалу Портелла-делла-Джинестра. Одним отрядом командовал Пассатемпо, другим – Терранова. Каждый отряд вез за собой тяжелый пулемет. Пассатемпо повел своих людей на склон Монте-Кумета, где под его пристальным наблюдением они установили пулемет. К нему приставили четверых бойцов. Оставшиеся распределились по склону с винтовками и лупарами – для отражения возможных атак.

Терранова с отрядом поднялись на Монте-Пиццута, по другую сторону Портелла-делла-Джинестра. С этой точки выжженную солнцем площадку и деревни внизу можно было легко удерживать под прицелом пулемета и винтовок на случай, если карабинери решатся выдвинуться из своих казарм.

С обеих гор люди Гильяно наблюдали за жителями Пьяни-деи-Гречи и Сан-Джузеппе-Ято, пока те поднимались к площадке. У некоторых были родственники в этой процессии, однако никто не тревожился. Гильяно дал четкие инструкции: из пулеметов стрелять поверх голов, чтобы толпа разбежалась и люди вернулись по своим деревням. Никто не должен пострадать.

Гильяно собирался сам возглавить экспедицию, но за семь дней до праздника у Аспану Пишотты открылось легочное кровотечение. Он бежал к штабу по склону горы, как вдруг изо рта у него полилась кровь – и он рухнул на землю. Тело его кубарем покатилось вниз. Гильяно, поднимавшийся следом, решил, что это одна из шуточек двоюродного брата. Он остановил тело ногой, но тут увидел, что весь перед рубахи Пишотты залит кровью. Сначала подумал, что Аспану подстрелил снайпер, а звук выстрела он пропустил. Тури подхватил Пишотту на руки и потащил вверх. Тот был в сознании и раз за разом шептал: «Брось меня, брось». Гильяно уже понял, что это не могла быть пуля. Голос Пишотты свидетельствовал о внутренней слабости, о болезни, а не о жестоком столкновении живой плоти с металлом.

Аспану положили на носилки, и Гильяно в сопровождении десяти человек повез его к доктору в Монтелепре. Доктор часто лечил членов банды от огнестрельных ран и умел держать язык за зубами. Однако он доложил дону Кроче о болезни Пишотты – как докладывал обо всем, связанном с Гильяно. Доктор надеялся стать главным врачом госпиталя в Палермо и знал, что это невозможно без благословения дона.

Доктор отвез Пишотту в Монреале для дальнейшего обследования, а Гильяно попросил остаться и подождать результатов.

– Я вернусь к утру, – сказал Гильяно в ответ. Он выделил четверых человек для охраны Пишотты в госпитале, а остальных увел и укрылся с ними у кого-то из родни.

На следующий день доктор сказал, что Пишотте требуется лекарство под названием стрептомицин, которое можно купить только в США. Гильяно поразмыслил и решил, что попросит своего отца и Стефана Андолини написать дону Корлеоне в Америку, чтобы тот выслал лекарство. Он сообщил об этом доктору и спросил, можно ли забрать Пишотту из госпиталя. Доктор ответил, что можно – но только при условии, что он проведет в постели следующие несколько недель.

Вот как получилось, что Гильяно был в Монреале – приглядывал за Пишоттой и договаривался о доме, где он мог бы отлежаться, – когда у Портелла-делла-Джинестра произошла катастрофа.

* * *

Сильвио Ферра обернулся на звуки петард, и три события одновременно запечатлелись у него в мозгу. Первое – маленький мальчик изумленно поднимает вверх руку. На ее конце, вместо ладони, держащей веревку воздушного змея, истекает кровью уродливый обрубок, а змей уплывает в небо, к вершине Монте-Кумета. Второе – шок узнавания. Это не петарды, а пулеметный огонь. И третье – громадная черная лошадь без всадника несется сквозь толпу, вся в крови. Дальше Сильвио Ферра кинулся в толпу, искать жену и детей.

* * *

Со склона Монте-Пиццута Терранова наблюдал за этой сценой через полевой бинокль. Сначала он решил, что люди падают на землю от ужаса, а потом увидел тела, распростертые в смертном покое, и оттолкнул пулеметчика от его орудия. Однако, хотя их пулемет замолчал, другой, на склоне Монте-Кумета, продолжал стрекотать. Терранова подумал, что Пассатемпо еще не заметил, как низко нацелен его пулемет и что люди гибнут. Спустя минуту огонь прекратился, и над Портелла-делла-Джинестра воцарилась жуткая тишина. А потом к вершинам гор вознесся крик: рыдания живых, стоны раненых и умирающих. Терранова созвал свой отряд, приказал разобрать пулемет и уходить по другому склону горы. Пока они выполняли приказ, он думал, не надо ли немедленно отправиться к Гильяно и сообщить о трагедии. Терранова боялся, что Тури прикажет казнить и его, и его людей. Однако сначала наверняка их выслушает: а они все готовы поклясться, что стреляли поверх голов. Надо вернуться в штаб и доложить. Интересно, Пассатемпо поступит так же?

* * *

К моменту, когда Сильвио Ферра нашел жену и детей, пулеметный огонь прекратился. Семья его не пострадала, они уже поднимались с земли. Он заставил их лечь обратно и не шевелиться еще пятнадцать минут. Потом увидел человека на лошади, который поскакал к Пьяни-деи-Гречи звать на помощь карабинери; в него никто не стрелял, и Ферра понял, что атака окончена. Он встал на ноги.

С площадки, расположенной за Портелла-делла-Джинестра, тысячи людей спешили вниз, в свои деревни у подножия гор. На земле лежали мертвые и раненые; родственники, рыдая, склонялись над ними. Гордые знамена, с которыми они пришли, валялись в дорожной пыли – темное золото, насыщенная зелень и яркий алый ослепительно сияли под полуденным солнцем. Сильвио Ферра оставил семью помогать раненым. Остановил несколько бегущих мужчин и скомандовал им взяться за носилки. В ужасе он видел, что среди мертвых есть и женщины, и дети. На глазах у него навернулись слезы. Все его наставники, все, кто верил в силу политики, оказались неправы. Голосованием Сицилию не изменишь. Все это чушь. Им придется убивать, чтобы отстоять свои права.

* * *

Гильяно, охранявший покой Пишотты, узнал новость от Гектора Адониса. Он немедленно помчался в свой штаб в горах, оставив Аспану поправляться без его личного присмотра. Туда, на утес над Монтелепре, он вызвал Пассатемпо и Терранову.

– Прежде чем вы заговорите, я хочу вас предупредить, – начал Гильяно. – Я найду виновного, сколько бы времени это ни заняло. И чем дольше это займет, тем суровей будет наказание. Поэтому, если вы случайно совершили ошибку, признайтесь сейчас, и вы избежите казни.

Никогда раньше Пассатемпо и Терранова не видели Гильяно в таком гневе. Они стояли, окаменев, не решаясь шевельнуться, пока Гильяно допрашивал их. Они поклялись, что целились выше голов, а когда заметили, что пули попадают в людей, сразу прекратили огонь.

Гильяно допросил людей из их отрядов и непосредственно пулеметчиков. Составил полную картину. Пулемет Террановы стрелял около пяти минут, после чего огонь прекратился. Пассатемпо – около десяти минут. Пулеметчики поклялись, что стреляли над головами толпы. Оба настаивали, что не могли совершить ошибки или каким-то образом сбить прицел.

Отпустив их, Гильяно остался в одиночестве. Впервые с тех пор, как стал бандитом, он испытывал нестерпимый стыд. Раньше Тури мог с уверенностью сказать, что ни разу за четыре года не причинил беднякам вреда. И вот этому настал конец. Он убил невинных людей. В глубине души он не мог больше считать себя героем. Гильяно задумался о других вариантах. Вдруг все-таки произошла ошибка? Его бандиты отлично управляются с лупарами, но с тяжелыми пулеметами они знакомы хуже. При стрельбе сверху вниз вполне можно ошибиться с прицелом. Он не мог поверить, что Терранова или Пассатемпо предали его, однако всегда следовало учитывать вероятность подкупа. А еще, в тот самый момент, как Гильяно услышал новость, ему пришло в голову, что тут могла быть задействована третья сторона.

Однако, делайся это намеренно, погибло бы куда больше народу. Бойня была бы гораздо беспощаднее. Если только, думал он, целью нападения не было покрыть позором имя Гильяно. Кто придумал устроить засаду в Портелла-делла-Джинестра? Нет, это точно не совпадение.

Неизбежная и унизительная правда заключалась в том, что его перехитрил дон Кроче.

Глава 21

Нападение у Портелла-делла-Джинестра потрясло всю Италию. Заголовки газет кричали об убийстве невинных мужчин, женщин и детей. Пятнадцать человек погибли, более пятидесяти получили ранения. Сначала еще поговаривали, что бойню устроила мафия, а Сильвио Ферра даже выступил с речью, в которой возлагал ответственность за нее на дона Кроче. Однако дон подготовился заранее. Тайные члены «Друзей друзей» заявили в магистратах под присягой, что видели, как Пассатемпо и Терранова устраивают засады. Население Сицилии гадало, почему Гильяно не опровергает это вопиющее обвинение в своих знаменитых письмах в газеты. Тот хранил молчание – что было крайне для него нехарактерно.

* * *

За две недели до общегосударственных выборов Сильвио Ферра сел на велосипед и поехал из Сан-Джузеппе-Ято в Пьяни-деи-Гречи. Он миновал реку Ято и приблизился к подножию горы. По дороге обогнал двух мужчин, которые приказывали ему остановиться, однако он пронесся мимо. Оглянувшись, Ферра увидел, что эти двое преследуют его бегом, но вскоре они остались далеко позади. Когда он добрался до Пьяни-деи-Гречи, их больше не было видно.

Следующие три часа Ферра провел в помещении социалистической ячейки, с другими партийными лидерами из местных. Когда они закончили, уже наступили сумерки; надо было спешить, чтобы вернуться домой до темноты. Он покатил свой велосипед по центральной площади, здороваясь со знакомыми. Внезапно дорогу ему преградили четверо мужчин. В одном из них Сильвио Ферра узнал главаря мафии из Монтелепре и ощутил немалое облегчение. Он знал Кинтану еще ребенком, а еще понимал, что в этой части Сицилии мафия действует очень осторожно, чтобы не разозлить Гильяно и не нарушить его закон о «притеснениях бедняков». Поэтому он приветствовал Кинтану улыбкой и сказал:

– Что-то далеко от дома ты забрался.

Кинтана ответил:

– Здравствуй, друг мой. Пойдем-ка прогуляемся немного. Не поднимай шума, и никто не пострадает. Нам просто надо посоветоваться с тобой.

– Так советуйтесь здесь, – сказал Сильвио Ферра. Он ощутил легкую щекотку страха – ту же, что испытывал на поле боя и с которой легко мог справиться. Поэтому он воздержался от поспешных действий. Двое мужчин подхватили его под руки. Вместе они пошли к выходу с площади. Велосипед покатился вперед, потом завалился набок.

Ферра видел, что жители городка, сидящие на порогах своих домов, начинают понимать, что происходит. Наверняка кто-нибудь из них выручит его. Однако бойня при Портелла-делла-Джинестра, воцарившийся террор сломили их дух. Никто из них не подал голоса. Сильвио Ферра уперся в землю каблуками и попытался оглянуться на здание, где находилась ячейка. Даже с такого расстояния он видел несколько своих друзей, стоявших в дверях. Неужели им не ясно, что творится? Однако никто не выступил из залитого светом дверного проема.

– Помогите! – крикнул он.

Никто не пошевелился, и Сильвио Ферра испытал глубокий стыд за своих соотечественников.

Кинтана грубо подтолкнул его вперед.

– Не глупи, – буркнул он. – Мы просто хотим поговорить. Идем с нами, и давай потише. А то твоим дружкам не поздоровится.

Было почти совсем темно, луна всходила на небе. Он почувствовал, как в спину ему ткнулся пистолет, и подумал, что если б его хотели убить, то убили бы прямо на площади. А потом перестреляли бы и друзей, решись те помочь. Он пошел с Кинтаной к окраине городка. Еще оставался шанс, что его не убьют; слишком много свидетелей видели их, и кто-нибудь наверняка узнал Кинтану. Если сейчас он начнет отбиваться, они могут запаниковать и начать стрельбу. Лучше подождать и послушать.

Кинтана заговорил назидательным тоном:

– Тебе лучше покончить с этой коммунистической чушью. Мы простили твои нападки на «Друзей друзей», когда ты их обвинил за стрельбу на Джинестре. Но наше терпение не было вознаграждено, и теперь оно на пределе. Считаешь, это разумно? Если продолжишь, вынудишь нас оставить твоих детей без отца.

К этому моменту они уже вышли из деревни и двигались по каменистой тропке, ведущей на Монте-Кумета. Сильвио Ферра в отчаянии оглянулся: не следует ли кто-нибудь за ними? Он сказал Кинтане:

– Неужели ты убьешь отца семейства за такую мелочь, как политика?

Кинтана хрипло рассмеялся.

– Да я убивал людей за то, что плюнули мне на ботинок, – ответил он.

Мужчины, державшие Ферра под руки, отпустили его, и в этот момент ему открылась его судьба. Он вывернулся и бросился бежать по каменистой дорожке, залитой лунным светом.

* * *

Деревенские жители слышали выстрелы; один из лидеров социалистической ячейки побежал за карабинери. На следующее утро тело Сильвио Ферра было найдено в горном ущелье. Когда полиция опрашивала население, свидетелей не нашлось. Никто не признался, что видел четверых мужчин, никто не узнал Гвидо Кинтану. Сицилийцы, хоть и были мятежниками, не собирались нарушать закон омерты. Однако кто-то рассказал об увиденном одному из членов банды Гильяно.

* * *

Сочетание множества факторов привело к победе христианских демократов на общегосударственных выборах. Дон Кроче и «Друзья друзей» отлично справились со своей работой. Бойня при Портелла-делла-Джинестра потрясла всю страну, но сильнее всего она сказалась на сицилийцах, которых просто подкосила. Католическая церковь, ведущая пропаганду под знаменами Христа, проявила большую осторожность в своих благотворительных акциях. Убийство Сильвио Ферра стало окончательным ударом. Христианско-демократическая партия одержала убедительную победу на Сицилии в 1948 году, и это помогло ей удержать всю Италию. Было ясно, что в обозримом будущем править страной будет именно она. Дон Кроче стал хозяином Сицилии, католическая церковь сохранила статус государственной религии, и высока была вероятность, что министр Трецца – не в ближайшие годы, но и не в дальней перспективе – может занять пост главы государства.

* * *

Пишотта оказался совершенно прав. Дон Кроче передал через Гектора Адониса, что христианско-демократическая партия не сможет амнистировать Гильяно и его людей из-за нападения в Портелла-делла-Джинестра. Поднимется страшный скандал, возникнут подозрения, что у этого дела есть политическая подоплека. Газеты придут в ярость, по всей Италии начнутся беспорядки. Дон Кроче объяснил, что у министра Треццы связаны руки, а кардинал Палермо ничем не может помочь человеку, который стрелял в беззащитных женщин и детей; однако он, дон Кроче, продолжит бороться за помилование. Пока же он советует Гильяно эмигрировать в Бразилию или в Соединенные Штаты, в чем готов оказать ему всяческое содействие.

Люди Гильяно были поражены тем, что тот никак не отреагировал на предательство, приняв его за свершившийся факт. Он увел свой отряд дальше в горы и приказал главарям разбить стоянки ближе к нему, чтобы в любой момент их можно было созвать. С каждым днем Тури все глубже погружался в себя. Неделя проходила за неделей, а главари не получали от него никаких приказов.

Однажды утром он отправился в горы – один, без телохранителей. Вернулся в темноте, встал перед Пишоттой в свете лагерного костра и сказал:

– Аспану, собирай всех главарей.

* * *

Князь Оллорто владел поместьем в тысячи тысяч акров, на которых выращивал все, что тысячелетиями делало Сицилию житницей Италии, – лимоны и апельсины, пшеницу, бамбук, оливы, обеспечивающие тонны масла, виноград на вино, море томатов, зеленый перец и баклажаны царственного пурпурного цвета размером с мужскую голову. Часть своих земель он сдавал в аренду крестьянам за половину урожая, однако, как и большинство землевладельцев, вычитал все расходы – за сельскохозяйственное оборудование, семена, перевозку, да еще с процентами. Крестьянам сильно везло, если им доставалась хотя бы четверть урожая, выращенного в поте лица. И они считались людьми зажиточными по сравнению с теми, кто нанимался на поденную работу за нищенское жалованье.

Земли были плодородными, но знать не обрабатывала большую часть своих наделов, и те простаивали впустую. Еще в 1860 году великий Гарибальди обещал крестьянам, что они будут владеть землей. Однако даже сейчас у князя Оллорто сто тысяч акров не были засеяны. То же самое касалось и других богачей, которые пользовались землями как разменной монетой, продавая их по частям, чтобы оплачивать свои причуды.

На последних выборах все партии, включая христианских демократов, обещали исполнение закона о разделе земель. Закон гласил, что крестьяне могут предъявлять права на необработанные земли, принадлежащие крупным поместьям, и выкупать их за номинальную стоимость.

Однако аристократия всегда обходила эти законы, нанимая главарей мафии, чтобы те запугивали возможных претендентов на отъем участков. В день предъявления прав главарю мафии достаточно было проскакать на своей лошади вдоль границ поместья, и ни один крестьянин не осмеливался претендовать на землю. Те немногие, которые все-таки решались, очень скоро становились жертвами покушений, вместе с остальными членами семьи мужского пола. Так продолжалось уже сто лет, и каждый сицилиец усвоил это правило. Если поместье охраняют мафиози, претендовать на землю нельзя. Рим может издать хоть десяток законов – они ничего не решат. Как однажды выразился, слегка разгорячившись, дон Кроче в разговоре с министром Треццей: «Какое отношение ваши законы имеют к нам?»

Вскоре после выборов наступил день, когда можно было предъявить права на земли князя Оллорто – те части его поместья, которые не обрабатывались. Правительство, недолго думая, разрешило претендовать на всю сотню тысяч акров. Активисты левых партий призывали народ к действию. Когда решающий день пришел, около пяти тысяч крестьян собралось у ворот дворца князя Оллорто. Правительственные чиновники установили за воротами навес со стульями и столами, где официально регистрировались все заявки. Некоторые крестьяне были из Монтелепре.

Князь Оллорто, следуя совету дона Кроче, нанял шестерых главарей мафии своими габеллоти[8]. Поэтому в то погожее утро, под горячим сицилийским солнцем, шестеро мафиози, обливаясь потом, скакали на своих лошадях вдоль границ поместья. Крестьяне, усевшись под оливами, что росли там еще до рождения Христа, наблюдали за этими людьми, славившимися по всей Сицилии своей беспощадностью. Они словно ожидали чуда, слишком напуганные, чтобы выступить вперед.

Однако от слуг закона им точно не стоило ждать чудес. Министр Трецца напрямую распорядился, чтобы старшина карабинери держал своих людей в казармах. Ни одному человеку в полицейской форме нельзя было показываться в тот день в провинции Палермо.

Толпа у стен поместья князя Оллорто ждала. Шестеро главарей мафии скакали на лошадях туда-сюда с размеренностью метронома; лица их были непроницаемы, лупары висели через плечо, пистолеты были заткнуты под куртками за пояс. Они не подавали никаких угрожающих сигналов – вообще не обращали внимания на толпу, катаясь взад-вперед. Крестьяне, как будто в надежде, что лошади устанут или увезут этих драконов куда-нибудь далеко, развязали мешки с провизией и откупорили бутылки с вином. В основном там собрались мужчины; женщин было немного, и в их числе Джустина, которая пришла с матерью и отцом. Они явились, чтобы выказать свое презрение убийцам Сильвио Ферра. Однако ни один из них не осмеливался пересечь черту, по которой медленно гарцевали лошади, чтобы предъявить права на землю, которая по закону могла принадлежать им.

Их сдерживал не только страх; всадники были «уважаемыми людьми», то есть правителями близлежащих городков. «Друзья друзей» установили собственное теневое правление, которое функционировало куда эффективнее, чем правительство в Риме. В округе завелся вор, угоняющий у крестьян коров и овец? Если обратиться к карабинери, ты никогда не получишь их назад. А вот если пойти к главарю мафии и заплатить двадцать процентов их стоимости, скот отыщут и вернут, а тебе дадут гарантию, что больше такое не повторится. Если какой-нибудь сорвиголова убьет законопослушного гражданина в пьяной драке, правительство ничего не сможет сделать: либо судью подкупят, либо помешают законы омерты. Зато если родные придут к одному из шестерых «уважаемых людей», последует и отмщение, и справедливый суд. Вора-рецидивиста непременно казнят, земельный спор решат с честью – и не придется тратиться на адвокатов. Эти шестеро сами были судьями, чей вердикт невозможно проигнорировать или оспорить, чьи наказания суровы, и избежать их можно только ценой эмиграции. На Сицилии они обладали такой властью, о которой самому премьер-министру Италии оставалось лишь мечтать. Вот почему толпа стояла за стенами поместья князя Оллорто.

Шестеро мафиози не приближались друг к другу – это могло быть воспринято как признак слабости. Они держали дистанцию, будто независимые короли, каждый из которых внушает ужас по-своему. Самым грозным считался дон Сиано из Бизаквино, скакавший на лошади крапчатой серой масти. Ему уже перевалило за шестьдесят, и лицо у него было такое же серое и крапчатое, как лошадиная шкура. В двадцать шесть лет он прославился тем, что убил одного из главарей мафии и занял его место. Тот убил отца дона Сиано, когда тому было двенадцать, и Сиано четырнадцать лет ждал возможности отомстить. Потом однажды он спрыгнул с дерева на свою жертву на коне, схватил того человека со спины и заставил проскакать по главной улице города. Пока они скакали, Сиано на глазах у людей порубил жертву в клочки: отрезал ему нос, губы, уши и гениталии, а потом, держа перед собой окровавленный труп, парадом проехал мимо дома покойного. И с тех пор правил провинцией кровавой железной рукой.

Второй мафиози, на черном коне с алым плюмажем, был дон Арцана из Пьяни-деи-Гречи. Человек спокойный, уверенный в себе, он считал, что в любой ссоре надо выслушать обе стороны. Арцана выступил против убийства Сильвио Ферра, хотя и предсказывал ему такую судьбу уже несколько лет. Убийство Ферра разозлило его, но вмешиваться он не стал, поскольку дон Кроче и другие главари настаивали – пришло время проучить местное население. Он правил с умом, проявляя доброту и милосердие, и из шестерых тиранов его уважали больше всего. Однако теперь, когда он скакал перед толпой с непроницаемым лицом, все его внутренние сомнения рассеялись.

Третьим всадником был дон Пидду из Кальтаниссеты. Поводья его жеребца украшали гирлянды цветов. Он был падок на лесть и очень заботился о своей внешности, а потому ревниво относился к любовным победам местных юношей. На деревенском празднике один такой красавчик очаровал все женское население тем, что танцевал с колокольчиками на щиколотках, был одет в рубаху и брюки из зеленого шелка, пошитые в Палермо, и пел, аккомпанируя себе на гитаре из самого Мадрида. Дон Пидду оскорбился таким вниманием в адрес деревенского Валентино; его возмутило, что девушки не восхищаются настоящими мужчинами вроде него самого и не сводят глаз с этого изнеженного женоподобного молокососа. После того дня он больше не танцевал – его нашли на глухой дороге изрешеченным пулями.

Четвертым мафиозо был дон Маркуцци из городка Вилламура, известный аскет, устроивший дома собственную часовню по примеру знати. В остальном он жил очень скромно, даже бедно, поскольку отказывался извлекать материальную выгоду из своей власти. Однако самой властью он наслаждался неимоверно – был неутомим в стремлении помочь своим соотечественникам-сицилийцам, но также свято верил в старые традиции «Друзей друзей». Он стал легендой, когда казнил своего любимого племянника, совершившего инфамита – тот выдал полиции сведения относительно соперничающей мафиозной группировки.

Пятым человеком на лошади был дон Буччилла из Партинико – тот самый, что приезжал к Гектору Адонису походатайствовать за племянника в судьбоносный день, когда Тури Гильяно оказался вне закона. Теперь, пять лет спустя, он стал тяжелей на двадцать килограммов. Он до сих пор одевался как опереточный крестьянин, несмотря на грандиозные богатства, накопленные за это время. Суровость его была добродушной, но он не терпел и малейшей нечестности и казнил воров с тем же праведным гневом, с каким английские судьи в восемнадцатом веке выносили смертный приговор мальчишкам-карманникам.

Шестым был Гвидо Кинтана, который, номинально происходя из Монтелепре, поднялся до главаря, подчинив себе кровавый и жестокий Корлеоне. Он был вынужден перебраться туда, потому что Монтелепре находился под непосредственным контролем Гильяно. Зато в Корлеоне Гвидо Кинтана нашел то, к чему всегда лежала его злобная душа. Семейные распри он решал, силой принуждая оппонентов смиряться с его вердиктом. Он разделался с Сильвио Ферра и другими профсоюзными лидерами. Он был чуть ли не единственным главарем мафии, которого ненавидели сильней, чем уважали.

Вот кто были шестеро мужчин, которые силой своего влияния, а также страха, который умели внушать, преградили сейчас крестьянам путь на земли князя Оллорто.

* * *

Два «Джипа» с вооруженными людьми пронеслись по дороге между Палермо и Монтелепре и свернули на проселок, ведущий к поместью. Все они, кроме двоих, были в масках с прорезями для глаз. Без масок ехали Тури Гильяно и Аспану Пишотта. Среди остальных там сидели капрал Канио Сильвестро, Пассатемпо и Терранова. Андолини, тоже в маске, прикрывал дорогу из Палермо. Когда «Джипы» притормозили в пятидесяти метрах от мафиози на лошадях, из толпы крестьян выступили еще люди в масках, сидевшие до этого отдельно в оливковой рощице. Стоило «Джипам» появиться, как они вытащили из корзин маски и оружие и ровной дугой двинулись в сторону мафиози, наставив на них винтовки. Всего бандитов было около пятидесяти. Тури Гильяно выпрыгнул из своего «Джипа» и проверил, все ли на местах. Проследил взглядом за всадниками, ездившими туда-сюда. Он понимал, что они его увидели и что толпа тоже узнала его. Дымное послеполуденное солнце окрашивало зелень полей в алый цвет. Гильяно недоумевал: как могут тысячи суровых сицилийских крестьян бояться шестерых мужчин, лишающих их детей куска хлеба?

Аспану Пишотта, словно кобра, нетерпеливо выглядывал у Тури из-за спины. Он один отказался надеть маску; все остальные опасались вендетты со стороны семей мафиози и «Друзей друзей». Получалось, что груз вендетты ляжет на плечи только Гильяно и Пишотты.

Оба они надели ремни с золотыми пряжками, украшенными львом и орлом. У Гильяно был при себе только мощный револьвер в кобуре на поясе. На пальце у него сверкало изумрудное кольцо, отнятое некогда у герцогини. Пишотта держал в руках пистолет-пулемет. Лицо у него было бледным от болезни и от возбуждения; он так и рвался в бой. Однако Гильяно наблюдал, проверяя, все ли его указания выполнены. Его люди встали дугой, перегородив мафиози путь отхода на случай, если те соберутся бежать. В этом случае они утратили бы «уважение» и большую часть своего влияния; крестьяне перестали бы бояться их. Дон Сиано развернул свою крапчатую серую лошадь, и остальные последовали за ним, еще раз проскакав вдоль стены. Нет, они не убегут.

* * *

С одной из башен своего старинного дворца князь Оллорто следил за этой сценой в телескоп, через который обычно рассматривал звезды. Лицо Гильяно он видел во всех деталях – овальные глаза, чистые линии, чувственный рот, сейчас крепко сжатый, – и ему было ясно, что сила этого лица в благородстве. Как обидно, что это благородство такое безжалостное! Князю было стыдно за свою роль. Он хорошо знал сицилийцев, своих соотечественников, и понимал, что будет отвечать за то, что сейчас произойдет. Шестеро мужчин, которых он купил за деньги, станут сражаться за него, они не сбегут. Они запугали эту толпу, собравшуюся у стен поместья. И вот Гильяно стоит перед ними, как ангел мщения. Князю показалось, что солнце померкло в небе.

* * *

Гильяно прошел к тропке, по которой скакали всадники. Все они были крупными, и лошади под ними двигались уверенно и неторопливо. Время от времени они подводили лошадей к гигантской куче овса, наваленной возле белой каменной стены. Их кормили для того, чтобы лошади, испражняясь, оставляли за собой внушающую отвращение полосу навоза.

Тури Гильяно встал у самой тропки, Пишотта – сразу за ним. Шестеро всадников не обернулись в их сторону и не остановились. Лица их были непроницаемыми. Хотя у каждого свисала с плеча лупара, ни один не взялся за нее. Всадники проскакали мимо еще трижды. Гильяно сделал шаг назад и негромко сказал Пишотте:

– Снимай их с коней и тащи ко мне.

Затем переступил через тропинку и встал, прислонясь спиной к каменной ограде поместья.

Тури сознавал, что в этот момент пересек границу; что сегодняшние действия определят его дальнейшую судьбу. Однако он не испытывал ни сомнений, ни колебаний – лишь холодную ярость против всего мира. Он знал, что за этими шестерыми стоит чудовищная фигура дона Кроче и что именно дон – его главный враг. А еще он чувствовал гнев к этой толпе, которую защищает. Почему они такие покорные, такие напуганные? Если б он мог вооружить их, повести за собой – они выковали бы новую Сицилию! И тут же его охватила жалость к этим бедно одетым, чуть ли не голодающим крестьянам, и он поднял руку в приветственном жесте, чтобы их ободрить. Толпа хранила молчание. Гильяно подумал о Сильвио Ферра, которому как-то удавалось их расшевелить.

Пишотта взял командование на себя. На груди его трикотажного свитера был узор – черные драконы на бежевом фоне. Темные волосы зачесаны назад, профиль, острый, как лезвие ножа, четко вырисовывается на фоне кровавого сицилийского солнца. Он повернул голову к шестерым всадникам и мгновение наблюдал за ними, словно кобра, готовящаяся к атаке. Конь дона Сиано испражнился у его ног, когда шестеро проезжали мимо.

Пишотта отступил на шаг. Кивнул Терранове, Пассатемпо и Сильвестро, и те побежали к пятидесяти вооруженным мужчинам в масках, стоявшим защитной дугой. Они разошлись в стороны, чтобы перегородить последние пути отхода. Главари мафии продолжали гордо кататься из стороны в сторону, будто ничего не замечая, хотя, конечно, они все видели и понимали. Однако первый раунд поединка остался за ними. Теперь Гильяно предстояло решить, готов ли он на последний, самый опасный шаг.

Пишотта встал на тропу, по которой скакала лошадь дона Сиано, и величественно поднял руку перед ее серой мордой. Дон Сиано не остановился. Лошадь попыталась обогнуть человека на дороге, но всадник натянул поводья, и они наскочили бы на Пишотту, не отступи тот в сторону. С широкой улыбкой он отвесил поклон дону, проехавшему мимо. А потом встал за лошадью и ездоком, прицелился из пистолета-пулемета в лошадиный круп и нажал на спуск.

В воздух, напитанный ароматами цветов, взлетели тягучие внутренности, фонтан алой крови и золотистые блестки навоза. Град пуль подкосил лошади ноги, и она рухнула наземь. Дон Сиано оказался погребен под ее тушей; четверо людей Гильяно вытащили его оттуда и связали руки за спиной. Лошадь была еще жива, и Пишотта, шагнув вперед, из милосердия прострелил ей голову.

Над толпой поднялся глухой стон ужаса, смешанного с ликованием. Гильяно так и стоял, опираясь о стену, не вынимая револьвера из-за пояса. Руки он держал сложенными на груди, словно и сам, вместе с остальными, гадал, что Аспану Пишотта сделает дальше.

Оставшиеся пятеро мафиози продолжали свой парад. При звуке выстрелов их лошади попятились, но всадники тут же вернули над ними контроль. Они скакали по-прежнему неспешно. Аспану Пишотта ступил на тропку. Опять он поднял руку. Первый всадник, дон Буччилла, остановился. Остальные, шедшие за ним, придержали лошадей.

Пишотта обратился к ним:

– В ближайшее время эти лошади понадобятся вашим семьям. Я обещаю их отослать. А теперь спешивайтесь и окажите уважение Гильяно.

Он говорил громко и четко, чтобы всем было слышно.

Наступила долгая пауза, потом пятеро мужчин спешились. Они стояли, гордо взирая на толпу, с лицами суровыми и непокорными. Дуга, по которой выстроились люди Гильяно, сломалась: двадцать человек подошли ближе, с винтовками наготове. Медленно и тщательно они связали мафиози руки за спиной. А потом подвели всех шестерых главарей к Гильяно.

Он окинул их безучастным взглядом. Кинтана некогда унизил его, пытался даже убить, но теперь ситуация была обратной. Лицо Кинтаны за эти пять лет не изменилось – все та же волчья морда, – однако глаза его казались пустыми, блуждающими за непроницаемой маской мафиозо.

Дон Сиано смотрел на Гильяно с презрением на сером лице. Буччилла казался удивленным, словно сам не понимал, каким образом эта ситуация касается его. Остальные доны холодно глядели ему прямо в глаза, как пристало уважаемым людям. Репутация каждого из них была известна Гильяно; ребенком он боялся некоторых из них, особенно дона Сиано. Теперь он унизил их перед всей Сицилией; они никогда его не простят. Они навеки его смертельные враги. Тури знал, что должен делать, но также знал, что эти люди – чьи-то любимые мужья и отцы, что дети будут оплакивать их. Они стояли, гордо выпрямившись, ничем не выдав своего страха. Суть их послания была ясна. Пусть Гильяно делает, что собрался, если ему хватит духу. Дон Сиано плюнул ему под ноги.

Тури оглядел их лица, каждое отдельно.

– Преклоните колени и примиритесь с Господом, – приказал он.

Никто из мужчин не пошевелился.

Гильяно развернулся и пошел прочь от них. Шестеро главарей стояли в ряд у стены из белого камня. Гильяно подошел к своим людям, сказал громким ясным голосом, чтобы слышала толпа: «Я казню вас во имя Господа и Сицилии», – и тронул Пишотту за плечо.

Дон Маркуцци начал опускаться на колени, но Пишотта уже открыл огонь. Пассатемпо, и Терранова, и капрал, по-прежнему в масках, тоже стреляли. Шесть связанных тел взлетели в воздух под автоматным огнем. Белые камни покрылись багровыми брызгами крови и клочьями плоти, вырванными из дергающихся трупов. Они, словно марионетки на веревочках, раз за разом отлетали к стене под непрерывным градом пуль.

Высоко в башне своего дворца князь Оллорто отпрянул от телескопа. Он не хотел видеть, что произойдет дальше.

Гильяно шагнул вперед, к стене, вытащил из-за пояса тяжелый револьвер и медленно, будто исполняя ритуал, выстрелил в голову каждому из главарей.

Толпа, наблюдавшая за ним, издала глухой рев, и через секунду тысячи людей устремились к воротам поместья князя Оллорто. Гильяно наблюдал за ними. Ни один из них к нему не подошел.

Глава 22

Утро Пасхи 1949 года было ослепительным. Весь остров расцвел, на каждом балконе в Палермо шапки цветов соревновались в яркости друг с другом; трещины на мостовых заполняли красные, голубые и белые лепестки. Цветы прорастали даже из церковных стен. Улицы Палермо запрудили люди, идущие к праздничной девятичасовой мессе в Кафедральном соборе, где сам кардинал должен был проводить причастие. Крестьяне из близлежащих деревень явились на праздник в своих черных похоронных костюмах, с женами и детьми; каждого они приветствовали традиционным «Христос воскрес». Тури Гильяно отвечал таким же традиционным «да святится Имя Его».

Гильяно и его люди проникли в Палермо предыдущей ночью. Они были одеты в черное, как крестьяне, но пиджаки их казались излишне свободными – в действительности под ними скрывалось оружие. Тури хорошо знал улицы Палермо; за шесть лет, прожитых бандитом, он неоднократно бывал в городе, когда руководил похищениями знати или хотел поужинать в знаменитом ресторане, где непременно оставлял дерзкую записку.

В этих поездках никакая опасность ему не грозила. Он ходил по улицам только в сопровождении капрала Канио Сильвестро. Еще двое бандитов шли за двадцать шагов впереди них, четверо – по другой стороне улицы, двое – в двадцати шагах сзади и еще двое – в самом хвосте. Останови Гильяно карабинери, они стали бы легкой добычей, потому что его люди готовы были стрелять в любой момент. Когда он входил в ресторан, большинство столов там уже были заняты его телохранителями.

В это утро Гильяно взял с собой пятьдесят человек. Среди них были Аспану Пишотта, капрал и Терранова; Пассатемпо и Стефан Андолини остались за городом. Когда Гильяно с Пишоттой вошли в собор, сорок человек последовали за ними; еще десять с капралом и Террановой находились вместе с автомобилями на заднем дворе.

Кардинал служил мессу; его белое с золотом облачение, массивное распятие на шее и мелодичный голос образовывали вокруг него ауру нерушимой святости. Собор был заставлен статуями Христа и Девы Марии. Гильяно окунул пальцы в кропильницу со святой водой, украшенную рельефами на сюжет Страстей Христовых. Опустившись на колени, он увидел над собой высокий сводчатый потолок, а по стенам – ряды розовых свечек, озарявших статуи святых.

Люди Гильяно постепенно продвигались ближе к алтарю. Все скамьи в соборе были заняты молящимися – крестьянами в черном и горожанами в ярких праздничных нарядах. Гильяно оказался возле статуи Девы Марии с Апостолами – и на мгновение дал захватить себя ее красоте.

Пение хора и алтарных, шепот вторящей им паствы, аромат экзотических цветов, украшающих алтарь, одухотворенность всех присутствующих оказали сильное действие на Гильяно. В последний раз он был на пасхальной мессе пять лет назад, до того как Фризелла, парикмахер, выдал его. В это пасхальное утро его преследовали страх и чувство утраты. Сколько раз он говорил приговоренным врагам: «Я казню вас во имя Господа и Сицилии» – и ждал, чтобы они произнесли молитвы, которые он слышал сейчас. На миг ему захотелось иметь возможность сделать так, чтобы они воскресли, как воскрес Христос, восстали из вечной тьмы, в которую он их погрузил. Сегодня, в утро Пасхи, ему, возможно, придется отправить к ним и кардинала. Тот нарушил клятву, солгал Гильяно, предал его – и стал его врагом. Не важно, что он так дивно поет в своем роскошном соборе. Надо ли предлагать кардиналу примириться с Господом? Разве не пребывает он всегда в чистоте? Унизится ли он до того, чтобы признаться в предательстве Гильяно?

Месса близилась к концу; люди подходили к алтарю получить святое причастие. Некоторые из людей Гильяно тоже пошли к причастию; вчера они исповедовались перед аббатом Манфреди в монастыре и были чисты – преступление им предстояло совершить уже после церемонии.

Паства, осчастливленная Воскресением Христовым, ликующая после отпущения грехов, устремилась к выходу из собора и заполнила площадь перед ним. Кардинал зашел за алтарь, и служка надел ему на голову треугольную митру архиепископа. В ней кардинал сразу стал выше ростом; золотая филигрань на митре сияла над его морщинистым лицом, излучавшим скорее властность, чем святость. Сопровождаемый группкой священников, он начал традиционный обход четырех соборных часовен.

В первой находилась усыпальница короля Рожера II, во второй – императора Фридриха II, в третьей – Генриха IV и в последней – останки Констанцы, супруги Фридриха II. Надгробия были из белого мрамора с красивейшей мозаикой. В отдельной капелле – серебряной – стояла тысячефунтовая статуя святой Розалии, покровительницы Палермо, которую жители города в ее день проносили во главе праздничного шествия. Там хоронили всех архиепископов Палермо, и туда же предстояло лечь кардиналу после смерти. В этой капелле он сделал первую остановку, опустился на колени для молитвы, и тут Гильяно с людьми окружили его и его свиту. Остальные члены банды перекрыли выходы из храма, чтобы никто не поднял тревоги.

Кардинал поднялся и оказался с ними лицом к лицу. Он увидел Пишотту. Кардинал помнил это лицо. Но помнил его совсем другим. Сейчас это было лицо дьявола, явившегося за его душой, чтобы повергнуть плоть его в ад.

– Ваше высокопреосвященство, – сказал Гильяно, – вы – мой пленник. Если будете делать, что я говорю, вам ничего не грозит. Пасху вы проведете в горах в качестве моего гостя, и я обещаю, что трапезы ваши будут не менее роскошны, чем во дворце.

Кардинал в ярости воскликнул:

– Ты осмелился привести вооруженных людей в дом Божий?

Гильяно рассмеялся; его благочестивые настроения развеялись, сменившись радостью от того, что он собирался сделать.

– Я осмелюсь и на большее, – сказал он. – Осмелюсь на то, чтобы обвинить вас в нарушении обета. Вы обещали добиться помилования для меня и моих людей – и не исполнили обещания. Теперь вам и церкви придется заплатить.

Кардинал покачал головой.

– Я не выйду из этого священного места, – сказал он. – Убей меня, если осмелишься, и ты покроешь свое имя позором.

– Этой чести я удостоился и так, – сказал Гильяно. – Теперь, если вы не сделаете, что я приказываю, мне придется применить силу. Я перестреляю всех ваших священников, а вас свяжу и заткну кляпом рот. Если пойдете со мной без шума, никто не пострадает, а вы сами вернетесь сюда в течение недели.

Кардинал осенил себя крестным знамением и пошел к вратам собора, которые указал Гильяно. Врата вели на задний двор, куда остальные члены банды уже подогнали лимузин кардинала с шофером. Громадная черная машина была украшена гирляндами цветов, по обеим сторонам радиаторной решетки свисали церковные вымпелы. Люди Гильяно подогнали и машины других священнослужителей. Гильяно сопроводил кардинала к его лимузину и сел рядом с ним. Еще двое его людей тоже устроились сзади, а Аспану Пишотта занял кресло возле шофера. Процессия автомобилей покатила через город, патрули карабинери отдавали им честь. По приказу Гильяно кардинал махал им рукой в знак благословения. На безлюдной дороге за городом его высадили из машины; там ждал еще отряд Гильяно с носилками для его высокопреосвященства. Оставив машины с шоферами на дороге, бандиты скрылись в горах за морем цветов.

Гильяно сдержал свое слово: в пещерах гор Каммарата кардинала ждала трапеза ничуть не хуже, чем у него во дворце. Бандиты, благоговея перед его духовным чином, подносили блюда и всякий раз просили у кардинала благословения.

* * *

Газеты в Италии горели праведным гневом, а народ Сицилии разрывался между двумя чувствами: ужасом от свершившегося богохульства и злорадством от посрамления карабинери. Но в первую очередь люди гордились Гильяно – сицилийцем, одержавшим победу над Римом. Теперь Тури был на острове главным «уважаемым человеком».

Чего же, гадали все, Гильяно потребует от кардинала? Ответ казался простым: гигантский выкуп.

Святая Церковь, ответственная, в конце концов, за спасение душ, не опустилась до мелочной торговли по примеру аристократов и сицилийских богачей. Выкуп в размере ста миллионов лир был выплачен незамедлительно. Но у Гильяно имелось еще одно требование.

Он сказал кардиналу:

– Я – простой крестьянин, несведущий в небесных делах. Но я никогда не нарушал свое слово. А вы, кардинал католической церкви, при всех своих облачениях и распятиях, обманули меня, как презренный мавр. Одного титула недостаточно, чтобы спасти вам жизнь.

Колени у кардинала подкосились.

Гильяно продолжал:

– Но вам повезло. У меня есть для вас поручение.

И он велел кардиналу ознакомиться с его «Завещанием».

Кардинал, допускавший для себя наказание только от Господа Бога, сообразил, что жизнь его вне опасности; теперь его гораздо больше интересовали документы из «Завещания», чем упреки Гильяно. При виде записки, переданной им Пишотте, кардинал, впав в ярость, истово перекрестился.

– Дорогой кардинал, – сказал Гильяно, – оповестите о содержании этого документа католическую церковь и министра Треццу. Вы видели доказательство того, что я могу свергнуть христианско-демократическое правительство. Моя смерть станет для вас катастрофой. «Завещание» будет храниться в безопасном месте, куда вам не добраться. Если кто-то из них усомнится во мне, пусть спросит дона Кроче, как я поступаю с врагами.

* * *

Спустя неделю после похищения кардинала Ла Венера бросила Гильяно.

Три года он пробирался по туннелю к ней в дом. В ее постели наслаждался женским телом, получал утешение и тепло. Она никогда не жаловалась, никогда не желала больше, чем доставить удовольствие ему.

Однако в ту ночь было по-другому. После того как они занимались любовью, Ла Венера сообщила, что переезжает к родственникам, живущим во Флоренции.

– У меня слишком слабое сердце, – сказала она. – Я постоянно думаю об опасности, которая тебе грозит, и не могу этого вытерпеть. Я боюсь, что тебя убьют на моих глазах. Карабинери застрелили моего мужа, словно дикого зверя, у порога нашего дома. Они продолжали стрелять, пока его тело не превратилось в кровавые лохмотья. Я боюсь, что это случится с тобой.

Ла Венера притянула его голову к своей груди.

– Слушай, – сказала она. – Слушай мое сердце.

И он послушал. От этого сбивчивого, гулкого стука Тури охватили жалость и любовь. Голая кожа ее крепкой груди была соленой от пота, вызванного скрытым ужасом. Она заплакала, и Гильяно погладил ее по густым темным волосам.

– Но раньше ты не боялась, – сказал он. – Ничего не изменилось.

Ла Венера резко помотала головой:

– Тури, ты стал слишком беспечным. У тебя столько врагов – влиятельных врагов! Твои друзья за тебя боятся. Твоя мать белеет при каждом стуке в дверь. Ты не можешь скрываться вечно.

– Но я-то не изменился! – ответил Гильяно.

Ла Венера заплакала снова:

– Нет, Тури, изменился. Ты убиваешь слишком легко. Я не говорю, что ты жесток, просто ты играешь со смертью.

Гильяно вздохнул. Он видел, насколько она напугана, и это наполняло его душу грустью, которой Тури сам не понимал.

– Тогда езжай, – сказал он. – Я дам тебе достаточно денег на жизнь во Флоренции. Когда-нибудь все это закончится. Не будет больше убийств. У меня есть план. Я не всегда буду бандитом. Моя мать сможет спокойно спать по ночам, и мы снова будем все вместе.

Гильяно видел, что Ла Венера ему не верит.

Утром, прежде чем он ушел, они опять занимались любовью, и их тела в неутолимой страсти в последний раз устремлялись друг к другу.

Глава 23

В конце концов Тури Гильяно удалось то, что не удавалось раньше ни одному политику или представителю власти. Он объединил все политические партии Италии в общем порыве: уничтожить Гильяно и его банду.

В июле 1949 года министр Трецца заявил в прессе о создании отдельной армии карабинери из пяти тысяч человек, так называемых специальных сил по борьбе с бандитизмом, не упоминая непосредственно о Гильяно. Газеты быстро сообразили, что это уловка со стороны правительства, которое не хочет, чтобы в Тури видели главную мишень. Они всячески превозносили правящую христианско-демократическую партию за столь решительные меры.

Национальная пресса восхищалась министром Треццей, гениально организовавшим свою пятитысячную армию. Туда набирали только холостяков, после которых не останется вдов, так что их семьи не подвергнутся преследованиям. Специальные силы из десантников, опытных солдат, будут снабжены броневиками, тяжелым вооружением и даже самолетом. Деревенскому бандиту точно не устоять перед таким натиском. А командовать ими будет полковник Уго Лука, один из величайших итальянских героев Второй мировой войны, сражавшийся против легендарного немецкого генерала Роммеля. Газеты окрестили его «итальянским Лисом Пустыни» с блестящими навыками ведения партизанской войны, чья тактика и стратегия быстро поставят на колени необразованного деревенщину Тури Гильяно.

В маленьких заметках добавлялось также, что главой тайной полиции на Сицилии назначен Фредерико Веларди. О нем практически ничего не было известно, кроме единственного факта – министр Трецца поставил его помощником полковника Луки.

* * *

За месяц до того состоялась судьбоносная встреча между доном Кроче, министром Треццей и кардиналом Палермо. Кардинал рассказал остальным о «Завещании» Гильяно с его разоблачительными бумагами.

Министр Трецца пришел в ужас. «Завещание» было необходимо уничтожить до того, как армия выполнит свою миссию. Он с удовольствием отозвал бы свой приказ о формировании специальных сил, которые уже собирались, но правительство находилось под непрерывным давлением со стороны левого крыла, утверждавшего, что власти покрывают Гильяно.

Для дона Кроче «Завещание» создавало, конечно, дополнительные проблемы, но они не уменьшили его решимости. Он все равно разделается с Гильяно – убийство шестерых его главарей не оставляло другой альтернативы. Однако Гильяно не должен умереть от рук «Друзей друзей» или его собственных. Его считают героем, и такая казнь станет слишком тяжелым преступлением даже для «Друзей» – им этого не забудут. Вся Сицилия возненавидит их.

В любом случае дон Кроче понимал, что ему придется учитывать интересы Треццы. В конце концов, этого человека он собирается сделать премьер-министром Италии. Дон сказал Трецце:

– Вот как мы поступим. У вас нет выбора – вам придется охотиться за Гильяно. Но постарайтесь сохранить ему жизнь до тех пор, пока я не уничтожу «Завещание». А я гарантирую, что сделаю это.

Министр хмуро кивнул. Потом щелкнул кнопкой интеркома и командным голосом распорядился:

– Пришлите ко мне инспектора.

Пару секунд спустя высокий мужчина с ледяными голубыми глазами вошел в кабинет. Он был худой, изысканно одетый, с лицом аристократа.

– Это инспектор Фредерико Веларди, – сказал министр. – Я собираюсь объявить о его назначении главой тайной полиции на Сицилии. Он будет координировать свои действия с главнокомандующим армии, которую я направляю туда.

Он представил мужчин друг другу и объяснил Веларди проблему с «Завещанием» и угрозой христианско-демократическому режиму.

– Дорогой инспектор, – обратился к нему министр. – Я прошу вас считать дона Кроче моим официальным представителем на Сицилии. Вы будете передавать ему любую информацию, которую он затребует, – в точности как мне. Вы понимаете?

Инспектору понадобилось время, чтобы переварить это последнее требование. Потом он понял. Его задача – информировать дона Кроче обо всех планах армии, направленных против Гильяно. Дон Кроче, в свою очередь, будет передавать эти сведения Гильяно, чтобы тот избегал поимки до тех пор, пока дон не решит, что его деятельности можно положить конец.

– Я буду передавать информацию дону Кроче? – возразил инспектор Веларди. – Но полковник Лука не дурак – он быстро сообразит, что возникла утечка, и, вероятней всего, исключит меня из круга посвященных.

– Если у вас с ним возникнут проблемы, – сказал министр, – направляйте его ко мне. Основная наша миссия – завладеть «Завещанием», и Гильяно должен быть жив и на свободе, пока это не произойдет.

Инспектор обратил свои холодные голубые глаза на дона Кроче.

– Рад буду служить вам, – сказал он. – Но я должен понимать одно. Если Гильяно будет пойман живым до того, как «Завещание» уничтожат, что мне следует делать?

Дону не надо было подбирать слова; он не являлся официальным лицом и мог говорить напрямую.

– Это станет непоправимой катастрофой.

* * *

Полковник Уго Лука, назначенный главнокомандующим специальными силами по борьбе с бандитизмом, стал объектом пристального внимания всех газет. Те расписывали его военные подвиги, его медали за храбрость, его тактический гений, его сдержанный характер и неприятие даже возможности провала. Газеты утверждали, что его бульдожья хватка как нельзя лучше подойдет для борьбы с беззаконием на Сицилии.

Первым делом полковник Лука изучил данные разведки по Тури Гильяно. Министр Трецца застал его в кабинете в окружении толстых папок с отчетами и вырезками из старых газет. На вопрос министра, когда армия отбывает на Сицилию, полковник вежливо ответил, что пока набирает персонал и что Гильяно определенно никуда не денется, сколько бы времени ни заняла подготовка.

За неделю полковник разобрался со всеми донесениями и пришел к некоторым выводам. Гильяно – мастер партизанской войны с уникальным методом тактического оперирования. При себе он держит не больше двадцати человек, включая главарей: Аспану Пишотту в качестве заместителя, Канио Сильвестро как личного телохранителя и Стефана Андолини как главу разведки и связного с доном Кроче и мафиозной сетью. Терранова и Пассатемпо командуют собственными бандами, и им позволено действовать самостоятельно, без прямых приказов Гильяно, если только не предпринимается совместная вылазка. Терранова занимается у Гильяно похищениями, а Пассатемпо – ограблениями банков и поездов.

Полковнику стало ясно, что в банде Гильяно не больше трехсот человек. Но как тогда, недоумевал он, банда держится вот уже шесть лет, как она подавила всех карабинери в провинции и полностью взяла под контроль северо-запад Сицилии? Как Гильяно и его люди не попались, когда значительно превосходящие их численностью правительственные войска обшаривали горы? Единственным ответом могло быть то, что Гильяно привлекал дополнительных людей – местных крестьян, – когда в них возникала нужда. А когда войска обыскивали горы, эти «временные» бандиты сбегали в свои деревни и на фермы, где вели жизнь обычных селян. Отсюда вытекало, что многие жители Монтелепре являлись тайными членами банды. Но главное, Гильяно пользовался такой поддержкой, что никто никогда не выдал бы его; призови он людей к революции, тысячи встали бы под его знамена.

Оставалась, однако, и загадка: полная невидимость Гильяно. Он появлялся где-нибудь, а потом словно таял в воздухе. Чем больше полковник Лука читал, тем больше поражался. А потом пришел к выводу, что кое-какие действия должен предпринять прямо сейчас. Внешне незначительные, они сослужат ему большую службу в долгосрочной перспективе.

Гильяно часто писал в газеты письма, которые начинались со слов: «Если, как меня уверяют, мы не являемся врагами, вы опубликуете это письмо», а далее содержали его точку зрения относительно последних вылазок банды. По мнению полковника Луки, в этой начальной фразе содержалась угроза, принуждение. А сами письма являлись откровенной вражеской пропагандой. В них объяснялись мотивы похищений, грабежей и то, как добыча распределяется среди бедняков Сицилии. Если Гильяно вступал в схватку с карабинери и убивал кого-нибудь из них, в письме он обязательно упоминал о том, что на войне солдатам приходится убивать. Это было прямым указанием карабинери не оказывать сопротивления. После казни шестерых главарей мафии он тоже опубликовал письмо, где утверждал, что только таким способом крестьяне смогли предъявить права на земли, гарантированные им законом и человеческой моралью.

Полковник Лука негодовал: зачем правительство допускает публикацию этих писем? Он составил докладную на имя министра Треццы с требованием установить на Сицилии военное положение и отрезать Гильяно от его аудитории.

Также его интересовала информация о том, есть ли у Гильяно женщина, – пока ничего раскопать не удалось. Все знали, что его бандиты посещают бордели в Палермо, а Пишотта славится своими любовными подвигами, но сам Гильяно вел чуть ли не затворническую жизнь последние шесть лет. Полковник Лука, будучи итальянцем, не мог в это поверить. Должна быть какая-то женщина в Монтелепре, и когда они ее найдут, половина работы будет выполнена.

Интересными ему показались также сведения об особенной привязанности Тури к матери и ее к нему. Гильяно был преданным сыном обоих родителей, но к матери относился с особым почтением. Полковник Лука сделал себе отметку на будущее. Если у Гильяно действительно нет женщины, в качестве наживки можно использовать его мать.

Когда с приготовлениями было закончено, полковник Лука организовал свой штаб. Капитан Антонио Перенце был назначен его помощником и личным телохранителем. С виду Перенце казался излишне упитанным, даже толстым, отличался приветливостью и добродушием, однако полковник Лука знал, что он отчаянно храбр. Вполне могло случиться так, что эта храбрость спасет полковнику жизнь.

В сентябре 1949 года полковник Лука прибыл на Сицилию с первой бригадой из двух тысяч человек. Он надеялся, что этого хватит; ему не хотелось прославить Гильяно, выставив против него пятитысячную армию. В конце концов, тот всего лишь бандит, с которым они легко расправятся.

Первое, что он сделал, – приказал сицилийским газетам прекратить публиковать письма Гильяно. Следующим шагом стал арест матери и отца Гильяно по обвинению в сговоре с сыном. Дальше он распорядился арестовать или задержать для допроса более двухсот жителей Монтелепре – их обвиняли в тайном пособничестве банде. Всех арестованных отвезли в тюрьмы в Палермо, которые находились под неусыпной охраной людей полковника. Действия эти предпринимались в соответствии с законами фашистского режима Муссолини, которые пока что никто не отменял.

Дом Гильяно обыскали и нашли секретный туннель. Во Флоренции арестовали Ла Венеру. Однако ее практически сразу отпустили – та заявила, что понятия не имела о существовании туннеля. Конечно, ей не поверили, но инспектор Веларди решил, что лучше ей быть на свободе, в надежде, что Гильяно попробует увидеться с ней.

Пресса возносила полковника Луку до небес: наконец-то нашелся человек, способный на «решительные меры». Министр Трецца радовался своему выбору – особенно когда получил теплое письмо с благодарностями от премьера. Один дон Кроче не разделял всеобщего энтузиазма.

* * *

В первый месяц Тури Гильяно наблюдал за действиями полковника Луки и развертыванием армии карабинери. Он восхитился хитростью соперника, когда тот запретил публиковать в газетах его письма, отрезав Гильяно от главного канала связи с населением Сицилии. Однако когда полковник Лука начал без разбора арестовывать жителей Монтелепре – не важно, виновных или нет, – его восхищение обернулось ненавистью. А после ареста родителей Гильяно впал в холодную беспощадную ярость.

Два дня он сидел в своей пещере в горах Каммарата, строил планы и изучал имевшуюся у него информацию о двухтысячной армии карабинери полковника. Как минимум тысяча из них сосредоточилась вокруг Палермо в ожидании, что он попытается вызволить родителей. Еще тысяча стояла возле городов Монтелепре, Пьяни-деи-Гречи, Сан-Джузеппе-Ято, Партинико и Корлеоне, многие жители которых являлись тайными членами банды, и Гильяно мог поднять их на борьбу.

Свой штаб полковник Лука разместил в Палермо, где был недосягаем. Его предстояло выманить оттуда.

Свою ярость Гильяно направил на разработку планов атаки. Они казались ему арифметическими схемами, простыми, словно детская игра. Его планы практически всегда срабатывали, а если нет, он легко мог укрыться у себя в горах. Однако Тури понимал, что успех зависит от безукоризненности исполнения – значение имела каждая деталь.

Он призвал к себе в пещеру Аспану Пишотту и изложил план ему. Позднее остальным главарям – Пассатемпо, Терранове, капралу Сильвестро и Стефану Андолини – сообщили те части, которые касались непосредственно их задач.

* * *

Штаб карабинери в Палермо являлся главным казначейством всей полиции Западной Сицилии. Раз в месяц оттуда под охраной развозили деньги по гарнизонам и штабам во всей провинции. Полицейским платили наличными, и для каждого был заготовлен отдельный конверт с точной суммой, в бумажных купюрах и монетах. Эти конверты складывали в деревянные ящики со множеством отделений, которые перевозились на американском военном грузовике, некогда предназначавшемся для транспортировки оружия.

Водитель был вооружен пистолетом-пулеметом, солдат, исполнявший функции кассира, сидел рядом с ним с винтовкой. Когда грузовик, нагруженный миллионами лир, выезжал из Палермо, впереди катили три «Джипа» разведки, каждый с пулеметом и четырьмя солдатами, а также фургон с двадцатью охранниками, вооруженными автоматами и винтовками. За грузовиком с деньгами следовали две машины командования, каждая с шестью солдатами. Из любой машины можно было по рации вызывать Палермо или ближайший гарнизон карабинери и затребовать подмогу. Не было никаких опасений, что бандиты атакуют колонну – это стало бы чистой воды самоубийством.

Колонна покинула Палермо рано утром и сделала первую остановку в маленьком городке Томмазо-Натале. Оттуда она двинулась по горной дороге в сторону Монтелепре. Кассир и его охрана знали, что день будет долгим, и ехали быстро. По дороге они закусывали салями и ломтями хлеба, запивая их вином из бутылок. Все шутили и смеялись; водители «Джипов», идущих впереди, положили оружие на пол кабины. Но когда караван поднялся на вершину последнего холма перед Монтелепре, дорогу ему перегородило огромное стадо овец. «Джипы» впереди колонны прорвались сквозь стадо; охранники обругали из окон пастухов в рваной крестьянской одежде. Солдатам не терпелось добраться до прохладной казармы, нормально поесть, раздеться до белья и поваляться на койках или перекинуться в картишки в свой обеденный перерыв. Никакой опасности нет; в Монтелепре, до которого всего-то пару миль, стоит гарнизон из пятисот солдат полковника Луки. Они видели, как грузовик с деньгами въехал в колышущееся море овец, но не заметили, что он так и застрял там – ему не дали дороги.

Пастухи расчищали путь для грузовика. Они так старались, что не обращали внимания на автомобильные гудки, на крики, ругань и хохот охраны. По-прежнему не было речи о том, чтобы поднять тревогу.

Но тут внезапно шестеро пастухов оказались прямо перед грузовиком с деньгами. Двое из них выдернули из-под курток пистолеты и выволокли водителя и кассира из кабины, одновременно разоружив их. Еще четверо стали выкидывать из кузова ящики с конвертами. Отрядом руководил Пассатемпо, и его грубое лицо и уродливое тело испугали охранников не меньше оружия.

В этот же момент на склонах возле дороги стали подниматься с земли бандиты с винтовками и автоматами. Они прострелили покрышки двум командным машинам, шедшим сзади, и Пишотта, встав перед первой из них, крикнул:

– Выходите медленно, без оружия – и сегодня вечером будете есть свои спагетти дома в Палермо. Нет смысла геройствовать – деньги все равно не ваши.

Далеко впереди фургон и три разведывательных «Джипа» добрались до подножия последнего холма и уже въезжали в Монтелепре, когда офицер заметил, что за ними никого нет. Но на дороге толпилось еще больше овец, и они отрезали его от хвоста конвоя. Он схватился за рацию и приказал одному «Джипу» вернуться. Остальным махнул рукой, давая команду съехать на обочину и ждать.

«Джип» развернулся и поехал вверх по холму, с которого спустился только что. На полпути на него обрушился огонь из винтовок и пулемета. Четверо солдат в «Джипе» были убиты на месте, без водителя мотор заглох, и «Джип» медленно откатился назад к конвою.

Офицер, командовавший карабинери, выскочил из своей машины и закричал солдатам в грузовике вылезать и строиться в цепь. Остальные два «Джипа» сорвались с места, словно перепуганные зайцы в поисках укрытия. Однако их сразу обезвредили. Они в любом случае не могли выручить грузовик с деньгами, находившийся по ту сторону холма, не могли даже стрелять в бандитов, которые рассовывали конверты с деньгами по карманам курток. Люди Гильяно стояли на возвышении и своей огневой мощью подавили бы любую атаку. Полиции оставалось только отстреливаться.

* * *

Старшина в Монтелепре дожидался прибытия конвоя. Как обычно, к концу месяца у него закончились деньги, и сейчас он, со всеми своими людьми, предвкушал ночку в Палермо – ужин в хорошем ресторане с красивыми женщинами и друзьями. Заслышав стрельбу, старшина не поверил своим ушам. Неужели Гильяно осмелился атаковать его патруль средь бела дня, да еще когда рядом стоят пятьсот человек из дополнительных сил полковника Луки?

И тут старшина услышал невероятной силы взрыв, раздавшийся прямо у ворот казарм Беллампо. Один из броневиков, припаркованных там, взлетел на воздух в столбе оранжевого пламени. А дальше до старшины долетел грохот пулеметов с дороги, ведущей к Кастельветрано и на побережье, к Трапани, сопровождаемый стрекотом ружейных выстрелов у подножия горы сразу за городком. На его глазах патрульные из Монтелепре помчались обратно к казармам, на «Джипах» и пешком, спасаясь от огня, и старшине стало ясно, что Тури Гильяно бросил все свои силы на пятисотенный гарнизон полковника Луки.

* * *

С утеса над Монтелепре Тури Гильяно наблюдал в бинокль за ограблением конвоя. Развернувшись вполоборота, он мог видеть сражение на улицах города, нападение на казарму Беллампо и бегство патрулей карабинери по проселочным дорогам. Все его главари сработали идеально. Пассатемпо с его отрядом завладел деньгами, Пишотта остановил колонну карабинери; Терранова со своими людьми, при поддержке новых рекрутов, напал на казарму Беллампо и обезвредил их патрули. Бандиты под непосредственным командованием Гильяно охраняли подступы к горе. А Стефан Андолини – и правда Фра Дьяволо – готовил сюрприз.

* * *

В своем штабе в Палермо полковник Лука выслушал новость об ограблении конвоя со спокойствием, сильно удивившим его подчиненных. Однако внутри он весь кипел от сознания хитроумности Гильяно и пытался понять, где тот раздобыл информацию о передвижениях карабинери. Четверо его людей погибли при ограблении, и еще десять были убиты в перестрелке с другими отрядами Гильяно.

Полковник Лука еще дослушивал по телефону сводку о жертвах, когда в двери ворвался капитан Перенце; его мощные челюсти дрожали от возбуждения. Он только что получил информацию, что несколько бандитов были ранены, а один убит, и труп остался лежать на месте перестрелки. Его удалось опознать по документам, найденным в кармане, и личному свидетельству двух жителей Монтелепре. Этим покойником был не кто иной, как Тури Гильяно.

Против всех предосторожностей, против доводов рассудка полковник Лука испытал чувство подлинного триумфа. Военная история полнится великими победами, блистательными тактическими маневрами, которые свел на нет какой-нибудь крошечный инцидент. Случайная пуля по воле судьбы попала в неуловимую тень знаменитого бандита. Но тут же сомнения вернулись. Везение было слишком велико – возможно, это ловушка. Но даже если так, он вступит в нее и поймает того, кто ее расставил.

Полковник Лука дал необходимые распоряжения, и летучая колонна отправилась в путь, готовая отразить любую атаку. Первыми шли броневики, за ними – машина с пуленепробиваемыми стеклами, в которой сидели полковник Лука и инспектор Фредерико Веларди, настоявший на том, чтобы самолично опознать тело. На самом деле он должен был убедиться, что «Завещания» при Тури нет. За машиной Луки ехали фургоны с солдатами, державшими винтовки наготове. Двадцать «Джипов» разведки с вооруженной охраной опережали колонну. Гарнизону в Монтелепре было приказано охранять подступы к городу и расставить наблюдательные посты на склонах ближайших гор. Четыре патруля с тяжелым вооружением контролировали дорогу с обеих сторон.

Меньше часа понадобилось полковнику Луке с его летучей колонной, чтобы добраться до Монтелепре. На них никто не нападал; наверняка демонстрация силы отпугнула бандитов. Однако полковника ждало разочарование.

Инспектор Веларди сказал, что тело, которое к тому времени перенесли в медпункт в казарме Беллампо, никак не может принадлежать Гильяно. Конечно, его лицо изуродовала пуля, но инспектор не ошибается. Другие жители городка, которых вызвали на опознание, тоже сказали, что это не Гильяно. В конце концов это оказалась ловушка; наверняка Гильяно рассчитывал, что полковник примчится на место без достаточной охраны и его можно будет застать врасплох. Полковник Лука распорядился, чтобы были приняты все предосторожности, однако заторопился вернуться в Палермо, к себе в штаб; он хотел лично отчитаться перед Римом о том, что случилось в этот день, а главное, проследить, чтобы туда не передали ложное сообщение о смерти Гильяно. Убедившись сперва, что вся его охрана на местах, так что засады на дороге им не грозят, он прыгнул в первый «Джип», стоявший в голове колонны. Инспектор Веларди сел вместе с ним.

Спешка полковника спасла им жизнь. Когда летучая колонна приближалась к Палермо, с бронированной машиной Луки в середине, раздался оглушительный взрыв. Машина взлетела в воздух метра на три и градом горящих обломков рассыпалась по склонам холмов. В фургоне, следовавшем за ней, из тридцати солдат восемь погибли и пятнадцать были ранены. Двух офицеров, ехавших в машине Луки, разорвало в клочья.

Когда полковник Лука позвонил министру Трецце сообщить плохие вести, он потребовал, чтобы оставшиеся три тысячи солдат, пока расквартированные на континенте, были немедленно отправлены на Сицилию.

* * *

Дон Кроче знал, что эти рейды будут продолжаться, пока родителей Гильяно не выпустят из тюрьмы, и потому договорился об их освобождении.

Однако он не мог предотвратить переброску новых сил, и теперь две тысячи солдат оккупировали Монтелепре и его окрестности. Еще три тысячи обшаривали горы. Семьсот жителей Монтелепре и провинции Палермо оказались в тюрьме, и полковник Лука допрашивал их с применением особых методов, полномочия на которые получил от христианско-демократического правительства в Риме. Был установлен комендантский час, от захода солнца до рассвета, когда людям запрещалось покидать свои дома, и всех, кто оказывался на улице без специального пропуска, немедленно бросали в тюрьму. По всей провинции властвовал террор.

Дон Кроче с тревогой наблюдал, как ситуация оборачивается против Гильяно.

Глава 24

До прибытия армии Луки, когда Гильяно мог наведываться в Монтелепре по своему желанию, он часто видел Джустину Ферра. Иногда она заглядывала к нему в дом по делам – в том числе чтобы забрать деньги, которые Гильяно передавал ее родителям. По сути, он не замечал, что она превращается в красивую девушку, пока однажды не увидел ее вместе с родителями на улицах Палермо. Они отправились в город купить нарядную одежду для праздника, которой в Монтелепре было не раздобыть. А Гильяно со своими бандитами закупал в Палермо продовольствие.

Тури не видел ее около полугода; за это время Джустина еще подросла и вытянулась. Она была высокой для сицилийки, с длинными ногами, в только что купленных туфельках на высоких каблуках. Ей едва исполнилось шестнадцать, но и лицо, и тело ее созрели на тропической сицилийской жаре, и выглядела она как взрослая женщина. Волосы цвета воронова крыла были собраны в пышный пучок на затылке, украшенный тремя гребешками с блестящими камешками; они открывали шею, длинную и золотистую, как у египетской царицы на вазе. Глаза казались огромными, вопрошающими; рот был чувственный, но именно он выдавал ее совсем еще юный возраст. По переду белого платья бежала зигзагами алая лента.

Картинка показалась Гильяно настолько очаровательной, что он долго не мог оторвать от нее глаз. Он сидел в уличном кафе, его люди занимали соседние столики, а Джустина проходила мимо в сопровождении матери и отца. Они увидели его. Лицо отца осталось каменным; он ничем не выдал, что узнал Гильяно. Мать быстро отвела глаза. Одна Джустина, проходя, взглянула на него. Она была в достаточной мере сицилийкой, чтобы не поздороваться, но посмотрела Гильяно прямо в глаза, и он заметил, как дрогнул ее рот в попытке сдержать улыбку. На залитой солнечным светом улице она казалась ослепительным пятном, прекрасная той чувственной сицилийской красотой, которая расцветает в ранней юности. С тех пор как Гильяно стал преступником, он всегда чуждался любви. Она казалась ему актом подчинения и таила в себе зерно смертельного предательства, но в тот момент он ощутил то, чего не чувствовал никогда, – стремление встать на колени перед другим человеческим существом и сдаться в добровольное рабство. В этом стремлении он не распознал любви.

Месяц спустя Гильяно понял, что его преследует образ Джустины Ферра, стоящей в пятне золотистого света на улице Палермо. Он решил, что это просто сексуальный аппетит, пробудившийся в отсутствие их страстных ночей с Ла Венерой. Однако в своих мечтах Тури не просто занимался с Джустиной любовью – он мечтал, как они бродят вдвоем по горам, как он показывает ей пещеры и долины, усыпанные цветами, готовит для нее на огне лагерного костра. В доме у матери еще хранилась его гитара, и он представлял, как сыграет Джустине. Он прочтет ей стихи, которые написал за эти годы, – часть их была опубликована в сицилийских газетах. Он думал даже пробраться в Монтелепре и навестить ее дома, несмотря на две тысячи солдат из специальных сил полковника Луки. На этой мысли Тури пришел в себя и осознал, что внутри у него творится нечто опасное.

Все это чистое безумство. В его жизни есть две альтернативы. Первая – его убьют карабинери, вторая – он найдет прибежище в Америке. Если он продолжит мечтать об этой девушке, Америки ему не видать. Надо изгнать ее из своих мыслей. Если он соблазнит или похитит Джустину, ее отец станет его смертельным врагом, а таких у Гильяно и без того в избытке. Однажды он высек Аспану кнутом за соблазнение невинной девушки, и за эти годы казнил троих своих бандитов за изнасилования. К Джустине Тури испытывал совсем другие чувства – он хотел сделать ее счастливой, внушить ей любовь и уважение, заставить ее увидеть в нем того человека, каким сам когда-то себя считал. Он хотел, чтобы глаза ее исполнились любви и доверия.

В голове Гильяно придумывал разные тактики, но решение уже принял. Он женится на этой девушке. Тайно. Никто не узнает об этом, кроме ее родителей и, конечно, Аспану Пишотты, а также некоторых доверенных членов банды. Когда представится возможность, ее привезут в горы, чтобы они провели несколько дней вместе. Быть женой Тури Гильяно для нее опасно, но он устроит так, чтобы Джустину переправили в Америку, и она будет ждать там, пока он подготовит собственный побег. Оставалась одна-единственная проблема: что скажет на это Джустина?

* * *

Казеро Ферра пять лет являлся тайным членом банды Гильяно, но он был лишь информатором и не участвовал в их вылазках. Они с женой жили по соседству с родителями Гильяно, которых хорошо знали; их дом стоял в десяти домах ниже по виа Белла от дома Гильяно. Казеро был образованнее большинства людей в Монтелепре и не хотел довольствоваться фермерством. Когда Джустина ребенком потеряла деньги и Гильяно ей их возместил, а потом отправил домой с запиской о своем покровительстве, Казеро Ферра навестил Марию Ломбардо и предложил свои услуги. В Палермо и Монтелепре он собирал данные о перемещениях патрулей карабинери и богатых торговцев, которых могла похитить банда Гильяно, а также о личностях полицейских доносчиков. От похищений он получал свою долю, так что смог открыть небольшую таверну в Монтелепре, что также помогало в его секретной деятельности.

Когда его сын Сильвио вернулся с войны социалистическим агитатором, Казеро Ферра выгнал его из дому. И не потому, что не одобрял убеждений сына, а из-за опасности для остальных членов семьи. Он не питал иллюзий насчет демократии или правительства в Риме. Казеро напомнил Тури Гильяно об обещании защищать семью Ферра, и тот сделал все, чтобы защитить Сильвио. А после его убийства пообещал, что отомстит.

Ферра никогда не винил Гильяно. Он знал, что бойня в Джинестре потрясла его до глубины души, повергла в скорбь и терзала до сих пор. Казеро услышал это от жены, которая часами сидела у Марии Ломбардо, пока та рассуждала о своем сыне. Как они все были счастливы до того ужасного дня много лет назад, когда Тури подстрелили карабинери и он, несмотря на свою добросердечную натуру, оказался вынужден стрелять в ответ. Конечно же, каждое убийство, совершенное с тех пор, было продиктовано необходимостью, спровоцировано злыми людьми. Мария Ломбардо прощала сыну все его преступления, а когда разговор заходил о Портелла-делла-Джинестра, голос ее срывался. Боже, маленькие дети под пулеметным огнем, женщины, лежащие на земле убитыми!.. Как люди могли подумать, что ее сын на такое способен? Он – защитник бедняков, вождь Сицилии! Он же раздал целое состояние, помогая сицилийцам, нуждающимся в куске хлеба и крыше над головой! Ее Тури никогда не отдал бы приказа к кровавой бойне. Она поклялась в этом на статуэтке Черной Мадонны, и они плакали в объятиях друг друга.

Несколько лет Казеро пытался разобраться, что в действительности произошло при Портелла-делла-Джинестра. Может, пулеметчики Пассатемпо случайно допустили ошибку, выбирая угол стрельбы? Или сам Пассатемпо, из простой кровожадности, перестрелял этих людей потехи ради? Не могло ли это быть заговором против Гильяно? Что, если в горах засел другой отряд, стрелявший из пулемета, который не подчинялся Гильяно, а был прислан, к примеру, «Друзьями друзей» или даже сицилийской тайной полицией? Казеро не списывал со счетов никого из подозреваемых, за исключением Тури Гильяно. Потому что, если тот виновен, это значит, что весь его мир рушится. Он любил Гильяно, как родного сына. У него на глазах тот вырос из мальчика в мужчину и ни разу не проявил ни жестокости духа, ни порочности и злобы.

Поэтому Казеро Ферра держал глаза и уши открытыми. Он угощал спиртным других тайных членов банды, которых пока не бросили в тюрьму к полковнику Луке. Ловил обрывки разговоров между «Друзьями друзей», живущими в городке, которые иногда заходили в таверну выпить вина и перекинуться в карты. Однажды вечером он подслушал, как они со смехом обсуждают визит Зверюги и Дьявола к дону Кроче – мол, при доне оба они превращаются из чудищ в сущих ангелов. Ферра призадумался и, с чисто сицилийской паранойей, сразу догадался, о ком речь. Пассатемпо и Стефан Андолини где-то виделись с доном. Пассатемпо крестьяне прозвали Скотиной, а Фра Дьяволо была бандитская кличка Андолини. Но с какой стати им встречаться с доном частным порядком, в его доме в Виллабе, расположенном так далеко от горного лагеря банды? Казеро послал своего сына-подростка в дом Гильяно с экстренным сообщением, и два дня спустя его самого пригласили в горы. Там он рассказал Гильяно свою историю. Тот не проявил никаких эмоций и только взял с него клятву молчать. Больше Ферра известий от него не получал. И вот теперь, спустя три месяца, Гильяно снова вызывал его, и Казеро рассчитывал узнать, чем все закончилось.

Гильяно находился с бандой высоко в горах, вне досягаемости армии Луки. Казеро Ферра поехал к нему ночью, и в заранее договоренном месте его встретил Аспану Пишотта, чтобы проводить в лагерь. Добрались они лишь на рассвете, и их уже ждал горячий завтрак – вкуснейший, накрытый на складном столике с белой скатертью и серебряными приборами. Тури Гильяно был в белоснежной шелковой рубахе и коричневых кожаных брюках, заправленных в начищенные коричневые сапоги; волосы его были только что вымыты и тщательно причесаны. Никогда еще он не выглядел таким красавцем.

Пишотту отпустили, и Гильяно с Ферра уселись завтракать вместе. Казалось, Тури что-то гложет. Он сказал формально:

– Хочу поблагодарить тебя за информацию, которую ты сообщил. Я все проверил и знаю, что это правда. И это очень важно. Но я послал за тобой, чтобы поговорить на совсем другую тему. Наверняка она станет для тебя сюрпризом; надеюсь, я тебя не оскорблю.

Ферра изумился, но все-таки вежливо ответил:

– Ты никогда не оскорбишь меня, ведь я стольким тебе обязан.

На это Гильяно улыбнулся – той самой открытой, искренней улыбкой, которую Ферра помнил за ним с детства.

– Слушай меня внимательно. Разговор с тобой – мой первый шаг. Если ты не дашь согласие, дальше я не пойду. Забудь о том, что я – главарь банды; я обращаюсь к тебе как к отцу Джустины. Ты знаешь, что она красива; наверняка толпы парней обивают порог твоего дома. И я уверен, что ты со всей строгостью блюл ее добродетель. Признаюсь, подобные чувства я испытываю первый раз в жизни. Я хочу жениться на твоей дочери. Если ты скажешь «нет», я никогда больше об этом не помяну. Ты останешься моим другом, а твоя дочь всегда будет под моей особой защитой. Если ты дашь согласие, я спрошу твою дочь, как ей такая мысль. Если она откажется, с делом будет покончено.

Казеро Ферра был настолько потрясен, что едва смог вымолвить: «Дай подумать, дай подумать». Долгое время он хранил молчание. Потом заговорил – с глубоким уважением:

– Ни одного мужчину в мире я не желал бы дочери в мужья больше, чем тебя. И знаю, что мой сын Сильвио, упокой Господь его душу, согласился бы со мной.

Снова он запнулся, прежде чем продолжить:

– Я волнуюсь только за ее безопасность. Если Джустина станет твоей женой, полковник Лука точно найдет предлог посадить ее под арест. «Друзья» стали теперь твоими врагами и тоже могут ей навредить. А тебе предстоит либо бежать в Америку, либо умереть тут, в горах. Я не хочу, чтобы она, такая молодая, стала вдовой – уж прости за откровенность. Но главное, это осложнит твою жизнь, отчего мне особенно тревожно. Счастливые молодожены могут не заметить ловушки, новобрачный может утратить осторожность. Что, если свадьба приведет к твоей смерти? Я говорю так открыто только из уважения и любви к тебе. Может, отложить свадьбу до лучших времен, когда ты будешь четко представлять свои перспективы и спланируешь все более тщательно?

Закончив говорить, он заглянул в лицо Гильяно, чтобы проверить, не разозлил ли его.

Однако тот не был зол – только расстроен. Ферра увидел в его глазах разочарование влюбленного юноши. Это было настолько невероятно, что он, подчиняясь внезапному порыву, воскликнул:

– Тури, я не говорю «нет»!

Гильяно вздохнул:

– Я хорошо все обдумал. Мой план таков. Я женюсь на твоей дочери тайно. Церемонию проведет аббат Манфреди. Мы поженимся здесь, в горах. В любом другом месте для меня будет слишком опасно. Но я устрою так, чтобы вы с женой сопровождали дочь и стали свидетелями бракосочетания. Она останется со мной на три дня, а потом я отошлю ее назад к вам. Если ваша дочь овдовеет, у нее будет достаточно денег, чтобы начать новую жизнь. Так что ей не придется опасаться за свое будущее. Я люблю вашу дочь и буду заботиться о ней и защищать всю ее жизнь. Я обеспечу ее на случай, если произойдет самое плохое. Однако выйти замуж за такого, как я, это все равно риск, и ты как заботливый отец имеешь полное право не позволить ей на него пойти.

Казеро Ферра был тронут до глубины души. Юноша говорил так прямо и так искренне… И с такой надеждой! Самое главное, он все предусмотрел. Побеспокоился о разных жизненных перипетиях и о благосостоянии его дочери. Ферра встал из-за стола и обнял Гильяно.

– Благослови вас Господь, – сказал он. – Я поговорю с Джустиной.

Перед отъездом Ферра упомянул о том, как для него важно, что предоставленная им информация подтвердилась. И был потрясен переменой в лице Гильяно. Глаза у него распахнулись шире, а красивое лицо затвердело, превратившись в белый мрамор.

– Я приглашу Стефано Андолини и Пассатемпо на мою свадьбу, – сказал он. – И там мы все решим.

Лишь позднее Ферра понял, что довольно странно будет приглашать их на свадьбу, которую предполагается держать в секрете.

* * *

На Сицилии не видели ничего необычного в том, чтобы девушка вышла замуж за мужчину, с которым ни минуты не провела наедине. Если женщины усаживались перед своими домами, то незамужним разрешалось сидеть только в профиль, а не анфас, чтобы не прослыть распутницами. Юноши, проходившие мимо, не могли переброситься с ними и парой слов – разве что в церкви, где девушки находились под покровительством Девы Марии и своих зорких матерей. Если мужчина отчаянно влюблялся в такой профиль или в ту, с которой разок вступил в уважительную беседу, ему надо было выразить свои чувства в письменном виде – в послании, составленном в самых изысканных выражениях, с заявлением о своих намерениях. Вопрос был самый серьезный. Зачастую для этого нанимали профессиональных писателей. Неверно избранный тон мог вместо свадьбы привести к похоронам. Поэтому предложение Тури Гильяно, сделанное через отца, считалось в порядке вещей – за тем исключением, что к самой Джустине он до сих пор не выказал никаких признаков интереса.

Казеро Ферра не сомневался, какой ответ даст его дочь. Еще девочкой она каждую свою молитву заканчивала словами: «И сохрани Тури Гильяно от карабинери». Она всегда спешила отнести весточку его матери, Марии Ломбардо. А когда вскрылось, что из дома Тури туннель шел к Ла Венере, Джустина прямо-таки взбесилась от гнева. Отец с матерью подумали сначала, что ее рассердил арест женщины и родителей Гильяно, но быстро сообразили, что дело в ревности.

Поэтому Казеро Ферра мог предсказать реакцию Джустины; та его не удивила. А вот то, как дочь выслушала новость, повергло его в шок. Она хитро улыбнулась отцу, словно удался ее план по соблазнению. Словно она знала, что завоюет Гильяно.

* * *

Высоко в горах находился небольшой норманнский замок, лежавший почти в руинах, где двадцать лет никто не жил. Гильяно решил справить там свадьбу и провести медовый месяц. Он приказал Аспану Пишотте выстроить периметр из вооруженной охраны, чтобы новобрачные были застрахованы от любых неожиданных атак. Аббат Манфреди выехал из монастыря на тележке с осликом, а потом люди Гильяно доставили его в горы на носилках. Он возрадовался, обнаружив в замке отдельную часовню; правда, все статуи и резные деревянные украшения оттуда давно растащили. Однако даже голые камни были прекрасны, как и каменный алтарь. В действительности аббат не одобрял свадьбу Гильяно и после того, как они обнялись, шутливо сказал жениху:

– Ты ведь знаешь старую пословицу: тот, кто играет в одиночку, никогда не проигрывает.

Гильяно рассмеялся и ответил:

– Однако приходится подумать и о собственном счастье. – А потом добавил одну из излюбленных крестьянских поговорок аббата, которую тот обычно приводил в оправдание своим мошенническим торговым операциям: – Святой Иосиф сам побрился, прежде чем обрить апостолов.

К аббату вернулось его обычное благодушие, и он вытащил шкатулку с документами, откуда извлек брачный сертификат на имя Гильяно – красиво выписанный старинным шрифтом, с золотыми чернилами.

– Я внесу брак в реестр в монастыре, – сказал аббат, – но ты не бойся, никто о нем не узнает.

Невеста с родителями приехали на ослах предыдущим вечером. Их поселили в комнатах дворца, которые люди Гильяно привели в порядок и поставили там кровати из бамбука и плетеной соломки. Тури переживал, что его мать и отец не будут присутствовать на церемонии, но они находились под пристальным наблюдением специальных сил полковника Луки.

Аспану Пишотта, Стефан Андолини, Пассатемпо, капрал Сильвестро и Терранова были единственными гостями на бракосочетании. Джустина переоделась из дорожного костюма в белое платье, которое произвело неизгладимое впечатление на Тури в Палермо. Она улыбалась Гильяно, и он был потрясен лучезарностью этой улыбки. Аббат быстро покончил со свадебным обрядом, и они вышли во внутренний дворик замка, где стоял накрытый стол: вино, холодное мясо и хлеб. Гости наскоро подкрепились и подняли тост за новобрачных. И аббату, и семье Ферра предстояло долгое и опасное путешествие обратно. Патруль карабинери мог забрести в окрестности замка, и вооруженной охране пришлось бы вступить в схватку. Аббат хотел скорей отправиться в путь, но Гильяно попросил его задержаться.

– Хочу поблагодарить вас за то, что вы сделали сегодня, – сказал он. – В честь своего бракосочетания я собираюсь совершить акт милосердия. Но мне потребуется ваша помощь.

Несколько минут они шептались, потом аббат кивнул.

Джустина расцеловала родителей; ее мать всхлипывала и умоляюще глядела на Гильяно. Потом Джустина что-то сказала ей на ухо, и женщина засмеялась. Они еще раз обнялись, а потом родители невесты уселись на своих ослов.

Невеста с женихом провели брачную ночь в главной спальне замка. Мебели там не было, но Тури распорядился, чтобы туда доставили роскошный матрас с шелковым бельем, одеялом на гагачьем пуху и подушками из лучшего магазина в Палермо. К спальне прилегала ванная с мраморной ванной и огромной раковиной для умывания. В отсутствие водопровода воду туда надо было носить ведрами, что Гильяно и сделал – самолично натаскал воды из шумливого ручья, текущего сразу за стеной замка. Еще он запас туалетные принадлежности и духи, каких Джустина не видела ни разу в жизни.

Обнажившись, она сначала застеснялась и прикрыла руками низ живота. Кожа ее казалась золотой. Девушка была стройная, но с округлой грудью взрослой женщины. Когда Тури потянулся ее поцеловать, она слегка отвернула голову, и его губы коснулись лишь уголка ее рта. Он был терпелив – не как опытный любовник, а как стратег, набравшийся опыта партизанских войн. Джустина распустила свои длинные черные волосы, и те упали на ее круглые груди; Тури погладил волосы и заговорил о том, как впервые увидел в ней женщину в тот судьбоносный день в Палермо. Какой красивой она тогда была! Прочитал ей по памяти несколько стихов, которые написал в горах, грезя о ней. Джустина немного успокоилась и легла на постель, прикрывшись одеялом. Гильяно прилег рядом, поверх одеяла, но она отвела от него глаза.

Джустина поведала, как влюбилась в него в тот день, когда доставила ему в дом сообщение от брата, и как была сокрушена, когда он не узнал в ней маленькую девочку, которую одарил деньгами много лет назад. Сказала, что каждую ночь молилась за него и с того самого момента любила всей душой.

Слушая ее, Тури Гильяно испытывал всепоглощающее ощущение счастья. Оказывается, она любила его, думала и мечтала о нем, пока он в одиночестве бродил по горам. Тури продолжал гладить ее волосы, и она поймала его руку своей, сухой и теплой.

– Ты удивилась, когда я попросил твоего отца поговорить с тобой о свадьбе? – спросил он.

Джустина улыбнулась лукавой торжествующей улыбкой.

– Нет – после того, как ты посмотрел на меня в Палермо, – ответила она. – С того дня я готовила себя для тебя.

Тури потянулся поцеловать ее полные губы цвета красного вина, и на этот раз Джустина не отстранилась. Его поразила сладость ее рта, сладость ее дыхания и податливость собственной плоти. Впервые в жизни Гильяно чувствовал, что тело его тает и уплывает куда-то. Он задрожал, и Джустина откинула пуховое одеяло, чтобы он мог лечь рядом с ней. Затем перекатилась на бок, чтобы он обвил ее руками, и они слились воедино; на ощупь ее тело не было похоже ни на одно другое, которые он когда-нибудь трогал. Она прикрыла глаза.

Тури Гильяно поцеловал ее губы, ее закрытые глаза, а потом ее груди с кожей такой тонкой, что жар плоти едва не обжег ему рот. Он был потрясен ее запахом, таким сладким, не тронутым тяготами жизни, таким далеким от смерти. Провел рукой по ее бедру, и от шелковистости ее кожи удар электричества пробежал от его пальцев к паху и выше, до самой макушки. Изумленный, Тури громко рассмеялся. Но тут Джустина провела рукой у него между ног, совсем легонько, и он в буквальном смысле едва не лишился чувств. Он занимался с ней любовью страстно и одновременно нежно, и она возвращала его ласки сначала медленно и робко, а потом с такой же страстью. Они занимались любовью весь остаток ночи, практически не говоря между собой, издавая лишь короткие стоны и восклицания; когда забрезжил рассвет, Джустина, усталая, провалилась в сон.

Она проснулась к полудню – и обнаружила, что громадная мраморная ванна наполнена прохладной водой; ведра с водой стояли и возле раковины. Тури нигде не было видно. На миг Джустина испугалась, что осталась одна, потом вступила в ванну и вымылась. Выйдя, обтерлась огромным жестким коричневым полотенцем и побрызгалась духами из одного из флаконов, стоявших возле раковины. Покончив со своим туалетом, надела дорожное платьице – скромное, темно-коричневого цвета – и белый свитер на пуговицах. На ногах у нее были удобные мягкие туфли.

На улице припекало майское солнце, но горный ветерок охлаждал воздух. Возле столика на треноге горел костер, и у Гильяно был готов для нее завтрак – поджаренные ломти деревенского хлеба, холодная ветчина и немного фруктов. Там же стояли кружки с молоком, налитым из металлического бидона, обернутого листьями.

Рядом никого не было, поэтому Джустина бросилась к Тури в объятия и страстно поцеловала. Потом поблагодарила за то, что он приготовил завтрак, но и упрекнула – надо было ее разбудить, чтобы она сделала это сама. Где это видано, чтобы мужчина, сицилиец, занимался такими вещами!

Они поели, сидя под солнышком. Вокруг них, словно заколдованные, возвышались полуразрушенные стены замка, а сверху нависали развалины башни со шпилем, выложенным мозаикой из разноцветных камешков. Ворота украшал дивной красоты норманнский портал, и сквозь него видна была алтарная арка часовни.

Они прошли через внутренний двор и двинулись к оливковой роще и зарослям диких лимонных деревьев за ней. Под ногами у них расстилался ковер из цветов, которые пышно укрывают всю Сицилию, – асфодели, воспетые греческими поэтами, розовые анемоны, фиолетовые гиацинты, алые адонисы, которые по легенде некогда окропили кровь возлюбленного Венеры. Тури Гильяно обнимал Джустину за плечи; ее волосы и тело купались в цветочных ароматах. В гуще оливковой рощи она повалила его на цветочный ковер, и они занялись любовью. Стайка бабочек, желтых с черным, покружила над ними, а потом упорхнула в бесконечное лазурное небо.

В свой третий и последний день они услышали далеко в горах эхо выстрелов. Джустина встревожилась, но Гильяно успокоил ее. Он постарался, чтобы за эти три дня ничто ее не напугало. Нигде не держал оружия – не только при себе, но и вообще на виду, спрятав его в часовне. Ничем не выдавал настороженности, и людям своим приказал не показываться на глаза. Однако вскоре после выстрелов в замок явился Аспану Пишотта со связкой окровавленных кроличьих тушек через плечо. Он швырнул их к ногам Джустины и сказал:

– Приготовь-ка их для своего мужа, это его любимое блюдо. А если сбегут, у меня есть еще штук двадцать.

Он улыбнулся ей, и Джустина принялась свежевать и потрошить тушки, а Пишотта направился к Гильяно. Вдвоем они присели у обрушившейся арки.

– Ну, Тури, – сказал Аспану, ухмыляясь, – стоила она того, чтобы мы рисковали жизнью?

Гильяно ответил спокойно:

– Я – счастливый человек. Теперь расскажи, что за двадцать кроликов ты подстрелил.

– Патруль Луки, при полной выкладке, – ухмыльнулся Пишотта. – Отловили их на подходе к замку. Два броневика. Один въехал на наше минное поле и сгорел дотла – как, наверное, сгорят сейчас кролики у твоей жены. Второй расстрелял весь боезапас по скалам и унесся назад в Монтелепре. Конечно, они вернутся утром, с подкреплением. Так что лучше бы тебе убраться сегодня ночью.

– На заре отец Джустины приедет за ней, – сказал Тури. – Ты все организовал для нашего маленького собрания?

– Да, – ответил Пишотта.

– Когда моя жена уедет… – Гильяно споткнулся на слове «жена», и Пишотта засмеялся. Тури улыбнулся и продолжил: – Приведи их всех ко мне в часовню, и мы уладим вопрос. – Он сделал паузу. – Ты удивился, когда я рассказал тебе правду про Джинестру?

– Нет, – ответил Пишотта.

– Останешься на ужин? – спросил Гильяно.

– В последний вечер твоего медового месяца? – Пишотта покачал головой: – Ты же знаешь пословицу: «Опасайся стряпни новобрачной»!

Этой старой поговоркой обычно намекали на вероятность предательства со стороны новых друзей и соучастников в преступлениях. Иными словами, Пишотта лишний раз напомнил, что Гильяно не следовало жениться.

Тот улыбнулся:

– Так или иначе, долго это не продлится. Нам пора готовиться к новой жизни. Проследи, чтобы охрана продержалась до завтра, пока мы покончим с делами.

Пишотта кивнул. Поглядел на костер, на котором готовила Джустина.

– Вот уж и правда красавица, – заметил он. – Подумать только: она росла прямо у нас перед носом, а мы и не замечали… Но гляди, отец говорит, у нее крутой нрав. Следи, чтобы она не хваталась за твою пушку.

И снова это была вульгарная сицилийская шуточка, но Гильяно сделал вид, что не слышит, и Пишотта, перескочив через ограду садика, растворился среди оливковых деревьев.

Джустина нарвала цветов и поставила их в старенькую вазу, найденную в замке. Они украшали стол. Она подала ужин, который приготовила: крольчатину с чесноком и томатами, деревянную чашу с салатом, сбрызнутым оливковым маслом и красным винным уксусом. Тури она показалась немного взволнованной, чуть грустной. Возможно, дело было в звуках стрельбы, а может, в том, что в их маленький рай вторгнулся Аспану Пишотта с мрачным лицом, увешанный оружием.

Сидя напротив друг друга, они не спеша ели. Джустина оказалась неплохой кулинаркой, думал Гильяно. Она быстро подавала ему хлеб, подкладывала мясо и подливала вино в бокал; мать отлично ее обучила. Тури с удовлетворением подметил ее аппетит – похоже, Джустина не привереда.

Она подняла глаза и увидела, что он разглядывает ее. Широко улыбнувшись, спросила:

– Моя еда так же хороша, как у твоей матери?

– Лучше, – ответил он. – Только ей не говори.

Она все еще глядела на него пристально, словно кошка:

– И так же хороша, как у Ла Венеры?

У Тури Гильяно никогда раньше не было романов с молоденькими девушками. Вопрос застиг его врасплох, но опыт стратега подсказал, что произойдет дальше. Джустина спросит про то, как он занимался любовью с Ла Венерой. Ему не хотелось ни слышать этих вопросов, ни отвечать на них. К той женщине, взрослой, он не чувствовал такой любви, как к этой девушке, однако сохранил к Ла Венере и нежность, и уважение. Она пережила такую трагедию, испытала такую боль, о которых юная Джустина, при всем своем очаровании, понятия не имела.

Он спокойно улыбнулся ей. Она уже вставала, чтобы убрать со стола, но дожидалась его ответа. Гильяно сказал:

– Ла Венера готовила отлично – никакого сравнения с тобой.

Мимо его головы пролетела тарелка, и Тури безудержно расхохотался. Он смеялся от радости, от удовольствия участвовать в этой семейной сцене, а еще потому, что впервые маска ласковой покорности исчезла у Джустины с лица. Но тут она заплакала, и он крепко ее обнял.

Они стояли вдвоем в первых серебристых сумерках, которые так быстро наступают на Сицилии. Тури шепнул ей на ушко, которое розовым лепестком выглядывало из-под черных волос:

– Шучу! Ты готовишь лучше всех в мире.

А потом уткнулся лицом ей в шею, так что не увидел, как Джустина улыбается.

В их последнюю ночь они больше разговаривали, чем занимались любовью. Джустина спросила его про Ла Венеру, и он ответил, что это в прошлом, о котором пора забыть. Она спросила, как они станут встречаться в будущем. Тури объяснил, что договорится, чтобы она уехала в Америку, и они соединятся уже там. Нет, это ей отец говорил, Джустину интересовало, как они будут видеться до отъезда в Америку. Гильяно понял, что ей даже не приходит в голову, что ему, возможно, не удастся бежать; она была слишком молода, чтобы думать о трагедиях.

Отец Джустины приехал, когда занималась заря. На мгновение Джустина еще прижалась к Тури, а потом ее увезли.

* * *

Гильяно прошел в часовню разрушенного замка и подождал, пока Аспану Пишотта приведет его главарей. Дожидаясь, он надел на себя оружие, которое прятал в часовне.

В беседе с аббатом Манфреди перед венчанием Тури сообщил старику о своих подозрениях насчет того, что Стефан Андолини и Пассатемпо встречались с доном Кроче за два дня до бойни при Портелла-делла-Джинестра. Он заверил аббата, что не причинит его сыну вреда, но ему необходимо знать правду. Аббат все ему рассказал. Как и предполагал Тури, сын исповедался перед ним.

Дон Кроче велел Стефану Андолини привезти Пассатемпо к нему в Виллабу для секретного совещания. Андолини приказали ждать за дверью, пока двое мужчин беседовали между собой. Это было за два дня до бойни. После трагедии Первого мая Стефан Андолини прижал Пассатемпо к стенке, и тот признался, что дон Кроче заплатил ему кругленькую сумму, чтобы тот нарушил приказ Гильяно и стрелял по толпе. Пассатемпо грозил, что, если Андолини расскажет Гильяно, он поклянется, что сам Андолини тоже был в комнате с доном Кроче, когда заключалась сделка. Андолини перепугался и никому не сказал, кроме отца, аббата Манфреди. Тот посоветовал ему держать рот на замке. Всю неделю после катастрофы Гильяно пребывал в такой ярости, что наверняка казнил бы обоих.

И снова Тури заверил аббата, что его сын не пострадает. Он проинструктировал Пишотту насчет того, что надо делать, но сказал, что с предателем они разберутся после того, как Джустина вернется в Монтелепре, по окончании медового месяца. Он не хотел превратиться в мясника до того, как побывает женихом.

И вот Гильяно ждал в часовне разрушенного норманнского замка, где вместо потолка было синее небо Средиземноморья. Спиной он оперся о развалины алтаря, и именно таким его увидели главари, когда их привел Аспану Пишотта. Капрала тот тоже ввел в курс, и Сильвестро встал так, чтобы держать под прицелом Пассатемпо и Стефана Андолини. Их подвели к самому алтарю, поставив лицом к лицу с Гильяно. Терранова, который ничего не знал, присел на одну из каменных скамей часовни. Он отвечал за охрану периметра во время долгих ночных караулов и потому смертельно устал. Остальным Гильяно пока не сообщал, что собирается сделать с Пассатемпо.

Он знал, что Пассатемпо, как дикий зверь, нюхом чует опасность, исходящую от других, и старался держаться с ним как обычно. Между ними всегда оставалась дистанция – больше, чем с остальными. По сути, Гильяно намеренно отослал Пассатемпо и его отряд подальше, к Трапани, поскольку дикарская натура бандита внушала ему отвращение. Пассатемпо был нужен Гильяно для того, чтобы казнить доносчиков и запугивать упорствующих «платных гостей», торгующихся насчет выкупа. Одного его вида обычно хватало, чтобы нагнать на них ужаса и значительно ускорить переговоры, но если этого оказывалось недостаточно, Пассатемпо сообщал им, что сделает с ними и их семьями, если выкуп не будет получен, причем с таким смаком, что «гости» соглашались платить любые деньги, лишь бы поскорей оказаться на воле.

Гильяно нацелил свой пистолет-пулемет на Пассатемпо и сказал:

– Прежде чем расстаться, давай разберемся с нашими долгами. Ты не выполнил мой приказ и взял деньги у дона Кроче за то, чтобы перестрелять людей у Портелла-делла-Джинестра.

Терранова, тревожась за собственную безопасность, прищурился на Гильяно – уж не пытается ли тот выяснить, кто из них виновен. Вполне возможно, обвинение падет и на него. Он уже собирался вскочить и начать защищаться, но Пишотта тоже прицелился в Пассатемпо.

Гильяно сказал, обращаясь к Терранове:

– Я знаю, что твой отряд и ты сам подчинились моему приказу. А Пассатемпо – нет. Этим он поставил в опасность и твою жизнь, потому что, не выясни я правды, казнь ждала бы вас обоих. Но теперь нам надо разобраться с ним.

Ни один мускул не дрогнул на лице Стефана Андонили. В который раз он положился на судьбу. Он оставался верен Гильяно и, как все, кто искренне верит в Бога и совершает преступления во имя его, был уверен, что ему ничего не грозит.

Пассатемпо все понял. Своим животным инстинктом он уловил приближение смерти. Выручить его могла только собственная ловкость, однако в него целились сразу два ствола. Оставалось попытаться выиграть время и совершить последнюю отчаянную атаку. Поэтому он заявил:

– Стефан Андолини передал мне деньги и записку – призови и его к ответу, – надеясь, что Андолини попытается защищаться и он, воспользовавшись моментом, бросится в бой.

Гильяно ответил Пассатемпо:

– Андонили исповедовался в грехах, и его рука не касалась пулемета. Дон Кроче обманул его так же, как обманул меня.

Пассатемпо воскликнул в тупом недоумении:

– Да я убивал людей сотнями, и ты ничего не имел против. После Портеллы два года прошло! Мы были вместе семь лет, и это единственный раз, когда я тебя не послушал. Дон Кроче дал мне понять, что ты не будешь слишком жалеть о том, что я сделаю. Что ты просто слишком мягкотелый, чтобы сделать это самому. Да и что значит еще несколько трупов после всех, кого мы убили? Я же не предал тебя лично!

В этот момент Гильяно понял, насколько безнадежны будут любые попытки объяснить этому человеку всю тяжесть его поступка. Да и с чего ему самому принимать это так близко к сердцу? Разве за эти годы он не отдавал приказы на совершение не менее страшных преступлений? Казнь парикмахера, распятие священника, похищения, убийства карабинери, беспощадное устранение доносчиков? Значит, Пассатемпо – животное и родился таким, а он сам кто, вождь Сицилии? Внутри у Гильяно зрело внутреннее сопротивление, нежелание вершить казнь. Однако он сказал:

– Я даю тебе время примириться с Господом. Преклони колени и произнеси молитву.

Остальные отступили от Пассатемпо, словно оставив его за невидимой чертой. Тот сделал вид, что опускается на землю, и тут его приземистый силуэт метнулся в сторону Гильяно. Тури шагнул ему навстречу и спустил курок. Пули встретили Пассатемпо в прыжке, однако тело его продолжало лететь вперед и при падении едва не задело Гильяно. Он сделал шаг в сторону.

Тем же вечером труп Пассатемпо нашли на горной дороге, которую патрулировали карабинери. К нему была приколота записка: «Так будет с каждым, кто предаст Гильяно».

Книга V

Тури Гильяно и Майкл Корлеоне

1950

Глава 25

Майкл крепко спал, а потом внезапно, рывком, проснулся. Ощущение было такое, словно он вынырнул из глубокой ямы. В спальне царила полная темнота; Майкл закрыл деревянные ставни, чтобы отгородиться от бледно-лимонного света луны. В призрачном безмолвии он слышал лишь торопливый стук собственного сердца. Но чувствовал, что в спальне есть кто-то еще.

Он повернулся на другой бок и заметил нечто вроде более светлого пятна на полу среди всепоглощающей тьмы. Потянулся зажечь лампу возле кровати. Пятно оказалось отколотой головой Черной Мадонны. Он решил, что та упала со стола и этот звук его разбудил. Успокоенный, Майкл улыбнулся. И тут услышал возле двери какой-то шорох. Развернулся к нему и в полутени, куда не доходил оранжевый свет лампы, увидел темное худое лицо Аспану Пишотты.

Тот сидел на полу, прислонившись спиной к двери. Рот с усиками над верхней губой растянулся в торжествующую усмешку, словно говоря: охрана охраной, а убежище твое небезопасно.

Майкл бросил взгляд на свои часы, лежавшие на ночном столике. Они показывали три часа ночи.

– Странное время для визита, – сказал он. – Чего ты ждешь?

Затем вылез из постели, быстро оделся и открыл ставни. Лунный свет ворвался в комнату, словно призрак, возникающий и исчезающий по собственной воле.

– Почему ты меня не разбудил? – спросил Майкл.

Пишотта перекатился на ноги, словно змея, изготовившаяся к атаке.

– Люблю смотреть, как люди спят. Иногда во сне они выбалтывают свои секреты.

– Я никогда не выбалтываю секреты, – сказал Майкл. – Даже во сне.

Он вышел на террасу и предложил Пишотте сигарету. Они курили вместе; Майкл слышал, как Пишотта подавляет хрипы в груди, готовые прорваться кашлем. Лицо его казалось бледным в свете луны, голова напоминала череп.

Оба молчали. Потом Пишотта спросил:

– Так ты получил «Завещание»?

– Да, – ответил Майкл.

Аспану вздохнул:

– Тури доверяет мне больше, чем кому бы то ни было, – он доверил мне свою жизнь. Я единственный знаю, где он сейчас. Но «Завещание» он мне не доверил. Оно у тебя?

Мгновение Майкл колебался. Пишотта усмехнулся:

– Ты в точности как Тури.

– «Завещание» в Америке, – сказал Майкл. – В надежных руках. У моего отца.

Он не хотел, чтобы Пишотта знал, что оно сейчас на пути в Тунис, просто потому что никто не должен был этого знать.

Майкл едва ли не боялся задать следующий вопрос. У такого секретного визита могла быть только одна причина. Только из-за нее Пишотта рискнул бы прокрасться мимо охранников виллы: а может, его пропустили? Заключалась она в том, что Гильяно готов явиться.

– Когда приедет Гильяно?

– Завтра ночью, – ответил Пишотта. – Но не сюда.

– Почему нет? – спросил Майкл. – Здесь безопасно.

Пишотта рассмеялся:

– Но я-то сюда проник, правда?

Майклу неприятно было это признать. Он снова задумался, не пропустила ли охрана Пишотту по приказу дона Доменика. Может, его специально доставили сюда?

– Пусть решает сам, – ответил Майкл.

– Нет, – сказал Пишотта. – Я решаю за него. Ты обещал, что его семья будет в безопасности. Но дон Кроче знает, что ты здесь, и инспектор Веларди тоже. Повсюду шпионы. Что у тебя за план для Гильяно? Свадьба, юбилей? Похороны? Какую глупость ты собираешься втюхать нам? Считаешь, мы все ослы тут, на Сицилии?

Последние слова были произнесены с угрозой.

– План я тебе не раскрою, – сказал Майкл. – Можешь доверять мне или нет, это на твое усмотрение. Скажи, куда ты привезешь Гильяно, и я буду там. Не скажешь – завтра ночью я окажусь в Америке, пока вы с Гильяно будете бороться тут за жизнь.

Пишотта, усмехнувшись, заметил:

– Ты говоришь, как настоящий сицилиец. Годы в наших краях не прошли для тебя даром… – Он вздохнул. – Поверить не могу, что все подходит к концу. Почти семь лет борьбы и бегства, предательств и убийств… Но мы были королями Монтелепре – Тури и я, – и славы хватало для нас обоих. Он стоял за бедняков, я – за себя самого. Поначалу я не верил, но на второй год, как мы стали бандитами, он доказал это и мне, и остальным членам банды. Помнишь: я его заместитель, двоюродный брат, самый доверенный человек. Я ношу такую же золотую пряжку, как у него, – он мне ее подарил. Но я соблазнил дочку одного фермера в Партинико и обрюхатил ее. Отец девчонки пришел к Гильяно и пожаловался ему. И знаешь, что сделал Тури? Привязал меня к дереву и выпорол кнутом. Конечно, не на глазах у фермера и наших людей, такому позору он никогда меня не подвергнул бы. То был наш секрет. Но я понял, что, если ослушаюсь его еще хоть раз, он меня убьет. Таков наш Тури.

Он поднес руку ко рту; пальцы его тряслись. В бледном свете луны тонкие усики блестели, как отполированная полоска черной кости.

«Какая странная история! – подумал Майкл. – С какой стати он мне это рассказал?»

Они прошли назад в спальню, и Корлеоне захлопнул ставни. Пишотта подобрал с пола отколотую голову Мадонны и протянул ее Майклу.

– Я бросил ее на пол, чтобы разбудить тебя, – сказал он. – «Завещание» было внутри, так ведь?

– Да, – ответил Майкл.

Лицо Пишотты упало.

– Мария Ломбардо солгала мне. Я спрашивал, у нее оно или нет. Она сказала, что нет. А потом отдала тебе, прямо у меня на глазах… – Он горько усмехнулся: – Я был ей как сын. – Помолчал, а потом добавил: – А она мне как мать.

Он попросил еще одну сигарету. В графине на ночном столике еще оставалось вино. Майкл налил каждому из них по бокалу, и Пишотта с удовольствием выпил.

– Спасибо, – сказал он. – А теперь перейдем к делу. Я передам тебе Гильяно на подъезде к Кастельветрано. Поезжай в открытой машине, чтобы я тебя узнал, и двигайся по дороге из Трапани. Я перехвачу тебя там, где выберу сам. Если заметишь опасность, надень шляпу, и мы не появимся. Будь там перед рассветом. Как думаешь, ты справишься?

– Да, – Майкл кивнул. – Все уже договорено. Но должен тебе сказать одну вещь: Стефан Андолини вчера не приехал за профессором Адонисом. Профессор очень волновался.

Сначала Пишотта вроде бы удивился. Потом пожал плечами.

– Коротышку вечно преследуют неудачи, – сказал он. – А теперь пора прощаться. До завтрашнего утра.

Он взял руку Майкла в свои.

Внезапно для самого себя тот сказал:

– Едем с нами в Америку!

Пишотта покачал головой:

– Я живу на Сицилии всю свою жизнь и жизнь эту люблю. Поэтому согласен тут умереть, если придется. Но спасибо тебе.

Его слова странным образом тронули Майкла. Хотя они с Пишоттой были едва знакомы, он понимал, что этого человека нельзя отрывать от родной почвы и от сицилийских гор. Он слишком яростный, слишком кровожадный; его внешность и голос – это сама Сицилия. Никогда он не доверится чужой земле.

– Я проведу тебя через ворота, – сказал Майкл.

– Нет, – ответил Пишотта. – Наша встреча должна остаться тайной.

* * *

Пишотта ушел, а Майкл так и пролежал до рассвета без сна. Наконец-то он встретится с Тури Гильяно лицом к лицу; они вместе поедут в Америку. Интересно, каким окажется Гильяно? Он ведь настоящая легенда. Личность такой величины, что подчинил себе весь остров, оказал влияние на целую страну. Майкл поднялся с постели и распахнул ставни. Близилось утро; солнце карабкалось вверх по небу, бросая на море золотой отблеск, и по этой широкой дорожке света мчалась к пирсу моторная лодка. Майкл кинулся на пляж, навстречу Питеру Клеменце.

Они позавтракали вместе, и Майкл рассказал ему о визите Пишотты. Клеменца, казалось, не удивился, что Аспану проник на охраняемую виллу.

Остаток утра они разрабатывали план встречи Гильяно. За виллой наверняка наблюдают шпионы, отслеживающие любые перемещения; колонна автомобилей уж точно привлечет их внимание. Да и за Майклом все время будут следить.

Конечно, глава сицилийской тайной полиции инспектор Веларди не станет вмешиваться, но кто знает, каких предательств можно ожидать?

Покончив с планированием, они пообедали, а потом Майкл отправился к себе в спальню на дневной сон – ему хотелось отдохнуть перед долгой ночью. Питеру Клеменце еще предстояло позаботиться о деталях – раздать приказы своим людям, договориться о транспорте и отчитаться перед братом, доном Домеником.

Майкл закрыл в комнате ставни и лег на кровать. Тело его было как каменное, он никак не мог уснуть. В следующие двадцать четыре часа могут произойти самые страшные вещи. Его терзали дурные предчувствия. Однако дальше Майкл представил себе, как возвращается домой на Лонг-Айленд, как отец и мать встречают его у дверей и его долгой ссылке наступает конец.

Глава 26

На седьмой год жизни бандитом Тури Гильяно предстояло покинуть свое королевство в горах и бежать в Америку, где он был зачат, в Америку, про которую родители рассказывали ему в детстве. В благословенную страну, где есть справедливость для бедняков, а правительство не прислуживает богачам и где сицилийцу без гроша за душой можно сколотить капитал честным трудом.

Разливаясь в заверениях в дружбе, дон Кроче связался с доном Корлеоне в Америке и попросил увезти Гильяно и обеспечить ему там убежище. Тури Гильяно хорошо понимал, что дон Кроче преследует собственные цели, но знал он и то, что вариантов у него не много. Его банда утратила свою власть.

Сегодня ночью он отправится на встречу с Аспану Пишоттой, доверит себя этому американцу, Майклу Корлеоне. Пришло время покинуть горы. Семь лет они служили ему укрытием. Он расставался со своим королевством, своей властью, своей семьей и своими товарищами. Армии его рассыпались, горы у него отвоевали, его защитники, народ Сицилии подавили специальные силы полковника Луки. Если остаться, он может одержать еще несколько побед, но конечное поражение неминуемо. Так что выбора нет.

Тури Гильяно закинул на плечо лупару, взял свой пистолет-пулемет и отправился в долгий путь в сторону Палермо. На нем была белая рубаха без рукавов, а поверх нее кожаная куртка с большими карманами, куда он натолкал патронов. Тури старался не торопиться. Часы показывали девять, и небо еще не потемнело окончательно, хотя на нем уже проглянула бледная тень луны. Существовала опасность наткнуться на патруль специальных сил по борьбе с бандитизмом, однако Гильяно бесстрашно шагал вперед. С годами он приобрел нечто вроде невидимости. Его укрывали жители окрестных городков. Если на дороге попадется патруль, Тури предупредят; окажись он в опасности, его защитят и спрячут в чьем-нибудь доме. Если на него нападут, пастухи и фермеры дружно встанут под его одинокое знамя. Он был их вождем; они никогда его не предадут.

* * *

В месяцы после свадьбы между специальными силами полковника Луки и отрядами Гильяно шли ожесточенные сражения. Полковник приписал себе убийство Пассатемпо, и газеты пестрели гигантскими заголовками, гласящими, что один из самых опасных главарей банды Гильяно был застрелен в жестокой битве с бравыми солдатами специальных сил по борьбе с бандитизмом. Естественно, полковник умолчал о записке, приколотой к телу, но дон Кроче узнал про нее от инспектора Веларди. Он понял, что Гильяно знает, по чьей вине произошло предательство при Портелла-делла-Джинестра.

Пятитысячная армия полковника Луки продолжала теснить Гильяно. Тот больше не осмеливался появляться в Палермо, чтобы купить продовольствие, или в Монтелепре, чтобы повидаться с матерью и Джустиной. Многих его людей выдали и убили. Некоторые из них бежали в Алжир или Тунис. Другие попрятались и были отрезаны от деятельности банды. Мафия тоже охотилась за ним, через свою сеть выдавая людей Гильяно карабинери.

И вот наконец был повержен один из его главарей.

Терранове не повезло – причем исключительно из-за его добрых намерений. Он не обладал ни злобностью Пассатемпо, ни изощренным коварством Пишотты, ни кровожадностью Фра Дьяволо, ни аскетизмом Гильяно. Он был умен и общителен, и потому Гильяно часто поручал ему развлекать жертв похищений или раздавать деньги и продукты беднякам. Терранова с отрядом расклеивал по ночам в Палермо плакаты с пропагандой Гильяно и редко принимал участие в кровавых операциях.

Он испытывал потребность в любви и заботе. Несколькими годами ранее Терранова завел себе в Палермо любовницу, вдову с тремя маленькими детьми. Она не знала, что он бандит, и считала его правительственным чиновником из Рима, который периодически приезжает на Сицилию отдохнуть. Женщина была признательна ему за деньги, которые он давал, и за подарки, которые привозил детям, но отлично понимала, что пожениться они не смогут. У вдовы он находил столь необходимые ему утешение и теплоту. К его приезду она готовила вкусные блюда, стирала ему одежду и занималась любовью с неизменной страстью. Их отношения не могли долго оставаться тайной для «Друзей друзей»; дон Кроче пока придерживал эту информацию, чтобы воспользоваться ей в подходящий момент.

Джустина несколько раз навещала Гильяно в горах, и Терранова служил ей тогда телохранителем. Ее красота возбуждала в нем потребность в любви, и, сознавая неосторожность такого поступка, он решил заглянуть к любовнице в последний раз, собираясь передать ей солидную сумму денег, чтобы она продержалась с детьми несколько лет.

Потому как-то ночью Терранова в одиночестве пробрался в Палермо. Он отдал вдове деньги и объяснил, что долгое время они не смогут видеться. Она плакала и протестовала, и тогда он признался ей, кто таков на самом деле. Вдова была поражена. Он всегда держался так мягко, был таким деликатным, и надо же – оказался одним из прославленных главарей банды Гильяно… Она отдалась ему с такой страстью, что Терранова был польщен; потом они провели приятный вечер в компании троих ребятишек. Терранова учил их играть в карты, а когда они выигрывали, платил настоящие деньги, и дети смеялись от радости.

После того как они ушли спать, Терранова с вдовой продолжили заниматься любовью до самого рассвета. Потом он собрался уходить. У дверей они в последний раз поцеловались, и Терранова стремительным шагом двинулся по узкой улочке к площади перед собором. Во всем теле он ощущал сладостную удовлетворенность, разум его пребывал в покое. Он чересчур расслабился и утратил бдительность.

Утренний воздух прорезал рев моторов. Три черные машины сорвались ему навстречу. Со всех сторон площади высыпали вооруженные мужчины. Другие повыскакивали из машин. Один из них крикнул Терранове сдаваться и поднять руки.

Терранова бросил последний взгляд на собор, на статуи святых в нишах; увидел белые и желтые балкончики и солнце, поднимающееся в лазурное небо. Он знал, что видит все это в последний раз, что семь его удачных лет подошли к концу. Оставалось последнее, что он мог сделать.

Он подпрыгнул в воздух – так, словно перескакивал через невидимую преграду, через саму смерть, в другую вселенную. В полете выдернул из-за пояса пистолет и, как только приземлился, выстрелил. Один из солдат пошатнулся и упал на колени. Терранова попытался снова нажать на спуск, но сотня пуль пронзили его тело, разрывая на части, сдирая плоть с костей. В каком-то смысле ему опять повезло – все произошло так быстро, что ему не хватило времени задаться вопросом, уж не любовница ли выдала его.

* * *

Смерть Террановы вызвала у Гильяно предчувствие надвигающегося конца. Он понимал, что его банда лишилась былого могущества. Они больше не могут успешно атаковать, не могут дальше прятаться в горах. Однако он всегда считал, что вместе с вождями сможет бежать, что смерть им не грозит. Теперь ему стало ясно, что его время на исходе. Оставалось исполнить то, что он давно уже собирался, и Гильяно призвал капрала Канио Сильвестро.

– С нами покончено, – сказал он. – Когда-то ты говорил, что у тебя есть в Англии друзья, которые тебя укроют. Пора ехать. Я тебя отпускаю.

Капрал Сильвестро покачал головой:

– Я уеду, когда ты будешь в безопасности в Америке. Пока что я тебе нужен. Ты же знаешь, я никогда тебя не выдам.

– Знаю, – ответил Гильяно. – И ты знаешь, что я всегда питал слабость к тебе. Но ты никогда не был настоящим бандитом. Ты оставался солдатом и полицейским. Твое сердце на стороне закона. И ты сможешь зажить нормальной жизнью, когда все это кончится. Нам, остальным, придется тяжелее. Мы так и останемся бандитами.

– Тебя я бандитом никогда не считал, – сказал Сильвестро.

– И я сам тоже, – Гильяно кивнул. – Но чем я занимался эти семь лет? Я думал, что борюсь за справедливость. Старался помогать беднякам. Надеялся освободить Сицилию. Хотел быть хорошим человеком. Но я выбрал не то место и не те методы. Теперь нам надо бежать, чтобы спастись. Так что поезжай в Англию. Мне приятно будет сознавать, что ты в безопасности.

Крепко обняв Сильвестро, Тури произнес:

– Ты был моим истинным другом. И это мой приказ.

* * *

В сумерках Тури Гильяно вышел из пещеры и двинулся в сторону монастыря капуцинов близ Палермо, где должен был ожидать известий от Аспану Пишотты. Один из тамошних монахов был тайным членом банды, и он охранял катакомбы под монастырем. В этих катакомбах хранились сотни мумифицированных тел.

Веками, вплоть до Первой мировой войны, среди богачей и знати бытовал обычай отправлять в монастырь костюмы, в которых они хотели быть похоронены. После смерти и отпевания их тела доставляли к монахам. Те в совершенстве владели искусством бальзамирования. Шесть месяцев они выдерживали труп на медленном жару, чтобы мягкие ткани усохли. Кожа при этом сморщивалась, а черты лица искажались в гримасу – злобную или насмешливую, но в любом случае отталкивающую для любого, кто ее увидит. Потом тела наряжали в костюмы, которые для них были оставлены, и помещали в стеклянные гробы. Гробы устанавливали в нишах на стене или подвешивали к потолку на проволоке. Некоторые мумии сидели в креслах, некоторые стояли, прислонившись к стене. Они походили на кукол в прозрачных коробках.

Гильяно прилег на сырые камни подземелья и положил голову на край одного из гробов. Взгляд его скользил по этим сицилийцам, мертвым уже десятки, а то и сотни лет. Вот королевский рыцарь в голубой парадной форме, со шлемом на голове и мечом в руках. Придворный, разряженный во французском стиле, в пудреном парике и туфлях на каблуках. Кардинал в алой мантии, архиепископ в митре. Там были придворные красавицы, чьи наряды из золотой парчи теперь походили на паутину, что душит высушенных мумий, словно мух. Были юные девственницы в белых перчатках и кружевных ночных рубашках, заключенные в стеклянные гробы.

Гильяно плохо спал те две ночи, что провел в катакомбах. Да и кто уснул бы там спокойно? То были великие мужчины и женщины Сицилии, весь ее цвет за последние три или четыре столетия – они надеялись таким образом избежать всеобщей участи быть съеденными червями. О, эта гордыня, это тщеславие богачей, бросающих вызов судьбе! Нет уж, лучше умереть на дороге, как муж Ла Венеры.

Однако гораздо больше Гильяно мешала спать неотступная тревога. Как удалось дону Кроче избежать покушения в начале прошлой недели? Гильяно считал, что операция была спланирована идеально. Он обдумывал ее с того самого момента, как узнал правду о предательстве при Портелла-делла-Джинестра. Дона очень хорошо охраняли, поэтому пришлось поискать брешь в его защите. Гильяно решил, что наиболее спокойно дон чувствует себя в неприступном здании отеля «Умберто» в Палермо. У банды там был шпион – один из официантов. Он сообщил обычный график дона и расстановку его охраны. Благодаря этим данным Гильяно был уверен в успехе операции.

Тридцать человек по его приказу явились в Палермо. Он знал о визите Майкла Корлеоне и их обеде с доном, поэтому подождал, пока ему не сообщат, что Майкл уехал. Тогда двадцать его бандитов кинулись в атаку на главный вход в отель, чтобы оттянуть охрану из сада. Несколько мгновений спустя Тури с оставшимися десятью людьми взорвал бомбу под садовой оградой, проломив в ней дыру. Через эту дыру они проникли в сад. Там оставались всего пять охранников; одного Гильяно подстрелил, а остальные четверо сбежали. Тури кинулся в апартаменты дона, но те оказались пусты. Ему показалось странным, что их никто не охраняет. Тем временем второе подразделение банды прорвалось сквозь заградительный барьер и объединилось с ним. Они обыскали все комнаты и коридоры, но никого не нашли. Быстро улизнуть дон, при его крайней полноте, никак не мог, из чего вытекал логический вывод: он покинул отель сразу после отъезда Майкла. Впервые Гильяно пришло в голову, что дона Кроче предупредили о готовящемся покушении.

Отвратительно, думал Тури. Это должен был быть его финальный победный удар, устранение самого опасного противника. Какие баллады слагали бы о нем, найди они дона Кроче в том залитом солнцем саду! Но у него еще есть время. Он уезжает в Америку не навсегда.

На третье утро монах-капуцин, такой же сморщенный, как мумии на его попечении, передал ему записку от Пишотты. Там говорилось: «В доме Карла Великого». Гильяно сразу понял, о чем речь. Дзу Пеппино, главный возчик в Кастельветрано, который некогда помог ему остановить грузовики дона Кроче и с тех пор являлся тайным членом банды, держал шесть ослов и три телеги. Все три были расписаны сценами из легенды о великом императоре, и мальчишками Тури и Аспану называли его жилище домом Карла Великого. Время встречи было оговорено заранее.

В ту ночь, свою последнюю ночь на Сицилии, Гильяно пешком пошел к Кастельветрано. В окрестностях Палермо его поджидали пастухи, тоже тайные члены банды – его вооруженный эскорт. Они добрались до Кастельветрано с такой легкостью, что в голове у Гильяно промелькнуло подозрение. Город казался слишком незащищенным. Он отпустил своих телохранителей, которые сразу же растворились в ночи, а сам направился к маленькому каменному домику на границе городка, где во дворе стояли три расписные телеги – теперь со сценами из его собственной жизни. Это был дом дзу Пеппино.

Дзу Пеппино нисколько не удивился, увидев его. Он отложил кисть, которой расписывал одну из телег. Потом запер дверь и сказал Гильяно:

– У нас неприятности. Карабинери слетаются на тебя, как мухи на дохлого мула.

Гильяно ощутил прилив адреналина.

– Тут специальные силы? – спросил он.

– Да, – ответил дзу Пеппино. – Прячутся, улиц не патрулируют. Я видел их машины на дороге, когда возвращался домой. И кое-кто из возчиков говорил, что заметил их. Мы решили, они подкарауливают членов твоей банды, но даже не подозревали, что это можешь быть ты. Ты никогда не забирался так далеко на юг, в сторону от гор.

Гильяно задался вопросом, откуда карабинери могли узнать о встрече. Они выследили Аспану? Или Майкл Корлеоне с его людьми не умеют держать язык за зубами? А может, среди них завелся доносчик? В любом случае он не сможет встретиться с Пишоттой в Кастельветрано. Хорошо, что у них есть запасное место встречи – на случай, если один из них не явится на рандеву здесь.

– Спасибо, что предупредил, – сказал Гильяно. – Найди в городе Пишотту и сообщи ему. А когда поедешь в Монтелепре, загляни к моей матери и скажи, что я в безопасности, в Америке.

Дзу Пеппино произнес:

– Дай-ка старику обнять тебя. – Поцеловал Гильяно в щеку. – Никогда я не верил, что ты сможешь помочь Сицилии. Никто не может – никогда не мог. Ни Гарибальди, ни этот пустозвон Иль Дуче… Ну что, если хочешь, я запрягу мулов в телегу и отвезу тебя, куда надо.

Гильяно должен был встретиться с Пишоттой в полночь. Сейчас было всего десять часов. Он намеренно явился пораньше, чтобы разведать обстановку. И знал, что встреча с Майклом Корлеоне назначена перед рассветом. Запасное место встречи находилось в двух часах ходьбы от Кастельветрано. Нет, лучше дойти, чем ехать с дзу Пеппино. Он поблагодарил старика и нырнул в ночную тьму.

Встреча предстояла близ знаменитых древнегреческих развалин – акрополя Селина. К югу от Кастельветрано, близ Мадзара-дель-Валло, на заброшенном плато над морем возвышались его гордые руины, а за ними обрывались в воду скалы. Древний город Селинунт был разрушен землетрясением еще до Рождества Христова, но мраморные колонны и архитравы все еще стояли там – их раскопали экскаваторами. Сохранилась и главная улица, правда, почти неразличимая, поскольку ее завалило обломками прилегающих построек. Был там и храм с крышей, оплетенной виноградом, с дырами, как в черепе, и каменными колоннами, посеревшими и обветшалыми. Сам акрополь, главная крепость любого древнегреческого города, стоял на возвышении, и руины его смотрели вниз, на голую равнину.

Сирокко, страшный ветер пустыни, дул целый день. Теперь, с приходом ночи, с моря пополз туман, змеясь между развалин. Гильяно, утомленный долгим пешим маршем, вышел на утес, чтобы оглядеться.

Зрелище было настолько прекрасное, что на мгновение он забыл об опасности, которой подвергался. Храм Аполлона обрушился, превратившись в мешанину колонн. Другие старинные храмы сияли в свете луны – просвечивающие колоннады, обломки крыш да одна крепостная стена с зарешеченным окошком высоко наверху, пропускающим в черноту лунное сияние. Ниже акрополя, где стоял некогда город, торчала в окружении обломков одинокая колонна. То была знаменитая Иль-Фузо-ди-ла-Веккиа, «Старухина прялка». Сицилийцы настолько привыкли к древнегреческим памятникам, разбросанным по острову, что относились к ним с добродушной пренебрежительностью. Только иностранцы поднимали из-за них шум.

Иностранцы же откопали двенадцать величественных колонн, возвышавшихся теперь перед ним. Колонны были геркулесовых масштабов, но вокруг них – лишь обломки. У подножия этих двенадцати колонн, словно строй солдат перед генералом, располагалась каменная лестница, вырастающая прямо из земли. Гильяно сел на верхнюю ступеньку, прислонившись спиной к одной из колонн. Достал из-под куртки пистолет-пулемет и лупару, положил их на одну ступень ниже. Развалины затянул туман, но Тури знал, что услышит любого, кто попытается приблизиться, по шороху шагов, и потому не боялся, что враги появятся прежде, чем он их заметит.

Он был рад дать себе передышку; от усталости все тело ломило. Июльская луна проплыла над серо-белой колоннадой, потом зависла поверх утесов, за которыми начиналось море. За морем лежала Америка. Там была Джустина с их неродившимся ребенком. Скоро он будет в безопасности, и последние семь лет бандитской жизни растают, как сон. На мгновение Тури задумался, как будет жить, сможет ли он обрести счастье вдалеке от Сицилии. Его лицо озарила улыбка. Когда-нибудь он вернется и всех их удивит. Гильяно устало вздохнул, расшнуровал ботинки и стащил их с ног. Снял носки и с удовольствием коснулся ногами холодного камня. Вытащил из кармана пару диких груш; их прохладный сок отлично его освежил. Держа одну руку на пистолете-пулемете, лежащем рядом, Тури дожидался прихода Аспану Пишотты.

Глава 27

Майкл, Питер Клеменца и дон Доменик сели ужинать пораньше. Если встреча назначена на рассвете, то операция по вывозу Гильяно должна начаться с наступлением темноты. Они еще раз изучили план, и дон Доменик его одобрил. Он добавил одну деталь: Майкл должен быть безоружен. Если что-то пойдет не так и карабинери или тайная полиция их арестуют, ему не смогут предъявить никаких обвинений, так что он покинет Сицилию в любом случае.

Они посидели в лимонном саду за кувшином вина, а потом настало время ехать. Дон Доменик поцеловал брата на прощание. Притянул к себе Майкла и поцеловал его тоже.

– Передай мои наилучшие пожелания твоему отцу, – сказал он. – Я молюсь за тебя и желаю тебе удачи. И если когда-нибудь тебе понадобятся мои услуги, дай мне знать.

Втроем они отправились на причал. Майкл с Питером Клеменцей сели в катер, где уже ждала вооруженная охрана. Катер отошел, дон Доменик помахал им рукой. Майкл и Питер спустились в каюту; Клеменца сразу лег на одну из коек и заснул. У него выдался напряженный день, и им предстояло провести в море всю ночь до рассвета.

Прежний план они изменили. Самолет в Мадзара-дель-Валло, на котором они планировали улететь в Африку, будет использован как прикрытие; вместо него они поплывут на катере. На этом настоял Клеменца, говоря, что может контролировать дороги и охранять катер, а вот взлетную полосу, пусть даже маленькую, – нет. К ней слишком много подходов, а самолет слишком уязвим; он может превратиться в смертельную ловушку, еще не взлетев с земли. Скорость не так важна, как секретность; в море спрятаться легче, чем в небе. Кроме того, они могут пересесть на другой катер, а вот из самолета в самолет не перепрыгнешь.

Клеменца весь день отдавал приказы своим людям, рассылал их по разным участкам дороги на Кастельветрано; часть он отправил в городок Мадзара-дель-Валло. Они уезжали с интервалом в час; Клеменца не хотел, чтобы соглядатаи видели, как через ворота виллы проследует целый конвой. Машины разъезжались в разные стороны, чтобы запутать шпионов. Тем временем катер обогнул юго-западную оконечность Сицилии и ждал за горизонтом до рассвета, когда ему предстояло зайти в порт Мадзара-дель-Валло. Машины и люди должны были собраться там же. До Кастельветрано оттуда каких-то полчаса езды – даже с учетом крюка, который им придется сделать в сторону Трапани, где их должен перехватить Пишотта.

Майкл прилег на койку. До него донесся храп Клеменцы, и он восхитился тем, как этот человек может спать в такой момент. Майкл думал о том, что спустя сутки окажется в Тунисе, а еще через двенадцать часов – дома, с семьей. После двух лет изгнания он снова будет свободным человеком, не скрывающимся от полиции и не зависящим от своих покровителей. Сможет делать то, что хочет сам. Но только если переживет следующие тридцать шесть часов. Майкл принялся фантазировать о том, чем займется в первые дни в Америке, и под успокаивающий ровный гул мотора погрузился в сон.

* * *

Фра Дьяволо спал сном куда более беспробудным.

В тот день, когда он должен был забрать профессора Адониса из Трапани, Стефан Андолини поехал сначала в Палермо. Ему предстояла встреча с главой тайной полиции, инспектором Веларди, – одно из их регулярных собраний, на которых инспектор сообщал Андолини о планах полковника Луки на ближайшие дни. Андолини передавал эту информацию Пишотте, а тот, в свою очередь, – Гильяно.

Стояло прекрасное утро; поля вдоль дороги пестрели цветами. До встречи еще оставалось время, и потому Андолини затормозил у одной из придорожных часовен, чтобы выкурить сигарету и помолиться перед запертым на висячий замок ящиком, где за стеклом стояла статуэтка святой Розалии. Молитва его была самая простая, практическая: просьба к святой оградить его от врагов. В следующее воскресенье он исповедуется перед отцом Беньямино и пойдет к причастию. Горячее солнце припекало ему непокрытую голову; воздух, пропитанный ароматами цветов, был такой густой, что омыл ему ноздри и рот от никотина, сразу пробудив аппетит. Андолини обещал себе, что съест сытный завтрак в лучшем ресторане Палермо сразу после встречи с инспектором Веларди.

* * *

Инспектор Фредерико Веларди, глава тайной полиции Сицилии, ощущал триумф человека, который долго и терпеливо ждал, верил, что Господь в конце концов восстановит справедливость, – и получил-таки свою награду. Почти год по тайному распоряжению министра Треццы он помогал Гильяно ускользать от карабинери и его собственных летучих отрядов. Он встречался с этим убийцей, Стефано Андолини – Фра Дьяволо. Иными словами, весь год инспектор Веларди был подчиненным дона Кроче Мало.

Веларди родился на севере Италии, где люди пробиваются наверх благодаря образованию, связям в обществе, вере в законы и власть. Годы службы на Сицилии внушили ему глубокую ненависть к сицилийцам, равно богатым и бедным. Богачи тут были лишены общественной сознательности и притесняли бедняков, тайно сотрудничая с мафией. Мафия, вроде как защищавшая бедняков, нанималась к богачам, чтобы их же притеснять. Крестьяне были чересчур горды и так носились с этой гордостью, что убивали ради нее, а потом сидели в тюрьме остаток жизни.

Однако теперь все изменится. Наконец-то у инспектора Веларди будут развязаны руки – и его летучие отряды перейдут к действиям. Люди увидят разницу между его тайной полицией и этими клоунами карабинери.

К вящему изумлению Веларди, министр Трецца сам отдал приказ о том, чтобы всех людей, получивших пропуска с красной каймой за личной подписью министра, всесильные пропуска, позволявшие миновать засады на дорогах, носить оружие и избегать арестов, немедленно посадили в одиночное заключение. Пропуска нужно вернуть назад. Особенно те, что были выданы Аспану Пишотте и Стефану Андолини.

Веларди был готов к выполнению задания. Андолини уже сидел у него в приемной. Вот так сюрприз его ждет! Веларди поднял трубку и вызвал капитана и четырех полицейских сержантов. Сказал им быть настороже. У него самого на ремне была кобура с пистолетом, которой он обычно в кабинете не носил. Дальше инспектор скомандовал пропустить к нему Стефана Андолини.

Рыжие волосы Андолини были тщательно причесаны. Он явился в черном костюме в тонкую полоску, белой сорочке и темном галстуке. В конце концов, он пришел к главе тайной полиции, и тут стоило выказать уважение. Оружия при нем не было: по опыту он знал, что его в любом случае обыщут перед тем, как пропустить в кабинет. Андолини встал перед столом Веларди в ожидании приглашения садиться. Его не последовало, поэтому он остался стоять, и в голове у него прозвенел первый сигнал тревоги.

– Дай-ка взглянуть на твой пропуск, – сказал ему инспектор.

Андолини не шевельнулся. Он пытался понять смысл этой странной просьбы. Потом на всякий случай солгал:

– У меня нет его при себе. Я ведь шел к другу.

Слово «друг» он произнес с нажимом.

Это взбесило Веларди. Он обежал вокруг стола и встал с Андолини лицом к лицу:

– Ты никогда не был мне другом. Я лишь подчинялся приказам, когда преломлял хлеб с тобой, свинья! А теперь слушай внимательно. Ты арестован. Будешь сидеть у меня в камере до дальнейшего уведомления, и хочу напомнить, что в подземелье у меня припасена кассетта. Но если ты будешь достаточно умен, то просто спокойно побеседуешь со мной здесь, в кабинете, завтра утром и тем самым избежишь пытки.

На следующее утро инспектор Веларди получил новый телефонный звонок от министра Треццы и еще один, более откровенный, от дона Кроче. Несколько минут спустя Андолини притащили из камеры в кабинет Веларди.

Ночь в одиночной камере и размышления об этом странном аресте убедили его, что он в смертельной опасности. Когда Стефан вошел, Веларди мерял шагами кабинет, и голубые глаза его сверкали – он явно пребывал в гневе. Андолини был холоден как лед. Он подметил все: капитана и четырех вооруженных сержантов, пистолет у Веларди на ремне. Он знал, что инспектор и так его ненавидит, и ненавидел его не меньше. Если уболтать Веларди, чтобы он выставил из кабинета охрану, можно попытаться застрелить его, прежде чем погибнуть самому. Поэтому Андолини начал так:

– Я все скажу, только не при этих збирри.

Збирри было вульгарное, оскорбительное название тайной полиции.

Веларди велел четырем полицейским выйти, но офицер остался. Ему он дал сигнал быть наготове и взяться за оружие. Потом обратил все свое внимание на Стефана Андолини.

– Мне нужна любая информация о том, как поймать Тури Гильяно, – сказал инспектор. – Когда ты в последний раз встречался с ним и с Пишоттой?

Стефан Андолини рассмеялся, и его кровожадное лицо исказила гримаса. Щеки, заросшие рыжей щетиной, горели багровым румянцем.

Неудивительно, что его прозвали Фра Дьяволо, подумал Веларди. Это действительно опасный преступник. Нельзя дать ему понять, что его ожидает.

Веларди спокойно произнес:

– Отвечай на мой вопрос или отправишься в кассетту.

Андолини бросил с презрением:

– Забыл, ублюдочный предатель, что я под защитой министра Треццы и дона Кроче? Когда меня выпустят, я вырежу у тебя твое мерзкое сердце.

Веларди поднял руку и дважды хлестнул Андолини по лицу – ладонью, потом тыльной стороной. Он увидел, как на губе у мафиозо выступила кровь, а в глазах вспыхнула ярость. Инспектор намеренно развернулся к нему спиной, словно собрался вернуться к себе за стол.

В этот момент, презрев от злости инстинкт самосохранения, Стефан Андолини выхватил из кобуры на ремне у Веларди пистолет и попытался выстрелить. И тут же полицейский капитан вскинул ружье и выпустил в него четыре пули подряд. Андолини отбросило к стене, потом его тело рухнуло на пол. Белая сорочка пропиталась кровью и стала красной. Веларди подумал, что этот цвет отлично подходит к его волосам. Он наклонился, вынул из руки Андолини пистолет; тем временем в кабинет ворвались другие полицейские. Инспектор поблагодарил капитана за бдительность, а потом, у всех на глазах, зарядил обойму пистолета патронами, которые специально извлек перед допросом. Он не хотел, чтобы капитан преисполнился иллюзий относительно собственного величия, решив, что спас чересчур беззаботному начальнику тайной полиции жизнь.

Затем инспектор приказал полицейским обыскать труп. Как он и подозревал, пропуск с красной каймой нашелся среди прочих бумаг, которые обязан был иметь при себе каждый сицилиец. Веларди забрал пропуск и спрятал в свой сейф. Он собирался передать его министру Трецце лично и, если повезет, добавить к нему и пропуск Аспану Пишотты.

* * *

Майклу и Клеменце вынесли на палубу по чашке эспрессо, который они выпили, опираясь на поручни. Катер медленно продвигался к берегу, мотор работал еле слышно, и на пристани видны были огни – бледные голубые точки.

Клеменца ходил по палубе, раздавая приказы вооруженной охране и лоцману. Майкл глядел на голубые огоньки, которые постепенно приближались. Катер набрал скорость, и казалось, что пенный след за ним смывает ночную тьму. Клинышек зари расколол небо, и глазам Майкла предстали пристань и пляжи Мадзара-дель-Валло; цветные зонтики кафе были одинакового блекло-розового цвета.

Они причалили; три машины и шесть охранников уже дожидались их. Клеменца повел Майкла к открытому лимузину старой модели, где сидел только шофер.

– Если нас остановит патруль карабинери, сразу падай на пол, – сказал он. – Я не собираюсь с ними цацкаться: перестреляю – и мы помчим дальше.

Три тяжеловесных лимузина отъехали от причала в слабом свете раннего утра и покатили через края, не менявшиеся чуть ли не от Рождества Христова. По древним акведукам и трубам текла на поля вода. Было тепло и сыро; в воздухе витал аромат цветов, которые уже начинали вянуть от жары. Они добрались до Селинунта – развалин древнегреческого города; тут и там Майклу на глаза попадались обрушенные колоннады мраморных храмов, выстроенных на Западной Сицилии греческими поселенцами больше тысячи лет назад. Призрачные силуэты одиноких колонн вздымались в золотистое небо; черные камни падали с их крыш, словно капли дождя. Из плодородных черных почв выступали гранитные скалы. Ни дома, ни зверя, ни человека – окрестный пейзаж словно родился от взмаха гигантского меча.

Они свернули на север, на дорогу между Трапани и Кастельветрано. Майкл и Клеменца насторожились; именно там Пишотта должен был перехватить их и отвести к Гильяно. Майкл чувствовал напряжение и одновременно восторг. Три лимузина поехали медленней. Клеменца положил пистолет-пулемет на сиденье слева от себя, чтобы в любой момент выхватить его и занести над дверцей машины. Руки он держал на стволе. Солнце выплывало из-за горизонта, проливая на землю горячее золото. Машины катились медленно; они почти подъехали к Кастельветрано.

Клеменца приказал шоферу замедлиться еще. Они с Майклом во все глаза высматривали Пишотту. Их машины оказались на окраине Кастельветрано; дорога была холмистой, поэтому, остановившись, они увидели главную улицу городка, лежащего ниже. Майкл обратил внимание, что проспект, ведущий к Палермо, запружен машинами – военной техникой, – а улицы кишат карабинери в черной форме с белым кантом. Повсюду ревели сирены, но их вой не мог разогнать толпу с главной улицы. В небе над городком кружили два самолета.

Водитель выругался и дал по тормозам, сворачивая на обочину дороги. Оглянулся на Клеменцу и сказал:

– Вы что, хотите ехать туда?

По спине у Майкла пробежал холодок. Он обратился к Клеменце:

– Сколько в городе твоих людей?

– Недостаточно, – кисло ответил тот. Лицо его было чуть ли не напуганным. – Майкл, нам надо выбираться отсюда. Мы возвращаемся на катер.

– Погоди, – сказал тот, завидев тележку с ослом, медленно взбирающуюся к ним по холму. Правил ею старик в соломенной шляпе, глубоко напяленной на голову. Тележка была расписана сценками из легенд – вся, вплоть до колес, оглобель и бортов. Поравнявшись с ними, она остановилась. Морщинистое лицо возчика было бесстрастным; черный жилет, надетый поверх холщовых брюк, обнажал до плеч неожиданно мускулистые руки. Он подъехал вплотную к их лимузину и спросил:

– Дон Клеменца, это вы?

В голосе Клеменцы явственно послышалось облегчение:

– Дзу Пеппино, что тут происходит? Почему мои люди не предупредили меня?

Сморщенное лицо дзу Пеппино осталось невозмутимым.

– Возвращайтесь к себе в Америку, – сказал он. – Они прикончили Тури Гильяно.

* * *

Майкл ощутил странную легкость в голове. Ему показалось, что свет в небе померк. Он подумал о старых матери и отце, о Джустине, ожидающей в Америке, об Аспану Пишотте и Стефане Андолини, о Гекторе Адонисе. Тури Гильяно был светом их жизней, и теперь, вполне возможно, этот свет погас.

– Вы уверены, что это он? – хрипло спросил Клеменца.

Старик пожал плечами:

– Вообще, это старый трюк Гильяно – бросить на виду труп или чучело, чтобы выманить карабинери, а потом перестрелять их. Но прошло уже два часа, и ничего не случилось. Тело так и лежит во дворе, где его застрелили. Сюда уже слетелись газетчики из Палермо со своими камерами – фотографируют все подряд, даже моего осла. Думайте, что хотите.

Майклу стало нехорошо, но он нашел в себе силы сказать:

– Нам надо поехать и посмотреть самим. Я должен убедиться.

Клеменца отрывисто бросил:

– Жив он или мертв, мы ничем ему не поможем. Я везу тебя домой, Майки.

– Нет, – спокойно ответил тот. – Едем вперед. Возможно, Пишотта ждет нас. Или Стефан Андолини. Чтобы сказать, что делать. Может, это не он. Я не могу поверить, что это он. Он не мог умереть – только не теперь, когда спасение так близко. Когда его «Завещание» в Америке, в надежных руках.

Клеменца вздохнул. На лице Майкла читалось страдание. Возможно, это и правда не Гильяно, возможно, Пишотта ждет их, чтобы назначить встречу. Возможно, все это вообще часть заговора с целью отвлечь внимание от бегства Гильяно, ведь власти идут за ним по пятам.

Солнце уже полностью встало. Клеменца приказал своим людям припарковать лимузины и идти за ним. Они с Майклом двинулись по улице, кишащей людьми. Все пытались пробиться к переулку, заставленному армейскими машинами и перегороженному кордоном карабинери. В этом переулке стоял ряд особнячков, разделенных дворами. Клеменца с Майклом встали позади толпы, глядя через головы остальных. Офицер карабинери пропускал журналистов и представителей власти через кордон, предварительно проверив их удостоверения. Майкл сказал Клеменце:

– Сможешь провести нас туда?

Клеменца ухватил Майкла выше локтя и вывел из толпы.

Через час они оказались в одном из особнячков в переулке. При нем тоже имелся дворик; примерно с двадцать домов отделяли их от того места, где собралась толпа. Клеменца оставил там Майкла с четырьмя охранниками, а сам с двумя другими ушел в город. Их не было около часа, а вернулся Клеменца совершенно потрясенным.

– Все очень плохо, Майки, – сказал он. – Они везут мать Гильяно из Монтелепре для опознания. Полковник Лука, главнокомандующий специальными силами, тоже здесь. Со всего мира прилетают газетчики – даже из США. Скоро тут начнется настоящий сумасшедший дом. Нам надо выбираться.

– Завтра, – ответил Майкл. – Завтра мы уедем. А теперь давай посмотрим, можно ли пробраться мимо охраны. Ты предпринял для этого что-нибудь?

– Пока нет.

– Так пойдем и попробуем.

Вопреки протестам Клеменцы, они вышли на улицу. Городок заполонили карабинери. Их тут не меньше тысячи, думал Майкл. И, без преувеличения, сотни фотографов. Улицы перегораживали фургоны и автомобили, к дворику было не подобраться. У них на глазах группа высокопоставленных военных зашла в ресторан; по толпе пробежал слух, что это полковник Лука со своим штабом идет праздновать победу. Майкл пригляделся к полковнику – невысокому жилистому мужчине со скорбным лицом. Жара заставила его снять фуражку с кантом и вытереть лысеющую голову носовым платком. Толпа фотографов делала его снимки, журналисты пытались задавать вопросы. Он, не отвечая, отогнал их взмахом руки и скрылся в ресторане.

Городские улицы были переполнены людьми, Майкл и Клеменца с трудом пробивались вперед. Клеменца решил, что им следует вернуться в дом и дождаться новой информации. Чуть позже один из его людей сообщил, что Мария Ломбардо опознала в мертвом теле своего сына.

Они поужинали в кафе под открытым небом. Там гремело радио – передавали сообщения о смерти Гильяно. По официальным данным, полиция окружила дом, где, как ей стало известно, тот скрывался. Когда он вышел, ему приказали сдаться. Гильяно немедленно открыл огонь. Капитан Перенце, начальник штаба полковника Луки, дал радиожурналистам интервью. Он сказал, что Гильяно бросился бежать, а он, капитан Перенце, устремился за ним и загнал в один из дворов. Гильяно заметался там, как лев в клетке, и Перенце, выхватив оружие, застрелил его. Все посетители кафе внимательно слушали, никто не ел. Официанты даже не делали вид, что обслуживают гостей, – они тоже ловили каждое слово. Клеменца развернулся к Майклу и сказал:

– Все это дурно пахнет. Мы уезжаем сейчас же.

И в этот же момент кафе окружила тайная полиция. Машина с официальной символикой подрулила ко входу, и из нее выскочил инспектор Веларди. Он подошел к их столику и положил руку Майклу на плечо.

– Вы арестованы. – Его холодные голубые глаза уставились на Клеменцу: – И вы на всякий случай тоже. Послушайтесь доброго совета. Тут рядом сотня моих людей. Не поднимайте шума, если не хотите встретиться с Гильяно в аду.

К кафе подъехал полицейский фургон. Майкла с Клеменцей окружили, обыскали и грубо затолкали внутрь. Несколько фотографов, тоже сидевших в кафе, повскакали с мест, схватив камеры, но полицейские отогнали их. Инспектор Веларди наблюдал за происходящим со злорадной улыбкой.

На следующий день отец Тури Гильяно с балкона своего дома в Монтелепре обратился к людям на улице. По древней сицилийской традиции он объявлял вендетту предателям своего сына. В первую очередь тому, кто убил Тури. И этот человек, сказал он, не капитан Перенце, не карабинери. Его зовут Аспану Пишотта.

Глава 28

Весь последний год Аспану Пишотта чувствовал, как черный червь предательства подтачивает его сердце.

Пишотта всегда был верен Гильяно. С самого детства он признавал лидерство брата и не завидовал ему. А Гильяно неизменно заявлял, что Пишотта командует бандой наравне с ним, а не подчиняется, как остальные главари – Пассатемпо, Терранова, Андолини и капрал. Однако Гильяно был личностью такого масштаба, что ни о каком равенстве не шло и речи – командовал только он. И Пишотта с этим безоговорочно соглашался.

Гильяно превосходил храбростью всех. Ему не было равных в мастерстве ведения партизанской войны и в способности внушать другим людям любовь – со времен Гарибальди Сицилия не знала таких героев. Однако у него имелись недостатки, которые Пишотта подмечал и пытался исправить.

Когда Гильяно постановил, что половину добычи будет раздавать бедным, Пишотта сказал ему:

– Нельзя иметь сразу и деньги, и любовь. Тебе кажется, что народ Сицилии восстанет и под твоими знаменами пойдет войной на Рим. Но так не будет никогда. Эти люди восхищаются тобой, пока ты даешь им деньги. Да, они спрячут тебя, если потребуется, и никогда не предадут. Но революционного духа в них нет.

Пишотта не хотел поддаваться на посулы дона Кроче и христианско-демократической партии. Он возражал против уничтожения коммунистических и социалистических ячеек на Сицилии. Когда Гильяно понадеялся на амнистию от христианских демократов, Пишотта предупредил его:

– Они никогда не простят тебя. И дон Кроче не допустит, чтобы ты получил хоть маломальскую власть. Мы либо купим себе помилование, либо так и погибнем бандитами. Что тоже неплохо – по крайней мере, на мой взгляд.

Однако Тури не послушался его, и это задело Пишотту, после чего в нем и поселился тот предательский червь.

Гильяно всегда был романтиком и идеалистом, а Пишотта смотрел на вещи трезво. С появлением полковника Луки и его специальных сил Пишотта понял, что конец близок. Они могут одержать еще сотню побед, но первое же поражение станет для них гибельным. Как Роланд и Оливер в легенде про Карла Великого, Гильяно с Пишоттой ссорились, и Гильяно упорствовал в своем героизме. Пишотта чувствовал себя Оливером, который раз за разом просит Роланда протрубить в рог.

Потом, когда Гильяно влюбился в Джустину и женился на ней, Пишотта осознал, что каждый из них идет отныне своей дорогой. Гильяно сбежит в Америку, у него будут жена и дети. А он, Пишотта, так и продолжит скрываться. Долго это не продлится; пуля или чахотка прикончат его. Такова его судьба. В Америке ему не прижиться.

Больше всего Пишотту беспокоило то, что Гильяно, познав с юной девушкой любовь и нежность, внезапно стал особенно беспощадным. Раньше он брал карабинери в плен, а теперь расстреливал их. Еще до конца своего медового месяца казнил Пассатемпо. Безжалостно убивал всех, кого заподозрил в предательстве. Пишотта приходил в ужас при мысли, что человек, которого он любил и оберегал все эти годы, может однажды повернуться против него. Ведь если Гильяно узнает о кое-каких его недавних делишках, Пишотту тоже ждет казнь.

В последние три года дон Кроче пристально наблюдал за отношениями между Гильяно и Пишоттой. Они были единственной опасностью для его имперских планов, единственным препятствием для его главенства на Сицилии. Сначала он думал, что сумеет превратить Гильяно с его бандой в армию «Друзей друзей». Отправлял Гектора Адониса убеждать Гильяно. Предложение его было предельно ясным: Тури Гильяно становится великим военачальником, дон Кроче – великим политиком. Однако Гильяно пришлось бы подчиниться ему, и на это он не согласился. Он шел за своей звездой, мечтая о том, как накормит бедняков, освободит Сицилию и свергнет иго Рима. Этого дон Кроче категорически не принимал.

Однако в первые годы, с 1943-го по 1947-й, звезда Гильяно поднималась выше и выше. Дон еще не успел сплотить ряды мафии. Фашистский режим Муссолини обезглавил «Друзей друзей», и от этого им только предстояло оправиться. Поэтому дон постарался втянуть Гильяно в альянс с христианско-демократической партией. А сам тем временем заново отстраивал свою империю и выжидал. Он гениально спланировал свой первый удар, бойню при Портелла-делла-Джинестра, вина за которую пала на Гильяно, но не мог во всеуслышание заявить, что это дело его рук. Нападение лишило Гильяно шансов получить от Рима амнистию и поддержку в его притязаниях на власть. Оно оставило несмываемое пятно на его репутации героя, защитника сицилийских бедняков. А когда Гильяно казнил шестерых главарей мафии, у дона не осталось выбора. «Друзьям друзей» и банде Гильяно предстояло схватиться насмерть.

Поэтому дон Кроче сосредоточился на Пишотте. Тот был умен, но умом юноши – не сознавая всех ужасов и зла, таящихся в человеческих душах. Кроме того, его тянуло к радостям и наслаждениям этого мира. Гильяно презирал деньги, а Пишотта любил удовольствия, которые можно за них купить. Гильяно ничего не оставлял себе, хотя за последние годы добыл преступлениями миллиарды лир. Свою долю добычи он раздавал бедным и поддерживал родительскую семью.

Дон Кроче обратил внимание, что Пишотта носит элегантные костюмы, пошитые в Палермо, и посещает дорогих проституток. Да и семья его живет куда лучше, чем Гильяно. Дон Кроче прознал, что Пишотта держит деньги в банках Палермо под чужими именами и предпринимает другие предосторожности, которые не придут в голову человеку, готовому умереть в любой момент. Например, у него имеются поддельные документы на три разных фамилии и отличный домик в Трапани. Дон Кроче понимал, что все это держится в тайне от Гильяно. Поэтому он ждал его визита, о котором Пишотта попросил сам, зная, что дом дона всегда открыт для него, с интересом и удовольствием. И одновременно с опаской и предосторожностями. Его окружали вооруженные телохранители, полковник Лука и инспектор Веларди были предупреждены и готовились действовать, если встреча пройдет успешно. В противном случае, если он ошибся в Пишотте и все это тройное предательство, задуманное Гильяно с целью убить дона, встреча должна была закончиться для Пишотты смертью.

* * *

Пишотта позволил, чтобы его разоружили, прежде чем предстать пред очи дона. Он не боялся, потому что несколькими днями ранее оказал дону Кроче огромную услугу – предупредил о покушении, готовящемся в отеле.

Двое мужчин остались наедине. Слуги дона Кроче накрыли стол, и он сам, со старомодным гостеприимством, подкладывал Пишотте кушанья и подливал вино.

– Добрые времена миновали, – сказал дон. – Пора нам стать серьезнее – и мне, и тебе. Пришло время сделать выбор, который определит наши жизни. Надеюсь, ты готов выслушать то, что я скажу.

– Не знаю, что за беда у вас, – ответил Пишотта в тон дону, – но мне точно пора поумнеть, чтобы спасти свою шкуру.

– Ты не думал об эмиграции? – поинтересовался дон. – Мог бы поехать в Америку с Гильяно. Вино там так себе, а оливковое масло как вода, к тому же есть электрический стул – их правительство далеко не такое цивилизованное, как наше. Надо разворачиваться поосторожнее. Но в целом жить можно.

Пишотта расхохотался:

– Да что мне делать в Америке? Нет уж, лучше попытать удачи здесь. Когда Гильяно исчезнет, за мной уже не будут так гоняться, а горы наши высоки.

– Что с твоими легкими? – заботливо спросил дон. – Принимаешь лекарство?

– Да, – Пишотта кивнул. – Все нормально. В любом случае шансов на то, что меня убьет чахотка, маловато. – Он широко улыбнулся.

– Давай говорить как сицилиец с сицилийцем, – произнес дон Кроче с нажимом. – В детстве и в юности вполне естественно любить наших друзей, быть с ними щедрым, прощать их грехи. Каждый день сулит новые надежды, мы глядим в будущее с удовольствием и без страха. Мир наш безопасен, это самое счастливое время. Но мы взрослеем и начинаем сами зарабатывать себе на хлеб; не всякая дружба выдержит это испытание. Приходится стоять за свои интересы. Родители больше не отвечают за нас, а простые детские радости уже не приносят удовлетворения. В нас поселяется гордыня – мы стремимся стать богатыми или влиятельными, да хотя бы просто уберечься от несчастий. Я знаю, как сильно ты любишь Тури Гильяно, но не пора ли тебе спросить себя: какова цена этой любви? И действительно ли она жива после всех этих лет или живы лишь воспоминания?

Он замолчал, давая Пишотте возможность ответить, но тот лишь глядел на него с лицом, каменным, как горы Каммарата, и таким же белым. Потому что стремительно побледнел.

Дон Кроче продолжил:

– Я не могу позволить, чтобы Гильяно выжил или сбежал. Если ты останешься ему верен, то превратишься в моего врага. Помни вот о чем: стоит Гильяно уехать – и тебе не выжить на Сицилии без моей защиты.

– «Завещание» Тури в надежных руках в Америке, – сказал Пишотта. – Если вы его убьете, оно будет опубликовано и правительство падет. А новое может загнать вас обратно на ферму в Виллабе, а то и куда подальше.

Дон поцокал языком. Потом рассмеялся и пренебрежительно заметил:

– А ты сам-то читал это знаменитое «Завещание»?

– Да, – ответил Пишотта, удивленный реакцией дона.

– А я нет, – сказал дон. – И решил, что буду действовать так, будто его не существует.

– Вы просите меня предать Гильяно. Почему вы решили, что я на это способен?

Дон Кроче улыбнулся:

– Ты предупредил меня о покушении в отеле. Разве это не знак дружбы?

– Я сделал это ради Гильяно, а не ради вас, – ответил Пишотта. – Тури действует неразумно. Он хочет вас убить. Но когда вы умрете, для нас не останется никакой надежды. «Друзья друзей» не успокоятся и откроют на нас охоту, наплевав на «Завещание». Тури мог бы уже уехать из страны, но он выжидает, рассчитывая отомстить вам и отнять вашу жизнь. Я пришел договориться. Через несколько дней Гильяно уедет, и его вендетте против вас придет конец. Отпустите его.

Дон Кроче наклонился над своей тарелкой. Отпил глоток вина.

– Ты ведешь себя как дитя, – ответил он. – С вашей бандой покончено. Гильяно слишком опасен, чтобы оставить его в живых. Но убить его я не могу. Мне предстоит и дальше жить на Сицилии – я не могу убить ее величайшего героя и сделать еще много вещей, которые должен. Слишком много людей любят Гильяно, слишком много его сторонников возжелают отомстить мне за его смерть. Эту работу сделают карабинери. Вот о чем я говорю. И ты – единственный, кто может заманить Гильяно в ловушку.

Он сделал паузу, а потом добавил:

– Ваш мир разрушен. Ты можешь остаться и погибнуть с ним – или перешагнуть через него и зажить в другом.

– Сколько бы Бог меня ни защищал, – сказал Пишотта, – мне не выжить, если станет известно, что я предал Гильяно.

– Просто скажи мне, где вы встречаетесь с ним в следующий раз, – ответил дон Кроче. – Никто больше не узнает. Я сам договорюсь с полковником Лукой и инспектором Веларди. Они все устроят.

На секунду он замолчал.

– Гильяно изменился. Он больше не твой товарищ по детским играм, не твой лучший друг. Он – мужчина, преследующий собственные интересы. И тебе лучше взять с него пример.

* * *

Вот почему вечером 5 июля, идя к Кастельветрано, Пишотта был уже повязан с доном Кроче. Он сказал, где они встречаются с Гильяно, и знал, что дон уведомит полковника Луку и инспектора Веларди.

Он не сообщил про дом дзу Пеппино – только про то, что встреча назначена в Кастельветрано. И посоветовал им быть осторожнее, потому что у Гильяно нюх на опасность.

Но когда Пишотта добрался до дзу Пеппино, старик встретил его с необычной холодностью. Пишотте показалось, что тот его подозревает. Наверное, заметил необычную активность карабинери и, с обычной сицилийской паранойей, сложил два и два.

На мгновение Пишотту охватила тревога. За ней последовала новая страшная мысль. А вдруг мать Гильяно узнает, что это Аспану, ее любимчик, выдал полиции ее сынка? Они же плакали в объятиях друг друга, и он поклялся защищать ее сына, а потом поцеловал, словно Иуда… В тот миг ему захотелось застрелить старика и застрелиться самому.

Дзу Пеппино сказал:

– Если ты ищешь Тури, он был здесь, но уже ушел.

Он сжалился над Пишоттой: лицо у того было белее белого, а ртом он отчаянно глотал воздух.

– Выпьешь анисовки?

Пишотта покачал головой и развернулся, готовясь уходить. Старик сказал:

– Будь осторожен, в городе полно карабинери.

Аспану пришел в ужас. Каким он был дураком, надеясь, что Гильяно не заподозрит ловушки! А что, если и предательство он заподозрил тоже?

Пишотта выбежал из дома, обогнул городок и направился через поле в сторону их запасного места встречи – акрополя Селина в древнем городе-призраке Селинунте.

* * *

Руины древнегреческого города сияли в свете луны. Гильяно сидел на крошащихся каменных ступенях храма, размышляя об Америке. Его охватила всепоглощающая меланхолия. Прежним мечтам пришел конец. Совсем недавно он был полон надежд на собственное будущее и будущее Сицилии, искренне верил в свое бессмертие. Столько людей любили его. Они считали Тури своим благословением, а теперь, думал Гильяно, он превратился для них в проклятие. Вопреки здравому смыслу он казался себе всеми покинутым. Однако у него еще остался Аспану Пишотта. Наступит день, когда они возродят старую любовь и старые надежды. В конце концов, в начале их тоже было только двое.

Луна скрылась, и призрачный город погрузился во тьму; теперь руины казались скелетами, нарисованными на черном холсте ночи. Из этой темноты до него донесся шорох камешков и песка, и Гильяно перекатился так, чтобы его закрыли мраморные колонны, держа наготове пистолет-пулемет. Безмятежная луна снова выглянула из-за облаков, и он увидел Аспану Пишотту, стоящего посреди разрушенной центральной улицы акрополя.

Пишотта медленно пошел по ней, выискивая Тури взглядом, шепча его имя. Гильяно, спрятавшись между колонн, дождался, пока Пишотта пройдет мимо, а потом выступил из-за колоннады у него за спиной.

– Аспану, я опять выиграл! – сказал он, вспомнив их старую детскую игру. И был поражен, когда Пишотта резко обернулся, вздрогнув от страха.

Гильяно присел на каменные ступени и отложил в сторону оружие.

– Иди посиди немного, – позвал он. – Ты наверняка устал, и, может, это последняя возможность нам с тобой поговорить наедине.

Пишотта ответил:

– Поговорим в Мадзара-дель-Валло, там безопаснее.

– У нас полно времени, а ты, если не отдохнешь, снова будешь кашлять кровью. Ну же, присядь! – Гильяно похлопал рукой по каменной ступени.

Он увидел, как Пишотта снимает с плеча автомат, и подумал, что тот хочет положить его рядом. Встал и протянул Аспану руку, чтобы помочь подняться по лестнице. И только тут понял, что друг целится в него. Он оледенел, впервые за семь лет застигнутый врасплох.

В голове у Пишотты роем вертелись страшные мысли. Если они заговорят, какой вопрос Гильяно задаст ему? Спросит, наверное: «Аспану, так это ты – Иуда в нашей банде? Аспану, кто предупредил дона Кроче? Аспану, кто привел карабинери в Кастельветрано? Аспану, зачем ты встречался с доном?» А больше всего он боялся, что Гильяно скажет: «Аспану, ты же мой брат». И, в ужасе от этих последних слов, Пишотта нажал на спуск.

Град пуль оторвал Гильяно ладонь и прошил его тело. Потрясенный делом собственных рук, Аспану ждал, когда Тури рухнет на землю. Но вместо этого тот медленно пошел по ступеням вниз. Из ран у него лилась кровь. Исполненный сверхъестественного страха, Пишотта развернулся и побежал. Он видел, как Гильяно бежит за ним, а потом падает.

Сам Тури, умирая, думал, что продолжает бежать. Гаснущее сознание спуталось, и ему казалось, что он бежит по горам с Аспану семь лет назад, что вода струится по древним римским акведукам, а ароматы цветов наполняют воздух, что они бегут мимо придорожных часовен и он кричит в ночную темноту: «Аспану, я верю», – и действительно верит в их счастливую судьбу, в истинную любовь своего друга. Смерть, смилостивившись над Тури, позволила ему не осознать предательства и своего поражения. Он умер, продолжая мечтать.

* * *

Аспану Пишотта сбежал. Он мчался через поля к дороге на Кастельветрано. Там воспользовался пропуском, чтобы связаться с полковником Лукой и инспектором Веларди. А те уже пустили слух, что Гильяно попался в ловушку и был застрелен капитаном Перенцей.

* * *

Утром 5 июля 1950 года Мария Ломбардо Гильяно проснулась затемно. Ее разбудил стук в дверь; муж пошел открывать. Вернувшись в спальню, он сказал ей, что должен уехать, возможно, на весь день. Она выглянула в окно и увидела, что он забирается в телегу дзу Пеппино, ярко раскрашенную от бортов до колес. Может, тот привез весть от Тури? Сбежал он в Америку или что-нибудь пошло не так? Привычная тревога переросла у нее в груди в панику, которую она испытывала не раз за последние семь лет. Женщина не находила себе места; выдраив весь дом и начистив овощей для обеда, она открыла двери и высунулась на улицу.

На виа Белла не было ни души, даже дети не играли. Большинство мужчин сидели в тюрьме по подозрению в пособничестве банде Гильяно. Женщины боялись выпускать детей на улицу. По обоим концам виа Белла стояли посты карабинери. Солдаты с ружьями через плечо патрулировали городок пешим ходом. Она заметила их даже на крышах. Вдоль домов были припаркованы военные «Джипы». Броневик преграждал путь от виа Белла к казармам Беллампо. Две тысячи солдат полковника Луки оккупировали городок Монтелепре и обратили его жителей в своих врагов, приставая к женщинам, пугая ребятишек и избивая мужчин, которых еще не посадили в тюрьму. Солдаты собрались тут, чтобы убить ее сына. Но он уже улетел в Америку, он будет свободен, а когда настанет время, они с мужем присоединятся к нему. И заживут на свободе, без страха.

Она вернулась в дом и постаралась занять себя работой. Потом вышла на задний балкончик и взглянула на горы. С этих гор Тури Гильяно наблюдал за своим домом в бинокль. Она всегда ощущала его присутствие, а сегодня – нет. Наверняка он в Америке.

Громкий стук в дверь заставил ее замереть от страха. Мария Ломбардо медленно спустилась и открыла. Первым, кого она увидела, был Гектор Адонис, и выглядел он крайне необычно – небритый, с растрепанными волосами и без галстука. Рубашка под пиджаком была помята, воротник перепачкан грязью. Но больше всего ей бросилось в глаза то, что все достоинство стерлось с его лица. Оно сморщилось в безнадежной скорби. Когда он посмотрел на нее, его глаза наполнились слезами. Мария Ломбардо издала приглушенный вскрик.

Гектор Адонис зашел в дом и сказал:

– Не надо, Мария, умоляю вас.

Следом за ним вошел молоденький лейтенант карабинери. Мария Ломбардо выглянула мимо них на улицу. Перед домом стояли три черные машины с шоферами карабинери. Двери с обеих сторон караулила вооруженная охрана.

Лейтенант был совсем юный, розовощекий. Сняв фуражку и зажав ее под мышкой, он спросил официальным тоном:

– Вы Мария Ломбардо Гильяно? – Акцент у него был северный, тосканский.

Мария Ломбардо сказала «да». Голос ее от отчаяния стал хриплым, во рту пересохло.

– Я должен просить вас поехать со мной в Кастельветрано, – продолжал офицер. – Машина уже ждет. Ваш друг проводит вас. Если, конечно, вы согласны.

Глаза Марии широко распахнулись. Она сказала уже тверже:

– Для чего это надо? Я ничего не знаю про Кастельветрано и ни с кем там не знакома.

Лейтенант обратился к ней мягче, не так уверенно:

– Там находится один человек, которого вы должны опознать. Мы думаем, что это ваш сын.

– Это не мой сын, он никогда не бывает в Кастельветрано, – сказала Мария Ломбардо. – Он мертв?

– Да, – ответил офицер.

Женщина громко застонала и упала на колени.

– Мой сын никогда не бывает в Кастельветрано, – повторила она.

Гектор Адонис подошел к ней и положил руку на плечо.

– Вы должны поехать, – сказал он. – Может, это одна из его уловок, он уже делал так раньше.

– Нет, – сказала она. – Я не поеду. Не поеду.

– Ваш муж дома? – спросил лейтенант. – Мы можем взять его вместо вас.

Мария Ломбардо вспомнила, как дзу Пеппино заехал за ее мужем рано утром. Вспомнила тревожное предчувствие, охватившее ее при виде расписной телеги.

– Подождите, – сказала она.

Затем прошла в спальню и переоделась в черное платье, а на голову набросила черную шаль. Лейтенант распахнул перед ней дверь. Мария Ломбардо вышла на улицу. Повсюду толпились вооруженные солдаты. Она поглядела на виа Белла, в самый конец, где была площадь. В золотистом свете июльского дня ей ясно виделись силуэты Тури и Аспану – как они вели осла на случку в тот день, семь лет назад, когда ее сын стал преступником и убийцей. Она снова заплакала, и лейтенант взял ее под руку и помог забраться в одну из черных машин. Гектор Адонис сел рядом с ней. Машина сорвалась с места и помчалась мимо молчаливых групп карабинери. Мария Ломбардо уткнулась лицом в плечо Гектора Адониса, но уже без слез. Ее терзал смертельный ужас при мысли о том, что она увидит в конце пути.

* * *

Тело Тури Гильяно пролежало во дворе три часа. Казалось, что он спит: он лежал лицом вниз, повернув голову влево, согнув одну ногу в колене и распластавшись по земле. Белая рубашка почти целиком стала алой. Возле изуродованной руки валялся пистолет-пулемет. Газетные фотографы и репортеры из Палермо и Рима уже прибыли на место. Фотограф из журнала «Лайф» делал снимки капитана Перенцы, которые должны были появиться вместе со статьей о том, что это он убил знаменитого Гильяно. Лицо капитана на этих фото казалось добродушным и грустным, а еще слегка удивленным. На голове у него был берет, делавший его похожим скорее на зеленщика, чем на офицера полиции.

Газеты по всему миру публиковали фотографии Тури Гильяно. На вытянутой руке у него было изумрудное кольцо, отобранное у герцогини. На ремне – пряжка с выгравированными львом и орлом. А вокруг тела расплывалось пятно крови.

До приезда Марии Ломбардо тело перевезли в городской морг и положили на громадную овальную мраморную плиту.

Морг находился на кладбище, обсаженном высокими черными кипарисами. Туда и привезли Марию Ломбардо, которая сидела теперь на каменной скамье. Ей пришлось ждать, пока полковник с капитаном закончат праздничный обед в отеле «Селин». При виде журналистов и зевак Мария Ломбардо разразилась слезами, и карабинери постарались оттеснить их в сторону. Гектор Адонис утешал ее.

Наконец их провели в морг. Люди, стоявшие вокруг овальной плиты, задавали ей вопросы. Она подняла глаза и увидела лицо Тури.

Никогда он не выглядел таким юным. Как мальчишка, вернувшийся домой после целого дня игр с Аспану. Лицо его было чистым; лишь на лбу, где он касался земли во дворике, осталась полоска грязи. Реальность отрезвила ее, заставила успокоиться. Мария Ломбардо отвечала на вопросы.

– Да, – говорила она, – это мой сын Тури, которого я родила двадцать семь лет назад. Да, я удостоверяю его личность.

Представители власти продолжали обращаться к ней, протягивали бумаги на подпись, но она не видела и не слышала их. Не видела и не слышала толпы, собравшейся вокруг, орущих журналистов, фотографов, толкающихся с карабинери, чтобы сделать снимок.

Она поцеловала его лоб, такой же белый, как мрамор в серых прожилках, поцеловала его посиневшие губы, руку, в клочья разодранную пулями. Разум ее помутился от скорби.

– О, кровь от крови моей, – вскричала Мария Ломбардо, – какой страшной смертью ты умер!

Потом она лишилась чувств, а когда врач, находившийся там же, сделал ей укол и она пришла в себя, Мария Ломбардо настояла, чтобы ее отвели во двор, где нашли тело сына. Там она опустилась на колени и поцеловала кровавые следы на земле.

Когда ее доставили назад в Монтелепре, муж уже ждал ее. Тогда-то она и узнала, что убийцей ее сына был ее любимчик, Аспану.

Глава 29

Майкла Корлеоне и Питера Клеменцу сразу после ареста доставили в тюрьму Палермо. А оттуда повели в кабинет инспектора Веларди на допрос.

При инспекторе находились шесть вооруженных карабинери. Он приветствовал Майкла и Клеменцу с ледяной любезностью и обратился сначала к Клеменце.

– Вы американский гражданин, – сказал он. – У вас есть паспорт, где сказано, что вы приехали навестить брата. Дона Доменика Клеменцу из Трапани. Очень достойного человека, как мне сообщили. Уважаемого.

Эту традиционную формулу он произнес с нескрываемым сарказмом.

– Мы арестовали вас вместе с Майклом Корлеоне, вооруженных, в городе, где за несколько часов до этого был убит Тури Гильяно. Вы не хотите сделать никакого заявления?

Клеменца ответил:

– Я ездил на охоту, стрелять кроликов и лисиц. Мы заметили, что в Кастельветрано началась суматоха, и заглянули в кафе выпить кофе. Так и получилось, что мы видели, что произошло.

– В Америке на кроликов охотятся с автоматом? – поинтересовался инспектор Веларди. – Затем повернулся к Майклу Корлеоне: – С вами мы уже встречались раньше, так что мне известно, зачем вы здесь. И ваш приятель-толстяк тоже это знает. Однако с тех пор, как мы так славно пообедали с доном Кроче несколько дней назад, ситуация изменилась. Вы – пособник преступного заговора по вывозу Гильяно из страны. И я больше не обязан обращаться с мразью вроде вас как с нормальным человеком. Ваше признание уже подготовлено, и я рекомендую вам его подписать.

В этот момент в кабинет вошел офицер карабинери, который что-то шепнул инспектору Веларди на ухо. Тот коротко ответил:

– Пусть войдет.

Это был дон Кроче – одетый ничуть не лучше, чем в тот раз, когда они с Майклом обедали вместе. Его багровое лицо было таким же бесстрастным. Он проковылял к Майклу и обнял его. Питеру Клеменце пожал руку. А потом развернулся и уставился на инспектора Веларди, не говоря ни слова, – глыба, излучающая нечеловеческую силу. Лицо и глаза дона светились властностью.

– Эти люди – мои друзья, – произнес он. – Что заставило вас думать, что вы можете обращаться с ними без уважения?

В голосе его не было гнева – вообще никаких эмоций. Он задавал прямой вопрос, требующий прямого ответа. И одновременно намекал, что никакой ответ не оправдает их арест.

Инспектор Веларди пожал плечами:

– Они предстанут перед судьей, и тот все решит.

Дон Кроче опустился в одно из кресел возле стола инспектора Веларди. Почесал бровь. И сказал негромко, без всякой угрозы:

– Из уважения к нашей дружбе позвоните министру Трецце и узнайте его мнение по этому поводу. Вы окажете мне услугу.

Инспектор Веларди покачал головой. Его голубые глаза больше не были ледяными – они сверкали гневом.

– Мы никогда не были друзьями, – воскликнул он. – Я следовал приказу, который стал недействительным после смерти Гильяно. Эти двое пойдут под суд. И, будь это в моей власти, вы последовали бы за ними.

В этот момент на столе у инспектора Веларди зазвонил телефон. Он проигнорировал звонок, дожидаясь ответа дона Кроче. Тот сказал:

– Возьмите трубку, это министр Трецца.

Инспектор медленно поднял трубку, не сводя с дона Кроче глаз. Несколько минут он слушал, потом ответил: «Да, ваше высокопревосходительство» – и положил ее обратно. Поерзал на своем стуле и сказал, обращаясь к Майклу и Питеру Клеменце:

– Вы можете идти.

Дон Кроче встал и махнул рукой, выгоняя Майкла и Клеменцу из кабинета, словно цыплят со двора. Потом повернулся к инспектору Веларди:

– Я обходился с вами со всей любезностью весь прошлый год, хоть вы и чужак на моей Сицилии. А вы, на глазах у моих друзей и ваших офицеров, выказали неуважение к моей особе. Однако я не стану держать на вас зла. Надеюсь, в ближайшем будущем мы пообедаем вместе и возобновим нашу дружбу уже с большим пониманием.

Пять дней спустя при свете дня инспектор Фредерико Веларди был застрелен на центральном бульваре Палермо.

* * *

Через два дня Майкл прибыл домой. Семья устроила праздник – из Вегаса прилетел его брат Фредо, явились Конни и ее муж Карло, Клеменца и Том Хейген с женами. Они обнимали Майкла и поднимали тосты в его честь, восхищаясь тем, как хорошо он выглядит. Никто не упоминал о годах изгнания и не подавал виду, что заметил запавшую половину его лица, никто не заговаривал про смерть Санни. То была вечеринка в честь его возвращения, словно Майкл уезжал в колледж или на каникулы. Он сидел по правую руку от отца – и наконец-то был в безопасности.

На следующее утро Майкл подольше поспал – первый его полноценный, спокойный сон с тех пор, как он покинул страну. Мать приготовила ему завтрак, а когда Майкл сел за стол, наклонилась и поцеловала – весьма необычный знак внимания с ее стороны. Прежде такое случилось лишь один раз, когда он вернулся с войны.

Закончив есть, Майкл прошел в библиотеку и обнаружил, что отец его ждет. Он был удивлен, что отец один, без Тома Хейгена, а потом понял, что тот хочет переговорить с ним без свидетелей.

Дон Корлеоне церемонно налил в две рюмки анисовой настойки и протянул одну Майклу.

– За наше сотрудничество, – сказал он.

Майкл поднял рюмку.

– Спасибо, – ответил он. – Мне многому предстоит научиться.

– Да, – дон Корлеоне кивнул. – Но у нас достаточно времени, и я здесь, чтобы учить тебя.

– Ты не думаешь, что сначала надо прояснить дело с Гильяно? – спросил Майкл.

Дон тяжело опустился в кресло и вытер салфеткой рот.

– Да, – согласился он. – Обидно получилось. Я надеялся, что он сбежит. Его отец и мать – мои добрые друзья.

– Я не понимал, что там происходит и на какую сторону мне встать. Ты сказал доверять дону Кроче, но Гильяно его ненавидел. Я считал, что, как только «Завещание» окажется у тебя, смерть не будет грозить Гильяно, но они все равно убили его. А теперь, когда мы опубликуем «Завещание» в газетах, им останется только перерезать себе глотки.

Он заметил, что отец смотрит на него с холодком.

– Такова Сицилия, – произнес дон. – Предатель на предателе.

– Дон Кроче и правительство наверняка заключили с Пишоттой сделку.

– Так и есть, – дон Корлеоне снова кивнул.

Но Майкл все еще недоумевал:

– Почему? У нас же есть «Завещание», доказывающее, что Гильяно действовал с правительством заодно. Когда оно будет опубликовано, правительство в Италии падет. Все это какая-то бессмыслица.

Дон, едва заметно улыбнувшись, сказал:

– «Завещание» не будет опубликовано. Мы никому его не передадим.

Майклу понадобилось не меньше минуты, чтобы осознать, что сказал отец и что это значит. Потом, впервые в жизни, он разгневался на дона по-настоящему. Весь побелев, воскликнул:

– Так мы все это время работали на дона Кроче? И я предал Гильяно вместо того, чтобы выручить его? Я лгал его родителям? Ты предал своих друзей и обрек их сына на смерть? А меня использовал как приманку, как козла опущения? Боже, отец, Гильяно был хорошим человеком, настоящим героем для бедняков на Сицилии! Мы обязаны опубликовать «Завещание».

Отец дал ему закончить, потом встал с кресла и положил руки Майклу на плечи.

– Послушай меня, – сказал он. – Для бегства Гильяно все было готово. Самолет ждал, Клеменца и его люди получили приказ во всем тебе помогать. Дон Кроче хотел, чтобы Гильяно уехал, так было проще всего. Но тот объявил ему вендетту и рассчитывал довести ее до конца. Он мог сразу явиться к тебе, однако задержался, чтобы предпринять последнюю попытку. Это его и погубило.

Майкл отошел от отца и сел в одно из кожаных кресел.

– Должна быть причина, по которой ты не опубликуешь «Завещание», – сказал он. – Ты заключил сделку.

– Да, – ответил дон Корлеоне. – Когда тебя ранило взрывом бомбы, я понял, что ни я, ни мои друзья не могут полностью защитить тебя на Сицилии. Будут еще покушения. А я хотел быть уверен, что ты вернешься домой в целости и сохранности. Поэтому мы договорились с доном Кроче. Он защитит тебя, а я в ответ постараюсь убедить Гильяно не публиковать «Завещание», когда тот окажется в Америке.

Потрясенный, Майкл вспомнил, как сам сказал Пишотте, что «Завещание» в Америке, в надежных руках. В этот момент судьба Гильяно была решена. Майкл вздохнул:

– Мы должны опубликовать «Завещание» ради его матери и отца. Ради Джустины. С ней все хорошо?

– Да, – ответил дон. – О ней заботятся. Понадобится несколько месяцев, чтобы она примирилась со случившимся. – Он сделал паузу. – Джустина умная девушка, она отлично тут устроится.

– Мы предадим его мать и отца, если не обнародуем «Завещание».

– Нет, – возразил дон Корлеоне. – За годы в Америке я кое-что понял. Надо быть разумным и уметь договариваться. Что даст обнародование «Завещания»? Может, итальянское правительство падет, а может, и нет. Министра Треццу снимут с должности, но неужели ты думаешь, что он будет наказан?

Майкл в ярости воскликнул:

– Но он, представитель народа, участвовал в заговоре, от которого погиб этот самый народ!

Дон пожал плечами:

– И что?.. Позволь мне продолжить. Как публикация «Завещания» поможет отцу или матери Гильяно? Правительство станет преследовать их, бросит в тюрьму, будет всячески притеснять. Что еще хуже, дон Кроче внесет их в свои черные списки. Не лучше ли дать им мирно встретить старость? Я договорюсь с правительством и доном Кроче об их защите. И вот так «Завещание», не будучи обнародовано, принесет им пользу.

Майкл язвительно усмехнулся:

– И нам тоже, если когда-нибудь нам что-то понадобится на Сицилии.

– Тут ничего не поделаешь, – ответил его отец, улыбнувшись уголком рта.

После долгой паузы Майкл негромко сказал:

– Все равно, мне это кажется бесчестием. Гильяно был настоящим героем, он уже легенда. Мы должны обелить его память. Нельзя, чтобы для всех его история обернулась поражением.

Впервые за время их разговора дон выказал признаки раздражения. Он налил себе еще рюмку анисовки, выпил ее до дна и ткнул в сына пальцем:

– Ты же хотел учиться! Так слушай меня. Первая обязанность мужчины – беречь свою жизнь. А уже за этим следует то, что называют честью. Бесчестие, как ты выразился, я охотно возьму на себя. Я сделал это, чтобы спасти твою жизнь, как ты когда-то спас мою. Ты никогда не покинул бы Сицилию живым без протекции дона Кроче. Так береги свою жизнь! Ты что, хочешь стать героем, как Гильяно? И умереть? Я люблю его как сына моих дорогих друзей, но не завидую его славе. Ты жив, а он мертв. Помни об этом и живи не как герой, а так, чтобы оставаться живым. Со временем любой герой начинает казаться немного сумасшедшим.

Майкл вздохнул.

– У Гильяно не было выбора, – сказал он.

– Нам повезло больше, – ответил дон.

* * *

То был первый урок, полученный Майклом от отца и накрепко усвоенный. Он определил его будущую жизнь, заставив принимать страшные решения, на которые Майкл раньше не был способен. Изменил его восприятие чести и героизма. Помог ему выжить, но сделал несчастным. Потому что, если дон не завидовал Гильяно, то Майкл – да.

Глава 30

Смерть Гильяно сокрушила дух народа Сицилии. Он был их вождем, их защитой от богачей и знати, от «Друзей друзей» и христианско-демократического правительства в Риме. Избавившись от него, дон Кроче Мало задавил остров своим «оливковым прессом», выжимая для себя состояние в равной мере из богачей и бедняков. Когда правительство собралось построить дамбы и обеспечить сицилийцев дешевой водой, дон Кроче взорвал тяжелую строительную технику, предназначавшуюся для их возведения. Он контролировал все источники воды на Сицилии; дамбы с дешевой водой противоречили его интересам. В период послевоенного строительного бума связи и умение вести переговоры обеспечили дону лучшие участки под застройку по выгодным ценам; потом он продал их втридорога. Любой бизнес на Сицилии обязан был платить ему дань. Нельзя было продать и артишока на рынке в Палермо, не заплатив дону Кроче несколько чентезими; богачи, покупая драгоценности своим женам или скаковых лошадей сыновьям, заручались «страховкой» дона. Железной рукой он развеял пустые надежды крестьян, претендовавших на отъем земель у князя Оллорто из-за каких-то там дурацких законов, принятых итальянским парламентом. Зажатый между доном Кроче, аристократией и правительством в Риме, сицилийский народ утратил всякую надежду.

За два года после смерти Гильяно пятьсот тысяч сицилийцев, преимущественно молодые мужчины, уехали в эмиграцию. В Англии они становились садовниками, мороженщиками и официантами в ресторанах. В Германии трудились на полях, в Швейцарии помогали поддерживать безупречную чистоту улиц и собирать часы с кукушками. Во Франции работали на кухнях и в парках частных особняков. В Бразилии вырубали леса. Некоторые подались даже в заснеженную Скандинавию. И были, конечно, редкие счастливчики, которых Клеменца нанимал служить семейству Корлеоне в США. Их считали самыми удачливыми. Так Сицилия превратилась в край стариков, детишек и женщин, овдовевших в результате вендетт. Каменные городки больше не поставляли поденных рабочих в богатые поместья, и богачи страдали тоже. Один дон Кроче процветал.

Гаспара «Аспану» Пишотту судили и приговорили к пожизненному заключению в тюрьме Уччардоне. Однако все понимали, что вскоре он получит помилование. Пишотта беспокоился лишь о том, как бы в тюрьме его не убили.

Правительство медлило с амнистией, и он послал дону Кроче записку, где говорилось, что, если его не помилуют немедленно, он обнародует сведения о договоренности банды с Треццей и о том, как новый премьер вместе с доном Кроче устроили бойню при Портелла-делла-Джинестра.

В утро назначения Треццы премьер-министром Италии Пишотта проснулся в восемь часов. У него была большая камера, заставленная растениями в горшках и украшенная вышивками, которыми он увлекся во время заключения. Яркий шелк успокаивал его; разглядывая вышивки, Аспану часто вспоминал об их детских годах с Тури Гильяно и любви друг к другу.

Пишотта приготовил себе кофе и выпил его. Он очень боялся, что его отравят, поэтому все, что попало в эту чашку, было доставлено ему семьей. Тюремную еду он давал сначала попробовать ручному попугаю, которого держал в клетке. На крайний случай на полке у него, вместе с отрезами шелка и принадлежностями для вышивания, стояла большая бутыль оливкового масла. Пишотта надеялся, что, если быстро проглотит масло, яд не подействует или начнется рвота. Прочих видов покушений он не опасался – его очень хорошо охраняли. К дверям камеры допускались только те посетители, личность которых он одобрил, а сам Аспану из камеры не выходил. Он терпеливо подождал, пока попугай попробует завтрак и переварит его, а потом и сам позавтракал – с большим аппетитом.

* * *

Гектор Адонис вышел из своей квартиры в Палермо и сел в трамвай до тюрьмы Уччардоне. Февральское солнышко уже пригревало, хоть и было раннее утро; он пожалел, что надел черный костюм с галстуком. Однако ему казалось, что по такому случаю следует одеться официально. Гектор коснулся важного клочка бумаги в нагрудном кармане пиджака, надежно спрятанного на самом дне.

Он ехал по городу, и призрак Гильяно летел рядом с ним. Адонису вспомнилось, как однажды утром у него на глазах взорвался трамвай, полный карабинери, – так Гильяно мстил за то, что его родителей упекли в ту же самую тюрьму. Стены зданий были гладкими, но Адонис отчетливо видел на них надписи алой краской ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГИЛЬЯНО, которые регулярно появлялись там раньше. Что ж, долго здравствовать Гильяно не пришлось. Однако больше всего Гектора Адониса возмущало то, что Тури убил его ближайший друг с детских лет. Вот почему он так обрадовался, когда получил распоряжение доставить эту записку, что лежала сейчас в нагрудном кармане. Ее прислал дон Кроче – с особыми инструкциями.

Трамвай остановился перед длинным кирпичным зданием тюрьмы Уччардоне. От проезжей части ее отделяла каменная стена с колючей проволокой поверху. На воротах стояла охрана, вдоль стены ходили вооруженные полицейские. Гектор Адонис предъявил все необходимые документы, и один из охранников сопроводил его в тюремную аптеку. Там Адониса приветствовал аптекарь – его звали Куто. На нем был безупречно белый халат, надетый поверх делового костюма с галстуком. Он – видимо, тоже в результате тонких психологических процессов – решил приодеться в честь важного события. Куто сердечно поздоровался с Адонисом, и они сели ждать.

– Аспану регулярно принимает свое лекарство? – спросил Гектор Адонис. Пишотта все еще должен был пить стрептомицин против туберкулеза.

– Да-да, – ответил Куто. – Он очень заботится о своем здоровье. Даже бросил курить. Это вообще любопытный феномен, я наблюдаю его у многих заключенных. На свободе они не обращают на здоровье внимания – беспрерывно курят, напиваются пьяными и блудят без удержу. Мало спят либо пренебрегают физической активностью. А когда оказывается, что им предстоит всю жизнь провести в тюрьме, они начинают отжиматься, отказываются от табака, следят за питанием и вообще становятся очень воздержанными.

– Наверное, потому, что тут у них возможностей меньше, – усмехнулся Гектор Адонис.

– О нет! – воскликнул Куто. – В Уччардоне можно получить все, что захочешь. Охранники бедны, а заключенные богаты; неудивительно, что деньги переходят из одних рук в другие. Тут вполне можно наслаждаться жизнью.

Адонис обвел аптеку взглядом. Там были полки, заставленные лекарствами, и массивные дубовые шкафчики с бинтами и медицинскими инструментами – аптека служила для заключенных еще и медпунктом. Имелись даже две аккуратно застланные койки; они стояли в алькове просторной комнаты.

– У вас не бывает сложностей с доставкой его лекарства? – поинтересовался Адонис.

– Нет, на него делается особый заказ, – ответил Куто. – Новый флакон доставили сегодня утром. Тщательно упакованный – как все американские препараты, идущие на экспорт. Его лекарство, между прочим, очень дорогое. Удивительно, что власти готовы нести такие траты, чтобы сохранить ему жизнь.

Двое мужчин улыбнулись друг другу.

* * *

В своей камере Аспану Пишотта взял флакон стрептомицина и вскрыл упаковку. Отмерил положенную дозу и проглотил. Лекарство показалось ему непривычно горьким, но он не успел этого осознать, потому что его скрутила судорога и он повалился на пол. На его крик в камеру вбежал охранник. Пишотта попытался встать на ноги, борясь с мучительной болью, терзающей все тело. В горле отчаянно резало; он, шатаясь, сделал шаг к бутыли с оливковым маслом. Судорога опять навалилась на него, и он крикнул охраннику: «Меня отравили! Помоги мне, помоги!» А потом, прежде чем снова упасть, с яростью осознал, что дон Кроче его все-таки перехитрил.

* * *

Охранник, стороживший Пишотту, кинулся в аптеку, крича, что заключенного отравили. Куто приказал положить Пишотту на кровать в алькове и осмотрел его. Потом быстро приготовил рвотное и влил Пишотте в глотку. Охранникам должно было показаться, что он делает все, чтобы спасти заключенному жизнь. Только Гектор Адонис знал, что раствор слишком слабый и ничем не поможет умирающему. Он встал у края постели и вытащил из нагрудного кармана записку, пряча ее в ладони. Делая вид, что помогает аптекарю, сунул клочок бумаги Пишотте за рубашку. Одновременно Адонис вгляделся в его красивое лицо. Казалось, будто оно искажено скорбью, но профессор понимал, что это судорога невыносимой боли. В агонии Пишотта сам оторвал себе кончик тонкого уса. Гектор Адонис вознес Господу молитву за его душу, ощущая глубокую горечь. Он вспоминал, как этот человек и его крестник бродили рука об руку по холмам Сицилии, декламируя наизусть поэму о Роланде и Карле Великом.

* * *

Прошло почти шесть часов, прежде чем на теле обнаружили записку, но ее успели опубликовать вместе с новостью о смерти Пишотты, и это послание обсуждала вся Сицилия. На клочке бумаги, который Гектор Адонис сунул Аспану за рубашку, было написано: ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО ПРЕДАСТ ГИЛЬЯНО.

Глава 31

На Сицилии любой человек, у которого есть хоть немного денег, не станет закапывать своих близких в землю. Такие похороны воспринимаются как окончательное поражение, а земля Сицилии и без того ответственна за множество поруганных достоинств. Поэтому на кладбищах там стоят маленькие каменные и мраморные мавзолеи – квадратные постройки, которые называются конгрегациони. Вход в них преграждают кованые железные воротца. По стенам там находятся ниши; гроб устанавливают в одну из них и закладывают нишу цементом. Остальные стоят пустыми в ожидании других членов семьи.

Вскоре после смерти Пишотты, в погожее воскресное утро, Гектор Адонис отправился на кладбище Монтелепре. Он должен был встретиться там с доном Кроче, чтобы вместе помолиться на могиле Гильяно. Кроме того, им предстояло кое-что обсудить. А где еще найдешь такое место, чтобы побеседовать один на один – отринув тщеславие, простив старые грехи, в полном уединении?

И где еще поздравишь коллегу с успешным завершением дела? Дон Кроче счел своим долгом устранить Пишотту, который стал слишком болтлив и отличался хорошей памятью. И выбрал Гектора Адониса для выполнения этой работы. Записка, оставленная на теле, была одним из самых элегантных жестов дона. Она порадовала Адониса, а политическое убийство превратила в романтический акт возмездия.

Стоя у кладбищенских ворот, Гектор Адонис наблюдал за тем, как шофер и телохранители извлекают дона Кроче из машины. За последний год тот стал еще толще; казалось, его тело разрастается вместе с громадной властью, которую он приобретает.

Двое мужчин вместе вступили в ворота. Адонис поднял глаза на арку у них над головами. На ней была кованая надпись, адресованная скорбящим: МЫ БЫЛИ КАК ВЫ – И ВЫ СТАНЕТЕ НАМИ.

Прочтя этот язвительный вызов, Адонис улыбнулся. Гильяно никогда не сказал бы так, а вот Аспану Пишотта непременно выкрикнул бы что-нибудь в этом роде из своей могилы.

Гектор Адонис избавился от горькой ненависти к Пишотте, которая сопровождала его с момента смерти Гильяно. Отмщение свершилось. Теперь он вспоминал, как детьми они играли вдвоем, как вместе оказались вне закона.

Дон Кроче и Гектор Адонис зашли глубоко в кладбищенские дебри, петляя между каменных и мраморных построек. Дон с телохранителями двигались группой, поддерживая друг друга на каменистой тропке; шофер нес гигантский букет цветов, которые возложил к дверце конгрегационе, где лежало тело Гильяно. Дон Кроче заботливо поправил цветы, потом поглядел на небольшую фотографию Тури, закрепленную на каменной стене. Телохранители подпирали его со спины, чтобы дон не упал.

Дон Кроче выпрямился.

– Храбрый был парень, – сказал он. – Мы все любили Тури Гильяно. Но как бы мы уживались с ним? Он хотел переделать мир, перевернуть его с ног на голову. Он любил людей, но кто еще убил их столько, сколько он? Он верил в Бога, а сам похитил кардинала.

Гектор Адонис вгляделся в фото. Его сделали, когда Гильяно было всего семнадцать лет – расцвет мужской красоты на Средиземном море. Лицо его казалось таким прекрасным, что в него невозможно было не влюбиться; никто не поверил бы, что этот человек отдаст приказы на тысячи убийств, отправит тысячи душ прямиком в ад.

«Ах, Сицилия, Сицилия, – подумал он, – ты уничтожаешь лучших своих сыновей, обращаешь их в пыль. Дети прекрасней ангелов рождаются из твоей земли и превращаются в демонов. Зло произрастает на этой почве вместе с бамбуком и дикими грушами. Но все-таки с какой стати дону Кроче возлагать цветы на могилу Гильяно?»

– Ах, – вздохнул дон, – если б только у меня был сын вроде Тури Гильяно! Какую империю я оставил бы ему! Какие победы он одержал бы!

Гектор Адонис улыбнулся. Вне всякого сомнения, дон Кроче – великий человек, но он совсем не понимает хода истории. У него уже есть тысячи сыновей, которые продолжат его правление, унаследуют его коварство, будут угнетать Сицилию и развращать Рим. И он, Гектор Адонис, почетный профессор истории и литературы в Университете Палермо, – один из них.

Гектор Адонис и дон Кроче развернулись, чтобы уходить. Перед кладбищем стояли в ряд телеги. Каждый их сантиметр был расписан сценами из жизни Тури Гильяно и Аспану Пишотты: вот ограбление герцогини, казнь главарей мафии, вот убийство Тури Аспану. Гектору Адонису показалось, что он видит будущее наперед. Дона Кроче забудут, несмотря на его величие, а Тури Гильяно продолжит жить. Легенда о нем будет разрастаться, и многие поверят, что он никогда не умирал, а так и бродит по горам Каммарата и когда-нибудь снова объявится на Сицилии, чтобы поднять ее из цепей и вырвать из нищеты. В тысячах деревенек из камня и глины дети, которым только предстоит родиться, будут молиться за душу Гильяно и его воскрешение.

А Аспану Пишотта с его изворотливым умом – кто скажет, что он невнимательно слушал рассказы профессора о Карле Великом, Роланде и Оливере, раз намеренно пошел совсем другим путем? Останься он верен Гильяно, его тоже забыли бы. Совершив же величайшее преступление, он навсегда остался связан со своим любимым Тури.

Пишотту похоронят на этом же кладбище. И оба они будут вечно глядеть на свои родные горы, те самые, где когда-то нашли скелет Ганнибалова слона, где эхом разнесся звук Роландова рога, когда тот погибал в схватке с сарацинами. Тури Гильяно и Аспану Пишотта умерли молодыми, но они будут жить если и не вечно, то наверняка дольше, чем дон Кроче или он сам, профессор Гектор Адонис.

Двое мужчин, один огромный, другой крошечный, вышли с кладбища вместе. Террасные сады бежали по склонам гор зелеными лентами, белые скалы сияли, и крошечный рыжий сицилийский ястребок слетал к ним в луче солнечного света.

Примечания

1

Capo di Capi – босс боссов (ит.).

2

Большой человек, главный (ит.).

3

«Сельская честь» – одноактная опера П. Масканьи, созданная в 1890 г. по новелле Дж. Верги.

4

Лупара – обрез охотничьего ружья, популярное оружие среди сицилийских мафиози.

5

Crocefisso – «распятие» (ит.).

6

Капореджиме (от итал. caporegime – «глава команды») – представитель одной из высших ступеней в мафиозной лестнице, подчиняющийся непосредственно боссу криминальной «семьи» или его заместителю.

7

Позор, бесчестье (ит.).

8

Люди, выполняющие в мафии различные мелкие поручения; здесь – охранники.

Content

Марио Пьюзо
Сицилиец

Книга I Майкл Корлеоне 1950

Глава 1

Книга II Тури Гильяно 1943

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Книга III Майкл Корлеоне 1950

Глава 16

Глава 17

Книга IV Дон Кроче 1947

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Книга V Тури Гильяно и Майкл Корлеоне 1950

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания