Александр МакКолл Смит

Талантливый господин Варг

© Ильина Е., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2021

* * *

Глава первая. Увеличенные поры

Ульф Варг, что из отдела деликатных расследований, вел свой серебристо-серый «Сааб» в пейзаже, где все расстояния были невелики. Направлялся он в один из сельских оздоровительных центров, на психотерапевтическую группу, и поездка в «Саабе» – подумалось ему – вполне могла считаться частью терапии. Вокруг него раскинулась Южная Швеция: местность, сплошь поделенная на фермерские хозяйства, переходившие из поколения в поколение в одном и том же роду. Здесь и там – белые точки на зеленом фоне – виднелись дома тех, кто возделывал эту землю. Люди это были оседлые и памятливые, если не сказать злопамятные; их метафорический кругозор заканчивался там, где небо встречалось с землей – порой до горизонта было подать рукой; они редко куда выезжали, да и не имели особого желания куда-то ездить.

Он задумался об образе жизни этих людей, таком отличном от того, что он вел в Мальмё. Здесь не было никаких срочных дел; не было нужды выполнять поставленные перед тобою задачи, писать рапорты и отчеты. Не было разговоров о входящих и исходящих, о культуре коммуникации. Люди здесь по большей части работали на себя – и ни на кого другого; они знали, что скажут их соседи по тому или иному поводу, потому что слышали это уже много раз, и было это привычно, точно погода. Они в точности знали, кто кому нравится, а кто – нет; знали, кому не приходится доверять; кто как поступил, пускай даже и многие годы назад, и какие были последствия. Служить в полиции здесь, должно быть, нетрудно, подумал Ульф: секретов здесь не водится. О преступлении становится известно чуть ли не до того, как его совершат, да и сами преступления можно по пальцам пересчитать. Люди здесь сплошь законопослушные конформисты и ведут праведную – ни шага влево, ни шага вправо – жизнь до самой могилы. И они в точности знали, где будет находиться эта самая могила: там же, где лежат их родители и родители их родителей.

Ульф опустил окно и полной грудью вдохнул деревенский воздух, в котором чувствовались какие-то цветочные нотки: дрок, должно быть, подумал он, или вот эти цветущие деревья в саду, тянувшемся вдоль обочины. Он не слишком разбирался в деревьях и никогда не мог толком вспомнить, чем одно плодовое дерево отличается от другого, хотя ему помнилось, что в этих местах выращивали яблоки – или это были персики? Как бы то ни было, деревья стояли в цвету, хотя – насколько он слышал – и позднее обычного, потому что в этом году весна в Швецию пришла с запозданием. Если вдуматься, запаздывало в этом году абсолютно все – в том числе и продвижение по службе. Ульфу было сказано – неофициально, – что в отделе деликатных расследований его ждет повышение. Сказано это было уже несколько месяцев назад, а воз был и поныне там.

Глупо было заранее тратить предполагавшуюся прибавку к жалованью на новую мебель в гостиную – тем более с обивкой мягкой флорентийской кожей. Это была экстравагантная трата, и, поскольку жалованье осталось прежним, Ульфу пришлось в конце концов перевести нужные средства со своего сберегательного счета. Ему это было совершенно не по душе, поскольку он дал себе обещание не залезать в отложенные средства до тех пор, пока ему не исполнится шестьдесят, а до этого момента оставалось еще ровно двадцать лет. Но двадцать лет – это долгий срок, и кто знает, доживет ли он вообще до этого времени.

Вообще-то Ульфу было несвойственно предаваться меланхолическим размышлениям об участи смертных. Он не был всесилен; его работа состояла в том, чтобы защищать одних людей от других, которые так или иначе желали причинить вред этим первым; в том, чтобы бороться с преступностью, пускай и на довольно странном конце криминального спектра. Ульф решил про себя, что он не может взвалить на свои плечи все беды этого мира. Да и кто бы смог? Ульфа нельзя было назвать равнодушным, безответственным гражданином, бездумно сеющим повсюду пластиковые пакеты. Он заботился о том, чтобы оставлять как можно меньший углеродный след – если не считать «Сааба», конечно, который все-таки потреблял ископаемое горючее, а не электричество. Но если не принимать «Сааб» в расчет, то Ульфу не было нужды тушеваться в разговоре с поборниками экологии, в том числе – с коллегой Эриком, который мог бесконечно распространяться о рыболовных квотах и который каждые выходные всячески старался выловить все, что оставалось после этих самых квот. Эрик никогда не забывал добавить, что он выпускает на волю каждую пойманную рыбу, но Ульф как-то указал ему, что рыба в этой ситуации наверняка получает психологическую травму и, скорее всего, прежней ей уже не бывать.

– Для рыбы это очень серьезно – быть пойманной, – сказал он тогда Эрику. – Даже если ты ее отпустишь, она уже никогда не будет чувствовать себя в безопасности.

Эрик отмахнулся от этого предположения, но было ясно, что замечание Ульфа попало в цель. И Ульф немедленно пожалел о своих словах, потому что Эрика вообще было очень легко сбить с толку. Эриком быть и так достаточно тяжело, размышлял Ульф, и без того, чтобы терпеть критику от таких, как я. Ульф был человеком добрым, и пускай разговоры Эрика о рыбе и были немалым для него испытанием, все равно – считал он – их нужно терпеливо выслушивать; и, может даже, узнавать что-то для себя новое; хотя вот это последнее – вряд ли, прибавил про себя Ульф.

И все же, едучи в «Саабе» по тихой сельской дороге, Ульф размышлял не об экологии и не о долгосрочных перспективах, лежащих перед человечеством, а о неловкой ситуации, сложившейся в ходе одного из расследований отдела. Как правило, отдел деликатных расследований не брал на себя рутинных дел, предоставляя разбираться полиции на местах. Но временами случалось, что политический либо социальный аспект какого-либо – в остальном совершенно обычного – дела означал, что оно переходит в руки отдела. Это конкретное дело касалось легких телесных, нанесенных неким лютеранским пастором: он расквасил потерпевшему нос на глазах у, по крайней мере, пятнадцати свидетелей. Одно это само по себе уже было необычно, поскольку лютеранские пасторы не слишком часто фигурируют в криминальных сводках, но внимание отдела деликатных расследований привлекла не столько личность преступника, сколько его жертвы. Пострадавший нос принадлежал предводителю цыганского табора.

– Охраняемый вид, – заметил Карл, коллега Ульфа.

– Tattare [1], – пробормотал себе под нос Эрик и нарвался на резкую отповедь их общей коллеги Анны, которой лучше всех них, вместе взятых, были известны границы дозволенного.

Заведя глаза к потолку, она сказала:

– Они – не варвары, Эрик. Они – Resande [2], кочевое национальное меньшинство.

Ульф решил разрядить обстановку.

– Эрик имеет в виду варварское поведение людей, – сказал он, – которое приводит к подобным инцидентам.

– Вот только наверняка он это заслужил, – пробормотал себе под нос Эрик.

Ульф решил это проигнорировать и принялся разглядывать фотографии замешанного в деле носа. Снимки были сделаны в травматологическом отделении местной больницы, и видно было, что из левой ноздри все еще сочится кровь. В остальном нос был ничем не примечательный, хотя Ульф не мог не заметить, что поры по обе стороны ноздрей были слегка увеличены.

– Тут какие-то странные отверстия, – сказал он, поднимаясь с места и передавая папку Анне, чей стол – из четырех, находившихся в кабинете, – стоял ближе всего. – Только посмотри, в каком состоянии кожа у этого бедняги.

Анна внимательно изучила фотографию.

– Увеличенные поры, – сказала она. – Жирный тип кожи.

Карл, который писал отчет, поднял глаза от бумаг.

– Интересно, нельзя ли что-нибудь с этим поделать? – осведомился он. – Иногда я смотрю в зеркало – то есть, если разглядываю нос, очень пристально – то вижу маленькие такие дырочки. И думаю, что же это такое.

Анна кивнула.

– Да то же самое – и это совершенно нормально. Они появляются в тех местах, где кожа жирнее. Работают как своего рода дренаж.

Карл был заинтригован. Бессознательным движением он поднял руку к лицу и потрогал нос.

– А можно ли что-нибудь с этим поделать?

Анна передала папку обратно Ульфу.

– Мой лицо, – ответила она. – Используй средства для очистки кожи. А еще, в особых случаях, можно приложить к ним кусочек льда. Поры стянутся и станут менее заметными.

– О, – произнес Карл. – Лед?

– Да, – сказала Анна. – Но самое важное – это держать кожу в чистоте. Я так понимаю, макияж ты не носишь…

Карл улыбнулся.

– Пока нет.

На это Анна заметила, что некоторые мужчины носят макияж.

– В наше время можно краситься как тебе угодно. В кафе через дорогу ходит один мужчина – вы замечали? Он румянится – и довольно густо. Ему надо быть поосторожнее – если не смывать макияж достаточно тщательно, можно забить себе поры.

– И чего это ему вздумалось краситься? – спросил Карл. – Представить себе этого не могу – мазать лицо какими-то химикатами.

– Потому что ему хочется выглядеть как можно лучше, – сказала Анна. – Люди, как правило, выглядят вовсе не так, как им хочется. Грустно, наверное, но такова жизнь.

– Очень странно, – сказал Ульф, но думал он при этом скорее о расследовании, а не о косметике.

Виновного в нападении на цыгана должны были привлечь к ответственности – быстро и без особых осложнений. Если бы не тот факт, что ни один из пятнадцати свидетелей не собирался давать показания. Четверо сказали, что в нужный момент смотрели в другую сторону; еще пятеро уверяли, будто во время столкновения глаза у них оказались закрыты – один даже заявил, будто он спал; а остальные сказали, что ничего не помнят и сомневаются, имел ли вообще место подобный инцидент. В итоге остались только показания пострадавшего – и лютеранского пастора. Пострадавший без тени сомнения описал то, что случилось: он занимался своими делами на городской площади, когда вдруг к нему подскочил незнакомец в пасторском облачении и ударил его прямо в нос. Это, конечно, случилось потому, заявил он, что он – пострадавший – принадлежал к кочевому меньшинству. «Мы уже привыкли к подобному обращению со стороны оседлых общин. Они завидуют нашей свободе».

Что же до пастора, то он уверял, будто ему ни с того ни с сего преградил дорогу совершенно незнакомый ему человек, который оживленно, но абсолютно невнятно о чем-то толковал, и был настолько этим увлечен, что сам не заметил, как врезался носом в фонарный столб. Пастор, по его словам, был так озабочен травмой, нанесенной несчастным самому себе, что даже предложил ему свой носовой платок, который был самым неблагодарным образом отвергнут. Предположение, будто он мог ударить этого человека, было немыслимым и, безусловно, не соответствовало действительности. «Некоторые люди – ужасные обманщики, – заключил он. – Бог с ними, да у них вообще никакого стыда нет. Не то чтобы я намекал на какую-то отдельную национальность, вы понимаете».

Ульф сказал обоим, что, может быть, лучшее решение проблемы – принести друг другу извинения и забыть обо всем случившемся. «Когда мы не уверены, что именно произошло на самом деле, – пояснил он, – иногда лучше оставить все так, как есть. В нашем случае есть разные точки зрения на этот конфликт, и если стороны готовы допустить возможность примирения…»

По выражению лица пострадавшего было ясно, что это предложение совершенно ему не понравилось. Он надулся – в буквальном смысле: шея у него набухла так, что Ульф начал опасаться за его давление; а глаза яростно сузились. «Так, значит, нос ромалэ стоит меньше прочих? – прошипел он. – Вы это пытаетесь мне сказать?»

– Я вовсе не собирался как-либо оценивать ваш нос, – спокойно ответил Ульф. – И позвольте мне вас заверить, что для нас все носы одинаково равны.

– Это вы только так говорите, – отрезал пострадавший. – Но когда доходит до дела, то все совсем по-другому, верно? – тут он обиженно повысил голос и, метнув на Ульфа яростный взгляд, продолжал: – Мой нос – такой же шведский, как и ваш.

Ульф глядел на него в ответ. Его всегда раздражала прямая агрессия, а этот человек, подумал он, вел себя вызывающе без особых на то причин. Но в то же время Ульф помнил, что имеет дело с представителем меньшинства, которое столь многие недолюбливали. Немудрено, что он ведет себя по-другому.

– Конечно, такой же. Я и не говорил, что другой, – ответил он примирительно.

– Но вы же собираетесь его отпустить, правда? Человека, который меня стукнул? Так ведь?

Это задело Ульфа за живое.

– Вили… – он осекся, вдруг осознав, что не помнит имени пострадавшего. Имя, конечно, было в деле – но папки под рукой у Ульфа не было. Исключительно неудачный lapsus memoriae, учитывая, что его только что обвинили в дискриминации. Имя пастора он помнил, а этого человека – нет. – Вили…

– Видите! – прошипел потерпевший. – Вы даже не потрудились запомнить мое имя.

Ульф сглотнул.

– Простите, – теперь он вспомнил и поражался, как это он мог забыть: Вилигот Даниор. – Простите меня, Вилигот. Понимаете, я постоянно решаю множество проблем. Дела наваливаются на меня со всех сторон, и иногда случается, что детали от меня ускользают. Но я хочу сказать вам следующее: ваше дело я просто так не оставлю. Я прекрасно понимаю ваши чувства и убежден, что пастора необходимо привлечь к ответственности.

Вилигот явно расслабился:

– Прекрасно. Просто прекрасно.

– И поэтому я предлагаю выдвинуть против него обвинения. Дальше уже судье решать, кому верить. На суде ваше слово против его слова, и нам остается только надеяться, что суд сумеет разобраться, кто говорит правду.

– То есть я, – быстро сказал Вилигот.

– Если вы так говорите, – ответил Ульф, – то я буду вам верить, пока мне не докажут обратное. В конце концов, разбитый нос не мог возникнуть на пустом месте.

– Особенно если учесть, что на площади нет фонарных столбов, – добавил Вилигот.

Ульф на секунду задумался. Потом улыбнулся.

– Кажется, вы только что меня убедили, – ответил он.

Суд был убежден равным образом, к большому неудовольствию подзащитного, которому была предъявлена фотография места преступления. Где именно – спросили у пастора – стоял тот столб, в который врезался пострадавший? После этого дело пастора было окончательно проиграно. Его оштрафовали и дали суровое предупреждение.

– Человек, принявший сан, принимает на себя и долг порядочности, – сказал ему судья. – А вы самым серьезным образом изменили этому долгу.

Ульф был уверен, что справедливость восторжествовала. Вилигот стал жертвой ничем не спровоцированного нападения потому, что он принадлежал к непопулярному меньшинству. От пастора ждешь большей толерантности, чем от рядового члена общества, но, видимо, некоторые из них питали самые вульгарные предубеждения и злобу. И все же было в этом деле нечто странное, и Ульф не был до конца уверен, что он добрался до самой сути.

Понимание, однако, пришло – спустя всего полчаса после заседания. Ульф вышел из здания суда и направился в ближайшую кофейню купить себе капучино; и тут к нему подошел один из тех свидетелей, которые якобы ничего не видели. Это был почтальон, который во время стычки проходил мимо – но смотрел в другую сторону.

– Ульф Варг, – произнес почтальон. – Надеюсь, вы довольны.

Ульф посмотрел на него – предостерегающе:

– Что вы имеете в виду?

Но почтальона было не так-то легко смутить.

– Этот тип, – тут он раздраженно мотнул головой в направлении здания суда. – Этот потерпевший, Даниор, – слово «потерпевший» он практически выплюнул. – Вы хоть что-нибудь о нем знаете? Вы знаете, чем он занимается?

Ульф пожал плечами.

– Я знаю, что он из табора, если вы это имеете в виду. Но у этих людей точно такие же права, как и у нас с вами, эээ…

– Йоханссон.

– Что ж, Йоханссон. Закон никого не дискриминирует.

Йоханссон улыбнулся.

– О, мне это известно, Ульф. Вам не нужно мне об этом напоминать. Но известно ли вам, чем занимался этот Вилигот Даниор? Почему пастор так поступил?

Ульф не сводил с него глаз, думая о свидетелях, которые отказались давать показания – пятнадцать человек, которые что-то видели. Пятнадцать!

– А я думал, что вы ничего не видели.

– Какая разница, видел я что-то или нет, – резко ответил почтальон. – Я о другом толкую – о делишках Даниора. И его сынков. Они все трое хороши. Те еще кадры, каждый – в татуировках с ног до головы.

Ульф ждал.

– Они шины крадут, – закончил почтальон. – Городок у нас маленький, Ульф, и у всех у нас шины поснимали. Вот они у нас появились, и – надо же, какое совпадение – шины начали исчезать. Просто берут и снимают их с колес – а иногда и сами колеса тоже.

– Говорите, это дело рук Даниора?

Почтальон кивнул.

Ульф нахмурился.

– А как же местная полиция? Что они говорят по этому поводу?

В ответ почтальон только рассмеялся.

– Им было сказано не наседать на приезжих. Что-то там про общественную солидарность. Они предпочитают смотреть в другую сторону.

Как и ты, подумал Ульф в адрес своего собеседника. И все же…

– Так вот, Даниор и его сынки стащили у пастора колеса. У него, знаете, «Вольво» – хорошая машина. Два колеса у него увели, плюс еще одну шину и запаску тоже.

Ульф вздохнул.

– И как же он узнал, что это был Даниор?

– Да пастор застукал одного из сынков за этим самым занятием. Он было за ним погнался, но парень запрыгнул в машину и был таков. Так что в следующий раз, как он встретил в городе Даниора, то не выдержал и дал ему в нос, – почтальон немного помолчал. – Да такое с каждым может случиться – вот хотя бы и с вами, если не возражаете, что я такое говорю.

Ульф молчал. Он попытался представить себе, что бы он почувствовал, попытайся кто снять шины с его «Сааба». И все же весь смысл юридической системы состоял в том, чтобы люди не брали правосудие в свои руки и не наказывали сами тех, кто их как-то обидел. Иначе зачем вообще обзаводиться подобной системой? И все же…

Он снова вздохнул. Внезапно он почувствовал ужасную усталость, будто вся государственная машина со всеми своими моральными принципами разом легла ему на плечи.

– Мне очень жаль это слышать, – сказал он. – Но мы не можем позволить одним людям бить других – неважно, из-за чего. Просто не можем.

Почтальон уставился вниз, себе под ноги.

– Иногда я просто поражаюсь тому, что стало с этой страной, – сказал он.

Ульф посмотрел ему прямо в глаза.

– Я понимаю, о чем вы.

– Правда?

Ульф кивнул.

– Все не так просто, как вы думаете, Йоханссон. Не так, и все тут.

А потом все стало еще сложнее. Три дня назад Ульф вернулся домой после работы и обнаружил под дверью записку от своей соседки, Агнес Хёгфорс. Ульфу пришла посылка, говорилось в записке, и Агнес ее приняла. Он может забрать у нее посылку, когда зайдет за Мартином. Мартином звали собаку Ульфа, за которой приглядывала Агнес. Она в нем души не чаяла, да и он в ней тоже.

Посылка была небрежно завернута в простую коричневую бумагу. Ульф отнес предмет к себе в квартиру, развернул и тут только обнаружил, что это была серебряная решетка радиатора для его «Сааба», в точности того года и дизайна, какую он давно себе искал. Старая решетка сломалась, и ее необходимо было сменить – и вот перед ним лежала именно та деталь, которая была так ему нужна.

К решетке была приложена записка. «Ульф Варг, – говорилось там, – спасибо, что вступились за меня. Вы – честный человек, Ульф, и я подумал, что Вам это может пригодиться. Я заметил, что Вашей машине этого не хватает. С благодарностью, Вилигот».

Для подобных случаев существовал специальный протокол, и Ульф прекрасно понимал, что он обязан немедленно вернуть подарок. Он так и намеревался поступить и на следующий день отправился туда, где в первый раз опрашивал Вилигота: на стоянку трейлеров неподалеку от города, там, где, собственно, и произошел инцидент. Но когда он приехал на место, то не обнаружил там ни Вилигота, ни, если уж на то пошло, кого-либо еще.

– Свернули лагерь и уехали, слава те Господи, – ответила местная дама, к которой Ульф обратился с расспросами. – Туда им и дорога, вот что у нас тут все думают. – А потом добавила: – Забрали с собой большую часть наших шин – и еще кое-какие детали прихватили.

Ульф почувствовал, что краснеет. Решетка «Сааба» явно была краденой – и прямо сейчас она лежала у него в машине на заднем сиденье, на виду у любого прохожего, который, проходя мимо, мог бы заглянуть в салон. Он поблагодарил даму и отправился обратно в свою квартиру в Мальмё. Припарковавшись, он достал из машины решетку и отнес к себе наверх. Рядом никого не было, но его не оставляло чувство, будто за ним наблюдают из окна, и не из одного. Он глянул вверх и увидел движение в одном из соседских окон. Теперь по крайней мере один человек мог засвидетельствовать, что он направлялся куда-то с краденым предметом. Ульф прекрасно знал, что ему следует делать. Инструкция ясно указывала, что служащему полиции, получившему подарок от лица, с которым он имел дело при исполнении обязанностей, следует этот подарок вернуть дарителю. В определенных обстоятельствах – например, когда подарок вручали благодарные граждане, которых обидел бы отказ – подарок можно было оставить, но только с особого разрешения Комиссара полиции. Если возникало подозрение, что подарок – краденый, то его следовало передать вышестоящему офицеру вместе с рапортом, поясняющим, почему, собственно, возникло это подозрение. Все это необходимо было проделать в течение двадцати четырех часов с момента получения подарка. Ульф так и намеревался поступить, но вот беда – решетка совершенно вылетела у него из головы. Прошло уже три дня, и теперь было уже поздно что-либо предпринимать, разве только подделать дату получения подарка. А Ульфу не хотелось лгать – тем более в официальном документе.

Глава вторая. В защиту стереотипов

С дороги указатель с надписью «Познай себя» разглядеть было не так-то просто. Но Ульф узнал место по фотографии на буклете, который дал ему доктор Свенссон. В брошюрке описывалась деятельность центра, в том числе – субботняя психотерапевтическая группа под названием «Высвобождая прошлое», которую рекомендовал ему доктор Свенссон.

– Мы с вами добились значительного прогресса, – сказал ему психотерапевт. – Но иногда бывает полезно сменить перспективу, а «Высвобождая прошлое» ведет один мой очень хороший приятель из Германии, Ганс Эбке. Теперь он практикует в Стокгольме, но в институте Макса Планка, в Лейпциге, о нем были весьма высокого мнения. Весьма высокого.

Ульф не был уверен, что они добились такого уж прогресса.

Посещавшие Ульфа сомнения в пользе дорогостоящих психологических консультаций могли бы подвигнуть его и вовсе их прекратить, когда бы не почти суеверное нежелание разрывать отношения с доктором Свенссоном. Конечно, нельзя не признать, что это захватывающий опыт – погружаться в глубины собственного подсознания; по крайней мере иногда это бывал захватывающий опыт. Потому что порой Ульфу казалось: подсознание способно на банальности такого масштаба, что лучше бы оставить его в покое, как люди обычно поступают со всяким случайным хламом в своей жизни. С доктором Свенссоном этими смущающими его размышлениями Ульф делиться не стал; быть может, они еще всплывут естественным путем, на кушетке психоаналитика.

Его коллега Анна испытывала серьезные сомнения насчет Ульфовой психотерапии.

– Честно говоря, Ульф, – заметила как-то она, – не понимаю, зачем ты вообще тратишь на это время. Ты – самый приспособленный к жизни, самый уравновешенный человек из всех, кого я знаю. Включая меня и Джо.

Джо был Аннин муж, кроткий и совершенно ничем не примечательный анестезиолог. Доктор Свенссон идентифицировал его как соперника Ульфа, но, насколько мог судить Ульф – точнее, насколько могла судить сознательная часть его рассудка вкупе с супер-эго – для соперничества не было никаких оснований, поскольку Ульф решил, что никогда не станет что-либо делать со своими чувствами к Анне. Она была его коллегой, к тому же – замужней женщиной, и оба этих обстоятельства делали невозможной какую-либо эмоциональную связь между ними. Да как вообще он мог, спрашивал себя Ульф, даже думать о том, что можно разрушить устоявшуюся Аннину жизнь, с мужем, с двумя дочками – обе чемпионки по брассу, юные дарования в мире водных состязаний, которых ждало большое будущее? Как он только мог?

И вот, оказывается, Анна считает, что и она, и ее муж меньше приспособлены к жизни и уравновешенны, чем он, Ульф. Он сильно в этом сомневался: в конце концов, они были созидателями образцового семейства, родителями двоих детей; он же, напротив, был следователем-холостяком, живущим в одиночку, владельцем слабослышащей собаки и клиентом психоаналитика.

– Людям не нравится, когда их друзья преуспевают, – заметил как-то доктор Свенссон. – Успех друга подчеркивает наши собственные неудачи. Нам не хочется, чтобы у друзей водилось больше денег, чем у нас; да и друзей тоже, если уж на то пошло. Видите ли, зависть пустила в нашей психике глубокие корни.

– Но если зависть – настолько сильное чувство, – сказал Ульф, – значит ли это, что мы не можем испытывать положительные эмоции от чужого успеха?

– На каком-то уровне мы, конечно, можем получать от этого удовольствие, – ответил доктор Свенссон. – Но на самом поверхностном. В глубине нашего сознания, нутром, так сказать, мы никогда не станем приветствовать чужую удачу.

Нутром… Ульф глубоко задумался над этим словом. Доктор Свенссон имел обыкновение поминать нутро время от времени, но никогда не пояснял, где, собственно, оно находится. Ульф, однако, никогда не испытывал сомнения в его существовании. Он всегда чувствовал собственное нутро, когда становился свидетелем какого-нибудь особенно яркого проявления человеческой жесткости; тогда его охватывало сильнейшее – до тошноты в желудке – отвращение, а желудок и нутро, как ему представлялось, находятся примерно в одном и том же месте.

Влияло ли как-то нутро на его отношение к браку Анны? Если он не желал ей счастья в этом браке, то, может, это был просто вопрос выгоды, вопрос рационального расчета: что лучше для него самого. Или это говорила в нем обычная, слепая зависть – потому что он сам давно уже был в разводе? Он вдруг понял, что какая-то его часть – его Ид – очень бы приветствовала разлад между Анной и Джо, поскольку это открыло бы ей – этой части – дорогу к тому, чего ей очень хотелось: начать с Анной роман. Понятное дело, ничего другого от Ида ждать не приходилось – вечно он был озабочен удовлетворением животных страстей, сексуальных желаний, своим голодом, своим стремлением хватать и пожирать. Насколько же прочнее, подумалось Ульфу, положение тех, кто отказывал Иду в осуществлении его амбиций; кто возвышался над плотскими страстями и гордо парил в недосягаемой вышине. Конечно, это была всего лишь иллюзия. Аскеты, святые, те, кто жертвует собой – у всех у них, как правило, имелись свои грязные секреты, тайные страстишки, провалы и неудачи. От Ида было не так-то легко отделаться; он всегда требовал своего и, как правило, этого добивался.

Может, Ганс Эбке прольет хоть какой-то свет на эти дела, подумал Ульф, сворачивая на длинную подъездную дорожку, ведущую к оздоровительному центру. С другой стороны, доктор Свенссон предупредил его, что сегодняшняя сессия будет групповой, а Ульф совсем не был уверен, что готов рассказывать о своих чувствах к Анне целой группе незнакомцев. Самому доктору Свенссону он все еще не открылся – а ведь доктор был связан строгими правилами конфиденциальности – и ему уж точно не хотелось откровенничать с людьми, у которых подобных обязательств не было. Кроме того, если зайдет разговор о зависти, как он сможет признаться в этой проблеме, когда другие участники сразу зададут ему самый очевидный вопрос: чему именно он завидует? Не может же он сказать: «Я испытываю зависть, когда думаю о моей коллеге, привлекательной женщине с двумя дочерями и мужем, который нагоняет на людей сон?» Бедняга Джо, с этими своими масками, газами и всем прочим, и исключительно серьезной манерой, от которой, увы, и вправду клонит ко сну. При этой последней мысли Ульфу стало немного грустно.

Он припарковал «Сааб» на маленькой стоянке перед домом. Все остальные явно были уже здесь: Ульф насчитал на стоянке еще шесть автомобилей, и детектив внутри него немедленно принялся соображать, какая из машин принадлежала доктору Эбке, а какие – его гостям. То есть это если предположить, что доктор Эбке уже прибыл – а в том, что он уже здесь, сомнений не было. Ульфу еще ни разу не доводилось встречать непунктуального немца. Сам-то он запаздывал, прибыв на место минут на пятнадцать позже времени, указанного в письме от администрации Центра. Так что доктор Эбке уже точно успел приехать. Значит, одна из машин принадлежала ему; оставалось еще пять. В полученном Ульфом письме говорилось, что в группе будут еще четыре участника. На пятой машине, значит, приехал администратор – тот самый, который прислал Ульфу письмо с подтверждением регистрации на терапию. В приложении к письму перечислялись имена остальных участников в сопровождении кратких автобиографических заметок, которые попросили предоставить каждого из них. Заметки эти, предостерегало письмо, будут отправлены остальным участникам, так что какими-то конфиденциальными сведениями делиться не стоит. Пользоваться псевдонимами разрешалось – «если вам так комфортнее» – и, как заметил Ульф, трое воспользовались этой возможностью.

Ульф не без интереса прочел автобиографические заметки. Двое из участников были женщинами, двое – мужчинами. Первую участницу в списке звали Генриетта. Звездочка около ее имени указывала на то, что это псевдоним.

«Я занимаюсь закупками шерсти, – писала о себе Генриетта. – Я не замужем. Я закупаю шерсть для текстильных производств. Иногда я путешествую по Австралии. Мне нравится ткать гобелены, вышивать и танцевать сальсу». Был еще короткий абзац, поясняющий, почему она решила пойти на психотерапию. «Мне кажется, я должна это самой себе», – написала Генриетта.

Ульф перешел ко второму описанию. Оно было от Эббы, которая, как и Ульф, псевдонимом не воспользовалась, но фамилии не указала. «Я – Эбба, – писала она. – Я работаю в креативном агентстве. Я пишу слоганы и придумываю идеи для маркетинга – когда они придумываются! Моя проблема – это нерешительность, но я над этим работаю. На групповой терапии я в первый раз, и я предвкушаю этот опыт! Или не предвкушаю?»

Ульф улыбнулся.

Был еще Олаф, который откровенно признавался, что уже несколько лет проходит терапию из-за того, что он назвал «тревожными импульсами», и Петер, пилот, который страдал мягкой формой ОКР; с этой проблемой он надеялся справиться до того, как пойдет на дальнейшее обучение – он собирался пилотировать самолеты нового поколения. Сможет ли Петер когда-нибудь спокойно завершить предполетную подготовку без того, чтобы диспетчер спрашивал, собирается ли он вообще сегодня взлетать?

Ульф оглядел припаркованные машины. Ни один из автомобилей не был новой моделью, и за исключением одного все выглядели одновременно скромными и надежными. Из общей массы выделялся только «Порше», пускай он явно видал лучшие времена. «Порше», совершенно очевидно, принадлежит Петеру, решил Ульф; вряд ли такая машина отвечает вкусам закупщицы шерсти и ценительницы ковров; и уж точно «Порше» не может принадлежать человеку нерешительному. Эбба наверняка водит самый медленный из стоявших здесь автомобилей, подумал Ульф: тот, который давал бы ей время решить, направо повернуть или налево. А «Порше» не позволяет подолгу предаваться подобным размышлениям. Это значило, что Эббе принадлежал маленький, маломощный «Фиат», известный почитателям под нежным прозвищем «бамбино».

Кроме «Порше», на стоянке была еще одна немецкая машина, «Мерседес-Бенц», и Ульф решил, что на нем приехал доктор Эбке. Под нажимом ему пришлось бы признать, что это лишь догадка, основанная на стереотипах, но он столько раз наблюдал это явление, что не собирался класть результаты множества эмпирических наблюдений на алтарь широты взглядов. Немцы обожали немецкие машины. Таковы были факты. И эти самые немцы, опираясь на собственные эмпирические наблюдения, оправдывали то, что другим могло показаться мелочными националистическими предпочтениями. Немецкие машины были качественными и не ломались. Немцам это было прекрасно известно, и машины они себе выбирали, основываясь на этом факте.

Итак, вторая машина от входа в здание принадлежала доктору Эбке, а ближайшая ко входу – скорее всего, администратору, который должен был приехать первым, чтобы отпереть двери. Оставалось две машины, у одной из которых были тонированы задние окна. Эта машина явно принадлежала человеку, которому было что скрывать: кому еще, как не Олафу с его «тревожными импульсами». И в самом деле, стыд мог стать решающим фактором при выборе машины – не менее важным, чем гордость. Оставшаяся машина могла принадлежать только Генриетте. Это была испанская марка, «Сеат»… Ага, сальса, подумал Ульф: это подтверждало его вердикт.

Зайдя внутрь, он увидел в аудитории всех участников, собравшихся вокруг доктора Эбке. Они пили кофе.

– Для начала давайте просто познакомимся, – сказал доктор Эбке, пожимая Ульфу руку. – Я подумал, стоит немного узнать друг друга перед нашей первой сессией, – он немного помолчал. – Ваша биография, кстати, оказалась очень краткой. В этом, конечно, нет ничего плохого, но сказано там совсем немного, как вам кажется?

– Мне просто не хотелось никого затруднять, – ответил Ульф.

– Конечно-конечно, я понимаю, – поспешно сказал Эбке. – Но вы не сказали нам, чем вы занимаетесь, верно?

– А это необходимо? – спросил Ульф.

Доктор Эбке сделал глоток кофе, внимательно глядя на Ульфа.

– Наша работа во многом нас определяет, как вы думаете?

Ульф пожал плечами.

– Если мы сами выбрали себе работу, то да, конечно. Но вам не кажется, что многим не приходится выбирать, чем им заниматься? Вам не кажется, что многие находят себе профессию… ну, случайно или потому, что она досталась им по наследству? Взять хотя бы фермеров, если я не ошибаюсь. Фермеры становятся фермерами, потому что до них фермерами были их родители.

Доктор Эбке рассмеялся.

– Вижу, с вами надо держать ухо востро, – сказал он. – Но правда, скажите, чем вы все-таки занимаетесь?

Ульф ответил не сразу. Было в манере доктора Эбке что-то, что его раздражало. И какое право он имел требовать сведения, которыми Ульф делиться не желал?

– Я – инженер, – он и понятия не имел, зачем это сказал, кроме как для того, чтобы защитить свое личное пространство. Конечно, он повел себя по-детски, но теперь было уже поздно что-то менять.

Но это и не понадобилось.

– Инженер? – переспросил доктор Эбке. – Как странно. А я думал, вы – следователь.

Ульф поглядел ему прямо в глаза.

– Так зачем вы тогда спрашивали? Если вы уже знали, зачем было спрашивать?

Прямой отпор, казалось, выбил доктора Эбке из колеи; он вдруг поглядел на часы.

– Боже мой, – сказал он, – надо же, сколько времени. Нам пора начинать, – он поднялся на ноги. – У нас с вами еще будет время побеседовать, Ульф.

Ульф смотрел, как доктор Эбке отдавал распоряжения участникам группы. Они расставили стулья полукругом возле одного из окон, и, когда все уселись, доктор Эбке официально представил их друг другу.

– Я не сомневаюсь, что Ульф попозже еще расскажет нам о себе, – сказал доктор Эбке, когда очередь дошла до Ульфа. При этом психолог искоса посмотрел на Ульфа, но тот отвел взгляд. Он решил, что доктор Эбке ему не нравится, но что он будет терпеть до конца ради доктора Свенссона. Суббота будет потрачена впустую, подумал он, но, опять же, что еще ему оставалось делать? Заняться было абсолютно нечем – разве что погулять подольше с Мартином или, может, нанести визит кузине, у которой только что родился второй ребенок и которой не терпелось показать его Ульфу: ребенка назвали в его честь. «Ульф – такое милое имя, – сказала ему кузина. – Отто тоже считает, что лучше не придумаешь». Ему придется подыскать юному Ульфу подарок. Что вообще дарят младенцам? Надо бы подарить что-то серебряное, продолжал размышлять Ульф, и сделать гравировку: «Ульфу от Ульфа», и дату. Но вообще-то серебро – штука дорогая, а тут еще эти расходы на новые кресла. Так что, быть может, юному Ульфу придется обойтись оловом – все равно младенец вряд ли заметит разницу. Да и на гравировке можно сэкономить, если написать просто «У. от У.» или даже одно только «У».

Олаф сказал:

– Я хотел бы кое-чем с вами поделиться. Я никогда не говорил об этом с другими – никогда.

Доктор Эбке ободряюще кивнул.

– Что ж, Олаф, – сказал он. – Поэтому-то мы здесь и собрались. Весь смысл группового подхода в том, чтобы разделить свое бремя с другими.

– Да, да, – вставила Генриетта, – я лично всегда считала, что, когда делишься своим бременем, оно становится легче. Правда, становится. По крайней мере, по моему опыту.

Доктор Эбке был явно очень доволен.

– Знаете, а Генриетта очень даже права. Любая ноша становится легче, когда тебе помогают. Неважно, что это – сумка, рюкзак… Все, что угодно.

Ульф поморщился. Как именно несколько человек будут нести один рюкзак? Весь смысл устройства рюкзака в том, что его вешают на спину. Так каким образом можно надеть эти лямки на двух людей одновременно? Им придется встать друг к другу лицом, с рюкзаком, висящим между ними, да и лямки наверняка перепутаются.

Олаф, оказывается, еще не закончил.

– Я понимаю, что мне лучше высказаться побыстрее – то есть сейчас, а не когда-нибудь потом.

Генриетта подалась вперед.

– Да, Олаф. Я хочу это услышать. Правда хочу.

Олаф посмотрел на нее не без тревоги.

– Почему? – спросил он. – Откуда у вас такой интерес?

Генриетта ответила ему взглядом, исполненным оскорбленной невинности.

– Потому что мы хотим вам помочь, – сказала она, – с этими вашими неприличными импульсами.

Олаф повернулся к доктору Эбке:

– Неприличными? Кто сказал «неприличными»?

Вопрос был адресован доктору Эбке, но ответила на него Генриетта:

– Да вы же сами и сказали, Олаф. Вы написали об этом в вашей биографии.

– Ничего подобного я не писал, – возмутился Олаф. – Я написал «мучительные мысли».

– Нет, это не так, – вмешался Петер. – Вот, посмотрите, – и тут он достал из кармана письмо от администрации и развернул его. – Да, тут так и говорится: «тревожные импульсы». Видите? Импульсы, а не мысли.

Доктор Эбке поднял руку.

– Мне кажется, нам не стоит разговаривать друг с другом в обвинительном тоне. Важно то, что собирается сказать Олаф – здесь, в нашем присутствии.

– Мне хотелось бы понять разницу между импульсом и мыслью, – прервал его Петер. – Есть она вообще, как вам кажется?

– На самом деле это вопрос… – начал было Олаф.

Но Петер прервал и его:

– Я спрашивал не вас, – сказал он, – а доктора Эбке.

Олаф был явно задет.

– Не нужно разговаривать со мной в подобном тоне. Ведь это мои мысли мы тут обсуждаем.

– Ваши импульсы, – поправила его Генриетта.

Ульф внимательно слушал, разглядывая Олафа. Он гадал, не приходилось ли им раньше встречаться – на профессиональной почве. Непростая будет ситуация, подумал он, если кто-то из присутствующих начнет рассказывать о каком-либо своем противозаконном поступке. В чем тогда будет состоять его долг? Может, он должен будет выхватить свой полицейский значок и сказать: «Достаточно психотерапии – вы арестованы»? Он старался разглядывать Олафа не слишком пристально, но чем дольше он на него смотрел, тем больше подозревал, что разговор будет, скорее, об импульсах, чем о мыслях, – и разговор этот будет не из простых. Но тут Олаф поднялся на ноги.

– Я уезжаю, доктор Эбке. Простите, но участвовать в группе я не смогу.

– Какой вы импульсивный, – сказал Петер и рассмеялся, заслужив суровый, неодобрительный взгляд от доктора Эбке.

– Поводов для веселья здесь нет, – сказал психолог. – И смеяться друг над другом мы не должны. Это очень, очень серьезно.

Ульф старался не рассмеяться. Достав носовой платок, он высморкался. Это помогло.

Доктор Эбке последовал за Олафом на улицу, на ходу пытаясь уговорить его остаться. Но Олаф, похоже, был непоколебим. С того места, где сидел Ульф, открывался превосходный вид на стоянку. С некоторым удовлетворением он отметил, что Олаф подошел к машине с тонированными стеклами, сел в нее и уехал. Еще большее удовлетворение ему принесли наблюдения за доктором Эбке, который, проводив Олафа до машины – он явно до последнего надеялся уговорить его остаться, – решил забрать что-то из собственного автомобиля. И этим автомобилем, конечно же, оказался «Мерседес-Бенц». Ульф повернулся к Петеру.

– Это ведь ваш «Порше» там, на стоянке? – спросил он.

Петер кивнул.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Хорошая машина, – довольно ответил Ульф.

«Конечно, это твоя машина, – подумал он. – Ну естественно».

После отъезда Олафа атмосфера в комнате стала другой, и остаток сессии прошел достаточно гладко. Когда очередь дошла до Ульфа – до его проблем, – то он ограничился разговорами о том, как его расстраивает необходимость иметь дело с чужими дурными поступками. Поскольку доктор Эбке рассказал всем, что он – следователь, это позволило Ульфу говорить о стрессе, связанном с его работой. Он, однако, предупредил группу, что не имеет права вдаваться в детали и что все, что он расскажет о своей работе, следует понимать в самом общем смысле.

Следующей была Генриетта. Ее, сказала она, заботят вопросы самопознания.

– Я, конечно, понимаю, что у моих действий всегда есть причина, – пояснила она. – Но иногда я спрашиваю себя: почему я так поступила? То есть почему именно так, а не иначе? Мне кажется, это очень интересный вопрос. Я обратилась к психотерапии не за тем, чтобы решить какие-то проблемы. Я хочу, чтобы мне помогли понять, что это за проблемы, – тут она немного помолчала, обводя взглядом участников группы. – Как вам кажется, есть в этом какой-нибудь смысл?

– Да, – сказал Петер. – Вы хотите побольше узнать о себе.

– Именно, – с энтузиазмом ответила Генриетта. – Кто из нас знает себя по-настоящему? То есть по правде?

Обсуждение задачи, которую поставила перед собой Генриетта, заняло около получаса. В конце она объявила, что довольна результатом.

– Знаете, у меня такое чувство, что я действительно добралась до собственной сути. Мне кажется, я стала немножко лучше понимать, что именно привело меня сегодня сюда. Можно, наверное, сказать, теперь я понимаю контекст ситуации. Для меня это многое изменило.

Затем настала очередь Петера, который больше двадцати минут рассказывал о ритуале, который он исполняет дома прежде, чем отправиться на работу.

– Знаю, это звучит абсурдно, – сказал он, – но я должен сначала достать все свои рубашки из шкафа, сложить их заново и снова убрать на место. Два раза.

– Что же произойдет, если вы этого не сделаете? – полюбопытствовала Генриетта.

– Мой самолет упадет, – просто ответил Петер.

Ульф был не в силах отвести от него взгляд. Ему казалось, что авиалинии предъявляют к своим пилотам строгие медицинские требования. И что среди прочего пилоты должны проходить психологическое тестирование.

– О, я знаю, как смешно это звучит, – сказал Петер. – Знаю, что вы думаете.

– Это так называемое суеверное поведение, – ответил доктор Эбке. – Очень распространенное явление. У многих людей есть свои маленькие ритуалы, и они – эти люди – убеждены, что если их не совершать, то произойдет нечто ужасное. Вы говорите себе: «Если я этого не сделаю, случится беда». Это элементарное суеверие, – тут он посмотрел на Петера. – Но вот какая интересная штука: когда мы разговариваем об этих вещах с другими людьми, так сказать, проливаем на них свет, то они исчезают. Совершенно испаряются.

– И, значит, то самое ужасное не происходит? – спросила Генриетта.

– Нет, никогда, – ответил доктор.

Петер облегченно вздохнул.

– Это хорошо, – сказал он. Но вдруг изменился в лице: – Но оно же все равно может случиться, верно?

Доктор Эбке ободряюще улыбнулся.

– Конечно, случиться может все – все, что угодно. Но если что-то произойдет в случае, о котором мы говорим, это будет чистейшей воды совпадение. А отнюдь не случай так называемого post hoc ergo propter hoc [3]. Другими словами, между тем фактом, что вы не провели ритуал, и последовавшим событием причинно-следственной связи не будет, – он снова улыбнулся терпеливой улыбкой. – Это будет лишь проявлением того, что когда-то называли Божьей волей.

Генриетта набрала в грудь побольше воздуха:

– Когда-то называли…

– Я не хочу вдаваться в теологические дискуссии, – сказал доктор Эбке. – У нас и без этого есть о чем поговорить.

Петера данный ему ответ явно не убедил.

– Но если то, чего человек боится, все-таки происходит, то откуда вам знать, из-за чего это произошло – может, как раз из-за несоблюдения, как вы это называете, «ритуала»…

– А другие называют «предосторожностью», – пробормотал себе под нос Ульф.

– Именно. Если я не совершил обычных предосторожностей – не достал и не убрал обратно в шкаф рубашки, – и самолет упал, то откуда вам знать – в самом прямом смысле слова – что это случилось не из-за того, что я чего-то не сделал?

Доктор Эбке пренебрежительно помахал рукой.

– В этом случае я бы сослался на научный закон причины и следствия – как мы его понимаем. Опыт подсказывает нам, что перекладывание рубашек не имеет ничего – абсолютно ничего – общего с авиакатастрофами, – тут он посмотрел на Петера, будто бросая ему вызов. – Я бы предположил, что, учитывая ваше образование, вы тоже об этом знаете, – он немного помолчал. – Я так понимаю, принцип Бернулли вам известен.

– Конечно, известен, – резко ответил Петер. – Я – квалифицированный пилот.

– Так, значит, вы полагаетесь на научное знание, верно? – подхватил доктор. – И ваша единственная надежда справиться с ОКР – это психотерапия, а психология – это отрасль науки.

Петер недоуменно уставился в пол.

– Да, с этим трудно поспорить.

Генриетта, которая сидела рядом с Петером, положила руку ему на локоть.

– Мы все с вами, – сказала она очень тихо, почти шепотом.

– Спасибо, – ответил Петер. – Я так стараюсь с этим справиться, и ничего не выходит. Очень стараюсь, правда.

Ульфу стало его мучительно жаль.

– Конечно, вы стараетесь: это каждому видно, – сказал он. – И не забывайте – у всех у нас есть какие-то проблемы. У всех. Даже у доктора Эбке – уверен, у него тоже есть свои проблемы.

Генриетта заинтересованно встрепенулась.

– И в самом деле, – сказала она. И, повернувшись к доктору, спросила: – Какие же у вас проблемы, доктор Эбке? Как думаете, можем мы поговорить об этом?

Время летело быстро, и не успели они оглянуться, как было уже пять; встреча была окончена. Ульф проводил Эббу до стоянки, где они еще немного поболтали, после чего она села в «Фиат»-«Бамбино» и уехала. Она показалась Ульфу интереснее прочих участников: Генриетта чересчур много говорила о себе и своих личных исканиях, а Петер слишком нервничал для того, чтобы с ним можно было завести сколько-нибудь значительную беседу. Эбба, напротив, говорила о своих сложностях спокойно и без излишнего драматизма.

– Знаю, моя проблема – ничто по сравнению со сложностями остальных, – сказала она на сессии. – Это просто неспособность принимать решения. Странная штука. Проявляется это временами, совершенно случайно и, как правило, из-за какого-нибудь пустяка. Это не касается серьезных решений, только мелочей – ну, например, два тостика съесть или один. Такого рода вещи.

В этот раз дискуссию вел доктор Эбке. Он возложил вину на мать Эббы, которая, как они успели узнать, заведовала медперсоналом в крупном университетском госпитале.

– Я никоим образом не хочу бросать тень на вашу мать, – сказал доктор. – Но она вполне могла иметь перфекционистские тенденции – при своей-то профессии. И это могло привести к тому, – я не говорю, что привело, но могло, – что она задала вам очень высокие стандарты. Поэтому-то вы и не можете принимать решения: ваша мать все еще здесь, все еще глядит вам через плечо.

Эбба выслушала его очень внимательно.

– Но она сейчас в Финляндии. Второй раз она вышла замуж за финна.

Доктор Эбке улыбнулся.

– Я не имел в виду, что она присутствует здесь физически, – тут он по очереди оглядел всех участников. – Понимаете ли, мы никогда не бываем одни. Наши родители, бабушки и дедушки, и даже более далекие предки – они всегда присутствуют в нашем сознании, передавая из поколения в поколение психологические травмы и неразрешенные проблемы.

После того как встреча закончилась, уже на парковке, Ульф сказал Эббе:

– Что ж, надеюсь, вам это помогло.

Она ответила, что так оно и было.

– А вам? – спросила она.

– В какой-то мере. Мне, наверное, пошел на пользу разговор о моих чувствах по отношению к работе.

Она кивнула.

– Мне очень интересно было вас послушать. Удивительная, должно быть, у вас работа – и наверняка очень нервная. Этот отдел, в котором вы работаете, – отдел деликатных преступлений…

– Расследований, – поправил ее Ульф. – Отдел деликатных расследований.

– Да, конечно. Вам, должно быть, приходится видеть жуткие вещи.

– Такое случается, – ответил Ульф. – Но не слишком часто. Крови я вижу очень мало, если вы это имеете в виду. Убийства и тому подобное – это не по нашей части. Несчастья, с которыми нам приходится сталкиваться, – как правило, не такие уж серьезные: скорее, странные преступления, которые не вписываются ни в одну категорию. Все очень вежливо. Очень по-шведски. Не думаю, что в мире существует еще один отдел деликатных расследований. Есть только мы.

Он посмотрел на нее. Эбба была симпатичной женщиной, и как раз подходящего возраста – чуть за тридцать, подумал он, или немного постарше. Он задумался, будет ли прилично пригласить ее поужинать, если она собирается сегодня возвращаться в Мальмё. Было не совсем понятно, какой в этом случае существует этикет: уж не моральное ли это принуждение – приглашать на ужин человека, с которым вы познакомились на сеансе психотерапии? В нынешние времена, когда романтика превратилась в минное поле, следовало соблюдать осторожность.

– Тут открылся один симпатичный ресторан, и я давно хотел попробовать… – начал было он.

Но Эбба его прервала:

– Ох, мне и вправду надо спешить, – сказала она, бросив взгляд на часы. – Мы с Нильсом договорились, что я заскочу в магазин по дороге домой. Мы с ним готовим по очереди, и сегодня – мой черед.

– Конечно, – ответил Ульф, вздыхая про себя. Все его уверяли, что вокруг полно одиноких женщин и познакомиться с кем-то совсем не сложно, но у Ульфа было ощущение, что все знакомые женщины далеко не свободны. Анна уж точно. Ох, Анна, если бы ты не была так… так несвободна. Если бы только… Он задумался о том, что за человек этот Нильс. По словам Эббы, они готовят по очереди, это говорит о том, что он внимателен и заботлив. И отношения у них наверняка прочные и надежные. Предполагать что-либо другое означало принимать желаемое за действительное. Скорее всего, из чувства зависти.

Ульф смотрел, как Эбба садится в машину. Она вставила ключ в замок зажигания и запустила двигатель. Потом немного посидела неподвижно, держа руку на рычаге переключения передач. И Ульфа осенило: она пыталась решить, какую включить передачу – переднюю или заднюю.

Глава третья. Цемент мафии

Утро следующего понедельника началось для Ульфа вполне обычно: с большой чашки капучино в кафе, находившемся через дорогу от отдела деликатных расследований. Кафе это было популярным местечком, и не только среди сотрудников отдела, но и у служащих окрестных контор и фирм: пенсионного фонда, фирмы инженеров-консультантов, какого-то издательства и еще одной компании, которая явно занималась чем-то значительным, но никто в точности не знал, чем именно. Фирма эта, «Олафссон и Ко», имела штат около двадцати человек, и все они одевались в сходной манере; но что еще удивительнее, внешне они тоже были очень похожи друг на друга. Ульф с коллегами прозвали их «олафссонами» и время от времени, наткнувшись на кого-нибудь из олафссонов в кафе, пытались – без особого успеха – втянуть его в разговор. Оставаясь неизменно вежливыми, олафссоны успешно избегали любых вопросов о роде их занятий, что, конечно, только подогревало интерес всего отдела.

– Пора бы уже начать расследование насчет этих типов, – сказала как-то Анна. – Кто их знает, чем они там занимаются.

– На каком основании? – спросил Ульф. – Нужно, чтобы была причина, ты не находишь? Нельзя начать против кого-то расследование только потому, что ты не знаешь, чем они занимаются.

Анна вздохнула:

– Жаль.

Их коллега Эрик, сидевший напротив, решил присоединиться к разговору:

– Нет дыма без огня, – заявил он.

Ульф покосился на Анну. Реплика была вполне типичной для Эрика: он был убежден, что в основе детективной работы лежат народные максимы.

– Но где здесь, собственно, дым, Эрик? – спросил он.

Эрик пожал плечами.

– Можно нанести им визит под каким-нибудь предлогом. Можно сказать, что это превентивная мера – в рамках одной из этих консультативных программ, которые так обожает наше руководство. А потом, когда мы будем с ними об этом разговаривать – быстренько оглядеться вокруг. Кто знает, может найдем какие-нибудь подозрительные бумаги.

Ульф покачал головой.

– Нет, Эрик. Этого мы сделать не можем. Это так называемый «ложный предлог».

Карл, не поднимая головы от бумаг, заметил:

– Получение доступа на территорию под ложным предлогом. Уголовный кодекс, статья… Забыл номер статьи, но такая там точно есть. Это я так, к слову.

Эрик снова уткнулся носом в бумаги.

– Это еще выйдет нам боком, – ворчал он. – А потом во всех новостях будут трубить о том, как мы проглядели незаконную деятельность прямо у себя под носом. Ну и глупо же мы будем тогда выглядеть, это я вам точно скажу.

Но Ульф был непоколебим.

– Ну хорошо, а как мы будем выглядеть, если нас самих поймают на незаконной деятельности? – он немного помолчал. – А даже если и не поймают, как мы будем себя чувствовать, если сделаем что-то, чему закон говорит твердое «nej» [4]?

Все молчали. Анна со значением поглядела на Эрика, но у того был совершенно невозмутимый вид. Потом каждый вернулся к своему занятию, прерванному дискуссией об олафссонах.

Тем утром, когда Ульф вошел в кафе, ни одного олафссона там не было видно. Зато вокруг одного из столиков сидела тесная группка инженеров; они горячо обсуждали обрушение моста где-то в Италии. Ульф уже слыхал об этом по радио, и теперь до него доносились реплики относительно низкосортного цемента и низкокачественной стали. Один инженер предположил, что здесь как-то замешан подрядчик из Калабрии [5], по слухам, пользовавшийся покровительством ‘Ндрангеты.

– Ничего удивительного, – добавил другой инженер, – учитывая, что их деятельность составляет три процента итальянского ВВП.

Ульфу страшно хотелось присоединиться к разговору. Три процента? Трудно было поверить, что преступная группировка могла до такой степени внедриться в экономику страны. Значит, три человека из ста были полностью вовлечены в их деятельность – если, конечно, можно было интерпретировать эти цифры подобным образом. Три процента! Конечно, в самой Калабрии доля населения, замешанного в этих делах, была еще выше, потому что там, так сказать, была выше концентрация. Значит, в организованной преступности так или иначе могло участвовать до трети населения – один человек из трех. А если исключить детей – или, по крайней мере, тех, которые еще слишком малы, чтобы помогать своим коррумпированным родителям, – цифры будут еще выше.

Ульф осмотрелся вокруг. В кафе было человек пятнадцать – кто-то сидел за столиками, кто-то стоял у барной стойки. Будь он в Калабрии, пятеро из них были бы мафиози или кем-то вроде того. Вон тот мужчина, который стоит у витрины с пирожными, почитывая «Sydsvenska Dagbladet» [6], – он, допив кофе, отправился бы совершать какое-нибудь организованное преступление, а газета, которую он читает, носила бы название «Хроники Каморры» [7] или «Организованные известия».

Ульф задумался, не проник ли каким-то образом этот коррумпированный, низкосортный, мафиозный цемент в шведские мосты. Ему ни о чем подобном слышать не приходилось, и все же там, где есть деньги, всегда будут и преступники, а многие из них будут только счастливы подвергнуть риску человеческие жизни, если им будет светить нелегальная прибыль. Стремление человека ко злу, подумал Ульф, – это явление одновременно устойчивое и повсеместное; ты борешься с ним, изо всех сил стараешься подавить, но стоит тебе отрубить ему одну голову, как где-то еще вырастает другая – точно у Гидры. А их в маленьком, тесноватом кабинете было всего четверо – четверо, сражавшихся в этой безнадежной битве; пятеро, если считать Блумквиста, которого перевели к ним в отдел, но который все еще носил форму и полноценным следователем считаться не мог. Ульф вздохнул; бедняга Блумквист.

Ульф взял со стола оставленную кем-то газету. На полях предыдущий обладатель газеты накорябал что-то шариковой ручкой – какие-то цифры, телефонный номер и пометка: «сказать Марии». Сказать Марии что? Ульф уперся взглядом в потолок. Была ли эта записка воплем души – воплем, адресованным самому себе, призванному побудить автора к действию? Может, Мария уже что-то заподозрила. Может, она уже все знает, потому что успела наткнуться на прошлую записку на полях мужниной газеты – как иногда в романах женщина слышит шепот любовника, бормочущего во сне имя другой – и ждет, ждет признания, которого все нет. Или, быть может, он – или она? – просто хотел себе напомнить, что нужно сказать Марии, своей домработнице: на следующей неделе его не будет, и не будет ли она так любезна разобрать посудомойку? Это гораздо более вероятно, решил Ульф, потому что, будь эта записка побуждением к действию, там было бы «должен сказать Марии»: совсем другое дело. Это умозаключение согрело ему душу. Мысль об обманутой Марии ему совсем не нравилась. Это невинное объяснение означало, что Марию не ждет никакое разочарование; что еще один личный мирок не будет раздавлен жестокостью и непостоянством ближних. За это, по крайней мере, можно было испытывать благодарность.

Ульф принялся читать статью в разделе, посвященном искусству: интервью с художником, стенавшим по поводу того, что бизнес совершенно не поддерживает искусство инсталляций – каковые всегда казались Ульфу случайными собраниями предметов. Он поморщился; искусство было его страстью, в особенности скандинавская живопись девятнадцатого – начала двадцатого века. Это некоторым образом примиряло его с выходками современных концептуалистов, и все же он никак не мог поверить, что кто-нибудь захочет платить за нечто столь банальное и недолговечное. И куда, интересно, прикажете помещать эти инсталляции? Допустим, какая-то фирма решилась бы разместить у себя в фойе инсталляцию – а уборщица возьми, да и выкини все, решив, что это просто кучка мусора. Ульф был убежден, что с инсталляциями это происходит сплошь и рядом: уборщица выкидывает какое-нибудь до неприличия дорогое собрание objets trouvés [8], даже не подумав – вполне объяснимо – что это, может, и вовсе не обычный мусор. Публика обожала подобные истории, видя в уборщицах посланниц эстетики здравомыслия и выразительниц вкусов широких слоев населения.

Вздохнув, он перевернул страницу. Искусство плавно перешло в футбол: предмет, совершенно его не интересовавший. Кто-то где-то забил гол за какую-то команду, и спортивный корреспондент анализировал это великое событие в мельчайших деталях. Ульф снова вздохнул, поднял от газеты взгляд и заметил свою коллегу Анну, которая только что вошла в кафе и теперь заказывала у стойки свой обычный латте. Она обернулась, поймала его взгляд и помахала ему рукой, произнеся одними губами: «Минуточку, сейчас буду». Анну вечно забалтывал бариста; вот и сейчас он что-то ей шептал, перегнувшись через стойку. Она понимающе покивала и старательно рассмеялась. Ульфу уже приходилось это наблюдать, и он как-то спросил ее, о чем они разговаривают. «Ему просто нравятся глупые шутки, – ответила она. – В основном вульгарного свойства. Ему кажется, что я нахожу их забавными».

– И это действительно так? – спросил Ульф.

Анна покачала головой.

– Нет, вообще-то. Была пара удачных, но, в общем и целом, они – о людях, попадающих впросак, а сколько можно над этим смеяться? Но он, в общем-то, совершенно безобиден. Немного туповат, но вреда это никому не приносит.

– А мне он никогда ничего не рассказывает, – заметил Ульф.

– Это потому, что ты – мужчина. Какое удовольствие ему рассказывать тебе об одном типе, который… Короче, ровно никакого. Для мужчины рассказать женщине пикантную историю – значит вторгнуться в ее интимное пространство. Не уверена, что мужчины в целом это понимают.

Но пикантные анекдоты, равно как и футбол с инсталляциями, были забыты, стоило Анне пересечь зал и подойти к его столику. Кто-то из компании инженеров кивнул ей, и она улыбнулась в ответ.

– Они, кажется, чем-то ужасно увлечены, – сказала Анна.

– Обсуждают бракованный цемент, – пояснил Ульф. – До меня долетали обрывки разговора. Мафия вроде как подмешивала дешевый цемент при строительстве моста – выдавая его, естественно, за нормальный. А на самом деле это была сахарная пудра.

– Ужас какой!

– Ну, может, и не сахарная пудра, но уж точно не настоящий цемент.

Анна взглянула в сторону инженеров.

– Понятно, почему они так взбудоражены, – сказала она; потом снова повернулась к Ульфу.

– Как твои выходные? Ты ведь собирался на какую-то группу, верно?

– Да, – ответил Ульф. – Ничего особенного. Иногда было интересно, но временами – не очень. Один участник сорвался с места и уехал, не прошло и нескольких минут; а еще одна дама все говорила и говорила – ровно ни о чем. Да, и там был один обсессивно-компульсивный пилот.

Анна отпила глоток кофе.

– Понятно. Ну, о чем ты сам говорил, я не спрашиваю.

– Да, в общем, ни о чем таком уж важном.

Это ее не удивило.

– Я лично никогда не верила, что тебе нужно ходить к этому твоему мозгоправу, как там его, доктору… доктору…

– Свенссону.

– Да, к нему. Ну, думаю, по крайней мере это интересно.

Ульфу захотелось сменить тему. Его, в общем и целом, не смущало то, что он ходит на психотерапию – кроме как в случае с Анной. Ему нравилось, что она считает, будто ему это не нужно, а еще больше ему нравилось то, что она из-за этого находила его еще более интересным.

– А ты? – спросил он. – Как прошли выходные у тебя? Девочки плавали?

Анна кивнула. Ульфу показалось, что вид у нее был какой-то рассеянный.

– У них в кружке были занятия в субботу. И каждая выиграла по одному заплыву: брасс и баттерфляй. Баттерфляй дает большую нагрузку на дельтовидные мышцы; им приходится постараться. Мне кажется, они неплохо справились.

Ульф принес свои поздравления.

– Ты, наверное, очень ими гордишься, Анна. Глядишь, скоро они будут за Швецию выступать.

Комплимент она приняла, но потом нахмурилась.

– Да, может. Может быть.

– Я правда так думаю, – сказал он.

Она отвела взгляд.

– А Джо? – спросил он. – Он в эти выходные работал?

Она поднесла чашку к губам. Ей явно хотелось оставить эту тему. Ульф ждал.

Наконец, она подняла глаза и встретила его взгляд.

– Ульф, можно с тобой кое-о-чем поговорить?

– Конечно. О чем угодно, – он почувствовал, как у него перехватило дыхание. Что-то было не так, и проблема была в Джо. Он ощутил – вопреки всему – радостное волнение. Джо, его соперник… Но потом он сказал себе: «Нет, нельзя. Просто нельзя, и все». – Надеюсь, с Джо все в порядке? Он не заболел?

Она поставил чашку на стол.

– Ульф, ты ведь знаешь, что у нас с Джо – хороший, крепкий брак?

Он постарался не показать, как больно ему было это слышать.

– Да, и я рад за вас, Анна.

– Спасибо, – она немного помолчала. – Понимаешь, мне кажется, что Джо, может быть, с кем-то встречается. Может быть. Не точно, а может быть.

Ульф перевел дыхание.

– Он что, завел роман?

Она кивнула. У нее сделался такой несчастный вид, что он еле удержался, чтобы не взять ее за руку.

– Я знаю: нет ничего хуже ревнивой жены – вечно выискивающей признаки измены и тому подобное. Однако у меня есть кое-какие доказательства, а может, это вовсе и не доказательства… Понимаешь, меня совершенно извели эти сомнения…

– Доказательства?

– Да, – она обратила на него умоляющий взгляд. – Я надеюсь, ты не будешь спрашивать, какие именно.

– Не буду, – быстро ответил он. – Если ты сама этого не захочешь.

– Не захочу, но… Ох, это смешно, просто смешно.

Ульф ждал.

– Я разбирала белье, – начала она.

Он отвел взгляд. Ему совсем не хотелось об этом слушать. Ну почему неверные мужья так глупо себя ведут? Потому что, как правило, они не женаты на детективах, вот почему.

Она понизила голос:

– Я разбирала белье и нашла у него трусах – он носит семейные – сережку.

Этого Ульф проигнорировать уже не мог. Он чуть не подавился кофе.

– Что? В чем?

Анна продолжала с бесконечно несчастным видом:

– Сережку. У него в трусах. И сережка была не моя. Совершенно не в моем вкусе. Она там застряла – застежка запуталась в шве. Поэтому и не выпала, – она подняла на него глаза, как бы призывая его посмеяться. – Представляешь, что я тогда почувствовала?

– Да уж, представляю, – ответил Ульф. – Но, может, существует вполне невинное объяснение. В конце концов, в семейных трусах такое найти весьма странно, – он немного помолчал. – Может, сережка лежала на стуле, а он туда сел. Кто знает.

Она только покачала головой.

– Нет, мне так не кажется. И, кроме того, это еще не все.

Ульф поднял бровь.

– Правда?

– В отделе ограблений работает такой худой парень – знаешь его? Я с ним знакома по комитету по связям с общественностью. Он еще носит очки с синими стеклами. Живет в одном квартале от нас – так уж совпало.

Ульф помнил, но очень смутно. Ему всегда казалось, что аскетичного вида полицейский в синих очках – фигура не слишком характерная для отдела ограблений, где работали в основном крупногабаритные и жизнерадостные офицеры.

– Ну вот, и как-то он обронил, – продолжала Анна, – что просматривал записи с камеры наблюдения, установленной на банкомате. Какие-то мошенники установили на банкомат свое устройство, и им нужно было узнать, кто успел им воспользоваться. Ну, и он мне говорит: «Увидел на экране Джо, пару часов назад. Или, может, его двойника». Вид у него был смущенный: ему явно что-то не давало покоя. Меня это, конечно, заинтриговало, и, поскольку собрание комитета откладывалось, я пошла к нему в офис, и он отмотал запись. Там были мужчина и женщина. Когда они подходили к банкомату, он держал ее за талию.

Она замолчала. К концу рассказа голос у нее дрожал. Он не хотел, чтобы она страдала. Поэтому-то он сдерживался так долго; поэтому отказывался даже думать о том, чтобы хотя бы намекнуть ей на свои чувства; и все это время Джо, подумать только, анестезиолог – мягкий, нагоняющий скуку Джо – ходил по банкоматам с другой женщиной.

К нему вернулся голос.

– Мне ужасно жаль это слышать, Анна. Правда, ужасно жаль.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Вот только я вовсе не уверена, что это он. Изображение было размытое, как это часто бывает. Очень низкое разрешение.

– Так это, может, был вовсе не он?

– Да, может, и не он.

Ульф спросил насчет сережки. Может, она принадлежала кому-то еще и в корзину с бельем упала случайно?

Анна задумалась.

– У нас есть – точнее, была – одна дама, которая помогала нам по хозяйству. Она еще носила довольно яркие украшения. Это она обычно складывала вещи в корзину. Ну, и я тоже.

Ульф улыбнулся.

– Ну, вот тебе и объяснение. Это, должно быть, ее сережка. Спроси ее.

– Она как раз недавно уехала обратно в Манилу, – ответила Анна. – У нее там мать и целый выводок детишек, как мне кажется. Не представляю, как с ней связаться.

Ульф не знал, что на это сказать. Но говорить, как оказалась, ничего и не было нужно, потому что у Анны уже имелся план.

– Те мужчина и женщина, которых сняла камера наблюдения, приехали к банкомату на машине, – продолжила она. – Номер машины в кадр не попал; мы его не знаем. Так что в сухом остатке – только сережка и сомнительное изображение с камеры наблюдения. Не слишком-то много, но достаточно, чтобы у меня появились серьезные сомнения, – она замялась. – Я просто не могу заставить себя это сделать, я… – тут у нее перехватило дыхание, – не могу заставить себя не доверять Джо.

Ульф подумал, что за всем этим стоит именно недоверие. Или Анна хотела, чтобы он доказывал невиновность Джо? «Скажи мне то, что мне хочется услышать» – должно быть, в этом состояла ее невысказанная просьба, решил он.

Она бросила на него умоляющий взгляд, и в первый раз Ульф заметил, что глаза у нее были в зеленую крапинку: светлые крапинки на карем фоне. И свет; в глазах у нее был свет, какого он никогда не видел ни у кого другого. А ее кожа – живое сплетение клеток – была ровной и чистой, без малейшего изъяна – может, кроме легкой тени под подбородком, которая, кажется, и вправду была тенью, а не пятном меланина. Ведь мы, подумал Ульф, состоим из химических соединений, из воды, из меланина – химическую формулу которого он, к своему удивлению, помнил наизусть: С_18Н_10N_2O_4 – и многочисленного микробиома: настоящего города, живущего внутри нас, думать о котором вообще-то не слишком хотелось. Можно влюбиться в глаза, например, но вот насчет микробиома… И сколько существует песен о сердце – но разве есть хоть одна о микрофлоре толстой кишки?

– Ульф?

– Да. Прости.

– У тебя был какой-то отсутствующий вид.

– Да? Я задумался.

Напряжение последних минут, ее боль от собственного признания, ее нервозность – все это, казалось, исчезло.

– Иногда, – проговорила она, – я вижу вот это выражение у тебя на лице и думаю – что же происходит в этой голове? Иногда так бывает, понимаешь?

Ему было радостно услышать, что она о нем думает; ему никогда не приходило в голову, что это может быть так, потому что она всегда держалась немного отстраненно. Это, наверное, из-за того, подумал он, что ей и так было о чем подумать, в особенности – о ее девочках, об их воспитании и о плавании, об их отношениях с друзьями, о постоянной необходимости возить их в то или в другое место. Родители – это таксисты, – подумал Ульф. Повара, таксисты, личные ассистенты по вопросам здоровья и банкиры: все эти роли родители принимают на себя в результате неодолимого инстинкта, требующего увековечить собственную ДНК. Как странно. Интересно, имеется ли этот инстинкт у него самого? Раньше он как-то об этом не задумывался, но теперь, совершенно неожиданно, он спросил себя: что, если бы у них с Анной был общий ребенок? Один только этот вопрос погрузил его в радостное волнение. Он почувствовал совершенно незнакомую ему до сих пор нежность. Он бы возил их ребенка на соревнования по плаванию, а потом докладывал бы обо всем ей. Но ведь был еще Джо. У нее была своя, совершенно отдельная жизнь, которая не имела к нему никакого отношения, и он не имел права сделать ничего – абсолютно ничего, чтобы ее разрушить.

Она снова нахмурилась.

– Ты для меня это сделаешь?

Он с усилием стряхнул с себя эту мысль – совершенно невозможную мысль о том, что они могут быть вместе, об их ребенке, так неожиданно появившемся на свет – или, лучше сказать, в мире эйдосов – на последних секундах увлекшей его фантазии.

– Для тебя я готов на все, Анна. – Слова вырвались у него неожиданно и – он был в этом уверен – нарушили ту границу, которую он сам для себя прочертил. Так что он постарался сгладить впечатление, поспешно добавив: – Я на все готов для друзей – для любого из них.

Эрос превратился в агапе: гораздо более безопасное явление.

– Я знаю. Ты всегда очень добр к друзьям. Бедняга Эрик – ты проявляешь по отношению к нему бездну терпения.

– Эрик! – вздохнул Ульф.

И тут она высказала свою просьбу, которой Ульф никак не ожидал.

– Ты сможешь узнать? Сможешь понять, что происходит? Мне нужно в точности знать, кто она такая и когда именно Джо с ней встречается. Мне необходимо это знать – я и сама не знаю, почему, но мне это очень нужно. Время, место. Все, что ты сможешь узнать, – она отвела взгляд. – Это все равно что сдать кровь на анализ, чтобы узнать, что тебя убивает.

Его потрясла эта аналогия; поразило, насколько глубоким было горе Анны. Как если бы погасло само солнце. И это, внезапно подумал он, и есть идеальная метафора любви: солнце. А если так, решил он, то хорошо, что я родился шведом, северянином, и привык уже к этому полусвету: это то, что я выбрал бы для себя сам. Это был момент жалости к себе: чувство, которое он не одобрял в других и не любил в себе самом. Нет, не было никакого смысла об этом думать: я не влюблен в Анну потому, что я себе этого не позволяю. Любовь тоже подчиняется воле; она не приходит к тебе без твоего согласия. И, следуя этой логике, он достиг заключения: Анна – это друг, и ничего больше; друг и коллега.

– Если я дам тебе то, что я нашла, ты сможешь все для меня разузнать, Ульф?

Несколько секунд он молчал. Ему не хотелось этого делать, но он уже знал, какой даст ответ.

– Конечно, сделаю, – сказал, наконец, он.

Она протянула ему конверт, и он вздохнул. Внутри конверта лежало что-то маленькое и твердое: сережка.

Глава четвертая. Натуральная имитация кожи

Они вышли из кафе одновременно с инженерами, которые на ходу продолжали разговор о нестабильности мостов. Бариста помахал Анне, и Ульф непроизвольно нахмурился. Молодой человек целый день торчал за стойкой в кафе, под надзором владелицы, у которой вечно был какой-то несчастный вид: как выразилась Анна, она будто всегда находится в зоне низкого давления. Анна часто прибегала к погодным метафорам, описывая того или другого человека: кто-то был «солнечный», кто-то «пасмурный», кто-то – «бурная личность», а кто-то даже «просто ураган». Надо бы с ним подобрее, решил про себя Ульф и улыбнулся бариста – может быть, немного натужно, и тот сдержанно кивнул в ответ.

Они с Анной пересекли улицу и вошли в здание, где располагался отдел деликатных расследований. В конторе было немного тесно; отдел делил приемную с еще тремя другими полицейскими подразделениями: отпечатков пальцев и анализа ДНК; коммерческих преступлений и транспортной полиции. Все четыре отдела вели полуавтономное существование: от оживленного здания главного штаба их отделяло несколько улиц, и Ульфу казалось, что расстояние со временем только увеличивается. «Коммерческие преступления» держались замкнуто; репутация у них была людей сухих и высокомерных; о них говорили, что они задирают нос. Они уж точно никогда не снисходили до разговоров с отпечатками пальцев и транспортом, которые отлично ладили между собой и были безукоризненно вежливы с сотрудниками Ульфа. Вежливость, впрочем, нисколько не мешала дискуссиям о том, зачем вообще нужен отдел деликатных расследований.

– Все расследования – деликатные, – заметил как-то начальник транспортного отдела. – И я не понимаю, почему это они удостоены особого кабинета и особого отношения.

– Именно, – отозвался начальник отдела снабжения, – на улицах и так вечно не хватает людей. С чего это мы должны ходить на цыпочках вокруг Ульфа и его прихвостней, только бы они разнюхивали и дальше свои идиотские недопреступления. Преступления, как же! Да там одни нарушения этикета и все. Пустая трата ресурсов!

Антипатия бюрократов выражалась, как правило, лишь в отдельных саркастических замечаниях.

Но время от времени она прорывалась на поверхность, принимая открытые и враждебные формы. Например, форму очередного свода правил, предназначенных, насколько мог судить Ульф, саботировать работу его отдела.

Заказ расходных материалов был как раз одной из таких областей, где проявлялось это недружелюбное отношение. Начальник снабженцев разработал для этой операции целый регламент, где у каждого отдела имелись свои процедуры и бланки. Так, например, если отделу отпечатков и ДНК требовалось что-либо – от бумаги и карандашей до нового автомобиля, они должны были заполнить бланк, разработанный специально для этого отдела, и то же самое относилось к другим подразделениям полиции Мальмё. У подавляющего большинства подразделений бланки были одинаковые и отличались только номером и шапкой. Сама форма была простой и понятной; всего-то и требовалось, что кратко описать необходимый предмет или предметы, например: «чернила, черные» или «папки, картонные, открытого типа». Но отдел деликатных расследований должен был заполнять бланки совершенно другой формы. Якобы из-за деликатной природы его работы.

Только внимательно изучив бланк, можно было осознать всю глубину враждебности снабженцев по отношению к подразделению Ульфа. Даже константинопольский бюрократ времен расцвета Османской империи не смог бы породить более изощренной и непостижимой системы, целью которой являлось наведение тумана и, может быть, даже саботаж.

– Что-то я не понимаю, как это все устроено, – сказал Ульфу Карл в тот день, когда отделу подсунули новые бланки. – Значит, у нас теперь есть такие специальные бланки, да?

– Выходит, что так, – ответил Ульф, разглядывая инструкцию, экземпляр которой был прислан каждому из них.

– Так вот, – продолжал Карл, изучая свой экземпляр, – здесь говорится, что нам не разрешается указывать названия: необходимо использовать код.

– Да, вижу, – отозвался Ульф, пытаясь вникнуть в смысл инструкции.

Отчаявшись, он передал брошюру с инструкцией Карлу.

– Значит, если мне нужна новая тетрадь, – сказал Карл, – я должен указать соответствующий код.

– Похоже на то, – ответил Ульф. – Но не очень понятно, где, собственно, можно посмотреть этот код.

– В том-то и дело, – сказал Карл. – Вот тут, на странице сорок четыре, говорится, что коды носят конфиденциальный характер. Насколько я понимаю, у нас надежды их получить нет.

– Тогда я не понимаю, как мы вообще можем что-то заказывать, – сказал Ульф.

– Именно. Тут сзади есть список всех кодов, но указатель к ним отсутствует, – Карл перевернул несколько страниц брошюры. – Да, вот они – целая куча номеров, и ни малейшего намека, что они могут означать. Что, например, такое может быть номер 254с – понятия не имею. А ты?

Ульф покачал головой.

– А там есть 254а или, например, b? – старый трюк, подумал он: добавить пару никому не нужных букв к номерам. Самый банальный предмет тут же начинает казаться чем-то особенным.

– Нет, – отозвался Карл, – а номера 253, кстати, нет вообще.

– Это просто смешно, – фыркнул Ульф. – Они явно пытаются нам досадить, вот и все.

Карл был с ним согласен. Но ему все еще нужно было заказать бумагу для принтера: бумага полностью вышла. Проблема была, однако, в том, что он и понятия не имел, какой у бумаги код; а когда он позвонил в отдел снабжения, то там сказали, что коды разглашению не подлежат.

– Можно сделать так, – предложил Ульф, – закажем несколько предметов наугад. А потом, когда они придут и окажется, что это не то, что нам нужно, то мы их вернем и закажем что-то еще. В конце концов им надоест постоянно нам что-то отсылать, а потом принимать обратно, и они выдадут нам нормальный список.

Карлу этот план пришелся по душе, и они сообща выбрали – методом тыка – предмет под номером 354/2/d. Был заполнен соответствующий бланк, и в окошечко за подписью «срочно» поставлена галочка.

– Посмотрим, что нам придет, – сказал Ульф. – Кто знает – а вдруг это окажется бумага для принтера?

Поставленная ими галочка, кажется, сделала свое дело: три часа спустя курьер на мотоцикле доставил им из отдела снабжения небольшую коробку. Ульф расписался: требовалось три подписи от двух сотрудников, причем подпись второго заверяла первые две. Поэтому Ульф, дважды поставив собственную подпись, расписался и за Карла, виртуозно подделав его почерк. В отделе деликатных расследований это была обычная практика: все были согласны, что подделка подписи коллеги иногда значительно упрощает дело. Это касалось всех, кроме Эрика, который, будучи делопроизводителем, права подписи не имел.

– Просто абсурд, – заявил Ульф, выводя три подписи подряд. – Кафкианство какое-то.

Карл и Анна, затаив дыхание, наблюдали, как Ульф распаковывает посылку.

– Точно не бумага для принтера, – заметил Карл. – Коробка слишком маленькая.

– Отправим прямиком обратно, – сказала Анна.

Ульф снял последний слой упаковочной бумаги, под которой оказался собачий поводок. Воздев руку с поводком, он торжественно объявил:

– Это и есть, коллеги, предмет под номером 354/2/d.

Карл расхохотался.

– Теперь все ясно. Хочешь бумагу для принтера – не заказывай номер 354/2/d.

Ульф принялся внимательно изучать поводок.

– Это очень хороший поводок, – сказал он. Прищурившись, он прочел надпись, оттиснутую крошечными буквами на коже: – Да, здесь говорится: «сделано в Китае». Вот это сюрприз. Мне это напомнило одну песню Леонарда Коэна – помните, он там еще поет про то, как некая Сюзанна подарила ему апельсины, привезенные из самого Китая. Мне это всегда казалось загадочным. Но смотрите-ка, тут написано что-то еще… – он снова сощурился. – «Натуральная имитация кожи».

Анна хихикнула.

– Как может быть…

– Нет, не нужно цинизма, – прервал ее Ульф. – Имеется в виду, что производитель приложил все силы к тому, чтобы сымитировать кожу. Эти слова относятся к их bona fides [9]. Эти люди никого не пытаются обмануть: это самая настоящая попытка сымитировать натуру.

Эрик, сидевший у себя за столом, поднял на них глаза:

– Откуда у снабженцев собачий поводок? Разве мы не отказались от собак еще несколько лет назад?

Это заставило Ульфа задуматься. Эрик был прав: подразделение служебных собак было распущено некоторое время назад. Незадолго до того Комиссар полиции объявил, что полицейские силы больше не будут использовать собак для охраны порядка на том основании, что собаки создают у публики неправильное впечатление. Полицейский с собакой – слишком удобная мишень для фотографов из служб новостей, любителей изображать правоохранителей в роли орудия тирании. Шведский полицейский с оскаленным псом, рвущимся с поводка, может при всех своих благих намерениях выглядеть как фигура из кошмарного сна либерала. Объявление Комиссара полиции вызвало волну насмешек и критики, как среди гражданской публики, так и у самих полицейских. Среди политиков, недовольных этим решением, был и родной брат Ульфа, Бьорн Варг, глава партии «Умеренных экстремистов». Бьорн опубликовал заявление, в котором он призывал государство тратить больше денег на тренировку большего количества собак, которые кусали бы больше людей, – «но, конечно, только тех, кто этого заслуживает». Типичная для умеренных экстремистов позиция, подумал тогда Ульф не без некоторого смущения.

Но его брат, однако, на этом не остановился. «Уж если Комиссар считает, что крупные породы – немецкие овчарки или доберманы – могут создать у общественности неправильное впечатление, то почему бы не заменить их на менее агрессивных собак? Прекрасно подойдут, к примеру, пудели. Или таксы. Существует множество пород, которые не производят такого пугающего впечатления, как нынешние полицейские собаки».

Это reductio ad absurdum [10] вызвало у многих улыбку, и, опять же, не только у гражданских.

– Не могут же полицейские силы постоянно ходить на цыпочках вокруг общественности, – обиженно заметил тогда Карл. – Либо мы – полицейские силы, либо какие-то консультанты. Так или иначе предполагается, что мы должны применять силу, и от этого никак не отвертеться.

Ульф вспомнил об этом, размышляя над словами Эрика. Да, кинологические службы были распущены, но у него было ощущение, что полицейские собаки все-таки где-то остались. Может, они теперь работают под прикрытием – например, в уголовной полиции… При этой исключительно нелепой мысли он улыбнулся.

– Тебя что-то щекочет? – спросила Анна.

Ульф посвятил ее в свои размышления.

– Я тут просто подумал, как полицейские собаки могут работать под прикрытием? Ну, в штатском. Они, должно быть, переодеваются кем-то еще? Например, кошками? Или, может, овцами, или козами, а потом как залают – и выдадут себя.

Анна только отмахнулась, но было видно, что мысль ее позабавила. Ей ужасно нравилось Ульфово чувство юмора и непредсказуемые полеты его фантазии. Большинство мужчин воспринимает все настолько буквально, – да и большинство женщин тоже, если уж на то пошло. Поэтому ее всегда радовало и удивляло, когда кто-то умудрялся разглядеть абсурд в самой прозаической ситуации. И у Ульфа это получалось, а вот Джо всегда воспринимал все исключительно серьезно.

И тут Ульф вспомнил.

– Аэропорт! – воскликнул он.

Карл поднял на него недоумевающий взгляд.

– Что насчет аэропорта?

– Мы все еще используем там собак. Ищейки. Я тут говорил недавно с одним инструктором.

Загадка, почему в отделе снабжения имеются поводки, была раскрыта, но ответа на вопрос, что им теперь делать с присланным поводком, так и не было. Анна напомнила коллегам об их плане саботировать систему.

– Отошлите его обратно, – сказала она.

– Да, – ответил Ульф. – Я так и сделаю. Приложу записку, что у нас, мол, создалось впечатление, будто в отделе имеется собака, но оно оказалось ложным.

– У снабженцев чувство юмора отсутствует, – предупредила его Анна. – Я с ними общалась. Исключительно мрачные типы. Бледные и вообще вроде троглодитов.

– Тогда отошлю просто так, без записки, – сказал Ульф и сунул поводок в карман. Он решил, что сделает это попозже, когда у него будет время. Потому что у него на экране только что появилось сообщение из приемной: там его ждала некая дама. Посетительница отказалась сообщать, какое дело привело ее сюда, и имя свое тоже называть не желала, но настаивала на том, что должна встретиться с Ульфом, и ни с кем другим.

«Я сейчас подойду в комнату для собеседований, – написал в ответ Ульф. – Дайте мне пять минут».

Когда Ульф вошел в комнату для собеседований, посетительница уже ждала его там. Она сидела на «гостевом стуле», как его называла Анна, и молча, не сводя глаз, смотрела на картину, висевшую на стене. Это была репродукция пейзажа plein-air [11] кисти Андерса Цорна [12], с тремя купальщицами, одна из которых была полностью обнаженной, а другие две – облачены в полупрозрачные одеяния. Репродукция была приобретена Ульфом во время визита в Гётеборгский художественный музей и в свое время стала объектом голосования среди сотрудников отдела.

– У меня возражений нет, – заявила Анна. – Не вижу здесь потребительского отношения к женщине.

Но у Карла оставались сомнения.

– Но стоит ли вешать подобное изображение в комнате для собеседований? Не стоит забывать, с какими типами приходится иметь дело. Это может… Они могут…

В кабинете повисло молчание.

– Они могут – что? – спросила, наконец, Анна.

Карл покраснел. Ульф давно заметил, что Карл по натуре был немного пуританин. Старомодная черта, учитывая, сколько многим сегодня безразличны принятые в прошлом правила поведения – взять хотя бы отношение к нецензурным выражениям.

– Это может пробудить в них нездоровые страсти, – пробормотал себе под нос Карл.

Анна хихикнула.

– Да ладно, Карл! Только посмотри, что можно найти онлайн всего за пару кликов. Ты что, правда думаешь, что сцена купания из девятнадцатого века может пробудить в ком-то нездоровые страсти?

Ульфу совершенно не хотелось навязывать кому-либо свой выбор в искусстве.

– Ничего страшного, – поспешно сказал он. – Если тебе не нравится, я заберу репродукцию домой. Можно найти что-нибудь более привычное, если хотите. Какой-нибудь мейнстрим. Как насчет «Крика»? Уверен, Мунк окажет самое благотворное воздействие на наших наиболее нервных посетителей.

Но Анна была решительно настроена за Цорна.

– Нет, мне он решительно нравится, – заявила она. – Нам же нужно нечто мирное и доброе, верно? Чтобы наши посетители прониклись ощущением покоя?

– И доверием к нам? – спросил Ульф.

– Именно, – она немного поразмыслила. – Предлагаю голосовать. Ведь именно так они решали дела в этих самых академиях, да? Когда решали, что повесить на стенку, а что – нет?

Ульф подтвердил, что именно так оно и было. Его интерес к скандинавскому искусству распространялся и на аутсайдеров: каким именно образом к художнику приходило признание – или забвение.

– Тогда я голосую за то, чтобы мы повесили эту картину, – сказала Анна и посмотрела на Ульфа.

– Мне правда не хочется, чтобы Карл чувствовал себя неловко, – сказал он. – Понятное дело, нужно, чтобы нашим посетителям было спокойно – но как насчет нас самих?

Тут Карл поднял руку.

– Я голосую «за», – сказал он. – Вы меня убедили.

– Единогласно, – объявила Анна. – Вешаем.

Мнения Эрика никто спрашивать не стал. Он отвечал за документооборот и прочую секретарскую работу и права голоса ни в каких делах подразделения не имел. К Блумквисту тоже обращаться не стали – в конце концов, он был всего лишь прикомандирован к отделу. И в любом случае Блумквист был обычный участковый, мнения которого никто никогда не спрашивал – он даже не был включен в текущую рассылку. Ульф хотел было внести его в списки, но, к своему удивлению, столкнулся с отказом самого главы всего их подразделения, заместителя Комиссара по уголовным расследованиям и своего непосредственного начальника.

– Мне не очень нравится, когда нам кого-то навязывают, – признался он как-то Ульфу. – Знаю, этот Блумквист каким-то образом привлек внимание Альбёрга, но я лично совершенно его не выношу, и не хочу, чтобы он, так сказать, пустил у нас корни.

Ульф решил попробовать замолвить за Блумквиста словечко.

– Он, конечно, человек разговорчивый, – начал было он. – Но…

– Это еще мягко говоря, – вставил заместитель Комиссара.

– Но, вообще-то, – продолжил Ульф – Он неплохо информирован.

– Насчет чего? – резко возразил его начальник. – Насчет цен на детские жилеты? Или про последние достижения в витаминной терапии? Неплохо информирован насчет всякой околонаучной чепухи, если хотите знать мое мнение.

Ульф колебался. Заместитель Комиссара был не тем человеком, с которым стоило вступать в пререкания. Но Ульфу было неловко наблюдать, как кому-то ломают карьеру только из-за того, что этот кто-то излишне разговорчив.

– Блумквист блестяще проявил себя в целом ряде расследований, – решился, наконец, он. – У него нюх на решение самых сложных проблем. Такое ощущение, что он каждый раз натыкается на разгадку по чистой случайности.

Заместитель комиссара издал пренебрежительный звук. Ульф с Анной как-то попытались проанализировать этот звук и решили, что лучше всего передать его как «пфвау». И теперь заместитель Комиссара как раз и сказал: «Пфвау» – и вдобавок покачал головой.

– Все время натыкаться на что-то по чистой случайности невозможно, – добавил он. – Решение либо проистекает из логических предпосылок, либо это просто чутье. Уж, конечно, вы это понимаете, Варг. Вы всегда казались мне исключительно рациональным человеком.

Теперь же Ульф вошел в комнату для собеседований и при виде посетительницы вздрогнул: он узнал в ней Эббу. Обернувшись, она улыбнулась.

– А я тут наслаждаюсь искусством. Это ведь Цорн, верно? Мне они всегда ужасно нравились – Цорн и Карл Фредерик Хилл.

Ульф был приятно удивлен, что она разбирается в живописи.

– Да, – ответил он, – это Цорн.

А потом добавил:

– Некоторые находят странным, что в полицейском учреждении могут висеть на стенах картины. Их это удивляет.

– Меня – нет, – сказала Эбба. – Я думаю, в каждом общественном здании должно быть выставлено искусство. Кроме того, у вас ведь не совсем обычное полицейское подразделение?

– Не совсем, – ответил Ульф. – У нас довольно специфические задачи, – он немного помолчал. – Я рад вас видеть. Но это частный визит – или профессиональный? Прошу прощения за вопрос, но от нас требуют заносить посещения в журнал.

– Это профессиональное, – быстро ответила она.

Ульф ощутил некоторое разочарование. Но, опять же, она уже упоминала, что у нее кто-то есть, так что надеяться было особенно не на что.

Он сел напротив нее.

– Что ж, как я могу вам помочь?

Она ответила не сразу; наконец, понизив голос, она, запинаясь, сказала:

– Понимаете, человек, с которым я живу…

Он кивнул.

– Да, вы его упоминали. Нильс – так, кажется, вы сказали, его зовут.

Ее явно удивило, что он запомнил эту деталь.

– Вас, наверное, тренируют запоминать подобные вещи, – сказала она. – Я-то забываю имена практически сразу же, но при вашей профессии это наверняка было бы страшно неудобно.

Ульф рассмеялся.

– Да уж. Было бы странно, задавай мы людям вопросы вроде: «Понимаете, мы разыскиваем этого… Как его там?» Мне кажется, это вряд ли сработало бы.

– Моего партнера зовут Нильс Персонн-Седерстрём.

Назвав это имя, она замолчала и поглядела на Ульфа; было ясно, что она ожидает какой-то реакции. Почему? Может, он должен был как-то отреагировать на имя – вполне рядовое имя для, скажем, представителя высших слоев шведского общества? Седерстрёмы регулярно фигурировали в разделе сплетен в журнале, который Ульф читывал в приемной у своего стоматолога. Они посещали всевозможные вечеринки и мероприятия – открытия выставок, например. А один Седерстрём участвовал в важной дипломатической миссии за океаном. И тут он вспомнил. Ну конечно: Нильс Персонн-Седерстрём был тот писатель, о котором трещали все газеты вот уже лет десять подряд. «Шведский Хемингуэй» – так они его называли.

– Тот самый Нильс Седерстрём? – спросил он.

Она опустила глаза.

– Да.

На Ульфа это произвело впечатление.

– Он ведь очень известен, верно? Не только у нас, конечно, но и в Германии, Америке, Англии… Я слыхал, они там обожают его книги.

Она слегка наклонила голову, принимая комплимент:

– Он хорошо пишет, да.

Ульф попытался припомнить, что же еще он читал о Седерстрёме. Да, точно: Седерстрём был этакий плохой парень – он много пил, дрался и ухлестывал за женщинами направо и налево. Поневоле напрашивалось неприятнейшее предположение: склонность Седерстрёма к насилию проявляла себя и дома.

– Ваш партнер поднял на вас руку? – осторожно спросил он.

– Нет, конечно, нет, – быстро ответила она. – Ничего подобного. Наоборот, в этом случае он – жертва. Поэтому-то я к вам и пришла.

– Жертва чего?

– Шантажа. Я обнаружила, что он потихоньку перечисляет кому-то деньги. Когда я спросила его об этом напрямую, он уклонился от ответа. И тогда я ему сказала: «Тебя шантажируют?», а он ничего не ответил, но я сразу поняла, что попала в точку. У него сделался ужасно виноватый вид.

Ульф откинулся на спинку стула.

– Можно спросить: почему он не явился сюда лично, чтобы подать жалобу?

У Эббы сделался смущенный вид.

– Потому, что он так и не признался, что его шантажируют. Я узнала о платежах, которые уходят куда-то с его счета. Но он вообще отказывается о них говорить! Хуже того: признай он даже, что его шантажируют, он все равно не стал бы ничего по этому поводу делать.

– А можно спросить: почему?

Разумеется, Ульф полагал, что уже знает ответ: в большинстве случаев жертвы шантажа даже и не мечтают о том, чтобы пойти в полицию – потому, что не хотят раскрывать ту самую тайну, которую узнал о них шантажист.

– Думаю, потому, что он не хочет никакой огласки, – сказала Эбба. – Нильс – знаменитость, как вы уже знаете. А знаменитые люди часто стремятся избежать огласки – то есть, если это возможно.

– А бывает, что и наоборот, – возразил Ульф. – Помните несчастную леди Ди? Она, бывало, специально звонила журналистам, чтобы сказать, что не желает никакой огласки. Довольно странно.

– Нет, мне кажется, Нильс – не такой, – ответила Эбба. – Это совсем не в его духе, – она немного помолчала. – Это я хочу повлиять на ситуацию. Мне нужно остановить этого шантажиста, кем бы он ни был.

– Хорошо, – сказал Ульф. – Но, как правило, мы стараемся не начинать расследование, если этого не хочет сам потерпевший.

Эбба подалась вперед.

– Но вам же наверняка приходится расследовать подобные случаи. Как насчет жертв домашнего насилия? Они довольно часто отказываются давать показания – по крайней мере, я об этом слыхала.

Ульфу было хорошо известно, что она права. Когда он еще только начал работать в полиции, ему пришлось иметь дело с целым рядом подобных случаев – и всякий раз ему с трудом удавалось сдержаться. Муж – а, как правило, это был муж – маячил где-то на заднем плане, самодовольно ухмыляясь, пока его запуганная жена твердила историю, которую он ей скормил. Нет, ее муж никогда бы не поднял на нее руку; нет, она просто «упала с лестницы» – или, если с воображением было совсем уж туго, то «ударилась о дверную ручку». Ульф кипел от ярости; он терпеть не мог любителей издеваться над слабыми, и больше всего ему хотелось познакомить очередного мерзкого супруга с одним своим коллегой по имени Стиг, который некоторое – довольно короткое – время был чемпионом Швеции по боксу в среднем весе. Стиг, конечно же, был всей душой против насилия, кроме как на ринге, и, бывало, разочаровывал своих не столь деликатных коллег, сторонников «мягкого убеждения», как они это называли: метод, который обычно применялся против асоциальных тинейджеров – любителей граффити, стихийных расистов, вандалов, – которым, как правило, не хватало отцовской руки, по причине отсутствия отцов. Ульф эту практику никогда не поддерживал.

– Домашнее насилие – это всегда сложно, – сказал он. – Мы, как правило, знаем, что происходит – информация доходит до нас разными путями, – но бывает, что с нами просто отказываются сотрудничать. В самых серьезных случаях мы готовы все-таки возбудить дело, хотя приговора добиться практически нереально, если жертва насилия отказывается давать показания.

Эбба вздохнула.

– Мир далек от совершенства, правда?

– Очень далек, – согласился Ульф.

Тут Эббе в голову пришла новая мысль.

– А что, это всегда – муж?

– Как правило, да, – ответил Ульф. – Но был у меня один случай, когда жертвой оказался мужчина. Нас вызвали соседи: они услышали шум. Мы приехали и обнаружили этого несчастного – у него под глазом был синяк размером с хорошую сливу; кроме того, он был в ужасном расстройстве. Помню, я заметил, как у него дрожали руки. Он был профессиональный саксофонист – и, должен сказать, очень неплохой… – тут он осекся. Эту деталь ему упоминать не стоило, здесь пахло нарушением конфиденциальности: в Швеции было не так-то много известных саксофонистов.

Эбба правильно истолковала его замешательство.

– Не беспокойтесь, вы не сказали ничего, что позволило бы мне понять, кто он, – она немного помолчала. – К тому же я не люблю болтать, – тут она опять замолчала. – Я так понимаю, вы тоже? То есть при вашей работе. Я имею в виду…

– Уверяю вас, так оно и есть, – прервал он ее. – Эта оговорка вырвалась у меня случайно, и такое происходит очень редко. Даю вам слово.

Это ее явно успокоило.

– Ну, как я уже говорила, Нильса кто-то шантажирует. Он мне практически в этом признался.

– Да, но нам понадобятся какие-то доказательства. У вас они есть?

– Разве то, что я вам рассказала, – не достаточное доказательство? – нетерпеливо спросила она.

Ульф ответил, что он нисколько не сомневается в ее словах, но, чтобы открыть дело, должно быть еще что-то – в дополнение к ее показаниям.

– Нам понадобится доказательство, приемлемое в глазах закона.

– А вы разве не сможете найти его сами? Это же ваша работа?

Ульф ответил не сразу. Недавно он был на собрании старших следователей, где, среди прочего, обсуждали, что в последнее время статистика нерасследованных дел стала объектом пристального внимания со стороны некоторых политиков. В том числе вопросы возникли и у его брата Бьорна, лидера партии «Умеренные экстремисты». У умеренных экстремистов имелись соображения относительно закона и порядка, которые они не стеснялись высказывать в прессе. Соображения эти заключались в том, что полиция нагло берет на себя роль прокуратуры заодно с правосудием, решая, какие преступления расследовать, а какие – нет. Было бы крайне неловко, окажись Ульф в числе полицейских, пренебрегших расследованием такого серьезного преступления, как шантаж.

Он принял решение.

– Хорошо. Я этим займусь.

– Я рада. И спасибо вам.

– Мне понадобятся кое-какие подробности и… – тут он поднял на нее вопросительный взгляд. – Вы ведь понимаете, верно, что мне придется узнать, в чем состоят угрозы шантажиста? Другими словами, мне станет известно, чем именно шантажируют вашего партнера. Может, речь идет о преступлении? Может, шантажист знает что-то, от чего у Нильса могут начаться проблемы с полицией… с нами?

– Это невозможно, – ответила Эбба, даже не задумавшись. – Абсолютно невозможно.

– Но должно же быть что-то – даже если это не преступление.

– Мне все равно. Вряд ли меня что-то шокирует.

Ульф немного поразмыслил. Если все, что он смутно помнил из статей о Нильсе Седерстрёме, было правдой, то – очень вероятно – Эббе стоило верить: уже ничто не могло ее шокировать, когда речь шла о Нильсе.

Может, дело было именно в этом: есть люди, которые любят вопреки.

– Не могли бы вы дать мне контакты кого-нибудь из его друзей? – спросил он. – Чтобы было, от чего отталкиваться.

– А вы не станете рассказывать им о шантаже?

– Нет. Я представлю это как рутинный опрос – например, как сбор информации для какого-нибудь побочного расследования. – Ульф на секунду отвел взгляд; подобные уловки были ему не по душе, но порой без них было никак не обойтись. Цели и средства, подумал он, – бывали случаи, когда цель оправдывала средства, что бы там ни говорили пуристы. – Что-нибудь в этом роде. Всегда могу сказать, что Нильса рассматривают на какую-нибудь общественную должность, – тут он опять опустил глаза; чем подробнее и детальнее становилась ложь, тем она казалась отвратительнее. И он добавил: – Ну, это, может, уже чересчур.

Эбба встала.

– Вы очень добры, – сказала она. – Я ценю в людях доброту.

Провожая ее, он думал: она говорит, что ценит доброту, и все же живет с человеком, который, кажется, никак ее не проявляет. Это было странно; с другой стороны – если вдуматься – уж если живешь со злодеем, то, наверное, начинаешь тянуться к доброте, когда повезет с ней столкнуться. Да, так оно и есть, решил он; добряки для нее были противоположностью того мужчины, с которым – в силу апатии или из страха – она себя связала.

Глава пятая. Русско-шведская война

В тот вечер Ульф вернулся к себе немного позднее обычного. Днем он был на служебном тренинге, который продлился на добрых сорок минут дольше положенного, с тем результатом, что многие его коллеги ушли с тренинга в состоянии некоторого раздражения. Ранний вечер – самое время для пробок, и в этот день многие участники тренинга попали домой гораздо позднее обычного: печальное обстоятельство, учитывая название тренинга, а именно: «Преодоление стресса на рабочем месте».

– Как бы мне хотелось, чтобы они просто оставили нас в покое – мы бы и сами как-нибудь справились, – простонал Леннарт Полссон. Ульф с Леннартом были давними друзьями, хотя их карьеры и пошли по совершенно разным дорожкам. Если Ульф пребывал в относительно тихой заводи деликатных расследований, то Леннарт работал на передовой, будучи вторым по значению человеком в антитеррористическом подразделении. – Зачем им вообще лезть к нам в душу – то с одним, то с другим?

– Думаю, им кажется, будто они обязаны что-то делать, – ответил Ульф. – Такие уж времена: на всех давят, чтобы они что-нибудь делали. Когда ты что-нибудь делаешь, никто не сможет тебя обвинить в том, что ты не делаешь ничего.

Леннарт вздохнул. Ульф был прав: давление было постоянным.

– К нам тут недавно опять заявился этот психолог и всех ужасно доставал. Помнишь его – такой усатый? Пришел поговорить о посттравматическом синдроме. Раз пять спросил, все ли у меня в порядке. Никак не мог от него отделаться.

– И как, ты в порядке?

Леннарт снова вздохнул.

– Да в порядке я, – он посмотрел на Ульфа. – Да ладно тебе, Ульф, посмотри на меня. Что, похоже, будто со мной что-то не так? Может, у меня, я не знаю… загнанный вид? Мешки под глазами? Руки трясутся?

– С виду как будто нет. Но кто знает, что происходит у тебя в глубинах сознания, а, Леннарт? – Ульф улыбнулся. Леннарт был жизнерадостным здоровяком, но – напомнил он себе – внешность бывает обманчива. Очень даже обманчива. – Вообще-то, Леннарт, то, как человек выглядит, не имеет ничего общего с тем, что у него внутри. Помнишь, у нас был воркшоп насчет предубеждений?

Леннарт помотал головой.

– Тот был добровольный. Я решил, что это не мое.

Ульф рассмеялся.

– Наглядная иллюстрация темы.

Леннарту понадобилась пара секунд, потом до него дошло, и он широко ухмыльнулся.

– Что ж, может, ты и прав.

– Но я тебе сочувствую, правда, – сказал Ульф. – Эти психологи…

– Да этот тип – просто одержимый, – снова завелся Леннарт. – Он решил во что бы то ни стало выбить из нас признание, будто у нас бывают кошмары. Нет, правда, он никак не унимался. Даже намекнул, будто с нами что-то не так, раз у нас не возникает патологической реакции на то, что нам приходится видеть. Ну, а мы воспринимаем все гораздо проще: у нас есть работа, и мы ее делаем. Существуют смутьяны, которые считают, что надо взрывать людей, чтобы донести до них свою точку зрения. Наша работа – не дать им этого сделать. Все просто. У меня с этим проблем нет, и я понимаю, что в процессе могу увидеть шокирующие вещи…

Ульф поднял к небу палец.

– Ага, шокирующие. Попался, Леннарт. Не так-то все просто.

– Хорошо, потенциально шокирующие. Но не обязательно для нас. Это – наша работа. То же самое у пожарных. Им приходится иногда видеть малоприятные вещи, но потом они возвращаются на станцию и, если нужно, поддерживают друг друга. Они знают, что это – их работа, и им нужно ее делать. Им не кажется, что они должны брать больничный после каждого вызова – пока не явится психолог и не сообщит им, что именно это им и следует делать.

Ульф не был уверен, что Леннарт так уж прав. И все же он – Леннарт – работал там, где работал и, наверное, знал, о чем говорит.

– Но ведь всегда есть те, кто слабее духом, – сказал он мягко. – Не всем нам свойственна стойкость.

– Не всем, – ответил Леннарт. – Но мы становимся все более бесхребетными, Ульф. Скажи человеку, что он слаб – и он будет слабым. Ожидай от него силы и стойкости – именно таким он и станет.

Ульф думал об этом по пути домой, стоя в пробке, которая случилась из-за перевернувшейся фуры. Из кузова высыпались коробки, а их содержимое, в свою очередь, рассыпалось по мостовой. На несколько секунд Ульфа охватил ужас: среди коробок валялись оторванные части тел, но почти сразу же до него дошло, что груз фуры состоял из манекенов, каких выставляют в витринах. Тут и там валялись целые фигуры, но некоторые развалились, и дорога была усеяна оторванными руками и ногами из пластика. Улыбнувшись своей ошибке, Ульф задумался, что бы он почувствовал, окажись тела настоящими; или, скорее, что почувствовал бы Леннарт.

Дорожная полиция уже прибыла на место, и проезжую часть быстро расчистили. Ульф заметил, как один полицейский подобрал с дороги пластиковую ногу и отшвырнул ее прочь, в кювет. При этом он рассмеялся, отчего Ульфу сделалось как-то неуютно. Казалось бы, подобные вещи должны наводить на размышления, а не служить поводом для веселья.

К тому времени, как Ульф добрался до дома и припарковал «Сааб», он уже окончательно решил, что Леннарт не прав. Всем нам свойственны слабости, какими бы сильными мы себя ни считали, так что явись к нам исполненный энтузиазма психолог, может, стоило бы прислушаться к его словам? И все же я не совсем вправе так рассуждать, сказал себе Ульф: риска заполучить посттравматический синдром у него явно не было; по крайней мере, пока он работал в отделе деликатных расследований, где редко приходилось сталкиваться с насилием. Был, конечно, тот случай с карликом Хампусом, который ударил свою жертву ножом под колено, но это было не слишком типичное происшествие, да и травма была пустячная. Конечно, никому неохота, чтобы в него втыкали нож, но, если уж выбирать куда, то удар под колено – один из самых безопасных.

Первым делом Ульф зашел к своей соседке госпоже Хёгфорс, чтобы забрать Мартина. Иногда госпожа Хёгфорс заранее отводила Мартина домой, чтобы он мог приветствовать Ульфа, когда тот возвращался с работы, но в этот раз – Ульф предупредил ее, что вернется попозже – она оставила Мартина у себя.

Мартин с энтузиазмом приветствовал хозяина: он принялся, лая, носиться вокруг него, постепенно сужая круги.

– Я где-то читала, что каждый раз, как хозяин уходит, собака верит, что он ушел навсегда, – заметила госпожа Хёгфорс, с улыбкой наблюдая за Мартином. – Поглядите-ка – он счастлив, что оказался не прав.

Ульф наклонился и погладил Мартина, надеясь, что это его успокоит.

– Нам никогда не узнать, что происходит у них в голове, – сказала госпожа Хёгфорс. – У них там явно бродят самые разные мысли – но только Богу известно, какие.

Мартин прекратил носиться кругами и уселся перед хозяином, выжидательно гладя на него.

– Я только что поставила на огонь кофейник, – сказала госпожа Хёгфорс. – Не хотите ли чашечку кофе?

Ульф согласился. Ему не терпелось поскорее попасть к себе домой и расслабиться, но он совсем не хотел, чтобы госпожа Хёгфорс подумала, будто он относится к ней потребительски. Она щедро тратила свое время на Мартина – так и он мог выделить по крайней мере пятнадцать минут на то, чтобы попить с ней кофе. К тому же Ульфу нравилось с ней разговаривать: предугадать направление беседы было решительно невозможно. Госпожа Хёгфорс отчаянно отстала от жизни практически по всем вопросам, поскольку перестала читать газеты лет пятнадцать назад, и была совершенно не в курсе достижений конца двадцатого века, не говоря уж о первых десятилетиях двадцать первого.

И теперь по пути в гостиную она отпустила замечание, касавшееся президента Никсона, причем прозвучало это так, будто он до сих пор сидит в Белом доме. Конечно, она могла просто оговориться, подумал Ульф, либо это было проявлением более серьезной хронологической проблемы. Трудно сказать.

– Конечно, Никсон уже умер, – заметил Ульф как бы между прочим.

Госпожу Хёгфорс это не смутило.

– Подобные типы, знаете ли, никогда полностью не отходят от дел.

– Это, конечно, правда, – согласился Ульф. – Но, мне кажется, смерть может стать серьёзным препятствием для политической деятельности.

Его мягкая ирония осталась незамеченной.

– Мне он никогда не нравился, – продолжала размышлять вслух госпожа Хёгфорс. – И этот, как его там, тоже. Ну, вы понимаете, кого я имею в виду.

– Очень может быть, – отозвался Ульф.

Госпожа Хёгфорс покачала головой.

– Хёгфорс… – она всегда называла своего покойного супруга по фамилии. – Хёгфорс всегда питал отвращение к политикам. Он говорил, это просто смешно, когда люди уверяют, будто могут управлять страной, когда сами никогда даже бакалейной лавки не держали. Политиканы и карьеристы – Хёгфорс никогда их не одобрял.

Ульф улыбнулся.

– Я, кажется, понимаю, что имел в виду ваш… то есть Хёгфорс. Тем, кто хочет указывать другим, что им делать, неплохо бы для начала самим обзавестись опытом.

Как Ульф и предполагал, это было то, что хотелось услышать госпоже Хёгфорс.

– Точно, – сказала она. – Именно об этом Хёгфорс и писал, когда умер. Не успел закончить эссе, и даже еще не решил, где бы ему хотелось это опубликовать.

– А он что же, много писал? – спросил Ульф.

– О да. Но никто не хотел его печатать – как ни грустно мне это говорить.

У нее сделался грустный вид, и она отвела взгляд.

– Мне кажется, он далеко опередил свое время.

– Нет пророка в своем отечестве, – добавил Ульф.

– Он написал целую книгу о Русско-шведской войне, – продолжила госпожа Хёгфорс. – Знаете, он относился к русским с большим недоверием.

– Припоминаю, мы как-то об этом уже говорили, – ответил Ульф.

Госпожа Хёгфорс вздохнула.

– И он был прав, – сказала она. – Стоит только отвернуться, а они уже раз – и сделали свой ход. Так уж они устроены. Непрерывно за нами следят, и стоит нам на секунду ослабить внимание – а они уже сделали свой ход.

Ульф молча кивнул. Это был не первый их разговор о русских, и ему не особенно хотелось возвращаться к этой теме. И все же у него было ощущение, что в словах госпожи Хёгфорс есть доля истины – русские и в самом деле вели себя подобным образом; они и впрямь постоянно что-то замышляли.

Госпожа Хёгфорс доверительно понизила голос:

– Я кое-что вам сейчас скажу, господин Варг. Вообще-то я не собиралась затрагивать эту тему: я же знаю, как это звучит.

Ульф ждал.

– Понимаете, кое-кто мог бы сказать – услышь они то, что я собираюсь вам сообщить, – что я глупая старая женщина, у которой не все дома. Доживешь до определенного возраста – и понимаешь, что люди смотрят на тебя и думают: пусть себе болтает, скорее всего, это чепуха.

– Ох, госпожа Хёгфорс, не знаю. Уверен, что про вас люди этого не думают.

Но это ее не убедило.

– Нет, это правда, господин Варг. В зрелые годы начинаешь замечать, что некоторые люди просто тебя не замечают. Они на тебя и не смотрят. Они думают – если вообще дают себе труд о тебе задуматься – они думают: о, это просто очередная старушка. Именно так они и думают. И на тебя они вообще-то не смотрят. Скорее, они смотрят сквозь тебя, а это совсем другое.

Ульф помахал рукой, показывая, что он не согласен с этим утверждением, но в то же время подумал, что госпожа Хёгфорс, должно быть, права. И, может, отмахиваясь от ее доводов – пусть даже из самых лучших побуждений, – он делал именно то, что так ее огорчало: он ее не слушал, а это, в конечном счете, все равно, что смотреть, но не видеть.

Но госпожа Хёгфорс еще не закончила.

– Я тут говорила с одной моей подругой – она довольно часто бывает в Америке, господин Варг. У нее дочка замужем за тамошним доктором – он какой-то там ортопед. Делает слишком высоких людей пониже или низкорослых – повыше, я уже забыла, что именно, – тут она сделала рукой небрежный жест, показывая, что это не так уж и важно. – Так вот, эта моя подруга частенько ездит к дочери во Флориду, в местечко под названием Бока-Ратон. Чудное название, ну да из песни слова не выкинешь. Так она мне рассказала, что в Америке людям в возрасте настолько надоело, что их не замечают, что они устроили себе такие места, где все – одного возраста. И они не разрешают молодежи там селиться – ну, кроме как полицейским, медсестрам и так далее.

Никаких подростков, подумал Ульф. Может, идея не так уж и плоха; но тут он поспешно одернул себя. Так легко думать о ком-то плохо, но нужно помнить, что все мы когда-то были подростками.

– И у них там есть все, чего ни пожелаешь, – продолжала госпожа Хёгфорс. – Лекции абсолютно на любую тему, и танцы, а после танцев – ритмическая гимнастика. И пилатес тоже есть – они там, знаете ли, все занимаются пилатесом.

Ульф ответил, что, должно быть, это очень приятная жизнь, но какая жалость – не правда ли? – что возникла нужда в подобной сегрегации.

– Конечно, для нас для всех естественней жить вместе – как итальянцы, которые любят, чтобы три поколения одной семьи жили под одной крышей.

Госпожа Хёгфорс задумалась.

– Верно, – сказала она наконец. – И, конечно, есть еще Япония, правда? Они там сквозь стариков не глядят, не так ли? Они им кланяются и всегда очень внимательно слушают то, что те им говорят. Понимаете ли, они уважают мудрость, – тут она немного помолчала. – Но я хотела рассказать вам совсем о другом, господин Варг. Я хотела вам рассказать о том, что произошло в парке, когда мы гуляли там с Мартином пару дней назад. Собиралась сказать вам в тот же день, но как-то к слову не пришлось.

Ульф поглядел на Мартина, который сидел на синем китайском коврике госпожи Хёгфорс и смотрел на хозяина не сводя глаз. Пес любил этот коврик – это было Ульфу известно, – и госпожа Хёгфорс со свойственным ей великодушием прозвала сей предмет «Мартиновым ковром».

– Чудесная была прогулка. Мартин нашел парочку белок и очень убедительно поставил их на место – но в гуманной манере, вы понимаете? Мартин никогда не укусит белку. Он делает им предупреждение, и они удирают.

Ульф улыбнулся.

– Да, он у нас добряк. Мне всегда казалось, что Мартин – пацифист. Знаю, для собаки это необычно, но у меня такое ощущение, что он не любит насилия, – он снова улыбнулся: ему пришло в голову, что собаки часто напоминают поведением своих хозяев. Южноамериканские собаки, должно быть, склонны к восторженности; французские – разборчивые едоки; а швейцарские псы никогда не вмешиваются в свары между другими собаками. Интересно, есть ли способ как-то проверить эту теорию? Психологи проводят множество странных, потрясающих исследований – наверняка кто-нибудь может опробовать и это предположение, каким бы оно ни было абсурдным.

– Мартин – очень чувствительный пес, – сказала госпожа Хёгфорс. – В этом вы правы. В общем, мы с ним гуляли и в какой-то момент прошли мимо двух мужчин, сидевших на скамейке. Вид у них был совершенно респектабельный; они спокойно сидели на солнышке и разговаривали между собой. Но когда мы подошли поближе, то я услышала, что говорят они по-русски. Этот язык ни с чем не спутаешь – если, конечно, разговаривают не на сербском каком-нибудь – но сербов всегда можно отличить по форме головы, и я практически убеждена, что это были не сербы.

Ульф вежливо слушал.

– Да, госпожа Хёгфорс, так, значит, эти двое мужчин, русские…

Госпожа Хёгфорс встрепенулась.

– Я не обратила на них особенного внимания, так, мимоходом отметила, что это – русские. Я вообще-то ничего не имею против отдельных русских, господин Варг. Я не из таких – у меня предубеждений нет. Мне бы не хотелось, чтобы вы так обо мне думали.

Ульф заверил ее, что подобная мысль даже не приходила ему в голову.

– Но самое интересное то, – продолжала она, – что, когда мы подошли к скамейке поближе – понимаете, дорожка вела в этом направлении, – Мартин весь ощетинился. Ну, вы знаете, как он это делает: шерсть у него на холке становится дыбом, вроде как у этих риджбеков – их иногда встречаешь во время прогулки. В общем, вроде того. А потом он как зарычит. Совсем негромко, знаете, низко так. Думаю, это он их предупреждал, – тут она взглянула на Ульфа, чтобы понять, как он на это отреагирует. – Думаете, я это все себе вообразила, правда?

Ульф покачал головой.

– Конечно же нет, госпожа Хёгфорс.

Тогда она решилась:

– Как вы думаете, почему он так себя повел, господин Варг? Скажите мне, если вы можете это объяснить. Потому что Мартин совершенно точно не мог услышать, как они разговаривают на чужом языке – при его-то глухоте. И почему же тогда он ощетинился и зарычал? Я скажу вам, что я думаю. Я думаю, он понял. Собаки понимают такие вещи – они понимают даже то, что нам, людям, недоступно. Они подхватывают эмоции, вибрации – называйте, как хотите, – которые мы даже не замечаем.

– И Мартин почувствовал что-то необычное, так?

– Так.

Ульф посмотрел вниз, на Мартина, и тот, глядя на него в ответ, вежливо стукнул хвостом.

– Уж и не знаю, госпожа Хёгфорс, – сказал Ульф. – Вполне может быть, что он уловил что-то в вашем поведении. Он мог почувствовать, что вам неприятны…

Тут госпожа Хёгфорс его прервала:

– Я не испытываю к русским никакой неприязни, господин Варг. Я держусь с ними настороже, потому что для этого есть все причины. Я держусь настороже, потому что они вечно что-то замышляют. Вот и все. Я первой готова признать, что некоторые русские ни в чем не виноваты, или, по крайней мере, мы не знаем, виноваты они или нет, а презумпцию невинности никто не отменял. Но факт есть факт: русские строили козни всегда. Как сказал Хёгфорс про Русско-шведскую войну, не мы ее начали…

Ульф закрыл глаза. Нет. Это попросту было неправдой, и в душе у него – в душе человека, всегда готового вступиться за истину, – все восстало. Он открыл глаза и увидел, что госпожа Хёгфорс вся подобралась, явно ожидая возражений.

– Да, не мы, – сказала она. – На этот счет было множество нелепых обвинений, но они, по большей части, не выдерживают никакой критики.

Ульф снова глянул на Мартина. Пес, почувствовав, как это свойственно собакам, что между людьми возникло напряжение, посмотрел на Ульфа, а потом оглянулся на госпожу Хёгфорс. Казалось, он не мог понять, чью сторону ему следует принять: в стае должно быть согласие, и подобные ситуации, как правило, действуют собакам на нервы.

– Честно, не думаю, что русские несут полную ответственность за этот конкретный эпизод, госпожа Хёгфорс, – начал он. – Нам нельзя упускать правду из вида, даже если шведы будут выглядеть не совсем идеально. – В этом-то и проблема, подумал он; нам так хочется быть идеальными, и, когда мы понимаем, что это не так, то возникает сильное искушение наплевать на очевидные вещи. – Нельзя не признать, что в то время у многих чесались руки напасть на русских…

Закончить ему не дали.

– Нет, – прервала его госпожа Хёгфорс. – Боюсь, не могу с вами согласиться. Никак не могу.

Мартин вздрогнул. Ему это совсем не нравилось. Он, конечно, не мог слышать их напряженные голоса, но уловил, как переменились позы двух центральных в его жизни фигур. Вот Ульф, его хозяин, так сказать, его отец, а вот госпожа Хёгфорс, которая о нем заботится, женский полюс его существования; к ней он испытывал полную, бескорыстную преданность, на какую способны только собаки. Почуяв между ними разлад, Мартин опустил нос и уставился в одну точку, находящуюся на полу.

– Вы должны понимать, господин Варг, – наставительно продолжала госпожа Хёгфорс, – что русские напали на нас. Они вторглись в нашу страну, нарушив границу, – тут она помолчала, переводя дыхание, но недостаточно надолго, чтобы Ульф успел возразить. – Эти русские только и знают, что нарушать чужие границы. Покажи им границу – и они тут же ее нарушат. У них это условный рефлекс, по Павлову, – а Павлов, заметим, был русским. Насколько я знаю.

– Нет, ну в самом деле, госпожа Хёгфорс, – запротестовал Ульф. – Не можете же вы…

– Очень даже могу, господин Варг. Очень даже. Давайте не будем забывать Пуумалу, где русские нанесли свой первый удар. 1788-й. Давайте не будем забывать эту печальную дату.

Ульф рассмеялся.

– Да ладно вам, госпожа Хёгфорс. Все знают, что это было подстроено. Это были вовсе не русские – это были переодетые шведы, и сделано это было для того, чтобы у короля Густава появился предлог начать войну. И все знают, что война ему нужна была для того, чтобы отвлечь народ от неудачной внутренней политики – он же был непопулярен. Самый расхожий casus belli [13] – вам не кажется? В конце концов, Густав тоже был человек…

Может, если он докажет госпоже Хёгфорс, что король Густав был похож на своих – самых обычных – современников, она перестанет так болезненно относиться к его неудачам?

Но госпожа Хёгфорс покачала головой.

– И вы верите, что русские сказали нам об этом правду? При том, что они постоянно лгут?

Ульф посмотрел на часы. Может, проще будет согласиться с госпожой Хёгфорс – прекратить этот спор, сказать, что, может, она и права относительно русских. Прошлое есть прошлое, и стоило ли ломать копья над событиями восемнадцатого века, когда в двадцать первом происходит столько спорных вещей? Насчет того бутафорского нападения в Пуумале и в самом деле не было никаких сомнений. На шведах была русская военная форма, сшитая специально для этого случая в костюмерной Шведской оперы. В конце концов, многие видели, как костюмеры шьют эту форму, а зачем бы им это делать, когда ни одна постановка в то время не требовала подобного реквизита?

– Вся эта история с оперой и военной формой, – сказал он. – Ее трудно игнорировать, верно?

Но госпожу Хёгфорс было не сбить с панталыку. У нее по этому поводу имелись вопросы к российской императрице.

– Уж кто занимался оперными делишками, так это Екатерина, – отрезала она. – Да она сама писала все эти оперы, а в одной из них, прошу заметить, самым недвусмысленным образом оскорбила Густава. Она подняла его на смех, и если это – не провокация, то тогда уж и не знаю, что. Только представьте, кто-то написал про вас оперу, и вы там выставлены в самом невыгодном свете. Кто угодно разозлится, так что Густав тут совершенно не виноват.

Ульф принял решение.

– Вы, наверное, правы, госпожа Хёгфорс, – сказал он. – Грустная это история, как ни посмотри. – Он счел, что эта формулировка вполне способна похоронить тему – туда ей была и дорога. Действительно, история с Русско-шведской войной получилась грустная с любой точки зрения. – Мартин, наверно, устал. Отведу-ка я его домой.

– Он славно прогулялся, – отвечала госпожа Хёгфорс. – И наверняка нагулял аппетит. Я дала ему одну его печеньку, но ужинать он еще не ужинал.

Ульф поблагодарил ее, а потом сунул руку в карман. Поводок, присланный снабженцами, был еще там. Ульф вынул поводок и показал Мартину, который, сразу же оживившись, завилял хвостом. Ульф подумал: надо будет обязательно вернуть этот поводок. Обязательно. А заодно и решетку для «Сааба».

Глава шестая. Книга на любой вкус

Обычно Ульф покупал себе книги в Мальмё Кунстхалле: книжная лавка при галерее торговала изданиями, посвященными искусству, которые составляли большую часть его собрания. Ульф гордился своей библиотекой: книги занимали в его квартире две стены, стоя кое-где в два ряда, и уже покушались на третью. Большинство книг были о художниках либо о живописи: отражение его страсти к скандинавскому искусству, но у него имелась и маленькая коллекция изданий, посвященных путешествиям и кулинарии, а также небольшая полочка деккаре [14]. Эти последние он читал исключительно для развлечения; деккаре очень веселили его полным несоответствием реальности. Ни один автор – как он успел заметить – не имел ни малейшего отношения к сфере криминалистики, в связи с чем их описания детективной работы совершенно не напоминали, по крайней мере с точки зрения Ульфа, ту реальность, с которой ежедневно сталкивался он и его коллеги. Конечно, время от времени вдруг появлялся настоящий полицейский – или, например, адвокат по уголовным делам, – которому приходило в голову написать произведение на криминальную тему. Как правило, эти книги изобиловали деталями – и достаточно правдоподобными, но были неуклюже написаны: может, полицейским и адвокатам неплохо удавалось, соответственно, ловить преступников и отстаивать их права, но это не делало их мастерами прозы. Это были книги, которые Ульф называл про себя «а потом»: их авторы использовали эту конструкцию с щенячьим энтузиазмом.

А потом были еще поваренные книги, расставленные на полках в соответствии со странами, кухню которых они представляли. Целый ряд томов, посвященных индийской кулинарии, намекал на пристрастие Ульфа к карри – да и к специям вообще. «Кухня Кералы» имела особенно потрепанный вид, поскольку Ульф питал некоторую слабость к кокосу. Рядом стоял томик под названием «Понгал и Панниярам: кулинарные приключения в Ченнае», не столь потрепанный, но явно читанный, и не раз. Капусту и клецки Ульф недолюбливал, и поэтому восточноевропейская кухня блистала на его полках своим отсутствием.

В настоящий момент Ульф, стоя перед небольшим магазинчиком «Йенс Бокхандель» [15], располагавшимся всего в трех кварталах от отдела деликатных расследований, разглядывал выставленные в витрине книги. Издание, посвященное энергии ветра и озаглавленное «Наше невидимое будущее», покоилось на небольшом пьедестале в окружении других книг по перемене климата. «Эту книгу обязан прочесть каждый, кто пользуется электричеством», – гласила табличка под книгой, написанная от руки. Ульф поднял бровь. Он действительно пользовался электричеством и был сторонником зеленой энергетики, но неужели он был прямо-таки обязан прочесть эту книгу?

Табличка на двери книжной лавки гласила: «КОНЕЧНО, ОТКРЫТО», и Ульф вошел.

Он уже бывал в этом месте – раз или два – и, насколько он помнил, именно здесь он купил своему племяннику на день рождения атлас. Человека за стойкой он тоже узнал – он иногда встречал его в кафе напротив их конторы: как правило, тот сидел, листая газету либо погрузившись в книгу. Услышав дверной колокольчик, продавец поднял взгляд. Он изучающе посмотрел на Ульфа, явно пытаясь припомнить, где он его уже видел. Ему это удалось, и он улыбнулся.

– Что ж, добро пожаловать… – тут он сделал паузу, давая Ульфу возможность назвать свое имя.

– Варг, – сказал Ульф. – Я иногда вижу вас в кафе.

Продавец улыбнулся.

– Конечно. Вы из той конторы через дорогу. Подразделение полиции – отдел странных преступлений, так, кажется?

Ульф кивнул. Вообще-то он не планировал об этом рассказывать, но теперь скрывать это не было смысла.

– Деликатных расследований, – поправил он, – отдел деликатных расследований.

– Ах, да, конечно, – продавец поднялся со стула и протянул Ульфу руку. – Торн Аксельссон.

Ульф пожал ему руку.

– Ульф. Ульф Варг.

Торн жестом указал Ульфу на кресло, стоявшее возле прилавка, приглашая его садиться.

– Хотите, сделаю вам кофе? Он, конечно, будет не так хорош, как в нашем кафе, но… – тут он вопросительно посмотрел на Ульфа.

Тот покачал головой.

– Нет, спасибо. Приходится следить за количеством чашек в день. Оно имеет тенденцию увеличиваться.

– Очень разумно, – сказал Торн. – Кофеин – это обоюдоострый меч. С одной стороны, бодрит, с другой – нервы постоянно натянуты, – тут он немного помолчал. – Вы ищете что-то конкретное? Мы можем раздобыть вам любую книгу в двадцать четыре часа – если она издана в Швеции. С иностранными изданиями, понятное дело, будет подольше.

Ульф покосился на книги, разложенные на стоявшем рядом столике.

– Я просто не успеваю следить за новинками. Читаю рецензии, конечно, но у меня такое ощущение, что издательства штампуют их одну за другой.

– Уж мне об этом можете не рассказывать, – вздохнул Торн. – Они издают слишком много книг. А потом жалуются, когда отдельные издания у них еле расходятся. «И кто, по-вашему, тут виноват?» – спрашиваю я у них. А они только смотрят на меня в ответ ничего не понимающим взглядом. Конечно, они считают, будто это люди виноваты, что не покупают их книги.

– Люди далеко не всегда делают то, что от них хотят, – улыбнулся Ульф.

– Помните «Правду»? – спросил Торн. – Русскую газету? У них, если не ошибаюсь, был самый высокий в мире тираж. Но только потому, что люди были вынуждены читать эту самую «Правду». Больше читать было особенно и нечего, и потом, как я понимаю, осмотрительные люди всегда держали под рукой экземпляр «Правды», просто на всякий случай.

– Какие были времена, – отозвался Ульф. – Плановая экономика.

Торн выжидательно посмотрел на него.

– Вообще-то, – сказал Ульф, – я пришел сюда не за книгами: мне хотелось бы задать вам пару вопросов.

Торн замялся.

– Понятно… Что ж, не знаю, смогу ли я быть вам полезен, – он неопределенно помахал вокруг себя рукой. – Сижу здесь целыми днями, ничего не вижу. Если через дорогу начнут грабить банк, я, наверное, даже этого не замечу.

– Это не имеет отношения к тому, что вы могли заметить, – ответил Ульф. – Мне нужна информация об одном авторе.

Торн просветлел.

– Что ж, думаю, здесь я смогу вам помочь. О каком времени идет речь? Девятнадцатый век? Двадцатый?

– О современности, – сказал Ульф. – Он ваш знакомый – по крайней мере, мне так сказали.

Торн посмотрел на него с недоумением.

– Среди моих знакомых не так много писателей. Их книги, конечно, я знаю, но в литературных кругах как-то не вращаюсь. Ни сейчас, ни в прошлом.

– Нильс Персонн-Седерстрём, – сказал Ульф.

Торн рассмеялся.

– Ах, Нильс! Да, мы с ним старые знакомые. Просто, наверное, я думаю о нем скорее как о друге, чем о писателе, – тут он замолчал и сделался серьезен. – Только не говорите, что наш хулиган натворил что-то по-настоящему плохое, – он покачал головой. – У меня всегда было ощущение, что его образ жизни до добра не доведет.

Ульф заверил его, что Нильсу никакие неприятности не грозят.

– Нет-нет, Нильса мы ни в чем не обвиняем.

Торна это не убедило.

– Обвинений нет? Тогда почему вы… – не договорив, он вопросительно посмотрел на Ульфа.

– Тот факт, что мы задаем о ком-то вопросы, – пояснил Ульф, – совершенно не означает, что у этого человека имеются неприятности. Конечно, довольно часто так оно и есть, но в данном случае – в этом я могу вас уверить – это решительно не так. Нильсу абсолютно ничего не угрожает.

– Так почему вы тогда меня о нем спрашиваете?

– Побочное расследование, – ответил Ульф. Термин он изобрел тут же, на месте, но прозвучало это весьма весомо. Но, может быть, ему стоило пояснить. – Побочное расследование – это когда нам нужно получить сведения об одном человеке, чтобы расследовать действия другого – если вы понимаете, что я имею в виду.

– Так, значит, на Нильса у вас ничего нет? – в голосе Торна все еще звучала тревога.

– Абсолютно ничего, – ответил Ульф.

Торн явно расслабился.

– Вы уверены, что не хотите чашечку кофе? – спросил он. – Мне кажется, у меня есть без кофеина. Могу попробовать его откапать.

– В таком случае, – ответил Ульф, – будем считать, что это побочная чашка.

Торн опять рассмеялся, и, поднявшись, отошел в глубину магазинчика, где была небольшая кухня. Ульф взял со стойки книгу, которую читал Торн: «Возвращаясь к «Лолите». Положил обратно. Потом взял опять и наугад перелистнул несколько страниц. Прочел пару фраз и закрыл.

– Вы с молоком пьете или без? – крикнул с кухни Торн. – Потому что молока нет.

– В таком случае – без, – отозвался Ульф.

На стойке лежала еще одна книга. Ульф повернул голову, чтобы прочесть название: книга лежала вверх ногами. «Красотка. Дневник юной леди». Чувствуя себя неловко, он отвел глаза. Он работал детективом уже много лет и все еще ощущал неловкость, когда совал нос в чужие дела. Это было все равно что открыть кому-нибудь рот и заглянуть внутрь или попросить человека снять всю одежду. Это было нарушение личных границ. И все же он обязан был это делать; именно за это на его счет в Сведбанке ежемесячно приходили деньги от государства.

Торн вернулся с двумя чашками кофе.

– Яванский, – сказал он.

Ульф кивнул.

– Я лично не в силах определить разницу, но, думаю, она есть. Колумбийский. Яванский. Западноафриканский. Полагаю, есть люди, которые их различают.

– Погодите, – сказал Торн. – Я сейчас вам найду, на что поставить чашку. – Опустив собственную чашку на «Возвращаясь к «Лолите», он принялся копаться в ящике стола. – Вот, – он положил подставку на стойку перед Ульфом.

Ульф поставил чашку. Кофе был слишком горячим – люди вечно делали слишком горячий кофе; буквально все, кроме госпожи Хёгфорс, которая подавала кофе совершенно холодным.

– Ну так вот, – сказал Торн. – Нильс. Что вы хотите знать?

Ульф спросил, когда они с Нильсом познакомились.

– Бог его знает, – ответил Торн. – Мы, знаете ли, ровесники. Родились в один и тот же год, на самом деле даже в один и тот же месяц. У него день рождения на десять дней раньше, чем у меня. Вот как-то так. Вместе учились в школе, и не один год, а потом его родители взяли и переехали в Гётеборг. Ему тогда было лет шестнадцать – папа его занимался перевозками. И мы с тех пор не виделись, а встретились снова, когда обоим было уже за двадцать.

– А вы очень дружили в детстве? – спросил Ульф.

– О, да. Мы… Как там сейчас говорят? Чилили вместе.

Ульф кивнул.

– В этом возрасте если уж дружишь с кем-то, – то неразлейвода. Дружба значит очень много, верно?

Торн задумался.

– Неразлейвода, да, но… Короче, ссоры тоже бывают довольно напряженными. Наверное, это закономерно – при такой тесной дружбе. Переживаешь все очень остро.

Да, подумал Ульф, вспомнив первое в своей жизни предательство: он тогда обнаружил, что его не пригласили на вечеринку к его лучшему другу. Ему тогда было пятнадцать, и его друг – Каспер Берггрен – по необъяснимым причинам не позвал его к себе на день рождения. Ульф ничего не понимал; он был глубоко задет. И только уже потом он узнал, что причиной послужил интерес Каспера к Элисе Чельссон, девушке, которая по секрету призналась подруге, что ей нравится Ульф. Весть об этом быстро разнеслась в построенном на слухах мире тинейджеров, и Каспер осознал, что если он хочет как-то сблизиться с Элисой, то Ульфа необходимо убрать со сцены. Именно поэтому Каспер отправил приглашение Элисе и проигнорировал Ульфа. Каспер, конечно, и не догадывался, что единственная причина, по которой Элиса приняла его приглашение, – это надежда на встречу с Ульфом, потому что всем было известно, что они с Каспером – неразлучные друзья. В результате с вечеринки она ушла почти сразу же: Касперовы достижения были ей неинтересны. Ульф после этого перестал общаться с Каспером; так и кончилась их дружба, по крайней мере, до тех пор, пока им не исполнилось по восемнадцать лет, а с отцом Каспера произошло несчастье. Харальд Берггрен был инженером-электриком; в приступе рассеянности он приставил свою металлическую стремянку к проводу, находившемуся под напряжением – с предсказуемым результатом. Ульф – единственный из друзей – из сочувствия к Касперу написал ему записку. «Дорогой Касп, – говорилось в записке, – мне ужасно жаль, что с твоим папой такое произошло. Жаль, что так получилось. Твой друг Ульф». Этого было достаточно, чтобы они вновь стали друзьями. Камень преткновения исчез, потому что Элиса Чельссон – которая все еще питала к Ульфу теплые, но исключительно дружеские чувства – вдруг сделала открытие, что она на самом деле предпочитает девушек. «Ничего личного, – сказала она как-то Касперу, – просто парни, ну, они гораздо скучнее девчонок. Я не о тебе говорю – ну, на самом деле, вообще-то, о тебе, – но ты понимаешь, что я имею в виду».

Поток этих мыслей настолько увлек Ульфа, что следующей реплики Торна он не услышал.

– Простите, – сказал он. – Я тут задумался над тем, что вы сказали о напряженных отношениях между подростками.

– Я сказал: «Мы снова подружились, когда нам было уже за двадцать». Снова начали общаться.

– Понятно. А потом?

Торн задумчиво уставился в окно, мимо книги, которую должен прочесть всякий, у кого есть электричество.

– Потом? Мы видимся время от времени. Он сюда заходит.

– За книгами? – спросил Ульф.

Торн замялся. Это была маленькая, очень короткая заминка, но Ульф заметил.

– Да, бывает.

Ульф отпил глоток кофе.

– А что за книги он читает?

Торн отвел глаза от окна и посмотрел на Ульфа с несколько озадаченным видом.

– Правильно ли это – рассказывать о предпочтениях своего клиента? Не уверен, как тут следует поступать с точки зрения этики.

– Не вижу в этом никакого вреда, – ответил Ульф.

– Книги ему нужны для его исследований, сказал Торн. – Он пишет про… Ну, вы знаете, о чем он вообще пишет – все это знают. Мужчины, совершающие Поступки с большой буквы.

– Но я так понял, что он делал все то, о чем пишет, – ответил Ульф. – Что он слонялся по всяким злачным местам, затевал драки, ловил рыбу на Карибах и всякое такое.

Торна это позабавило.

– Да, он и в самом деле всем этим занимается. Не знаю, читали вы тот его роман, где главный герой – охотник на акул из Антигуа? Помните?

– Он там еще пьет? – переспросил Ульф. – Ловит акул и пьет?

– Да-да, этот. Ну так вот, Нильс поехал туда и жил у этого парня – охотника на акул – в его в хижине. И вот они ловили акул, пили ром – весь набор, короче. Исследование он провел очень тщательно. Но…

Ульф ждал.

– …но он и вправду так живет, понимаете? Он это все делает потому, что ему это нравится. Вот такой он человек.

Ульф снова потянулся за чашкой.

– Я недавно читал одно его интервью. Автор статьи называл его Эрнестом Хемингуэем и Норманом Мейлером в одном флаконе.

Торн улыбнулся во весь рот.

– Я тоже это читал.

– И вы согласны?

– Да, по большей части. Он и вправду занимается всякими такими вещами. Но есть и одна большая разница. Нильс – добрый. Он самый добрый человек из всех, кого я знаю.

Ульф был крайне озадачен.

– Ну, это уж…

– Нет, правда, я не шучу. Нильс – очень добрый и отзывчивый. Да он и мухи не обидит. На самом деле… – тут Торн подался вперед, как бы посвящая Ульфа в какую-то тайну, – на самом деле Нильс – вегетарианец. Ну, что вы об этом думаете?

Ульф ответил не сразу. В вегетарианстве как таковом не было ничего особенного, да это было и неважно. Просто есть люди, про которых никак не подумаешь, что они – вегетарианцы. Охотники, например, – в частности охотники на акул: кто из них на самом деле – вегетарианцы?

– Я бы никогда не догадался, зная его репутацию.

– Именно! Но он правда не ест мяса. Я специально добывал ему книги по вегетарианской кухне. Он очень изобретательный повар.

– Мне довольно сложно себе это представить.

– У меня были те же проблемы, – отозвался Торн. – Я тоже не мог себе этого представить, пока он не пригласил меня как-то раз с ним поужинать. Это было лет десять назад или около того. Он тогда только что сошелся со своей новой девушкой, Эббой. Она куда-то уехала, и вот Нильсу пришлось самому готовить себе ужин. Поколдовал немного на кухне, и результат был просто превосходный. Кускус со всякими приправами. Кажется, какое-то ливанское блюдо.

Ульф попытался представить себе Нильса Седерстрёма в фартуке, орудующего на кухне. Колдующего над кускусом. А потом он задумался: что же за отношения были у Торна и Нильса? Может, это было нечто большее, чем дружба? Если так, то здесь открывались определенные перспективы для шантажа. Нравы изменились, к счастью – но все еще попадались люди, которые не афишировали свою сексуальную ориентацию и могли даже решить держать ее в тайне. Романист с репутацией мачо мог быть как раз таким человеком. Хемингуэй не был бы Хемингуэем – по крайней мере, в глазах своих читателей – будь его частная жизнь менее гетеросексуальной. Чем больше Ульф раздумывал над этим вариантом, тем правдоподобнее он ему казался.

Он взглянул на Торна.

– Вы не против, если я вас кое о чем спрошу?

Торн развел руками.

– Давайте!

– Вам не кажется, что Нильс может быть геем?

Торн выпучил глаза.

– Нильс? Геем? Вы это что, серьезно?

Ульф почувствовал, что ему необходимо пояснить свой вопрос.

– Просто бывает, что внешний мачизм скрывает нечто совершенно другое – чувствительную натуру, например, – он немного помолчал, заметив, что Торна этот разговор ужасно забавляет. – Но, может статься, и нет. Может, не в этом случае.

– Да уж, может, и не в этом, – отозвался Торн. – И даже совершенно точно.

– Ясно, – сказал Ульф. – Понятно.

– У Нильса просто отсутствуют эти наклонности, – сказал Торн. – Не то чтобы он был против разных наклонностей, совсем нет, у него очень широкие взгляды. Просто он очень ценит женщин.

Ульф заметил, что Торн слегка замялся перед словом «женщин». Будто, подумал он, Торн хотел использовать немного другое слово, но передумал. Ульф снова покосился на книгу, на которой стояла чашка Торна: «Возвращаясь к «Лолите». Понятное дело, через руки продавца в книжной лавке проходило немало изданий, и не стоило придавать слишком много значения книгам, валявшимся у него на столе. Но тут Ульфа внезапно осенило, и кое-что стало для него понятным. Книга на столе у Торна принадлежала лично ему, потому что он поставил на нее кофе: ни один книготорговец не станет делать это с книгой, которую собирается продавать. Украшенную кофейным пятном книгу продать будет нелегко – по крайней мере, как новую.

Это значит, что Торну нравилось читать про Лолиту, что, в свою очередь, могло означать – отдаленная пока возможность, – что Нильс мог разделять с приятелем пристрастие к совсем молоденьким девушкам. Ульф принялся пристально разглядывать Торна, и тот, заметив это, слегка заерзал на своем стуле. Ульф это отметил и понял, что основания для подозрений у него есть.

И он принял решение. Он попробует надавить на Торна – легкого намека тут будет вполне достаточно. Намеки зачастую – лучший способ заставить виновного разговориться, потому что они дают простор воображению.

– А у вас с Нильсом есть… – Ульф сделал паузу, – общие интересы?

– Интересы? – переспросил Торн.

Сработало, подумал Ульф. Что-то в манере Торна подсказывало, что он очень и очень настороже.

– Да. Увлечения. Хобби, – ответил Ульф, внимательно наблюдая за Торном. А потом прибавил: – Общие склонности. Когда, например, нравятся одни и те же люди. Такое все.

Торн ничего на это не сказал. Его взгляд метнулся к книге, на которой стоял его кофе, и он слегка подвинул чашку, чтобы она закрывала название. Слишком поздно, подумал Ульф.

– Нет, – ответил Торн. – Ну, точнее – и да, и нет. Нам обоим нравятся гонки – то есть смотреть, а не участвовать. И теннис. Мы иногда видимся на «Свидиш Опен» [16]. Но в остальном… Нет, в общем-то, ничего.

– Понятно, – сказал Ульф.

Торн посмотрел на часы.

– Мне правда очень жаль, – сказал он. – Но мне пора уходить. Назначено у зубного.

– Мне жаль это слышать, – ответил Ульф. – Что, зуб болит?

– Да, – сказал Торн.

– А какой зуб? – осведомился Ульф.

Этот вопрос явно подействовал Торну на нервы.

– Там, сзади, – неохотно ответил он.

– Хуже не придумаешь, – сочувственно заметил Ульф. – А к какому вы ходите зубному?

Этот вопрос Торн проигнорировал.

– В общем, если не возражаете…

Понятное дело, подумал Ульф. Никакого зубного не существует.

– Конечно, нет.

Глава седьмая. Блумквист жалуется на жизнь

Ульф вернулся на работу. Там все было даже тише обыкновенного: как правило, в отдел деликатных расследований направлялось два-три дела в день, и, хотя большинство из них отклонялось по причине недостаточной деликатности, сам процесс отсева занимал немало времени у каждого из сотрудников. Но бывало, что новых дел не поступало совсем, и сегодня был как раз такой день. Даже Эрик, у которого почти всегда находилась какая-нибудь задача, связанная с документооборотом, даже Эрик сидел у себя за столом и почитывал журнал, посвященный рыбалке; а Карл, болтавший о чем-то с Анной на другой стороне комнаты, выводил какие-то каракули на полях тетради казенным карандашом.

Расследование Ульфа относительно истории с Седерстрёмом пока официальным не являлось. Эрику он вообще ничего об этом не говорил, потому что тот захотел бы немедленно завести папку – просто на всякий случай, а этот процесс означал заполнение множества бумажек, чего Ульфу на этой стадии – хотелось бы избежать. Бланки всегда можно было заполнить задним числом, и если судебный иск станет реальной перспективой, тогда можно будет заняться бюрократическими формальностями. Но с Анной он успел об этом поговорить и при первой возможности собирался рассказать ей о разговоре с Торном из книжной лавки.

– Смотрю, заняты мы по уши, – заметил Ульф, вешая плащ на крючок за дверью.

Эрик поднял глаза от статьи, посвященной ловле озерной форели.

– Нет, – ответил он. – Совершенно не заняты.

Ирония для Эрика, подумал Ульф, – понятие теоретическое.

Ульф поймал Аннин взгляд.

– Ничего нового не поступало?

Ответил Карл:

– Вообще ничего. Пришел тот парнишка из почтового отдела, знаешь, который с татуировкой на шее – паук, кажется, или паутина, в общем, что-то в этом роде, – так вот, заходит он и уже собирается отдать нам конверт, но потом принимается его разглядывать и видит, что конверт на самом деле – для отдела коммерческих преступлений. Так что он его унес.

Ульф пожал плечами.

– Ну что ж…

– Эта татуировка… – вступил в разговор Эрик. – Ну, паук на шее у того молодого человека…

– А ты уверен, что это именно паук? – спросил Ульф. – Паутина – тема тоже довольно популярная.

– Нет, это был паук, – ответил Эрик. – Паутина там тоже есть, как фон, но основной мотив – определенно паук. Я это точно знаю, потому что успел пересчитать на татуировке все ноги, пока расписывался за доставку. Он еще положил бланк на стол и наклонился, и мне удалось хорошенько все рассмотреть. Это был паук с семью ногами.

Ульф улыбнулся.

– Семь ног? Может, это творческая интерпретация художника?

– Или мастер ног пожалел, – предположил Карл.

Анна рассмеялась.

– Я просто не понимаю, зачем человеку покрывать себя татуировками с головы до ног. Что, интересно, творится у них в голове?

– Они считают, что так они будут выглядеть лучше, – сказал Ульф. – Татуировка – это вопрос эстетики. Что-то вроде украшения.

– Это-то понятно, – ответила Анна. – Но представить себе, что кто-то будет рисовать что-то прямо… прямо у меня на теле? Нет, не могу.

Ульф, который успел сесть за свой стол, метнул короткий взгляд в сторону Анны. «На твоем теле, – подумал он, – на твоем теле…» Тут он решительно пресек эти мысли. Он, в конце концов, был взрослым человеком, который не станет мысленно кого-то раздевать, тем более – замужнюю женщину и, мало того, коллегу.

Анна тем временем продолжала развивать тему татуировок.

– У Джо, – сказала она, – был недавно пациент, весь покрытый татуировками. Буквально с головы до ног. Джо сказал, что в операционной все просто глаза выпучили. Стоило ему дать наркоз, как все принялись тыкать пальцами в татуировки, обсуждать их достоинства и недостатки – вроде посетителей на выставке. Джо сказал, они так разошлись, что хотели перевернуть беднягу на операционном столе – посмотреть, что там с другой стороны. Но Джо их остановил – сказал, это помешает правильному дыханию.

Карл нахмурился.

– Им не стоило так себя вести, – проворчал он. – Когда ты под наркозом, то очень уязвим. И веришь доктору, что он не станет над тобой смеяться.

Анна почувствовала необходимость вступиться за мужниных коллег.

– Они над ним вовсе не смеялись, – запротестовала она. – И будь он в сознании, то наверняка бы и сам с удовольствием все им показал. Люди, как правило, очень гордятся своими татуировками.

Тут Карлу пришло на ум кое-что еще.

– Паук? Кажется, я что-то такое читал, – нахмурившись, он попытался припомнить подробности. – Да, точно, это был молодой человек откуда-то из Копенгагена – у него на шее был вытатуирован паук. И довольно крупный – тарантул или что-то в этом роде. Когда он собирался набить татуировку, то своей девушке заранее ничего не сказал – это должно было стать для нее сюрпризом.

– Ничего хорошего от этой истории я не жду, – сказала Анна.

Ульф был с ней согласен.

– Истории о татуировках, как правило, ничем хорошим и не заканчиваются.

– О тарантулах тоже, – добавила Анна.

– Да, – продолжил Карл, – но эта кончается даже хуже, чем вы себе представляете.

Анна пожала плечами.

– Сам виноват. Прежде чем делать татуировку, нужно как следует подумать. Подумать как следует – а потом передумать.

Карл, которому не нравилось, когда его прерывают, поджал губы и продолжил:

– Так вот, он собирался сделать девушке сюрприз – и ему это удалось. У нее, как оказалась, была арахнофобия. Она так кричала и билась, что, в конце концов, попала в больницу.

– А как же их отношения? – спросил Ульф.

– Они были обречены, – ответил Карл. – Стоило ему к ней подойти, как она начинала задыхаться. На этом дело и кончилось. Они разошлись.

Ульф посмотрел на Анну. Ведь все могло быть совершенно по-другому, встреть он ее раньше, чем она познакомилась с Джо. Чистое невезение: одних судьба сталкивала в самое подходящее время, а других – в самое неудачное. Он отвел взгляд. Вот твой приговор,  подумал он. Вот то, что тебе следует принять.

– В кафе напротив работает одна девушка, – сказала Анна, – у которой на животе вытатуирован ангел. Прямо посередке. Когда у нее задирается футболка, это заметно. Ангел.

– Ангелы – довольно обычный мотив, – заметил Ульф. – Людям они нравятся.

– В них верят, – вставил Карл.

– На самом деле никто в них не верит.

Карл покачал головой.

– Верят, и еще как. Довольно большой процент населения действительно верит в ангелов. По радио что-то об этом говорили. Они проводили опрос.

– Кто это проводил? – спросил Эрик. – Эти опросы проводят все, кому не лень, когда хотят подтвердить свое мнение. Все подряд этим занимаются.

– Это был независимый опрос, – ответил Карл.

Эрика это явно не убедило, и он спросил у Карла, какова была цель опроса.

– Я же говорил, – ответил Карл. – Опрос показал, что больше тридцати процентов людей верят в ангелов. По-настоящему верят.

– В ангелов-хранителей? – спросил Эрик. – Это имеется в виду?

– Да, – ответил Карл. – В настоящих ангелов с крыльями, – он улыбнулся. – Невидимых, конечно, – но тут же поправился: – То есть не совсем невидимых. Некоторые люди утверждают, будто они их видят, так что они, может, для кого-то и видимы, даже если их не видят… все остальные.

Ульф задумался, позволяют ли чьи-то заявления о замеченных ангелах утверждать, что ангелы, в принципе, видимы.

– Когда кто-то говорит, будто он что-то видел, совсем не обязательно, что это «что-то» существует.

Анна, которой казалось, что речь идет скорее об убеждениях, чем об ангелах, заметила:

– Дело в том, что кто-то верит в существование ангелов, а кто-то – нет. Понятно, все присутствующие согласны, что их не существует, но пойди мы на улицу и спроси первого встречного, что он об этом думает, – наверняка мы бы сильно удивились.

Тут Эрик опустил глаза на свой журнал и перевернул страницу – с таким подчеркнуто-рассеянным видом, что Ульф подумал: а Эрик-то верит в ангелов. И тут же представил себе Эрикова ангела-хранителя, который, конечно, интересуется рыбалкой и даже – вполне возможно – способен дать совет, какую мормышку лучше использовать на какой-нибудь конкретной реке, или подсказать, где стоит косяк, невидимый для рыбака, сидящего в лодке, но легко заметный для парящего над водой ангела. Можно предположить, что у ангелов довольно острое зрение, примерно как у хищных птиц, которые с огромной высоты способны заметить самую маленькую мышку, копошащуюся в траве.

Он покачал головой. Вся эта дискуссия была совершенно абсурдной.

– Предлагаю заняться чем-нибудь более целесообразным, чем разговоры об ангелах, – сказал он.

Анна посмотрела на него с некоторым раздражением.

– Например?

Ульф пожал плечами.

– У нас все рапорты готовы?

Карл взял со своего стола листок бумаги.

– Вчера пришел один циркуляр. Адресован он был почему-то мне, но я как раз собирался передать его тебе.

– О чем там?

– О реструктуризации. Они хотят узнать нашу точку зрения на реструктуризацию.

Карл поднялся из-за стола, подошел к Ульфу и передал ему бумагу. Ульф принял листок с опаской, будто на нем могла сидеть какая-нибудь зараза. Циркуляры из кабинета Комиссара поступали довольно регулярно и, как правило, содержали в себе некий скрытый подтекст. «Реструктуризация» была новым расхожим словечком, пришедшим на смену «эффективности» и «повышению квалификации», которые были предметом двух последних отчетов отдела, затребованных начальством. На каждый из них ушло по два месяца работы, и оба исчезли без малейшего следа в недрах полицейского департамента. Вечная история с этими отчетами, подумал Ульф: люди их пишут, отправляют начальству. А потом эти рапорты пылятся нечитаными на начальственных столах, пока их не заберут, чтобы отправить в архив. Он подозревал, что бюрократия везде одинакова: люди заполняют анкеты, пишут отчеты, которые редко кто внимательно изучает и которые практически никогда не имеют никакого реального результата.

Его насторожило то, что этот циркуляр насчет реструктуризации был направлен Карлу. Он, Ульф, был старше по должности, и циркуляр должен был прийти ему. Тут что же, крылось какое-то послание? Может, Карла собирались реструктурировать на повышение, а его, Ульфа, – на понижение? Что-то вроде этого уже как-то случилось в отделе дорожного движения и общественного порядка, когда начальник отдела, придя утром на работу, обнаружил, что его стол значительно уменьшился в размерах, тогда как стол его заместителя соответственно увеличился. Несколько недель спустя заместителя официально повысили.

Ульф поблагодарил Карла.

– Я им что-нибудь напишу, – сказал он, а потом добавил: – Если ты, конечно, не собирался…

Фразу он не закончил. Это был прямой намек на то, кто тут главный: возможность для вызова оставалась, но, совершенно очевидно, не приветствовалась. Ответ Карла сомнений не оставлял:

– Ну уж нет, – сказал он. – Это тебе, а не мне. Я практически уверен, что мне это переслали по ошибке. Чего тут еще думать.

– Возьми тот старый отчет, – продолжила Анна, – сотри везде «эффективность» и напиши вместо этого «реструктуризация». Сбережешь себе кучу времени.

Ульф не мог не признать мудрость этого совета. О «реструктуризации» будет забыто, как уже были забыты «эффективность» и «повышение квалификации». Но чтобы это произошло, необходимо было проделать определенные ритуальные телодвижения, и Ульфу предстояло этим заняться. И тут, благодаря «повышению квалификации», он вспомнил, что Блумквист просил его о встрече и они договорились увидеться сегодня в кафе около полудня. Записи в календаре он не сделал и очень вовремя вспомнил о встрече.

– Мне пора идти на встречу с Блумквистом, – сказал он Анне. – Чуть не забыл.

– Это с ним частенько происходит, – заметила Анна. – Он мне как-то даже жаловался. Стенал по поводу того, что люди назначают с ним встречи, а потом на них не являются.

– Бедняга Блумквист, – отозвался Ульф. – Подозреваю, что он один из тех людей, о которых вечно забывают – или отменяют с ним встречи.

Карл улыбнулся: Блумквист ему нравился, но он прекрасно понимал, что Ульф имеет в виду. Бывают люди, прямо-таки предназначенные для того, чтобы встречи с ними отменяли, и Блумквист определенно был одним из них.

– Нам всем нельзя забывать, – сказал Ульф, – что Блумквист, строго говоря, – сотрудник нашего отдела.

– Он к нам прикомандирован, – поправил его Карл. – Так говорится в приказе. Я его видел. «Прикомандирован к отделу деликатных расследований до дальнейшего распоряжения». Разница, знаешь ли, существует.

Ульф вздохнул. У работы в правительственном учреждении были свои преимущества – уверенность в завтрашнем дне и получка в конце каждого месяца, но были также и недостатки. Были правила и был канцелярит. Были мелочные придирки и требования к процедурам, смысл которых был давно забыт. Была зависть и были интриги. Иногда он думал о том, что было бы, не прими он то судьбоносное решение поступить в полицию. С какой легкостью он мог бы принять то место на курсах для учителей, которое ему тогда предлагали; теперь он, наверное, преподавал бы в школе – математику или географию. Или он мог бы записаться на художественные курсы, куда ему так хотелось пойти, и теперь он выставлялся бы в галереях Стокгольма – или даже Берлина. А может, готовил бы себе скудный ужин из «доширака» в какой-нибудь мансарде, где мерзнешь даже в самый разгар лета; выдавливал бы из тюбиков с краской последние капли, писал бы поверх непроданных картин новые, никому не нужные произведения. Но, быть может, это была бы счастливая жизнь, и нашлась бы какая-нибудь девушка, преданная ему всей душой, которая говорила бы подругам: «Ульф пишет просто гениально – рано или поздно мир это поймет».

Но вместо этого он писал отчеты по реструктуризации, совал нос в чужие, весьма интимные дела, а теперь, ко всему прочему, ему предстояло пить кофе с недоколлегой, который из последних сил цеплялся за свою должность и который мог бесконечно распространяться о правильном питании, о здоровье и о последних способах лечения хворей, с давних пор одолевавших человечество.

Он поднялся из-за стола и украдкой глянул на Анну. Она как раз подняла глаза, поймала его взгляд и улыбнулась в ответ. Это был миг чистого блаженства. Анна была всем. Она была порядочностью и вежливостью, она была надежностью и материнством, она была самой Швецией – и любовью. Всем этим была она. А еще она была чужой женщиной. Да, этим она тоже была, может быть, прежде всего остального.

Когда Ульф вошел в кафе, Блумквист был уже там. Ему удалось найти местечко за одним из лучших столиков у окна, и он сидел там, глубоко погруженный в Sydsvenska Dagbladet [17]. Когда Ульф вошел, он поднял глаза и отложил газету. На столе уже стояли две чашки кофе, явно только что поданные – над ними вился парок.

– Я взял на себя смелость сделать заказ за вас, – сказал Блумквист, наблюдая, как Ульф садится напротив.

Ульф по этому поводу испытывал смешанные чувства. Когда вы заказываете за человека, который еще не пришел, это предполагает определенную степень близости, и в настоящий момент Ульф боролся с раздражением. Он чуть было не сказал: «Я так понимаю, мои вкусы вам известны?», но сдержался, вместо этого сказав Блумквисту «спасибо». Ульф никогда не допускал грубости с коллегами, которые стояли ниже его по служебной лестнице; и всегда был безупречно вежлив с теми, кто не мог за себя постоять.

Блумквист потянулся за своим кофе.

– Знаете, что теперь говорят по поводу кофе? – спросил он.

Ульф тоже взял со стола свою чашку.

– О, они вечно советуют то одно, то другое, верно? Никогда не успеваю за новостями.

– Ну, а я успеваю, – ответствовал Блумквист. – У меня дома есть специальная папка – там я храню вырезки. Такая папка-гармошка, знаете? Они еще могут растягиваться.

Ульф кивнул, мысленно испустив вздох.

– Так вот, я подписал каждую секцию, – продолжал Блумквист. – «Сердце». «Печень». «Рак». «Кожа». «Свободные радикалы». Все категории, которые нужно.

Ульф отпил глоток кофе. Краешком глаза он заметил ту девушку, о которой они говорили на работе, – ту, чей живот был осенен ангелом. Она разговаривала о чем-то с недружелюбным молодым бариста, который снимал в это время синий полосатый передник, вытирая об него руки. Взгляд Ульфа непроизвольно опустился на талию девушки, прикрытую пепельно-розовой блузкой. Под этим покровом, сказал он себе, таится ангел.

– Вы хотели со мной встретиться, – сказал он Блумквисту, решив, наконец, добраться до сути дела.

Тот слегка наклонил голову.

– Да, это так.

Ульф ждал, но продолжения не последовало.

– И? – сказал, наконец, он.

Блумквист опустил глаза.

– Мне немного неловко об этом говорить.

– Со мной вы можете говорить прямо, – сказал Ульф. – Не беспокойтесь. Все, что вы скажете, останется между нами.

Блумквист поднял на него благодарный взгляд.

– О, мне это известно, Варг. Я знаю, как вы относитесь к конфиденциальности.

– Так в чем же дело? – мягко спросил Ульф. – Дома проблемы?

Блумквист быстро отмел это предположение:

– Нет, ничего подобного, – хотя вам наверняка постоянно жалуются на подобные вещи – с вашей-то отзывчивостью.

– Такое бывает, да, – ответил Ульф. Не очень часто, но иногда, – он немного помолчал. – И меня это совершенно не стесняет, правда. Не беспокойтесь, вы можете говорить, что хотите.

Снова наступило молчание, которое тянулось, казалось, несколько минут. Потом Блумквист сказал:

– Я недоволен своей работой.

Ульф внимательно посмотрел на него. В самой жалобе не было ничего необычного: их работа в принципе не приносила особенного удовлетворения. Преступность сама по себе – это патология, это чей-то провал, и как можно быть довольным, если приходится сталкиваться с подобным чуть ли не каждый день?

– Вам кажется, что вы выбрали не ту профессию? – спросил Ульф. – Чувствуете себя не на своем месте?

Ответ Блумквиста его удивил.

– Нет-нет, мне нравится быть полицейским.

– Тогда почему вы недовольны?

Блумквист принялся крутить в пальцах чайную ложку.

– Почему вообще человек бывает несчастлив? Я часто задаю себе этот вопрос и… – он замолчал. Ложка, с которой он возился, была немного погнута, и теперь он пытался ее выпрямить.

– Ури Геллер, – произнес Ульф. – Помните его?

Блумквист улыбнулся.

– Тот человек, который гнул ложки…

– Усилием воли. Он концентрировался, направлял силу мысли на ложку… По крайней мере, так он утверждал.

Блумквист, небрежно отмахнувшись, положил ложку на стол.

– Никогда не трачу времени на подобные пустяки. Люди вечно выдают желаемое за действительное, верно? Так хочется найти подтверждение паранормальным явлениям, но пока никому не удалось, правда ведь? Все это только ловкость рук, и ничего больше.

Ульф почувствовал, что пора вернуть разговор в прежнее русло – ему явно не стоило менять тему.

– Итак, – сказал он, – вам никогда не удавалось понять, почему люди бывают несчастны. Стало ли вам яснее, почему несчастны именно вы? У вас не получается понять причину? Или вы просто ничего не можете с этим поделать?

Блумквист помотал головой.

– Нет-нет, причина тут совершенно очевидна. По крайней мере, для меня.

Ульф ждал. С Блумквистом всегда так, напомнил он себе. Разговор внезапно сворачивает в совершенно неожиданное русло, а потом так же внезапно возвращается к прежней теме. И когда это происходит, многое становится гораздо яснее. Блумквиста легко было недооценить.

Блумквист подался вперед.

– Люди очень часто бывают недовольны жизнью из-за плохого питания, – сказал он, доверительно понизив голос. – Чего только они не едят, Варг.

С этим трудно было не согласиться.

– Уверен, так оно и есть, – ответил Ульф.

– Слишком много углеводов, – продолжал Блумквист. – Слишком, слишком много.

Ульф покосился на соседние столики.

– Да, – прошептал Блумквист. – Именно. Только посмотрите на них. Посмотрите вон на ту женщину. Посмотрите на ее талию – если, конечно, сможете ее найти. Талии-то нет. Это все углеводы виноваты. Это все слойки по-датски, которые она глотает одну за другой.

– Датчане ни в чем не виноваты, – запротестовал Ульф.

– Я и не говорю, что виноваты, – озадаченно ответил Блумквист. – У них те же проблемы с углеводами, что и у нас. Я только говорю, что люди потребляют слишком много крахмала – и слишком, слишком много сахара, – тут он перевел дух, метнув еще один взгляд в сторону возмутившей его дамы. – Сахар – белый яд, Варг. Это то, что нас убивает.

– Убивает?

– Да. Но в данном случае я говорю о недовольстве жизнью. Сахар вызывает перепады настроения.

Это заставило Ульфа задуматься. По его наблюдениям, сладкоежки бывали обыкновенно вполне довольны, предаваясь своей фатальной страсти. Может, их привычки и влияли на их фигуру – и на счет у стоматолога, но делало ли это их несчастными? Он в этом сомневался. Ульф сообщил о своих сомнениях Блумквисту, и тот немедленно их отмел.

– Сладости вызывают перепады настроения, – повторил он. – А перепады настроения тесно связаны с недовольством жизнью. На этот счет есть много исследований. Могу скинуть вам ссылки, если хотите. Все эти статьи можно найти онлайн.

Ульф взглянул на своего собеседника. Блумквист был неплохо сложен, и ожирение ему явно не грозило. Неужели он ест слишком много сахара? Может, в этом причина его недовольства?

Ульф решил спросить напрямик.

– Вы любите сахар, Блумквист? Поэтому вы недовольны?

– О нет, – без колебаний ответил Блумквист. – Причина не в этом. То есть сахар делает множество людей несчастными, но это не мой случай. Я несчастлив потому, что мне скучно, – тут он посмотрел Ульфу прямо в глаза. – Мне очень скучно, Варг. Ужасно скучно.

– На работе? – уточнил Ульф. – Рутина заела? – такое часто случается, подумал он. Если вы изо дня в день занимаетесь одним и тем же – как очень и очень многие – тут немудрено заскучать. Но тут он вряд ли мог что-то поделать. Да и кто бы мог? Скука – неотъемлемая часть современной жизни, и это положение вещей будет только усугубляться, когда революция искусственного интеллекта развернется в полную силу.

– Это все остальные, – сокрушался Блумквист. – Когда я спрашиваю у них, чем мне заняться, они мне отвечают, что обо всем уже позаботились. Никогда не позволяют мне участвовать в расследовании. У меня на настоящий момент нет ни одного дела – вообще ничего. И так уже несколько недель – нет, месяцев. Ничего.

Ульф опустил взгляд. Это все моя вина, подумал он. С технической точки зрения начальником отдела был он – хотя работали они на коллегиальном основании. И решение о том, что Блумквист должен будет работать отдельно от всех остальных – хотя они могли бы, наверное, втиснуть в их кабинет еще один стол – за это решение он тоже нес частичную ответственность. И раз уж он это сделал, раз он сослал Блумквиста на… – Тут Ульфу пришлось признать, что он совершенно не помнит, на каком этаже работает Блумквист – на N-ный этаж, он должен был обеспечить Блумквиста заданиями. Но он, Ульф, этого не сделал, и теперь бедняга Блумквист, честный, исполнительный полицейский – при всех своих недостатках – заставил его взглянуть в лицо собственным неудачам.

– Мне ужасно жаль, Блумквист, – начал он. – Мне нужно было делать для вас больше. В будущем…

– Но дело совсем не в вас, Варг, – прервал его Блумквист. – Дело в остальных. Кажется, им нравится ставить мне палки в колеса. В отделе кадров есть один человек, так вот он постоянно переставляет мой стол на новое место. Прихожу на работу и обнаруживаю, что работаю теперь не на втором этаже, а на третьем. Мой стол – мой рабочий стол со всем, что на нем, – взяли и передвинули, ничего мне об этом не сообщив. На месте стола я нахожу записку: «Этот стол был переставлен согласно плану реструктуризации». И все.

Ульф пришел в ужас.

– Ох, Блумквист, мне страшно неловко, что так вышло. Этому просто нет оправданий. Это же настоящий харассмент.

– Я не любитель жаловаться, – сказал Блумквист. – Совсем даже не любитель. Правда.

– Конечно, нет, – заверил его Ульф. – Такое обращение расстроило бы кого угодно, – он сделал глоток кофе. – Я поговорю с отделом кадров. Поговорю с этим… Как его зовут?

– Фредериксон.

– Я с ним поговорю. Скажу ему, что это должно прекратиться.

Блумквист облегченно вздохнул.

– Это очень мне помогло бы, – сказал он.

Ульф принял внезапное решение.

– И у меня есть для вас дело. Я в настоящий момент веду исключительно деликатное расследование – и мне пригодится помощь.

– Я готов помочь, – сказал Блумквист.

– Когда я говорю «исключительно деликатное», это значит – исключительно деликатное. Необходимо соблюдать абсолютную конфиденциальность. Замешанные в деле лица – по крайней мере, одно из них – очень известны. Нам нужно соблюдать крайнюю осторожность, или история немедленно окажется во всех новостях.

– Секс? – спросил Блумквист. – В деле замешан секс?

– Возможно, – ответил Ульф. – Понимаете, речь идет о шантаже, а шантаж довольно часто бывает связан с сексом. Но на настоящий момент я в этом не уверен.

Блумквист снова взял со стола ложку и совершил еще одну попытку вернуть ей прежнюю форму.

– Имя Персонн-Седерстрём вам что-нибудь говорит? – спросил у него Ульф.

Блумквист оставил в покое ложку, которая была далека от совершенства, как никогда, и переспросил:

– Седерстрём?

– Да. Такое вот громкое имя.

– Седерстрём, – пробормотал себе под нос Блумквист, – Нильс Седерстрём, – а потом, внезапно просветлев, воскликнул: – Да, говорит!

– Вы читали его книги?

Блумквист потряс головой.

– Нет. А он что, книги пишет? Интересно. Может, когда я его застукал, он материал собирал?

Ульф выжидательно смотрел на Блумквиста. У него появилось ощущение, что он вот-вот узнает то, за чем все это время гонялся: причину шантажа. Блумквист, кажется, снова случайно наткнулся на разгадку. Что ж, не в первый раз.

– Да, мне как-то случилось говорить с Нильсом Седерстрёмом. Прекрасно помню это дело. Знаете, одно из тех, когда вы, в общем, понимаете, что происходит, но доказательств у вас нет. Поэтому вы просто предупреждаете человека, надеясь, что это сработает.

Ульф спросил, что там были за обстоятельства.

– Я в то время дежурил на рынке, – сказал Блумквист. – Ну, знаете, что там обычно происходит. Мелкие кражи и все такое прочее.

– А еще был этот Хампус, – добавил Ульф. – Помните его? Тот карлик, который ударил соперника ножом под коленку.

Блумквист улыбнулся.

– Помню. Вполне симпатичный парень. Но этот случай никакого отношения к нему не имел – и к мелким кражам тоже. Дело было более мутное.

Шантаж – всегда мутное дело, подумал Ульф. Мутнее некуда.

– Молодые парни, – просто сказал Блумквист. – Этот самый Нильс Седерстрём крутился возле совсем молодых ребят. Выискивал их на рынке. Разговаривал с ними – серьезно так, напряженно. Но никто из них не пожаловался, конечно. Все было вполне добровольно.

– Что, несовершеннолетние?

Блумквист покачал головой.

– Да нет, вообще-то. Но, как говорится, на грани законности. Но торговцам на рынке это пришлось не по душе. Они сказали, что это вредило бизнесу. Такое ощущение, что дело было в скейтбордистах. Они его цепляли, что ли. Ну, вы же знаете, какие у людей бывают странности, Варг.

Ульф спросил, как Нильс воспринял предупреждение Блумквиста.

– Вы знаете, совсем неплохо, – ответил Блумквист. – Меня это даже удивило. Подобные типы, как правило, все отрицают. Набрасываются на тебя в ответ. Но только не Нильс Седерстрём. Он внимательно меня выслушал, а потом сказал, что, мол, ему страшно неловко за то, что он мог кого-то обидеть. Сказал, что он занимался исследованиями и что его просто не так поняли. Его, казалось, всерьез озадачило, что кому-то могли не понравиться его разговоры с ребятами. Именно это слово он и употребил: «разговоры».

– Что ж, можно это и так назвать, – сказал Ульф.

– Конечно, я ему не поверил, – продолжил Блумквист. – Сказал ему, что я не вчера родился, и чтобы он впредь был поосторожнее. Он воспринял это совершенно спокойно. Просто кивнул и пообещал, что будет держаться от рынка подальше. И слово свое сдержал.

– И больше никаких жалоб на него не было?

– Никаких. Больше о Нильсе Седерстрёме не было ни слуху ни духу – по крайней мере, насколько мне известно.

– Что ж, мы к этому еще вернемся, – пообещал Ульф. – А пока позвольте-ка мне эту ложку.

Глава восьмая. Собачья политика

Когда Ульф тем вечером вернулся домой, Мартин все еще был у госпожи Хёгфорс. Поставив на парковку «Сааб», Ульф глянул вверх и увидел своего пса, смотревшего на него из окна соседкиной кухни. Ульф помахал ему, и счастливая морда заходила в окне вверх-вниз: от волнения Мартин принялся прыгать. Лая сквозь стекло слышно не было, но его легко можно было себе вообразить, и при мысли об этом Ульф улыбнулся. Мартин всегда приветствовал его, будто героя, вернувшегося с победой домой – как это принято у собак, каким бы человеком ни был их хозяин. Собаки никого не дискриминируют: самый злобный, самый неадекватный в мире хозяин будет так же щедро одарен собачьей любовью и преданностью, как и самый заботливый и великодушный. Бывает, конечно, что собаки сдаются и восстают против своих хозяев – но это только при условии жесточайшей провокации.

Мартин уже был полностью готов для вечерней прогулки.

– Собиралась выгулять его сама, – сказала Ульфу госпожа Хёгфорс, – но тут по радио была одна передача, и, когда я посмотрела на часы, было уже слишком поздно, – она вздохнула. – И куда только уходит время, господин Варг? Не успеешь оглянуться, а уже нескольких часов как не бывало. Куда они делись?

– Не только часы, госпожа Хёгфорс – дни, – ответил Ульф. – И месяцы, и годы.

Госпожа Хёгфорс, соглашаясь, кивнула.

– И они бегут тем быстрее, чем старше мы становимся, верно? Вы случайно не знаете, почему это так, господин Варг?

Ульф читал где-то, что этот эффект имел какое-то отношение к памяти. Субъективное время движется медленнее, когда мы формируем воспоминания. Детьми нам приходится делать это гораздо чаще, потому что мы переживаем столько всего нового. Но с возрастом, когда все уже нам известно и не приходится откладывать в память столько разных вещей, время начинает восприниматься по-другому. Он задумался, как бы это объяснить госпоже Хёгфорс. Она была неглупой женщиной, но было у нее свойство по временам слишком долго переживать из-за какой-нибудь проблемы; а Ульф собирался вскоре уходить, и долгие разговоры были ему сейчас немного некстати.

– Это довольно сложная материя, госпожа Хёгфорс, – ответил он.

– Я и не сомневалась. Но как вы думаете – имеет это какое-то отношение к тому, сколько человек уже успел пережить? Существуют, должно быть, какие-то пропорции?

– Очень может быть, госпожа Хёгфорс. Не сомневаюсь, психологам найдется что сказать на этот счет.

Ульф погладил Мартина по голове и взял в руки поводок, который госпожа Хёгфорс уже успела пристегнуть к ошейнику.

– Какой симпатичный у вас новый поводок, господин Варг, – заметила она. – Видели, что там на нем написано? «Разработано в Швеции; сделано в Китае».

– Нет, не видел, – ответил Ульф. – Думаю, это сделано для того, чтобы мы не переживали, что у нас больше ничего не производится. Если написать «разработано в Швеции», то появляется чувство будто у нас, по крайней мере, еще есть чем заняться. Может, мы больше ничего и не производим, зато способны нарисовать картинку, по которой потом другие люди все за нас сделают.

– Мир – странная штука, – сказала госпожа Хёгфорс. – Взять хотя бы этих русских…

Ульф многозначительно посмотрел на часы.

– Мне правда пора бежать, госпожа Хёгфорс. Мартину сегодня придется прогуляться на скорую руку, а потом мне нужно будет уходить – я иду в гости к брату. Они пригласили меня на ужин.

Госпожа Хёгфорс улыбнулась.

– Как же, видела его сегодня по телевизору. Он говорил что-то по какому-то поводу.

– Да, это на него похоже, – ответил Ульф. – Телевизионщики постоянно спрашивают его, что он думает по абсолютно любому поводу, и он, как правило, не возражает. У него имеется свое мнение по любому вопросу, – Ульф немного помолчал. – Что ж, он – политик, и, полагаю, это – часть профессии.

– Я заметила, что в последнее время «Умеренные экстремисты» очень неплохо представлены в общественных опросах, – сказала госпожа Хёгфорс. – Кажется, люди уже готовы к их идеям.

Ульф завел глаза к потолку. Убеждения брата не были ему близки, и мысль о том, что традиционно небольшая доля принадлежавших ему голосов может увеличиться, пришлась Ульфу не по душе.

– Я-то обычно читаю то, что написано мелким шрифтом, и очень внимательно, но так делают далеко не все, верно? Люди голосуют… – метафору он не закончил. Чем обычно голосуют люди? Сердцем? Или, скорее, желудком, учитывая, что голосуют обычно за тех, кто предлагает больше других в материальном плане? Иногда Ульфу казалось, что самым эффективным политическим лозунгом стало бы: «Всем по бесплатному бутерброду, пожизненно!» Кто бы отказался за такое проголосовать?

Он поблагодарил госпожу Хёгфорс за заботу о Мартине, и они с собакой вышли на улицу. Вечерело. Неподалеку от их дома был небольшой парк, где Ульф обычно выгуливал Мартина, и теперь пес с энтузиазмом устремился туда, нетерпеливо натягивая поводок. Народу в парке было немного, но почти наверняка им встретятся одна или две собаки со своими хозяевами, которые почти все знали друг друга – и Ульфа. Было, однако, негласное, но неукоснительно соблюдаемое всеми правило: никто не задерживал разговорами собаковладельца, если тот шел быстро и глядел прямо перед собой. Это означало, что прогулка носит чисто деловой характер и на беседы времени нет. Но если вы оглядывались по сторонам, это был знак, что вы не прочь поболтать, пускай и недолго. И, опять же, существовали правила относительно тем для разговора. Собаки и собачьи дела – это уж само собой разумеется, и беседу было необходимо начинать с реверанса в этом направлении. Потом можно было перейти, скажем, к счетам от ветеринара, к погоде и, наконец, к увиденному по телевизору. Любые политические дискуссии считались, однако, дурным тоном, если, конечно, не касались напрямую собачьих дел. Поэтому недавний законопроект, выдвинутый небольшой партией Левых центристов – они предлагали обязать пристегивать собак ремнями безопасности в автомобилях, – живо обсуждался завсегдатаями парка.

Ульф стоял на том, что законопроект самым бесцеремонным образом нарушал личные свободы.

– Государство не имеет права чересчур вмешиваться в нашу жизнь. Есть сферы, где вмешательство и могло бы принести пользу, но государство все равно не должно ничего предпринимать. Потому что излишнее вмешательство потом оборачивается отсутствием общественной поддержки, когда меры действительно необходимы.

Это утверждение было встречено всеобщим одобрением, хотя пару владельцев собак дискуссия озадачила. Один из них высказался в том ключе, что политикам не следует совать нос в собачью жизнь, потому что ни у одного из них нет полномочий указывать собакам, что им можно делать, а что – нельзя.

– Собаки разве за них голосовали? – спросил он. – Нет, конечно. Так какое они имеют право?

Ульфа этот довод немало позабавил, и он чуть было не рассмеялся, но вовремя успел заметить, что его собеседник абсолютно серьезен. Подавив смешок, он сделал вид, что закашлялся, а потом сказал, что это – интересный довод.

Ульф позволил Мартину наскоро пробежаться по парку и отправился домой. Машин почти не было, и он решил не брать собаку на поводок. Мартин был послушным псом и знал, как вести себя на дороге. Он никогда не бросался внезапно под колеса – как случалось иногда с другими собаками – и обычно был счастлив трусить рядом с хозяином, никогда не забегая вперед, но и не слишком отставая. Ульф задумался, почему Мартин был таким послушным. Напрашивалось объяснение, что Мартин просто был хорошей собакой – в этом не было ничего необычного – и слушался потому, что так диктовал ему некий глубинный инстинкт. Это была первая возможность. С другой стороны, Мартин, который, при своей глухоте, был умным псом, мог сообразить, что лучший способ компенсировать свой недостаток – это держаться поближе к хозяину и делать то, чего от него хотят. Это, подумал Ульф, собачий эквивалент кьеркегоровского «прыжка веры»: нужно делать то, что хочет от тебя высшая власть.

Он посмотрел на Мартина, который трусил рядом с ним с довольным видом.

– Ты – очень хороший пес, Мартин, – сказал он. Но тут же, внезапно осознав, что Мартин его не слышит, остановился, и, наклонившись, потрепал пса по загривку. – Хороший пес, – произнес он, четко артикулируя звуки губами, и Мартин, который читал по губам с переменным успехом, казалось, его понял.

Завиляв хвостом, он посмотрел на Ульфа и открыл пасть. Он не издал ни звука, но Ульф был уверен, что распознал слово «гав». Он тут же мысленно отчитал себя, потому что одно дело допускать, что собака может читать по губам, и совсем другое – что она может предполагать подобные умения в своем хозяине.

– Хороший пес, – повторил Ульф, так, чтобы Мартин видел его губы. – Хороший мальчик.

Мартин снова завилял хвостом, глядя вверх, на Ульфа, с тем безраздельным вниманием, с каким собаки относятся к фигурам власти в своей жизни. С вниманием, обещавшим полное и беспрекословное подчинение. Хорошая собака – а Мартин был хорошей собакой – не подвергала сомнению требования людей.

– Поразительно, – пробормотал себе под нос Ульф. Ему стало интересно, есть ли еще в Швеции хоть одна собака, способная читать по губам. Он в этом сомневался, хотя – напомнил он себе – когда мы думаем, что мы сами или наши проблемы уникальны, мы, как правило, ошибаемся. Где-то наверняка живет человек с точно такими же, как и наши, мыслями и заботами. Где-то, может быть даже в Швеции, найдется еще одна собака, которая умеет читать по губам – хотя, если вдуматься, Ульф в этом сильно сомневался. Наверное, такая собака существует где-нибудь в Америке, на необъятных просторах, где странные и необычайные вещи становятся вполне вероятными – просто в силу статистики. И эта собака вполне может принадлежать следователю среднего звена, увлекающемуся историей искусства, обладателю серебристо-серого «Сааба». Нет, это, пожалуй, уже совсем маловероятно. Чем больше добавляется деталей к описанию ситуации, тем меньше шансов на то, что найдется кто-то с точно такими же, как и у вас, обстоятельствами.

Ульф посмотрел на Мартина и вздохнул. Мартин, как и большинство собак, практически на сто процентов состоял из преданности. Он жил ради Ульфа; хозяин был его raison d’être, смыслом его существования. А многим ли из нас дано найти в своей жизни такую же, простую и достижимую цель, обусловленную чистой, бескорыстной любовью? Может, и найдется несколько благородных душ, поставивших себе подобную цель, но для нас – для всех остальных – жизнь продолжает оставаться пестрым скопищем случайных прихотей. Любовь к ближним, конечно, тоже где-то присутствует, но ее теснят со всех сторон алчность, и эгоизм, и неоправданные амбиции. Так мы и живем в этом мире, который несовершенен, как нам – в отличие от собак – прекрасно известно.

Китти Варг, колумбийка, жена Бьорна – брата Ульфа – открыла дверь и улыбнулась Ульфу. Пока он до них добирался, зарядил такой ливень, что, преодолев всего несколько метров от такси до их входной двери, он все равно вымок.

– Ты насквозь промок, – сказала Китти, стряхивая капли дождя с его пальто.

– Я не думал, что пойдет дождь, – оправдывался Ульф. – И тут вдруг начало лить, как из ведра.

Он оглянулся через плечо на темнеющее небо, которое тем временем успело приобрести самый мрачный оттенок фиолетового.

– Глобальное потепление, – сказала Китти. – Нас же предупреждали, верно? Говорили нам, говорили. И что, кто-нибудь слушал? Нет, все без толку.

Она жестом пригласила его войти; Ульф вздохнул.

– Никому не нравится, когда им говорят: «Время вышло». Помнишь, как это было в детстве? Приходили взрослые и говорили тебе немедленно прекратить игру, потому что уже пора спать, или мыться, или домашнюю работу делать. Нам это не нравилось тогда – не нравится и сейчас.

Китти рассмеялась.

– Отрицание – чудесный механизм, правда? Дает нам еще немножечко времени, пока не погасили свет.

– А что Бьорн? – спросил Ульф.

Он имел в виду – вернулся ли уже Бьорн из Стокгольма, или еще нет, но Китти поняла его в том смысле, что Ульфу хочется знать позицию ее мужа относительно глобального потепления.

– О, он в это вверит.

Ульф недоуменно нахмурился:

– Во что?

– В глобальное потепление. Он председательствовал на заседании партийного комитета по этому поводу. Они заявили, что поддерживают все, что ученые говорят по этому поводу, – тут она бросила на Ульфа взгляд, который взывал к сочувствию. – Вот в этом я поддерживаю их на все сто.

Ульф понял, что она хотела сказать этим взглядом. Китти политика не нравилась. Она как-то даже призналась Ульфу, как бы она была счастлива, откажись Бьорн от поста лидера партии – понимая при этом, насколько это маловероятно.

– Для него это – все равно что воздух, – сказала она тогда. – У нас в Колумбии есть одна поговорка: «Человек делает то, что он хочет делать». Сказано очень просто, но прибавить тут нечего, верно?

Ульф улыбнулся и потрепал ее по руке. Это был жест солидарности. Ульф подозревал, что положение жены Бьорна не так уж отличалось от положения его брата. Некий бессрочный договор с кем-то, кто был рядом и в то же время, в некотором неуловимом и неумолимом смысле, – не был. Ульф знал это с самого детства, хотя тогда у него просто не было нужных слов, чтобы описать те чувства, которые он питал к брату. Каким-то образом он всегда ощущал отсутствие Бьорна, его самоисключенность из текущего момента, из «сейчас», места, где они находились. Всего только раз, когда они были еще мальчишками, он озвучил свои чувства, сказав брату: «Знаешь, а ведь ты живешь где-то еще. Не здесь, не где живем мы, все остальные». На что Бьорн, посмотрев на него с некоторым недоумением, ответил: «А откуда ты знаешь, где я живу?» На этом их дискуссия и окончилась, но у Ульфа осталось стойкое ощущение, что Бьорн его тогда прекрасно понял.

Потом, когда Ульфу уже было немного за двадцать и он только что окончил университет, он увидел в Париже – он приехал туда на неделю к своей девушке-француженке – на какой-то выставке картину под названием «Братская разлука» кисти не особенно известного французского живописца 1930-х годов, малозначительной фигуры на периферии художественной группы «Наби» [18]. Подобно Виллару и Боннару, автор картины испытал влияние интимизма [19], и все четыре его дошедшие до нас работы – это домашние интерьеры. «Братская разлука» изображает двух молодых людей, сидящих за кухонным столом; между ними – бутылка вина и буханка хлеба. Пространство между ними производит впечатление бездонной пустоты даже на том маленьком холсте, который выбрал для своей работы художник. Поглядев на картину, Ульф сказал своей девушке: «Это – мы с братом. Вот именно так оно и есть». Она вгляделась в картину и молча вложила в его руку свою, без слов выказывая свое сочувствие.

Ульф был рад, когда Бьорн встретил Китти. Его тревожило, что брату будет трудно кого-то себе найти, учитывая, что он всегда с головой был погружен в политику. Все, что ему когда-либо хотелось, подумал Ульф, – это сидеть за столом, откуда исходят приказы. «Тебе хочется все контролировать, да?» – спросил он как-то у брата обвиняющим тоном и получил обезоруживающий ответ: «Да, хочется». Когда Бьорн познакомил его с Китти, Ульф поначалу решил, что брат выбрал ее потому, что она может каким-то образом способствовать его политической карьере. Пока Ульф не узнал, что Китти родом из Колумбии – хотя в Швеции она жила с двенадцати лет, – он думал, что она дочка какого-нибудь маститого политика, кого-то, кто сможет подтолкнуть Бьорна, пока он карабкается вверх по политической лестнице. Когда выяснилось, что к политике она не имеет ровно никакого отношения, он почувствовал себя виноватым: Китти была дочерью профессора психиатрии из Боготы. Ее родители развелись, когда ей было одиннадцать, а причиной разрыва стал роман ее матери со шведским дипломатом. Дипломата отозвали обратно в Стокгольм, и мать Китти решилась последовать за ним, к полному смятению профессора психиатрии. Он мог, конечно, воспрепятствовать, чтобы Китти вывезли за границу, но не стал этого делать, решив, что для девочки переезд в другую страну будет менее травматичным, чем разлука с матерью, пускай даже это будет значить, что она вырастет в Швеции и он сам будет видеться с ней очень редко.

Ульфу Китти нравилась. Когда они с Бьорном объявили о помолвке, он, с одной стороны, обрадовался, но с другой – и встревожился тоже.

– Бьорну ужасно повезло, что он тебя встретил, – сказал он Китти. – И я очень за него рад, правда. Но…

Тут он замялся.

– У него есть кто-то еще? – спросила она, явно нервничая.

– Нет, – ответил Ульф. – Ничего такого. Просто мне кажется, что Бьорн слишком увлечен политикой.

Китти рассмеялась.

– Ну, он такой не один. Люди только и говорят, что о политике. Мне это безразлично.

– Тебе безразлична политика?

Она нахмурилась.

– Нет, я бы так не сказала. Скорее, так: я не напрягаюсь, если люди напрягаются. Понимаешь?

Ульф решил оставить все, как есть. Он выразил свои сомнения, насколько Бьорн вообще подходит для брака, и вряд ли он мог сделать что-то еще. На самом деле он не был уверен, стоило ли вообще что-то говорить, – узнай Бьорн об этом разговоре, ему бы наверняка это не понравилось.

Но, как потом оказалось, инстинкт его не подвел. Бьорн, похоже, не уделял Китти достаточно внимания. Кроме того, ему и в голову не приходило, что Китти находит подобную жизнь – быть замужем за лидером политической партии – изматывающей. Ульфу это было известно, потому что у них с Китти как-то зашел об этом разговор.

– Все почему-то думают, – сказала она, – что раз я замужем за Бьорном, то тоже живу ради его партии. Они думают, я ею дышу, ем ее дела на завтрак, на обед и на ужин – как он. Но это не так. «Умеренные экстремисты» наводят на меня скуку – эти их бесконечные жалобы на то и на се. У этих людей что, своей жизни нет? Им больше заботиться не о чем?

– А ты с ним об этом говорила? – спросил Ульф.

Она кивнула, и у нее сделался печальный вид.

– Много раз. Но мне кажется, он этого просто не понимает. Говорит, что постарается тратить больше времени на другие вещи, – как я понимаю, я тоже вхожу в число этих «других вещей». Но у него не получается.

Она улыбнулась, что-то вспомнив.

– Знаешь, какая у нас случилась история? К нам должен был прийти один журналист – он собирался написать большой биографический очерк, интервью чуть ли не с главным новостным агентством страны, а это значило, что статья потом окажется…

– Повсюду, – закончил за нее Ульф.

– Да. Во всех местных газетах, бог знает где. Все такое, – она немного помолчала. – В общем, человек из пресс-службы партии сказал Бьорну, что журналист этот хочет знать, чем он занимается в свободное время, вне политики. Началась жуткая паника, потому что, как тебе известно, вне политики у Бьорна жизни нет. Вообще никакой. Совсем.

– И вот он сказал этому пресс-агенту, что, мол, это будет непросто, а пресс-агент ответил, что тогда Бьорну нужно завести себе хобби – прямо-таки немедленно, чтобы было о чем рассказать этому журналисту. Он еще рекомендовал наблюдение за птицами, потому что, как известно, именно это занятие вызывает общественное доверие, как никакое другое.

Ульф улыбнулся. А еще филателия, подумал он. Его стоматолог, доктор Шёберг, с увлечением собирал марки, и Ульфа всегда это как-то успокаивало. Ему казалось, что это исключительно подходящее хобби для дантиста.

– Народу нравятся люди, которые наблюдают за птицами, – продолжала Китти. – Потому что они производят безобидное впечатление. Да, похоже, именно так народ смотрит на вещи. По этому поводу существует множество исследований.

Улыбка Ульфа стала еще шире. Китти часто употребляла эту фразу: «По этому поводу существует множество исследований», выражая свое мнение на самые разнообразные темы. Конкретных исследований она никогда не называла, но всегда отзывалась о них очень уважительным тоном, иногда снабжая цитаты географическими отсылками общего характера. Ее единомышленники-ученые могли обретаться, скажем, в Америке, или, если их открытие носило более экстравагантный характер, – в Калифорнии. Именно калифорнийские исследователи, по словам Китти, обнаружили, что более семидесяти процентов мужчин женились на женщинах, напоминавших им собственную мать. Ульф не был так уж в этом убежден. У него имелось впечатление, что множество исследований сходятся в том, что людям – и мужчинам, и женщинам – свойственно выбирать себе в спутники жизни тех, кто похож на них самих. Китти, серьезно над этим поразмыслив, вынесла вердикт, что в этом, может, что-то и есть. А Ульф, пока она говорила, не мог не отметить тот факт, что они с Бьорном и в самом деле очень похожи, особенно под определенным углом. А его собственная жена, которая бросила его ради любовника-гипнотизера? Была ли она похожа на него, Ульфа? Очень может быть, хотя ему все сложнее становилось представить себе ее внешность. Быть может, память о человеке со временем тускнеет, точно старая фотография на свету? Должно быть, по этому поводу тоже есть исследование: похоже, отдельные исследования существовали абсолютно по любому поводу, включая вопрос, какие именно предметы привлекают внимание исследователей.

Ульф спросил, последовал ли Бьорн совету пресс-службы.

– И что же, он занялся орнитологией?

– Да, на день или два, – ответила Китти. – Вышел из дома на пару часов, прихватив с собой бинокль. Видел нескольких птиц. Каких именно, он так и не понял, потому что определитель он забыл дома.

Ульф рассмеялся. Бьорн никогда особенно не интересовался природой, даже когда они были еще мальчишками, а к животным и вовсе был равнодушен. Мартин быстро это просек, когда Бьорн навещал Ульфа у него дома. Он наблюдал за братом хозяина с подозрением и время от времени глухо ворчал себе под нос.

– Я не нравлюсь твоей собаке, – заметил Бьорн.

– Может, он просто не одобряет твой политический курс, – ответил Ульф.

– Очень смешно, – сказал на это Бьорн.

Ульф, стоя у брата в гостиной, смотрел на Китти. Эта история с недолгим интересом Бьорна к орнитологии рисовала брата в не слишком-то выгодном свете.

– Что ж, – сказал он. – Поглядим. Может, в будущем он найдет побольше времени для других вещей. Кто знает?

Китти, глянув на часы, жестом пригласила Ульфа садиться.

– Он говорил, что будет дома к семи, – сказала она. – Но пока он не позвонил. Иногда эти его встречи ужасно затягиваются…

– Со встречами всегда так, – отозвался Ульф. – Да это и не так важно. Если он не вернется вовремя, я всегда могу зайти и повидать его в другой раз, – он немного помолчал. – Нельзя сказать, что у меня мало свободных вечеров.

Ульф вовсе не стремился вызвать к себе жалость, но последнее замечание прозвучало именно так, и потому он поторопился добавить:

– Я вовсе не жалуюсь. Мне нравится проводить вечера дома.

Китти налила ему выпить. Ульф любил скотч, и поскольку Бьорн его вкусов не разделял, то в маленьком баре в углу комнаты всегда стояла почти непочатая бутылка виски. Ульф поднял бокал к губам и вдохнул приятный торфяной запах.

– Островной, – произнес он. – Прелесть.

Китти наморщила нос.

– По мне, пахнет какими-то лекарствами, – сказала она. – Напоминает ту штуку, которой отец мазал мне ссадины и царапины, когда я была маленькой.

Ульф покосился на фотографию в серебряной рамке, стоявшей на книжной полке. Это был портрет ее отца, доктора Антонио Ксавьер-Ортеса, автора нескольких томиков в бумажной обложке, стоявших позади фотографии. Это было собрание его трудов: несколько историй болезни, снабженных его комментариями, и двухтомник, посвященный подростковой психопатологии: «Подросток: взгляд изнутри». Китти показывала их ему с гордостью, обращаясь с книгами, точно сельский священник – с какой-нибудь реликвией, подаренной богатым прихожанином. Китти рассказывала ему историю жизни отца. Родился он в Колумбии, но учиться в университет его послали в Буэнос-Айрес, к дяде, который там обосновался. Здесь он попал под влияние психоаналитиков лакановской школы, отсюда ездил учиться в Париж и здесь сформировал те теории, которые позднее разработал в «Подростке». В Буэнос-Айресе он, однако, счастлив не был, несмотря на те профессиональные возможности, которые перед ним открывались. Он вернулся в Боготу, где встретил будущую мать Китти, светскую красотку с простыми вкусами. Вкусы эти оказались простыми, поскольку ограничивались деньгами и косметикой. Уже через пару месяцев он осознал, что этот брак был ошибкой, но к тому времени его супруга уже была беременна Китти, а он был человек принципиальный и бросить ее не мог. Когда его жена начала заводить интрижки, он не без облегчения закрыл на это глаза, а когда она решила оставить его ради шведского любовника-дипломата, он, наконец, вздохнул свободно. Китти он, конечно, обожал, и знал, что будет по ней скучать, но делать из нее «яблоко развода» ему не хотелось, и он не стал обращаться в суд, хотя ему и говорили, что дело он выиграет, потому что суд терпеть не мог, когда детей увозили за границу.

– Я знала, что ты примешь правильное решение, – сказала ему жена. – Я всегда знала это, Антонио. Вот почему я вышла за тебя замуж – потому что знала, что ты всегда примешь правильное решение.

Ульф стоял перед портретом покойного доктора Ксавьер-Ортеса, и тот улыбался ему с фотографии. Взгляд Ульфа, блуждая, переместился на «Подростка: взгляд изнутри», а потом – на ряд ярко-красных корешков с крупными буквами. Некоторое время он рассеянно их разглядывал, а потом до него внезапно дошло, что он смотрит на собрание сочинений Нильса Седерстрёма. Он потянулся за книгой и как раз доставал ее с полки, когда Китти обернулась.

– Ты его читаешь? – спросила она. – Тебе нравится Седерстрём?

Ульф бросил взгляд на название книги, которая была у него в руке: «Матадор». А под названием шел слоган: «Он пил и сражался – все, как в последний раз – и он полюбил не ту женщину».

Ульф улыбнулся.

– Вообще-то, это не мое.

Китти покачала головой.

– Не торопись, – сказала она. – Отзывы у него просто превосходные. И пишет он мастерски, знаешь ли.

– О, это я знаю, – ответил Ульф. – Он же выиграл кучу премий. А еще его обожают в Америке – насколько я слышал.

– Это потому, что они до сих пор страдают по Хемингуэю, – сказала Китти. – Говорят, он – духовный наследник Хемингуэя.

Ульф открыл книгу наугад. «Боль пронзила ему бок, – прочел он. – Рог быка зацепил грудную клетку и…» Поморщившись, он поднял взгляд.

– Я бы сказал, исключительно неуютное чтение.

– Ну, а мне он нравится. Конечно, говорят, это мужская литература, но я знаю кучу женщин, которые его читают.

– Тяга к первобытной брутальности? – улыбаясь, предположил Ульф.

Китти рассмеялась.

– Женщинам нравятся такие мужчины. Все говорят, что это не так, но это так. Дайте женщине выбор, о ком читать – о мужчинах, которые находятся в соприкосновении со своей внутренней женщиной, или о мужчинах, которые сражаются с быками, – и они выберут матадоров. Грустно, конечно, но что есть, то есть.

– Ты это серьезно? – спроси Ульф. – Потому что если это так, то мужчины, которые убивают столько времени и сил, чтобы стать новыми людьми, тратят их совершенно зря. Одобрения, на которое они так надеются, им не получить.

Он поставил книгу обратно на полку.

– А мы с ним знакомы, – сказала Китти.

Ульф резко обернулся.

– С Седерстрёмом?

– Да. С Нильсом. Уже не первый год. Бьорн дружит с ним бог знает уже, сколько времени. Они познакомились на рыболовном курорте, на севере, – Бьорна туда пригласил один состоятельный человек из партии. Они с Нильсом сразу поладили и начали общаться.

Ульф внимательно ее слушал.

– А его девушка? Вы часто с ней видитесь?

Китти кивнула.

– Да, вообще-то. Честно, она мне нравится.

Ульф немного помолчал.

– Я где-то читал, что он… ну, что он немного бабник. Что у него куча женщин. Было еще что-то про то, что у него трое детей от трех разных любовниц.

Китти расхохоталась.

– Да это все чепуха. Полная чепуха, – она немного замялась. – Эбба – это его девушка – сказала мне как-то, что она сто процентов уверена, что он никогда даже и не взглянул на другую женщину. Она в этом явно не сомневалась.

Ульф нахмурился. Если Нильс, вопреки всем этим статьям, никогда не смотрел на женщин, может, они просто не были ему интересны? Может, его интересы лежат в другой плоскости?

– И еще кое-что, – продолжала Китти, – помнишь все эти разговоры о его алкоголизме? Ты ведь читал, верно? Обо всех этих дебошах в Гаване? Девочки, ром льется рекой?

– Что-то такое мне попадалось, да.

– Ну так вот, это тоже чепуха. Он практически не пьет – это я точно знаю. Эбба говорит, он любит сухой херес и эту желтую голландскую штуку – как она там называется? – ну, яичный напиток.

– «Адвокат»?

– Да, оно. Вот эту штуку он иногда пьет. Но никогда до того, чтобы напиться.

Ульф не мог поверить своим ушам.

– Надо же, кто бы мог подумать, – сказал он. – Это… как бы это сказать? Совсем не про мачо.

– Да он никакой и не мачо, – ответила Китти. – Он, скорее, из «новых мужчин». Да и всегда им был.

У Ульфа оставался еще один вопрос:

– Как думаешь, может, он что-то скрывает?

– Например?

Ульф пожал плечами.

– Ну, что-нибудь личное.

Китти на секунду задумалась.

– Вообще-то есть кое-что подозрительное, – сказала она наконец. – Время от времени они ездят на Каймановы острова. Прямо-таки каждый год. А зачем людям ездить на Каймановы острова?

– Деньги, – ответил Ульф.

– Именно. Нильс отхватил неплохой куш за права на экранизацию. Эбба как-то говорила, что он терпеть не может платить налоги.

– А кому это нравится? – спросил Ульф.

– О, есть люди, которые делают это весьма охотно. Знаешь, с таким фатализмом. Либо наоборот, раздувают из этого бог весть что, как они обожают платить за школы, больницы и тому подобное.

– Но Нильс – не из этих?

Китти помотала головой.

– Уж точно нет.

– До такой степени, что замутил схему уклонения от налогов?

Китти улыбнулась во весь рот.

– Если его в чем-то подозревать, – сказала она, – то только в этом.

Она собиралась было что-то добавить, но тут у нее зазвонил телефон, и она принялась рыться в карманах, чтобы его найти. Китти ответила на вызов, и Ульф узнал голос Бьорна. Брат сказал, что застрял в Стокгольме. Он просит прощения. Не могла бы она передать Ульфу его извинения – а еще попросить его перенести ужин недели на две или три, когда Бьорн будет точно уверен, что успеет доехать до Мальмё? Ульф молча кивнул Китти в знак согласия; этот поворот событий нисколько его не удивил: Бьорн постоянно вел себя подобным образом, отменяя то одно, то другое, – с тех пор, как им исполнилось шесть или семь, или даже еще раньше. Главный принцип, которому следовал Бьорн, подумал Ульф, был достаточно понятен: если найдется что-то более интересное, отменяй то, что было назначено раньше, но всегда предлагай альтернативу. Это последнее было важно, потому что Бьорну не хотелось показаться грубым, по крайней мере, чтобы это не было совсем уж очевидно. Ульф знал, что бы их отец сказал по этому поводу. Он был человек старых правил и уверял, что знает по-латыни всего три слова: pacta sunt servanda. «Это значит «Держи свое слово», ребята», – говорил он им. Ульф его услышал, Бьорн – нет.

Китти подала ужин – каре ягненка с молодой картошкой. Кофе после еды Ульф пить не стал. Кофеин помешал бы ему заснуть; кроме того, он устал. Он вернется к себе на квартиру, выведет Мартина на короткую прогулку вокруг квартала. Потом немного почитает, как и всегда перед сном, и заснет, не погасив лампу, с книгой, выпавшей из рук, и забыв, где он находится: он непременно вспомнит на следующее утро, когда Мартин примется скрестись в дверь его спальни, чтобы его разбудить.

Глава девятая. Чеснок делает свое дело

– Так кто же все-таки этот доктор Далман?

Ульф знал, что именно он должен ответить Блумквисту на этот вопрос. Знал, что должен объяснить: Джо Далман – не просто анестезиолог, он еще и супруг их общей коллеги Анны Бенгсдоттер, и что сейчас они, сидя в серебристо-сером «Саабе» напротив входа в университетский госпиталь Сконе, ждали его, чтобы, по возможности, за ним проследить. Еще надо было бы объяснить, что причина его интереса к доктору Далману не имеет ничего общего с уголовными расследованиями; что ему просто-напросто нужно выяснить, изменяет доктор своей жене или нет. Другими словами, это было непростительное разбазаривание полицейских ресурсов – на первый взгляд.

Ульф все это, конечно, понимал, но с его точки зрения расследование было полностью оправдано, и совесть его была чиста. Во-первых, он занимался этим в свободное от работы время, специально явившись на службу двумя часами раньше обычного, чтобы иметь потом возможность уйти пораньше и занять позицию у входа в больницу. Что же до Блумквиста, то его рабочий день формально еще не закончился, но Ульф был убежден, что без его участия не обойтись – Блумквисту необходимо было чем-то заняться. Он сам пожаловался Ульфу, что его лишили возможности что-либо делать, и если Ульф ничего не предпримет, то Блумквист может совершенно пасть духом. И конечно, разочарованный и скучающий Блумквист – это не в интересах отдела и тем более общества; значит, его участие в этом неформальном – и даже совершенно неофициальном – расследовании оправдано с точки зрения поддержки морального духа сотрудников. Однако, рассудил Ульф, не стоит говорить Блумквисту об истинной цели расследования, а то он может решить, что его взяли помочь только из жалости.

– Мне нужно узнать, куда он отправится после работы, – ответил Ульф. – Он может привести нас к другому человеку, который нам интересен.

Блумквист принялся теребить манжеты рубашки.

– То есть подозреваемый – не он?

– Да, не он.

– А кто-то другой, кого он знает? Вы это имеете в виду?

– Может быть, – ответил Ульф. И подумал: это неправильно. Нельзя вот так вводить Блумквиста в заблуждение. Это просто нехорошо.

Ульф повернулся к сидевшему рядом Блумквисту и сказал:

– Вообще-то, Блумквист, мне надо было раньше вам сказать. История тут немного другая, но мне нужно ваше слово – ваше честное слово, – что вы никому не станете об этом рассказывать. Могу я на вас положиться?

У Блумквиста сделался озабоченный вид.

– Конечно. Конечно, я даю вам слово.

– Это важно, – проговорил Ульф. – Важно, потому что дело касается коллеги.

Блумквист издал довольно странный звук, втянув воздух между передними зубами.

– Коррупция?

– Нет, – поспешно ответил Ульф. – Ничего подобного. – Он опустил взгляд на руки. – Этот Далман женат на Анне – на нашей с вами коллеге Анне.

Блумквист ничего не сказал. Потом вдруг разулыбался.

– Знакомая история, правда? Никто никому не изменяет, кроме всех. Абсолютно всех.

Ульфу показалось, что это некоторое преувеличение. Он собирался уже поспорить с Блумквистом, сказав: «Et tu, Brute? [20] Не хотите мне об этом рассказать?»

Но Блумквист его опередил.

– Кроме меня, конечно.

– Конечно, – отозвался Ульф.

Блумквист задумался. Потом сказал:

– Надо признать, вряд ли бы я с этим справился. Я плохо умею обманывать.

– Изменять можно и без обмана, – отозвался Ульф. – Существуют же открытые отношения, как я слышал. Люди дают друг другу свободу.

Блумквист вздохнул.

– У меня они закрытые.

– Но, кажется, вы с женой довольно счастливы?

Блумквист кивнул.

– Да, у нас, в общем, счастливый брак, – тут он взглянул на Ульфа. – Мне очень жаль, что у вас все так получилось, Варг.

Ульф поблагодарил его.

– Вот было бы хорошо, если…

Ульф кивнул.

– Кто знает? Может, я еще встречу кого-нибудь. Я бы не возражал.

– Но вы и не пытаетесь?

Пытаюсь ли я? – подумал Ульф. Нет, – ответил он сам себе. – По той причине, что я позволяю себе быть влюбленным в Анну. Мне прекрасно известно, что будущего здесь быть не может, и все же я себе это позволяю.

– На данный момент – нет, – ответил он.

– Так, значит, у вас никого нет на примете?

Ульф посмотрел на Блумквиста с некоторым раздражением. Какое его дело?

– Нет, никого, – сказал он.

Наступило молчание. Из здания напротив вышла небольшая группка людей. Один или два человека тут же ушли в одном направлении; остальные двинулись в другом, вдоль по улице. Студенты-медики, подумал Ульф. Мимо проехала «Скорая»: медленно, явно не по срочному вызову.

– Я тут недавно ходил к врачу, – сказал вдруг Блумквист.

– Вот как?

– Сдавал один из этих тестов на уровень сахара в крови – знаете, их делают, чтобы проследить, как уровень сахара меняется у человека на протяжении трех месяцев.

– Как интересно, – отозвался Ульф.

– Да. Очень.

– И?

– И доктор был приятно удивлен, – ответил Блумквист. – Оказалось, что уровень сахара у меня в пределах нормы.

Ульф побарабанил пальцами по рулю. Это был бессознательный жест, и, поймав себя на этом, он тут же прекратил.

– Понимаете, – продолжал Блумквист. – Мы потребляем слишком много углеводов.

Ульф кивнул. Очередное жизненное наблюдение Блумквиста: люди постоянно изменяют женам и потребляют углеводы. Эх, не поддавайся они искушениям…

– Вот вам пример, – говорил между тем Блумквист. – Был я тут недавно в аэропорту – тетушку провожал. Это та самая тетушка, которая часто ездит во Флориду – кажется, я вам о ней рассказывал? – он остановился. – Рассказывал, верно?

– Мне кажется, да, – ответил Ульф. Он смутно припоминал, что Блумквист говорил ему что-то о Флориде, и очень может быть, что это имело какое-то отношение к его тетушке.

Блумквист набрал в грудь побольше воздуха.

– Ее муж был инженером-строителем бассейнов. Начинал он с малого – подозреваю, что он был каким-нибудь разнорабочим, который – так уж получилось – чинил бассейны. Но потом он обзавелся собственной фирмой. И дела пошли совсем неплохо. Они расширились, завели филиалы в Норвегии и Голландии – хотите верьте, хотите нет. Понимаете, голландцы обожают бассейны.

– Вот как?

– Да. Можно подумать, уж голландцы-то предпочтут строить свои бассейны сами – у них же полно опыта с этими их дамбами, каналами и чего у них там еще есть. Но оказалось, что для дядиной фирмы место на рынке было. В общем, они обосновались в Голландии, и дела у них шли неплохо.

– В Амстердам переехали?

– Сначала – в Эйденховен. Потом перебрались в Амстердам. Вы когда-нибудь там бывали, Варг?

Ульф покачал головой.

– Но мне нравится, как они делают электробритвы, – отозвался он. И подумал, что Блумквист, должно быть, каким-то образом влияет на его мозг – затягивает его в свой странный мир блуждающих ассоциаций. Электробритвы, тетушки, Флорида, углеводы… В обществе Блумквиста так легко было заблудиться в этих прустовских реальностях.

Блумквист очень оживился.

– Ах да! – воскликнул он. – Эти бритвы! У меня есть такая. А вы знали, что они – водонепроницаемые? Ну, то есть засунуть эту штуку целиком в воду нельзя – сам корпус лучше не мочить, – но уж головки-то точно можно держать под краном. Там даже есть символ – изображение крана – и именно так можно понять, водонепроницаемая бритва или нет.

Ульф предположил, что корпус тоже водонепроницаем.

– Мне кажется, там все должно быть хорошо запечатано, – заметил он. – Иначе вода попала бы в проводку, и все бы закоротило.

Блумквист немного над этим поразмыслил. Потом сказал:

– Очень может быть. Но, в общем и целом, с этими водонепроницаемыми девайсами всегда лучше перестраховаться. Мне кажется, производители не рассчитывают, что мы с вами будем заходить чересчур далеко. «Защищено от брызг» – гораздо более удачный термин, как думаете?

– Вполне может быть.

– И нужно соблюдать особую осторожность с соленой водой, – добавил Блумквист. – Соленая вода и электроника – это плохое сочетание. Очень плохое. Одна капля соленой воды – и проводки, считайте, нет.

– Да, соль…

Тут Блумквисту пришло в голову кое-что еще.

– Эта моя тетушка – ну, вы помните, которая…

– Ездит во Флориду.

– Да, она. Ну, я вам кое-что сейчас о ней расскажу, Варг. Вам эта история понравится. У нее есть айпад – или, скорее, был айпад. Он ей нужен, чтобы переписываться с дочерью, которая осталась в Стокгольме. Тетушка замужем за одним поляком – очень даже симпатичный человек, между прочим, остеопат или хиропрактик – точно не помню. Постоянно забываю, в чем разница, но, в общем, он из тех людей, которые что-то делают с вашей спиной, если она у вас не очень. Либо то, либо се. Одно из двух. В общем, тетушка моя держит этот айпад для связи с дочерью – которая моя кузина, понятное дело. И вот она, как и всегда, взяла с собой в поездку этот айпад. Ну, и сидит она в каком-то кафе во Флориде, и возьми, да и урони айпад прямо в море. Понимаете, в этом кафе было что-то вроде террасы над морем.

– Вряд ли это пошло айпаду на пользу, – сказал Ульф.

– Нет, не пошло. Эта штука пошла прямиком на дно, и тетушка ничего не могла с этим поделать.

Ульф пытался понять, кончается ли на этом история Блумквиста. Возможностей для сиквела здесь как будто не было. Так оно и оказалось. И все же как получилось, что они начали обсуждать эту тему? Он посмотрел на часы, и в этот самый момент из дверей больницы появился доктор Далман. Он взглянул в небо, повернулся и направился вниз по улице.

– Можем продолжить разговор о вашей тетушке позже, – сказал Ульф. – Вон там наш человек.

Ульфа несколько напрягала мысль о том, что он не мог припомнить, когда в последний раз следил за кем-то на улице. Он чувствовал себя не слишком уверенно: у него было ощущение, будто любому наблюдателю будет очевидно, чем они занимаются, – пускай сам доктор Далман и оставался в неведении. Конечно, атмосфера ситуации – тайная слежка на улице, необходимость сохранять дистанцию до объекта – навевала определенные фантазии, и на мгновение Ульф представил себя где-нибудь в Восточной Европе, в эпицентре драмы времен холодной войны – вот он выслеживает какого-нибудь перебежчика или двойного агента, вечная шпионская игра в кошки-мышки. Подобные вещи, без сомнения, происходили и в наше время; только с другими героями и в других местах – потому что до сих пор существовали тайны, которые одни хранили, а другие стремились раскрыть. Дети раз за разом разыгрывали конфликты отцов; и в сценарии человечества мало что менялось.

Доктор Далман, казалось, никуда не спешил, и им приходилось плестись нога за ногу. Ульф объяснил Блумквисту, что Далман ни в коем случае не должен заметить его, Ульфа, потому что они были знакомы – встречались несколько раз по разным поводам – и, скорее всего, он его узнает.

– Дело за вами, – сказал он Блумквисту. – Я буду стараться не светиться.

Блумквист кивнул.

– Там в конце улицы есть парочка баров, – заметил он. – Наверняка он собирается встретиться там со своей любовницей.

– Если она, конечно, существует, – ответил Ульф. – Наверняка нам это неизвестно.

– О, существует, и еще как, – отозвался Блумквист. – Нет дыма без огня, – он немного помолчал. – И я так понимаю, Анна нашла что-то подозрительное.

Ульф вздохнул. У Блумквиста было свойство угадывать, что и как, с удивительной прозорливостью.

– Да, – ответил он. – Нашла.

– Какое-нибудь свидетельство тайного свидания, – размышлял вслух Блумквист. – Может, какое-нибудь украшение. Или нижнее белье.

Ульф искоса взглянул на полицейского. Украшение в нижнем белье, подумал он, но как Блумквист мог это узнать?

Блумквист тронул Ульфа за плечо.

– Помедленнее, – сказал он. – Он собирается кому-то звонить.

Доктор Далман остановился и достал из кармана телефон. Блумквист повернулся лицом к Ульфу и начал что-то говорить, оживленно жестикулируя, будто они были увлечены разговором.

– Всегда проверяйте содержание углеводов на упаковке, – сказал он. А потом, понизив голос: – Давайте же, Варг. Подыграйте мне. На случай, если он оглянется.

Ульф сделал неуверенный жест.

– Углеводы? – переспросил он.

– Да! – воскликнул Блумквист, наблюдая, как доктор Далман подносит к уху телефон.

– На упаковках обязательно должно стоять количество углеводов из расчета на сто грамм продукта, – продолжал Блумквист. – Пятьдесят или шестьдесят грамм углеводов – это очень много. Пятнадцать гораздо лучше, если вы хотите снизить количество углеводов в вашей диете, – он замолчал, а потом продолжил: – Он убирает телефон. Узнал, где она. Она его уже ждет.

– Вы так в этом уверены, Блумквист, – сказал Ульф.

– Да это же абсолютно ясно, – настаивал Блумквист, словно доказывая нечто совершенно очевидное. Он указал на боковую улочку, бравшую начало неподалеку от места, где стоял доктор Далман. – Он собирается вон в тот бар. Я прекрасно знаю это место. Отдельные кабинки. Свечи. Идеальное место для любовных свиданий, – тут он улыбнулся и добавил: – Чеснок, конечно, не самый привычный атрибут романтики.

Ульф был озадачен.

– Чеснок?

«Андерсенс» был баром в стиле «пиво и чеснок», который славился выбором эля и чесночными закусками. Все, что подавалось в баре, было так или иначе сдобрено чесноком: пиво, мартини, орешки и бургеры, производившиеся на маленькой, насквозь прочесноченной кухне в задней части здания. Чеснок был везде, и отнюдь не в гомеопатических дозах. Заказав два пива, Ульф заметил, что в каждом бокале плавает щедрая щепотка чеснока.

– Надеюсь, Блумквист, вам нравится чеснок, – заметил он, передавая напарнику бокал.

Черт меня за язык дернул, подумал он, потому что Блумквист немедленно разразился одой во славу пахучему овощу.

– Появляются все новые свидетельства в пользу того, – вещал Блумквист, – насколько чеснок полезен в сыром виде. Чеснок, знаете ли, снижает кровяное давление, – кроме того, он еще защищает организм от рака. Вы об этом слыхали?

Ульф помотал головой.

– Китайцы вот совсем недавно доказали, что если есть по два зубчика чеснока в неделю, то риск заболеть раком легких существенно снижается.

– Вот как?

– Да. А еще он очень помогает при грибковых инфекциях. Их лечат чесноком, ну, наверное, уже многие века.

Ульф отпил глоток прочесноченного пива. Вкус не был таким уж неприятным; чеснок сообщал пиву этакую остринку, немного напоминая лайм или лимон. Мексиканцы же добавляют к пиву лайм, верно? Он сделал еще глоток; да, было немного похоже на мексиканское пиво.

– Грибковые инфекции – сложное дело, – говорил тем временем Блумквист. – У многих грибок поселяется под ногтями ног. Когда грибок туда попадает, избавиться от него бывает довольно сложно. Потому что, понимаете, там у нас тепло и влажно – если вы, конечно, носите носки. У людей, которые носят сандалии, все не так плохо. Понимаете, создается циркуляция воздуха.

Ульф посмотрел в сторону стойки. Доктор Далман занял место в одной из кабинок на другом конце зала. К нему присоединилась молодая женщина с коротко подстриженными волосами. На глазах у Ульфа она подалась вперед и одарила доктора долгим поцелуем. Как это оказалось просто, подумал Ульф. Он разузнал то, что хотел, и как же это было просто.

– Пару лет назад у меня завелся грибок на ногах, – продолжал Блумквист. – Тут, конечно, могут назначить таблетки – но их надо принимать несколько месяцев, уж и не знаю, зачем. Лекарство, кажется, называется тербинафин.

Ульф продолжал наблюдать за доктором Далманом. Тот положил руку на стол, и теперь эта рука потихоньку ползла к руке женщины. Ульф почувствовал, как сердце замерло у него в груди. Да, сомнений не оставалось: Джо Далман изменял жене, а это значило, что Анна… тут он резко оборвал себя. Он совсем не потому согласился на это; он предложил свою помощь потому, что она просила его разузнать о том, чего она так боялась. И теперь новости, которые ему придется ей сообщить, станут для нее источником настоящего горя. И зачем он только согласился.

Блумквист тем временем продолжал развивать тему грибковых заболеваний.

– Мне лично не нравится принимать лекарства по нескольку месяцев, – говорил он. – Знаю, многие так и делают, но мне что-то не хочется. И вот, когда врач предложил мне принимать таблетки от ногтей, я ему и говорю: «Нет, спасибо, доктор». А он в ответ: «Понимаете, это средство гораздо лучше наружных препаратов – ну, знаете, которые наносят прямо на ногти. Считается, что они не так эффективны». Я все это, конечно, уже знал и говорю: «Поглядим, доктор, чего я смогу добиться с помощью чеснока». И знаете, что он сделал? Засмеялся! «Это, – говорит, – бабкины суеверия». Вот прямо так и сказал.

Ульф ответил первое, что пришло ему в голову, а именно:

– Врачам не стоит смеяться над чесноком.

– Варг, вы абсолютно правы! – с энтузиазмом подхватил Блумквист. – Не стоит. Тем более сейчас, когда существует столько исследований.

– И как, сработало? – спросил Ульф. – Грибок у вас исчез?

Блумквист помотал головой.

– Нет, не прошел, как ни странно. Но это очень индивидуально. Все люди реагируют по-разному. Может, я просто нечувствителен к активному ингредиенту – кто знает?

Тут Блумквист кивнул проходившей мимо официантке. Та остановилась, поставила поднос и расцеловала его в обе щеки.

– Это – Мари, – сообщил Блумквист.

– О, вы двое друг друга знаете? – поинтересовался Ульф, пожимая официантке руку.

– Мы вместе учились в школе, – ответила Мари. – Помнишь, Блумми?

Блумквист рассмеялся.

– Эх, давно это было! – он наклонился к ней и спросил: – Ты, случайно, не знаешь эту пару? Дальняя кабинка, справа?

Она покосилась в сторону доктора Далмана с его дамой.

– Они у нас часто бывают, – сказала она. – Раз или два в неделю. Мне кажется, он – доктор из соседней больницы. Кто-то говорил, что он – хирург.

– А она?

Мари пожала плечами.

– Про нее ничего не знаю. Но одна наша девушка с ней знакома.

Ульф решил порасспрашивать дальше.

– Одна ваша девушка – тоже официантка?

– Да. Кристина. У нее сегодня выходной. Работает здесь по выходным. У нее дети, и в субботу их забирает к себе муж. Они там ночуют, что ей категорически не нравится. Он, говорят, настоящее животное, но при деньгах. Она очень дружит с этой девушкой. Мне кажется, они знают друг друга уже очень давно.

Тут она подхватила поднос со стола.

– Все, Блумми, мне нужно бежать.

Блумквист послал ей воздушный поцелуй.

– Береги себя, Мари, – потом, обернувшись к Ульфу: – Если хотите, Варг, могу поговорить с этой девушкой, Кристиной. Могу заскочить сюда в субботу, – он улыбнулся. – Чеснок я люблю. Мне это будет совсем не сложно.

Ульф колебался. Блумквист глядел на него во все глаза, и на его лице было написано очевидное желание принять участие в этом деле. Вот он предложил вернуться сюда, но уже не с Ульфом, а в одиночку. Сам Ульф приложил немало усилий, чтобы привлечь Блумквиста к расследованию только ради того, чтобы тот не чувствовал себя лишним, а тут Блумквист предлагает ему ровно то же самое? Понимает ли Блумквист ситуацию?

Ульф отпил еще пива, и кусочек чеснока проложил по его языку огненную дорожку. Зачем вообще класть в пиво чеснок? Это что, намеренная бравада? А может, стремление подчеркнуть собственную индивидуальность, выделиться среди прочих баров? Заведений, где пиво подавалось, так сказать, неразбавленным?

Поднимая к губам бокал, Ульф бросил взгляд на коллегу, гадая, каково это – быть Блумквистом. Это было полезное во многих отношениях упражнение: вообразить себя в чужой шкуре – человеком, сидящим напротив; водителем за рулем автомобиля, остановившегося рядом на перекрестке; тем, кто сидит рядом с вами в приемной у стоматолога – человеком, которому, должно быть, как и вам, хочется одного – оказаться где-нибудь еще. Так легко забыть, каково это – быть другим, и все же это знание лежит в основе нашего морального устройства. Бесспорно, это так, и Ульф, которому напомнил об этом факте ход его собственных мыслей, опустил бокал, улыбнулся Блумквисту и сказал:

– Это будет чертовски мило с твоей стороны, Блумквист, – а потом его внезапно посетило новое опасение, и он добавил: – Вот только за переработку вам заплатить не удастся: расследование, так сказать, неофициальное.

– О, я это понимаю, – сказал Блумквист. – Так что не беспокойтесь: ваше время, мое время – все это к нашему отделу отношения не имеет.

Ульфа на секунду выбило из колеи то, насколько Блумквист хорошо проник в суть ситуации. Ведь Ульф ничего ему прямо не говорил; теперь ему пришлось напомнить себе, что удивляться тут не приходится. Блумквист был поразительной личностью. Просто поговорив с ним – хотя слово «просто» трудно было применить к блумквистовой манере вести беседу, – легко было списать его со счетов как повернутого на ЗОЖе зануду. Это, однако, означало закрыть глаза на тот факт, что у Блумквиста имелась способность – или, может, это было просто везение – продвигать вперед расследования. Отрицать это было нельзя, и все же никто из коллег, казалось, не желал признавать, насколько он полезен. Это просто зависть, подумал Ульф, и с этим надо бороться – в первую очередь в себе.

– Спасибо тебе большое, Блумквист, – сказал он. – Если бы не ты, мы бы так далеко не продвинулись, – а потом добавил: – Который уже раз.

Эти три слова – «который уже раз» – возымели свой эффект. Блумквист расправил плечи; казалось, он стал выше ростом. Он просто сиял от удовольствия, и Ульф повторил комплимент, добавив:

– У вас есть нюх, Блумквист. Правда, есть.

Блумквист автоматически поднес руку к носу и, смутившись, опустил ее, когда понял, что это метафора.

– Вы очень добры, Варг, – сказал он. – У нас у всех, думаю, есть чутье – при нашей-то профессии.

– Да, – сказал Ульф. – Но я должен сказать, что у вас оно – как бы это сказать? – особенно тонкое. Вы детектив от природы, Блумквист.

Они допили пиво. Ульф ощутил нёбом последние обжигающие крошки чеснока. Пожалуй, дома он эксперимент повторять не будет, решил Ульф. Чеснок – прекрасная штука, но в пиве ему не место, да и в мартини тоже. Место чеснока в…

Он повернулся к Блумквисту.

– А вам нравятся улитки в чесночном соусе, Блумквист?

Блумквиста этот вопрос ничуть не удивил. У него, оказывается, уже имелось мнение на этот счет.

– С петрушкой, Варг. Без петрушки никак. Моя сестра – ну, вы знаете, которая в Лунде живет – готовит их именно так. У нее есть книга рецептов того повара, который все время мелькал по телевизору – ну помните, тот, с усами – его еще арестовали в Стокгольме, за то, что он припарковался на чьей-то ноге. Помните тот случай? Это было во всех новостях. Тот повар, он сначала не собирался наезжать кому-то на ногу, но когда понял, что сделал, то не стал переставлять машину. Вышел и запер дверь.

– Странно, – сказал Ульф.

– Да. Нехорошо вышло. Понимаете, они, оказывается, были соперниками. Тот человек – ну другой, который с ногой – просто стоял на том месте, где повар – который готовит улиток с петрушкой – собирался припарковаться. Но, видите ли, между ними была давняя вражда. Только представьте – вот вы подъезжаете к стоянке и замечаете ногу врага как раз в том месте, где вы собираетесь поставить машину. Только представьте, Варг. Какое искушение! Боже, какое искушение!

– Никогда не ставил машину на чьи-то ноги, – ответил Ульф. И тут же спохватился, что это прозвучало как-то лицемерно – будто он старается показать свое моральное превосходство. Но ведь это была правда – стоит ли здесь оправдываться? И все же он добавил: – Но могу представить, какое это может доставить удовлетворение. При определенных обстоятельствах.

Блумквист рассмеялся.

– Иногда трудно бывает соответствовать ожиданиям, – сказал он. – Если вы понимаете, что я имею в виду, Варг.

Ульф понимал. Бывали времена, когда ему ужасно хотелось забыть, что он – следователь, к тому же высокого ранга. Насколько проще было бы стать просто человеком, рядовым гражданином, от которого никто ничего не ожидал. Но эта возможность была для него закрыта, как, скажем, для короля Швеции, которому никогда не стать обычным, ничем не выдающимся шведом, человеком, которому доступно счастье анонимности, когда ты – никто и звать тебя никем. Тут ему пришел на ум король Нидерландов, который был лицензированным пилотом и садился иногда за штурвал самолетов национальных авиалиний. А потом в капитанской форме выходил в салон, к полному изумлению пассажиров.

Они вышли из бара. Ульф был доволен результатами их короткого расследования – и в то же время опечален. Новости, о которых ему рано или поздно придется сказать Анне, ее расстроят, а ему совсем этого не хотелось – пускай мысль о том, что она избавится от своего неверного мужа, и вызывала у него невольный радостный трепет.

Они шли пешком обратно к машине. В носу у Ульфа все еще стоял отчетливый запах чеснока, и даже когда он прочистил нос, запах остался там же, где и был, делая свое дело: защищая его от разнообразных болезней, вампиров и близкого контакта с другими людьми.

Глава десятая. Эстонцы, глисты, татуировки

Ветеринар Мартина, доктор Хоканссон, обожал своего пациента.

– Какое это каждый раз удовольствие, Ульф, – осматривать вашу собаку. Есть некоторые псы, визита которых я ожидаю с ужасом – в некоторых случаях из-за их хозяев… – тут он издал нервный смешок. – К вам это, конечно, не относится, я всегда рад видеть и вас, и Мартина. Но некоторые… Ох, божечки мои… И вот что интересно – характер у собаки практически всегда такой же, как у хозяина. «Хозяин-невротик – собака-невротик», – всегда это говорю.

Ульф привел Мартина к доктору Хоканссону на регулярный осмотр. Особой убежденности в том, что Мартину так уж необходимо видеться с ветеринаром раз в шесть недель, у него не было, но когда доктор Хоканссон предложил это, Ульф согласился. Мартин тогда проходил лечение от депрессии, и доктор был того мнения, что за уровнем серотонина надо бы регулярно приглядывать.

– Я предпочитаю избегать больших дозировок, – сказал тогда доктор Хоканссон. – Потому что передозировка грозит печальными последствиями. Но нам все-таки нужно, чтобы препарат оказал желаемый эффект.

Мартин уже привык к этим регулярным визитам и, казалось, понимал, что у доктора Хоканссона исключительно добрые намерения, пускай даже он иногда тыкал его в чувствительные местечки на брюхе и проявлял нездоровый интерес к собачьим зубам и деснам. И вот теперь, когда осмотр был закончен и доктор Хоканссон опытной рукой – и совершенно безболезненно – взял у Мартина из загривка кровь на анализ, пес устроился поудобнее на смотровом столе, закрыл глаза и погрузился в сон.

– Он так доверяет миру, верно? – сказал доктор Хоканссон, моя руки. – Как приятно видеть собаку, у которой так мало проблем.

– Если не считать депрессии, – ответил Ульф.

Ветеринар кивнул.

– Это, скорее всего, генетическое. Вообще, знаете, принято считать, что шведские собаки подвержены депрессии больше других.

– Это все наши широты виноваты, – заметил Ульф.

Доктор Хоканссон был с ним согласен.

– Я только что вернулся из Греции, – сказал он. – Мы с женой были на Итаке. Сняли там маленькую виллу вместе с жениной сестрой и ее мужем. Их дети тоже там были – двое ребят и девочка. К сожалению, подростки.

Ульф посмотрел на него с сочувствием.

– У тебя ведь детей нет, верно, Ульф?

Ульф покачал головой.

– Жены у меня больше нет – как, думаю, ты уже знаешь. И теперь… – тут он пожал плечами. – Я подумывал жениться во второй раз, но случая как-то не представилось. Не уверен, захочет ли кто-нибудь вообще иметь со мной дело.

Доктор Хоканссон погрозил ему пальцем.

– Да ладно тебе, Ульф. Дамы наверняка тобой интересуются. Девушка, которая работает у меня в приемной, постоянно говорит, какой ты симпатичный, – он немного помолчал. – Не то чтобы я сам замечал подобные вещи, но факт остается фактом. Ты в прекрасной форме, и, я уверен, найдется немало приятных дам, которые будут счастливы, прояви ты к ним интерес.

Ульф ответил, что у него такой уверенности нет.

– Ей придется принять Мартина – кем бы она ни была. А у Мартина есть проблемы, как тебе хорошо известно – тут и глухота, и депрессия.

– Это все на дам не действует, – отмахнулся доктор Хоканссон. – Напротив, женщин часто тянет к сирым и убогим. Или, по крайней мере, у меня такое ощущение. Материнский инстинкт.

Ульф улыбнулся. К сирым и убогим он себя, в общем-то, не причислял; доктор Хоканссон был прекрасным ветеринаром, но чувства такта ему явно не хватало.

– А еще мне постоянно говорят, что я – человек привычки и не желаю меняться, – он безнадежно покачал головой. Потом снова взглянул на доктора. – А что, эти подростки были такими уж ужасными?

Доктор Хоканссон, который уже сидел за столом, делая пометки в карточке Мартина, поднял голову.

– Подростки? О да, абсолютный кошмар. Один из них – парень постарше – отказывался надевать рубашку и ходил повсюду с голым торсом. Он явно был страшно доволен собой и постоянно торчал в гостиной, то и дело напрягая мышцы. Отвратительное зрелище.

– Нарцисс тоже был тинейджером, – заметил Ульф. – Мы как-то об этом забываем.

– Да, – ответил ветеринар. – А его сестра только и делала, что слушала музыку. Когда ты пытался что-то ей сказать, она просто тыкала пальцем в наушники и мотала головой.

– Утомительно, – посочувствовал Ульф. Он вспомнил, как неделю или две назад он допрашивал подростка, которого обвиняли в хакинге военного сайта: параллельно допросу он сидел в соцсетях и был абсолютно уверен, что он в своем праве. В конце концов Ульф, потянувшись через стол, забрал у него из рук телефон, что привело к взрыву негодования. Вряд ли бы его больше взбесило, ударь я его по лицу, подумал Ульф.

– Все мы когда-то были подростками, – сказал доктор Хоканссон. – Нам нужно быть толерантнее.

– До какого-то предела, – отозвался Ульф.

Ветеринар вздохнул.

– Да, – ответил он. – Теперь относительно прогресса у Мартина… Достаточно ли у него физической активности?

Ульф ответил, что да, как ему кажется.

– Я вывожу его погулять по утрам, и у него есть возможность хорошенько побегать. А потом днем, пока я на работе, моя соседка выводит его на прогулку по крайней мере два раза. Вполне активный образ жизни.

Ветеринар кивнул.

– Превосходно. Физические упражнения животным необходимы. В природе – пока не появились мы – они все время двигались в поисках пищи. Опасность состоит в том, что после нашего появления необходимость охотиться – или вообще разыскивать еду – отпала. В этом корень зла, – тут он посмотрел на Мартина, который ответил ему одухотворенным, горестным взглядом, как бы поддерживая взгляды ветеринара на человеческое вмешательство в дела животных.

– Предки Мартина – волки – постоянно были заняты поисками пищи, – продолжил Хоканссон. – У волков, знаете, нет проблем с лишним весом.

– Уверен, что нет, – согласился Ульф.

Доктор Хоканссон нахмурился: он кое-что припомнил.

– Кстати, о волках, – сказал он. – У меня тут недавно был довольно необычный клиент.

Ульф ждал, что он скажет дальше. В прошлом случалось, что доктор Хоканссон обращал внимание Ульфа на какие-то случаи, заслуживающие интереса полиции. В одном таком случае расследование привело к аресту наркодилера, который использовал собак для контрабанды наркотиков из Америки. Собакам скармливали сосиски, внутрь которых были засунуты пластиковые контейнеры с кокаином. После того как нескольких таких собак привели в клинику на прием с тем, чтобы им дали слабительное, Хоканссон поделился своими подозрениями с Ульфом, и дело было передано в отдел по борьбе с наркотиками. Доктор Хоканссон получил тогда официальную благодарность от самого Комиссара, а также приглашение на полицейскую рождественскую вечеринку. Конфискованных собак отправили в приют, а потом они нашли себе дом – их забрал к себе человек, который занимался ремонтом моторов у катеров местного полицейского управления.

– Так вот, – продолжал доктор, – тут мне привели недавно на прием великолепного метиса – помесь хаски и эльзасской овчарки. Вообще-то, если уж быть точным, мне кажется, овчарка там была не эльзасская, а бельгийская, но насчет хаски я совершенно уверен. Эти глаза – ну, вы знаете, о чем я. Голубые глаза. В нашем случае – с такими желтыми крапинками. Янтарный цвет, вот, кажется, как это называется.

– Красивая порода, – вставил Ульф. – Смотришь на них – и видишь бескрайнюю тундру. Заснеженные леса и все такое прочее.

– Да, – согласился доктор Хоканссон. – В общем, этот человек, который привел собаку, он не был постоянным клиентом. По-шведски говорил с сильным акцентом – эстонским или, может быть, латвийским. Крупный такой мужчина, с таким характерным телосложением, ну, знаете, как у славян.

Ульф покачал головой.

– Прибалты – вовсе не славяне, доктор Хоканссон. На самом деле они – вроде финнов. Им не нравится, когда их путают с русскими или поляками.

Доктор Хоканссон наморщил нос.

– Ну, насколько я понимаю, они вообще любят поднимать шум по пустякам.

Ульф не считал, что нежелание быть перепутанным с русскими – это пустяки.

– Ну, в общем, – продолжал ветеринар, – наш эстонский друг явился ко мне со своей собакой и попросил заполнить для нее ветеринарный сертификат. Что-то вроде разрешения на импорт, причем для Колумбии – можешь себе представить?

– Он отправлял собаку в Колумбию?

Доктор кивнул.

– Мы, бывает, занимаемся оформлением бумаг для собак, которых их хозяева собираются вывозить за границу. Вы удивитесь, как часто в наши дни животные путешествуют на самолетах. Для авиакомпаний это целый бизнес. Денег они берут за это предостаточно.

– Что ж, думаю, у них просто нет другого выхода, – ответил Ульф. – Эти специальные боксы для животных занимают кучу места.

– И то правда, – согласился доктор Хоканссон. – Наверняка рано или поздно кто-нибудь додумается сделать бизнес-класс для собак, – тут он ухмыльнулся. – То есть вряд ли, конечно, но какова идея, а?

– Да уж, – слабо улыбаясь, ответил Ульф. Попытки доктора Хоканссона шутить вызывали в основном только жалость, но природная вежливость требовала от Ульфа, по крайней мере, сделать вид, что ему смешно.

– Там не было ничего необычного, – продолжал ветеринар. – Оказывается, требования у колумбийцев примерно такие же, как и у нас в Швеции. Микрочипирование, для начала. Мы имплантируем микропередатчик в загривок. Совсем не сложно.

– И? – не выдержал Ульф.

– И потом есть еще бешенство. Конечно, у собаки гораздо больше шансов подцепить бешенство там, чем здесь, но они все же настаивают на иммунизации, если собаке больше двенадцати недель от роду – как было в этом случае.

– Вполне разумно, – сказал Ульф.

– Да, конечно. А потом они еще требуют провести лечение от Echinococcus multilocularis, а это наш старый друг ленточный глист.

Ульф содрогнулся. Если существует какая-нибудь особая фобия насчет ленточных глистов, то – подозревал Ульф – он страдает именно ею. Доктор Хоканссон заметил это и улыбнулся.

– Противно звучит, верно?

– Верно, – ответил Ульф.

Ветеринар взял со своего стола журнал.

– Забавное совпадение: как раз в последнем номере «Ветеринарного обозрения» есть про это статья. Мы называем заболевание, которое вызывает ленточный глист, цестодозом. Заметить его достаточно легко – от глиста отделяются фрагменты, немного похожие на зернышки риса.

Ульфу ужасно хотелось переменить тему, и он уже собирался что-то сказать, когда доктор Хоканссон добавил:

– Они, знаете ли, заразные. Собака вполне способна передать глистов человеку, – он немного помолчал, давая Ульфу время переварить эту информацию, а потом продолжил: – Хотя с той же вероятностью ты можешь заполучить ленточного глиста, если поешь непрожаренной свинины. Интересно, что они способны достигать довольно-таки впечатляющих размеров.

Ульф посмотрел в окно. Там, снаружи, была Швеция, а Швеция – не место для ленточных глистов и непрожаренной свинины.

– Да, – продолжал тем временем доктор, – длина у них бывает впечатляющая. Два метра, представляешь? Именно такой длины был глист, которого доктора в Америке извлекли изо рта одного пациента – да-да, изо рта, потому что глист обосновался в верхней части его кишечника. Так что они хорошенько потянули и вытащили его – все два метра. Этот экземпляр был…

– Может, нам стоит дать это лекарство и Мартину? – внезапно прервал его Ульф.

– Вреда, конечно, здесь никакого, – ответил ветеринар. – Но вот что интересно…

– Насчет глистов?

– Нет, насчет той собаки, которая была у меня на осмотре. Для которой нужно было подписать бумаги.

– С ней что-то было не так?

Ветеринар покачал головой.

– Нет-нет, пес был в прекрасной форме. Великолепное, сильное животное. С ним-то было все в порядке. Но вот бумаги…

– Те документы из Колумбии?

– Да. Понимаешь, там был основной бланк – где мне надо было расписаться в том, что собака получила все необходимые прививки и так далее. Но была еще отдельная бумажка, которую, как мне кажется, клиент мне показывать не собирался. Но я ее случайно увидел.

– И?

– Это было письмо. Я увидел только заголовок, он был подчеркнут. И там было написано: «Волк европейский».

Ульф некоторое время переваривал эту любопытную информацию. Потом сказал:

– Но ведь это был не волк.

– Нет, не волк. Это была собака, но… Ну, понимаешь, он, наверное, мог бы сойти за волка. Хаски, вообще-то, довольно похожи на волков. Эльзасские и бельгийские овчарки – тоже. Эти породы, должно быть, генетически ближе к волкам, чем все остальные.

Ульф не знал, что на это сказать. Он не совсем понимал, чего от него ждет доктор Хоканссон. Где тут состав преступления?

Но тут ветеринар, наконец, добрался до сути дела.

– Мне кажется, этот эстонец – мошенник. Мне кажется, он продает собак под видом волков.

– Кому? – спросил Ульф.

– Колумбийскому зоопарку. По крайней мере, выглядит это именно так.

Ульф вздохнул.

– Мне, наверное, стоит взглянуть на это как профессионалу.

Доктор Хоканссон принялся перебирать бумаги, лежавшие у него на столе.

– Решать тебе, – сказал он. – Я знаю только одно: кто-то покупает собаку, думая при этом, что покупает волка.

Ульф ответил, что поговорит об этом случае с коллегами и даст Хоканссону знать, что они об этом скажут.

– Заниматься всеми случаями подряд мы не можем, – заметил он.

– Вы отбираете дела? – спросил доктор Хоканссон. – Такова обычная практика?

– Да, такова, – ответил Ульф. – Мы оцениваем ущерб обществу – отдельному человеку тоже. И если дело выглядит достаточно серьезно, мы принимаем меры.

– Непросто, должно быть, принимать такие решения, – сказал ветеринар. – В реанимации в больницах поступают примерно так же, верно? По крайней мере, когда пациентов много. Принимают людей только с самыми серьезными травмами, а остальным приходится ждать – либо их вообще отсылают домой с тем, чтобы они наутро отправились к собственному врачу, – он немного помолчал, а потом поднял на Ульфа вопросительный взгляд. – И как, этот случай – достаточно серьезный?

Ульф задумался. Круглый год, каждый божий день совершалось по несколько попыток мошенничества. Каждую минуту, каждую секунду в Швеции кто-нибудь поднимал трубку и слышал заманчивое предложение – поменять номер счета или сделать какую-нибудь не очень понятную инвестицию. Пытаться пресечь все эти мошеннические действия – это все равно что пытаться остановить прилив. Количество преступлений было попросту слишком велико. Процесс отбора стал печальной необходимостью, даже для полиции.

Ульф подошел к вопросу со всей серьезностью. С одной стороны, то, что рассказал ему доктор Хоканссон, не стоило особого внимания. Насколько он мог судить, сомнительные коммерческие махинации интереса полиции не заслуживали, как, например, в тех случаях, когда продавец преувеличивал ценность товара или просто его подделывал: скажем, если торговец подержанными машинами забывал упомянуть, что автомобиль успел побывать в аварии; или если поставщик дизайнерских лейблов нашивал на товар фальшивые ярлыки; или когда кто-нибудь торговал змеиным маслом и прочими лекарствами от матушки-природы, бесполезными с точки зрения фармакологии. И все же, подумал Ульф, мы не совсем бессильны. Может, у нас и нет возможности заниматься всем подряд, но иногда – пускай только время от времени – мы можем взять какое-нибудь отдельное дело и разобраться с ним, чтобы другим было неповадно. Этот человек – кем бы он ни был – продавал собак, выдавая их за волков; он кого-то обманывал, и попадись он на глаза полиции – как только что произошло – и получи заслуженное наказание, то в этом была бы своего рода поэтическая справедливость.

И потом, думал Ульф, в конце концов, мы – отдел деликатных расследований, и это наш долг – расследовать необычную противозаконную деятельность любого рода.

Торговля фальшивыми волками – пожалуй, более странное преступление придумать трудно; хотя, тут же вспомнил он, был один случай с недобровольными татуировками, который ему довелось расследовать несколько лет назад. Парочка свободных художников, занимавшихся граффити, стала грозой маленького приморского городка: они хватали нудистов, наслаждавшихся солнышком в полном одиночестве, и делали им на беззащитных телах небольшие татуировки. Это было настолько невообразимо, что даже в отделе деликатных расследований не сразу поверили, что кто-либо на такое способен. И все же каждый раз предубеждения оказывались несостоятельными: люди способны абсолютно на все, решил Ульф. Для больного воображения предела изобретательности не существовало – вообще никакого.

Он принял решение.

– Дай мне подробную информацию, – сказал он. – Я этим займусь.

Доктор Хоканссон растерянно посмотрел на него.

– Прости, но никакой больше информации у меня нет. Надо было записать его фамилию и адрес, но он хотел расплатиться наличными, а я был очень занят, и…

Ульф беспомощно развел руками.

– В таком случае…

Но доктор Хоканссон его прервал:

– Но, правда, я заметил кое-что – может, это тебе пригодится.

Ульф поднял бровь. Улика? Клочок бумаги, который обронили по невнимательности? На его памяти случались и более невероятные вещи – было, например, одно дело, когда преступник, заходя в здание, которое собирался ограбить, расписался в книге для посетителей. Трудно поверить, но это и вправду произошло – свидетельство необоримой силы бюрократического императива.

– Когда он уезжал, я посмотрел в окно, – сказал доктор Хоканссон. – И заметил, что он водит небольшой грузовой минивэн.

Ульф просветлел.

– Ты запомнил номер машины?

– Нет, – ответил ветеринар. – Но я заметил надпись на борту. Крупные такие буквы. Что-то насчет винтажных мотоциклов. Точное название я забыл, но определенно там было что-то про старые мотоциклы. Под надписью был изображен мотоцикл.

– Понятно, – сказал Ульф. – Это точно должно помочь, – тут он вспомнил кое-что еще. – Не мог бы ты описать мне этого человека? В общих чертах? Возраст? Рост? Цвет волос? Ты говорил, он высокий.

– Да, рослый, крупного телосложения. Не полный, нет – скорее, мускулистый. Славянского типа, – тут он виновато прибавил: – Знаю, знаю, они вовсе не славяне, но, как я уже говорил…

– Да-да, все в порядке, я понимаю. Похож на славянина.

Доктор Хоканссон нахмурился.

– Было еще кое-что. Да, точно, теперь я припоминаю – было.

Ульф ждал.

– У него на шее была татуировка. Совсем небольшая. Вот тут, – ветеринар показал пальцем себе на шею, сбоку, прямо над воротником.

– И что же там было изображено?

Доктор только пожал плечами.

– Я не разобрал. Но, помню, я еще подумал, что татуировка старая, потому что линии расплылись, и разобрать рисунок было трудно. Иногда чернила выцветают, верно?

Ульф сказал, что, наверное, так оно и есть.

– Ничего страшного, пускай даже у тебя не получается вспомнить, что именно там было. Ты сказал мне вполне достаточно. Высокий, плотного сложения мужчина, по-шведски говорит с акцентом, со славянскими чертами лица и татуировкой на шее, имеет какое-то отношение к антикварным мотоциклам. Найти его будет не так уж трудно.

И, пока он это говорил, Ульф внезапно сообразил, как именно он будет действовать. Был у него среди мотоциклистов один контакт – вот его-то он и спросит.

Доктор Хоканссон явно был доволен, что Ульф решил взяться за дело.

– Рад, что вы с этим разберетесь, – сказал он. – Мне этот человек совсем не понравился.

– Что ж, думаю, в этом случае у тебя были для этого основания.

На протяжении всего разговора Мартин молча дремал, свернувшись калачиком на полу. Теперь он проснулся и выжидательно посмотрел на Ульфа. Доктор Хоканссон вручил Ульфу пузырек с таблетками.

– Следующая порция антидепрессантов, – сказал он. – Приводи его ко мне снова через пару-тройку недель. А пока – побольше физической активности…

– Да, конечно.

– И разных забав. Например, можешь покидать для него палку, чтобы он приносил ее тебе обратно – в этом роде.

– Я, конечно, попробую, – ответил Ульф. – Но иногда он просто смотрит на палку и вроде как пожимает плечами. Как если бы он говорил: «И какой в этом смысл – бегать за палкой?»

Доктор Хоканссон рассмеялся.

– Хороший вопрос, верно? Я тут смотрел одну передачу – кажется даже, прошлым вечером, и этот профессор…

– Профессор Хольгерссон?

– Да, это была его передача – «Образ мыслей». Так, кажется, она называется, верно?

Ульф это подтвердил. Профессор Хольгерссон, светило лютеранской теологии, приходился – так уж совпало – отцом Карлу, одному из Ульфовых коллег. Его телешоу затрагивало самые животрепещущие вопросы морали и этики – и было очень популярным.

– Он говорил о том, стоит ли нам вообще что-либо делать – стоит ли тратить силы, – продолжал доктор Хоканссон. – Есть ли вообще в этом смысл.

– И что же? – спросил Ульф.

– Он сказал, что взаимодействовать с миром необходимо, даже если мы не видим в этом никакого смысла.

– Мне нравится эта мысль, – сказал Ульф, направляясь к двери.

– Вот и мне тоже, – ответил ветеринар. – Потому что какая тут альтернатива? Нигилизм? Отчаяние?

– Вот именно, – отозвался Ульф.

Тут доктор Хоканссон припомнил кое-что еще. Он протянул Ульфу еще один пузырек и сказал:

– Думаю, Мартину нужно дать и это тоже – просто на всякий случай.

Ульф покосился на этикетку.

– От глистов, – уточнил доктор Хоканссон.

– Да-да, конечно. Не повредит.

Мартин поднял на ветеринара исполненный упрека взгляд. Интересно, думают ли собаки о тщете всего сущего? – спросил себя Ульф. Задумываются ли они о том, стоит ли жить на свете? Для собаки, конечно, очевиден положительный ответ – об альтернативе они даже не догадываются. Если ты – собака, ты просто живешь, и все, потому что это то, что делают собаки. И волки тоже. Они просто живут – далеко, в своих северных лесах; они продолжают вести свое волчье существование, не догадываясь о том, что многие поколения назад их предок совершил неправильный выбор, приняв решение остаться волком, в то время как его товарищи эволюционировали в собак. Их-то решение, напротив, было верным, – размышлял Ульф. Оно, это решение, обеспечило новой ветви семейства пожизненный бесплатный стол и теплое местечко для отдыха. Это был великий договор – общественный договор между человеком и зверем; договор, на который волки могли смотреть исключительно с завистью.

Глава одиннадцатая. Повсюду Ångest

Визит к ветеринару имел место в пятницу вечером. После этого, в выходные, Ульф не делал практически ничего. Он только что получил свежий номер журнала, на который он был подписан – «Северное искусство: ежеквартальное обозрение», и посвятил ему утренние субботние часы. За этим занятием он неторопливо позавтракал, а потом продолжил чтение за чашечкой кофе в кофейне неподалеку от дома. Кофейня эта, носившая название «Кафе Пом», принадлежала католическому священнику-расстриге, Класу Франссону, с которым Ульф давно уже был в приятельских отношениях. Клас был человек худощавый, аскетического вида; в нем оставалось еще что-то от священника: он производил характерное впечатление человека немного не от мира сего, который, тем не менее, точно знает, что именно происходит.

В свое время Клас сложил с себя сан из-за Леи, медсестры, с которой он познакомился в больнице, когда ему удаляли аппендикс. Лея тоже ушла с работы и теперь держала на окраине города маленький садик. Там она выращивала экологически чистые овощи для нескольких популярных в городе веганских ресторанов. Епископ Класу попался понимающий, и Клас покинул лоно церкви, оставшись с ней в прекрасных отношениях: теперь он был усердным прихожанином. По воскресеньям он ходил на мессу и иногда даже совершал паломничества в Рим и к другим католическим святыням. Лея, которая не была католичкой, посещала мессу из солидарности с мужем, где, сидя на задней скамье, потихоньку решала судоку.

Клас тепло приветствовал Ульфа – в своей, конечно, манере: еле заметная улыбка, быстрый кивок. Заказывать Ульфу не пришлось – Клас прекрасно знал его вкусы, и уже через несколько минут перед Ульфом стоял его любимый субботний кофе: большой латте со сливками.

– А где Мартин? – спросил Клас.

Ульф объяснил, что Мартин сейчас с госпожой Хёгфорс на пилатесе – ей нравилось брать его с собой на занятия по субботам. «Чтобы его подбодрить, – сказала она как-то. – Физическая нагрузка идет ему на пользу».

Клас бросил взгляд на журнал, который читал Ульф.

– Видел этот журнал на прилавках, – сказал он. – Никогда, правда, не замечал, чтобы кто-то его покупал, но, я так понимаю, мне просто не везло. Художники, наверное, берут, и кто еще там искусством занимается.

Ульф указал ему на заголовок статьи, которую он читал. Заголовок гласил: «ВРЕМЯ МУЖЧИН ПРОШЛО». На лице у Класа появилось мученическое выражение; «Ångest», – пробормотал он себе под нос.

Лучше и не скажешь. Ångest – ангст – был повсюду. Говорят, каждый швед носит в себе это чувство.

– Тяжелые времена, – ответил Ульф. – Весь этот ångest по любому поводу. Буквально у всех, кого я знаю, – тут ему внезапно пришло в голову, что исключения ему все-таки известны, и добавил: – Кроме, пожалуй, пары-тройки нонконформистов: свободные души.

– Назови мне хоть одного нонконформиста, – сказал Клас с ноткой отчаяния в голосе.

– Нильс Персонн-Седерстрём, – без колебаний ответил Ульф.

Клас с удивлением посмотрел на него.

– Это который писатель? Тот самый Седерстрём?

– Да. Он живет здесь, у нас, в Мальмё.

– Я знаю, – ответил Клас и бросил на Ульфа пытливый взгляд. – А ты его читал?

Ульф кивнул.

– Не все, конечно, но пару его крупных романов одолел – помнишь, те, которые так нашумели? Один был про охоту на слонов в Восточной Африке – этот я прочел. И еще один, про боксеров, которые сражаются без перчаток.

– «Кровь на твоих кулаках»?

– Да. Я ее прочел, – тут Ульф немного помолчал. Его удивило, что Клас, с его кроткой, пасторской манерой, так хорошо знает эти брутальные, очень маскулинные вещи. Конечно, людям свойственно восхищаться тем, что им недоступно – этого не учитывать нельзя. Поэты и ученые часто восхищаются спортсменами именно потому, что они – полная их противоположность. Ульф сказал:

– Никогда бы не подумал, что тебе нравятся подобные книги, Клас.

Клас улыбнулся.

– О, я их обожаю. Я же знаю, что все это – только выдумки.

Ульф подождал, не скажет ли он что-нибудь еще, но Клас, взяв тряпку, принялся протирать соседний столик.

– Погоди-ка, Клас… Выдумки? Но разве не вся художественная литература – это выдумки?

– Да, – ответил тот. – Выдумки, конечно. Но в некоторых романах выдумки больше, чем в других. И у Нильса Седерстрёма, по моему мнению, дело обстоит именно так.

Ульф решил расспросить его до конца.

– Но почему? Почему именно у него?

– Да из-за вот этого его имиджа – круче только яйца, пьяница, бабник. Потому что он дает понять, что добивается своего во что бы то ни стало, любой ценой. Потому что строит из себя этакого плохого парня, а на самом деле он – самый добропорядочный швед, и страдает от ангста не меньше, чем все мы, а может, даже и больше, потому что писателям, как правило, достается двойная доза.

Ульф рассмеялся.

– Ты говоришь так, будто ты с ним лично знаком.

Клас повернулся – до этого он стоял к Ульфу спиной – и сказал:

– Так я и знаком. Он – мой двоюродный брат.

Ульф на секунду потерял дар речи.

– А-а, – только и смог выдавить он.

– Да.

– Так, значит, ты его хорошо знаешь.

– Да, неплохо. И знаешь, Ульф, Нильс – очень хороший человек. Я бы даже сказал, достойный. В самом буквальном смысле: он полон достоинств. И достоинства эти он воплощает в жизнь. На самом деле.

Ульф задумался. Он не был уверен, стоит ли задавать этот вопрос – и все же решился:

– А есть у него что-то… какая-нибудь ахиллесова пята? Хоть какая-то слабость?

Что-то же должно быть, подумал он. У каждого, подумал он, у каждого есть что-то подобное. Пускай даже, теперь он готов был это признать, пускай Нильс и был настолько хорошим человеком.

– Нет, – не задумываясь, ответил Клас. – И я говорю это с абсолютной уверенностью. Понимаешь, Ульф, я ведь был когда-то священником, как тебе известно, а при этой профессии поневоле начинаешь разбираться в людях. У тебя развивается нечто вроде шестого чувства, потому что ты постоянно сталкиваешься с теми или иными чертами человеческой личности. И в какой-то момент тебе достаточно просто увидеть человека – и тебе все про него понятно. То же самое у судей. У них тоже появляется со временем эта способность. И я могу тебе сказать, что Нильс – на сто процентов хороший человек. Эта маска, которую он натягивает на себя на публике, полная чепуха. Это все его рекламщики придумали, чтобы книги лучше продавались. Всего-навсего.

– Но если он – такое совершенство, то зачем ему идти у них на поводу?

Клас отложил тряпку, которой вытирал со стола.

– Я и сам часто об этом думал, – ответил он. – И даже как-то задал ему этот вопрос. Ответ меня удивил.

– И каким же он был?

– Ему деньги нужны.

Ульф улыбнулся.

– Так, значит, он все-таки простой смертный. Корыстолюбие ему не чуждо, как и любому из нас.

Клас покачал головой.

– Нет. Он отдает семьдесят пять процентов своих гонораров одной школе в Северной Индии. Тридцать два ребенка постоянно живут при школе и находятся на его иждивении. Они все из народа далит – самой низшей касты. И он им помогает. Еда. Учебники. Абсолютно все, – он немного помолчал. – Знаешь, здесь он тоже делает много хорошего. Этот фонд, который работает со скейтбордистами, – он его финансирует.

Ульф поднял бровь.

– Ты разве о них не слышал? – спросил Клас. – Они стараются увести подростков с улиц и ослабить их зависимость от скейтбординга. Исключительно бессмысленное увлечение. Отучает молодежь думать – у них в голове вообще ничего не остается. Так вот, этот фонд старается привлечь их в молодежные клубы – ну, и тому подобное. Занять их спортом. Футболом, кажется. И Нильс очень много для них делает.

Ульф задумался. Это будет мне хорошим уроком, решил он. Как легко сделать поспешные выводы – а потом оказывается, что ты был совершенно не прав. Но потом ему пришел на ум тот разговор с Торном из книжной лавки. Если Нильс не интересовался молодыми людьми, то, может, ему были по вкусу девушки?

Он снова взглянул на Класа.

– Скажи, Клас, а где ты обычно покупаешь книги? Ну, хотя бы того же Седерстрёма?

– А что? – недоуменно спросил Клас.

– Просто любопытно, – ответил Ульф. – Такая уж у меня работа – любопытствовать.

– Есть одно местечко, называется «Йенс Бокхандель».

Ульф кивнул.

– Торн?

– Да, мы с Торном знакомы.

Ульф решил говорить прямо.

– Мне этот тип несколько подозрителен.

Клас рассмеялся.

– Почему это? Подозревать тут абсолютно нечего. Он же ничего не делает. Сидит за прилавком целыми днями и пишет диссертацию по Набокову. Уже который год над ней работает.

Ульф выжидательно молчал.

– Он уже написал одну книгу, посвященную стилистике Набокова в «Лолите». Кажется, ее опубликовали в Америке. Ну, а теперь он занимается исследованиями для своей диссертации. На мой взгляд, пустая трата времени: все равно читать это никто не станет. Уж я-то точно – нет.

Ульф молчал. Он знал Класа как человека исключительно правдивого. Клас все еще считал себя в некоторой степени священником, пускай даже с него были сняты обеты целомудрия. Он бы не стал ничего придумывать – и даже приукрашивать. Так, значит, с этим покончено: Торн и Нильс не имели никаких общих интересов нелегального либо сомнительного характера.

– Ясно, – сказал, наконец, Ульф. А потом добавил: – Ты, наверное, им гордишься.

– Горжусь, – ответил Клас. – Бесконечно им горжусь, – внезапно встревожившись, он добавил: – Я так понимаю, что могу на тебя положиться в смысле конфиденциальности. Мне бы не хотелось, чтобы об этом разговоре стало известно. Плохо, если выплывет, что Нильс – вовсе не тот, за кого он себя выдает, – тут он глянул на Ульфа, стараясь понять, нуждается ли он в дальнейших пояснениях, и, решив, что это именно так, продолжил: – Понимаешь, это может сильно сказаться на его заработках, а значит, положит конец помощи детишкам-далитам. Все очень просто. Пресса, конечно, будет плясать у него на костях – когда им было дело до последствий.

– Могу себе представить, – сказал Ульф. Ему уже довелось сталкиваться с пренебрежительным отношением журналистов к огласке и ее последствиям. Было, конечно, немало репортеров, которые обращали внимание на подобные вещи, но для большинства имели значение только сенсации да заголовки на полстраницы. Клас был прав: обнажи Нильс свое истинное лицо, и разочарованные читатели отвернутся от него, а в результате пострадают дети… сколько же там было… тридцать два ребенка-далита. И скейтбордисты тоже.

Так что Ульфу оставалось только одно:

– Не беспокойся, Клас, даю тебе слово: с моей стороны утечек не будет.

– Спасибо, Ульф, – ответил Клас. – Знаешь, ты тоже – хороший человек.

Ульф отмахнулся от комплимента.

– Вовсе нет. Никакой я не хороший. И не очень-то расслабляйся: судя по выражению лица, ты чуть было не назвал меня «сын мой».

– Привычка – вторая натура, – ответил Клас. – Но от своих слов я отказываться не собираюсь.

Ульф отвел взгляд. Хороший человек всегда смутится, когда его назовут хорошим. Это и есть один из тестов на это качество. Ульф, конечно, об этом и не думал. А думал он о том, каким образом можно было бы освободить Нильса от гнета тревог и печалей, которые неизбежно приносит с собой шантаж. Внезапно – и довольно неожиданно – этот случай задел Ульфа за живое, стал его личным делом. Ему никогда не приходило в голову, что Нильс Седерстрём начнет нравиться ему как личность, но теперь он начал относиться к нему положительно – даже тепло. Нашим внутренним барьерам и приоритетам свойственно внезапно оказываться совсем в другом месте, чем там, где мы ожидали их найти.

Все это произошло в субботу утром. Вторую половину дня Ульф посвятил спорту – точнее, наблюдению за оным: он посмотрел по телевизору аж два матча, следовавшие один за другим. Играли в обоих случаях плохо, вяло и неубедительно, к тому же игра постоянно прерывалась вздорными препирательствами игроков с судьей. Подобные вещи всегда раздражали Ульфа, который был убежден, что рефери должен иметь право на арест. Поставить рядом с полем полицию, думал он, так, чтобы нарушителей немедленно хватали бы и уводили в кутузку, – и подобному поведению будет быстро положен конец. А пока все эти набалованные футболисты с раздутыми гонорарами продолжали, все больше наглея, играть на публику, ублажать свое эго, постоянно капризничать и затягивать игру безо всякой необходимости. А что до тех, кто делал это намеренно, из стратегических соображений симулируя травмы, то они бы живо это бросили, будь у судей возможность вести над ними отсчет, как у арбитра на боксе. И до десяти считать вовсе не обязательно, думал Ульф: этим притворщикам хватит и трех секунд.

Ближе к концу второго, не особенно интересного, футбольного матча – игра была между голландцами и итальянцами, дело явно шло к ничьей – Ульф вывел Мартина погулять.

– Плохой футбол, – сказал он Мартину, который бросил на него внимательный взгляд. Пес явно сумел прочесть по губам слово «плохой», а вот «футбол» не понял. Мартин опустил голову и поджал хвост, являя собой картину полного отчаяния.

– Прости, Мартин, – поспешно сказал Ульф. – Хороший. Хороший. – Он тщательно артикулировал каждый звук, и Мартин явно его понял, но вид у него все равно оставался несчастный.

Это, однако, прошло, стоило им оказаться на улице и встретить одного из приятелей Мартина – лохматого терьера, чьи хозяева снимали квартиру в том же доме. Они с Мартином неплохо ладили и теперь принялись гоняться друг за другом – несколько минут, пока игра не угасла сама собой. Ульф перекинулся парой слов с владельцем терьера, мягким, скромного вида человеком, которого, казалось, интересовала только одна тема: проблемы парковки в их районе.

Потом Ульф заглянул в супермаркет, где купил немного замороженной рыбы, упаковку картошки и брокколи. Приготовлю-ка я всю картошку сегодня, подумал он. Тогда часть останется на завтра, к обеду. А сегодня будет омлет, как обычно по воскресеньям. Вот и вся моя жизнь, подумал он. Вот это, и больше ничего. Но потом ему пришло в голову, что у всех остальных примерно то же самое. Анна сегодня повезет девочек на какое-нибудь соревнование по плаванию. А ее мужу – как она как-то рассказывала – нравилось говорить по радио с людьми из других стран: у него была своя любительская радиостанция. И зачем людям идти на такие сложности только для того, чтобы поговорить друг с другом, при том, что сказать им было особенно нечего, да и, кроме того, через интернет связаться гораздо проще? Конечно, людям необходимо общаться, чтобы не попасть в тюрьму собственного «я».

Анна… Почему-то по воскресеньям он думал о ней особенно часто, как ни старался отвлечься от этих мыслей. Я должен ее забыть. Должен. И тогда я смогу попробовать найти себе кого-то еще – единственный разумный выход из этой ситуации. Я должен найти себе кого-то, у кого не будет мужа и двух дочек. Кто смог бы думать обо мне, вот как я сейчас думаю об Анне. Кого-то, кто ходил бы со мной на выставки, а потом мы ужинали бы вместе в каком-нибудь ресторанчике. Не омлетом. С кем мы ездили бы за город в «Саабе», где гуляли бы как следует, на просторе, а не как я сегодня, нога за ногу, в нашем местном парке. Кого-то, кто увлекается оперой, а может, икебаной, а может, и тем и другим. Кого-то, кто умеет смеяться и находит забавными фильмы Бергмана. Кто выбрал бы для меня новый свитер. Кто держал бы меня за руку ночью в кровати и сворачивался бы калачиком у меня под мышкой, кто приносил бы мне счастье, просто счастье, и все.

Это было в воскресенье – или каким могло бы быть воскресенье в лучшем из миров. Утром в понедельник Ульф нарочно явился на работу пораньше, поскольку у него накопилось несколько дел, в том числе – совершенно абсурдный отчет, затребованный начальством отдела снабжения – об использовании заказанных отделом предметов. Это означало, что Ульфу необходимо отчитаться за все, что они заказывали за последние шесть месяцев, и либо списать предмет как использованный – например, бумагу для принтера, либо внести в инвентарный список. Смысла в этом ровно никакого, подумал Ульф, но что поделаешь – это было частью новой политики, предложенной Комиссаром и называвшейся «непрерывный аудит». Ульф мог бы переложить эту задачу на кого-то другого – Эрик обожал подобные штуки, – но в инструкции было особо указано, что главы отделов должны составлять отчеты собственноручно. Отчет займет не меньше пяти часов, подумал Ульф, и потому лучше начать пораньше, если он вообще хотел что-то сегодня успеть.

Ульф никогда не любил понедельники, особенно с утра. В детстве стоило ему проснуться в понедельник, как он начинал жалеть о том, что выходные только что закончились. Выходные означали свободу и все возможности, которые она с собой несла. А понедельники были противоположностью этой свободы, в особенности потому, что по понедельникам у него были уроки фортепьяно, отвертеться от которых было невозможно. Мама Ульфа была убеждена, что ее сыновьям необходимо освоить инструмент. Ульф старался, конечно, но фортепьяно он так и не сумел полюбить и практиковался не особенно усердно. Это вызывало неудовольствие учительницы, которая ради подобных случаев держала рядом с клавиатурой линейку, которой и била Ульфа – не слишком сильно – по пальцам, стоило тому совершить ошибку. У Бьорна же был талант от природы, и от этого Ульфу было только хуже: его игру постоянно сравнивали с игрой брата, причем часто это делал сам Бьорн, который говорил: «Ну ты и бездарь, Ульф. Тебе это кто-нибудь говорил? Настоящий бездарь!»

Когда Ульф стал ходить на терапию, то упомянул как-то на консультации эти уроки. Доктор Свенссон неодобрительно покачал головой.

– Не могу вам даже сказать, сколько раз я слышал о проблемах, связанных с учителями, – сказал он. – От людей, сидевших на этом вот самом месте, где сидите вы. Учителя иногда просто не понимают, какая им дана сила – сила причинять боль, сила обескураживать. У них в руках громадная власть.

– Да я никогда особенно не практиковался дома, – ответил на это Ульф. – И я вообще не уверен, есть ли у меня слух.

– Это, – заметил доктор Свенссон, – только доказывает мою точку зрения. Ваша учительница лишила вас мотивации. А ваш брат воспользовался этим и только еще сильнее ранил ваши чувства.

Ульф ответил, что не видит в этом такой уж большой проблемы.

– Это было так давно, – сказал он. – Я об этом почти и не вспоминаю.

– А зря, – возразил доктор Свенссон. – Подобные вещи не стоит пытаться похоронить.

– Да я и не хоронил, как мне кажется, – Ульф посмотрел на доктора Свенссона, который, в свою очередь, разглядывал его с задумчивым видом – будто прикидывая масштабы психологического ущерба, который способна нанести вооруженная линейкой учительница музыки.

– Вы ее простили? – спросил психолог.

Ульф нетерпеливо хмыкнул.

– Конечно, простил. Я же говорю, это было очень давно.

– Ну, это уже кое-что, – отозвался доктор Свенссон. – Но, знаете ли, процесс прощения происходит на нескольких уровнях. Есть, во-первых, формальное прощение, которое мы высказываем, но, вполне возможно, не ощущаем на глубинном, истинном уровне. Есть, кроме того, прощение, которое идет – как это было принято говорить – от сердца.

Ульф поднял глаза. Это что, было очередное проявление политкорректности? Неужели теперь по каким-то причинам сердце упоминать неприлично?

– Как это было принято говорить? А что, теперь говорят как-то по-другому?

Доктор Свенссон улыбнулся.

– Нет-нет, сердце – то есть как физический орган – остается сердцем. Но как основа для метафоры, согласитесь, – это довольно старомодно.

Ульф немного над этим поразмыслил.

– Так, значит, мы больше не можем говорить от чистого сердца?

Доктор Свенссон наклонил голову.

– Увы, нет.

– Или страдать от разбитого сердца.

– Это тоже исключительно обманчивая метафора. Разбитое сердце… – тут психолог сделал беспомощный жест. – Разбитое сердце вряд ли смогло бы биться дальше, как вам кажется?

Ульф закрыл глаза. Он напомнил себе, что ему больше не приходится за это платить – что эти консультации, которые прежде наносили такой урон его собственному карману, теперь оплачиваются из особого фонда поддержки служащих, организации, призванной оказывать помощь работникам полиции.

Это была инициатива доктора Свенссона, который, узнав, что Ульф отвечает требованиям фонда и может претендовать на субсидию на психологическую помощь, уговорил его подать заявку.

– Это снимет давление и с вас, и с меня, – сказал тогда доктор Свенссон. – Не надо будет постоянно думать о времени.

Ульф чуть было не сказал, что давление никуда не денется – оно просто уйдет в другое место. Но он промолчал из сочувствия к доктору Свенссону – ведь наверняка психолог должен был сознавать, насколько это странно, что люди платят ему большие деньги только за то, что он выслушивает их тревоги.

Интересно, удавалось ли доктору Свенссону помочь кому-то почувствовать себя лучше – или только сложнее?

– Мне бы не хотелось продолжать этот разговор о сердце… – начал Ульф.

– Конечно, конечно. Если вам хочется поговорить о сердце – говорите, не надо сдерживаться. Не стоит подавлять подобные вещи.

Ульф поднял глаза к потолку, который был приятного зеленого цвета. Зеленый, как принято считать, успокаивает, и, должно быть, поэтому доктор Свенссон выбрал именно этот цвет для потолка в своем кабинете. Можно предположить, что люди довольно часто смотрели у него в потолок, и вот он решил помочь им расслабиться. А ведь встречаются потолки, которые отнюдь не способствуют успокоению, может, потому что они пытаются нам что-то сказать. Потолок, подумал Ульф, не должен быть слишком уж экспрессивным. Взять хотя бы потолок Сикстинской капеллы: он сообщал зрителю слишком уж многое, хотя, конечно, в красоте этому потолку не откажешь – пускай и на свой, католический манер. Ульфу больше нравились протестантские потолки, которые, как правило, были не столь красноречивы.

– Как думаете, – закончил свою мысль вслух Ульф, – у Папы римского в ванной, должно быть, интересный декор. Особенно потолок – как думаете, у него там наверняка имеется фреска или что-нибудь в этом духе? Может, Иоанн Креститель, погружающий людей в воды…

Доктор Свенссон смотрел на него поверх своих очков в форме полумесяцев.

– Мне кажется, нам не стоит обсуждать Папу римского, – сказал, наконец, он. – Это, знаете ли, инфантилизм – обсуждать чужое купание.

Ульф ощутил некоторое раздражение.

– А разве мы не должны дать своему внутреннему ребенку возможность для самовыражения? – вот вам, подумал он. Я тоже могу говорить по-психологически.

Доктор Свенссон сделал примирительный жест.

– Конечно, должны. И я не должен был вас останавливать – пожалуйста, говорите о Папе, если вам этого хочется.

Но момент был уже упущен, и Ульф только помотал головой.

– Нет, – сказал он. – Больше не хочется.

Наверное, это прозвучало по-детски капризно, но ему было больше нечего сказать относительно папской ванной.

Теперь, утром понедельника, он зашел в кафе напротив их конторы и заказал себе латте. Бариста был тот самый суровый молодой человек, насчет которого у Ульфа имелись подозрения, что тот неровно дышит к Анне. Они поздоровались – вежливо, но с прохладцей. И, разогревая молоко для Ульфова латте, бариста повернулся к Ульфу и сказал:

– Как выходные?

– Как обычно. Ничего особенного, – вежливо ответил Ульф.

Но бариста продолжил:

– Виделись с Анной?

Ульф нахмурился. С чего бы он стал задавать этот вопрос? Может, он что-то заподозрил?

Немного замявшись, он ответил:

– Зачем я стану видеться с ней на выходных?

Молодой человек все еще возился с молоком и, обернувшись через плечо, сказал:

– Видеться с друзьями на выходных – дело обычное, разве нет?

– Она – коллега, – резко ответил Ульф. – Это совсем другое.

Бариста повернулся и улыбнулся, сверкнув зубами – идеально ровными зубами, будто у американца, который провел все детство закованным в брекеты. Это были совсем не европейские зубы. И эта белизна на фоне загорелой кожи… Ульф почувствовал, как у него сжался желудок. Что, если Анна обратит внимание на этого молодого человека – на его зубы, на правильные черты лица, на до смешного узкие бедра? Какие тогда останутся шансы у него, Ульфа, пускай все говорили ему, что он прекрасно сохранился и выглядит лет на десять моложе своего возраста?

– Конечно, совсем другое, – ответил бариста, а потом, с улыбкой, которую Ульф мог описать только как «заговорщическую», добавил: – Мне кажется, вы ей нравитесь.

Ульф с усилием взял себя в руки.

– Конечно, мы нравимся друг другу, – ответил он. – Мы же вместе работаем. Было бы совсем непросто, если бы мы недолюбливали друг друга, – он сделал паузу. – Вам тоже наверняка нравятся люди, с которыми вы работаете.

– Да, конечно. Но… не в этом смысле.

Ульф сделал глубокий вдох.

– Мне это не нравится, – глухо проговорил он. Потом наклонился вперед, к собеседнику, и сказал: – Я бы предпочел, чтобы вы не отпускали подобных замечаний.

Молодой человек замер. Он глядел на Ульфа и, казалось, не мог поверить в происходящее. Потом срывающимся голосом он сказал:

– Я вовсе ни на что не намекал, понимаете? Я просто пытался…

– Вот и хорошо, – прервал его Ульф. – Потому что намекать тут не на что.

Он взял чашку с кофе, которую протянул ему бариста, и заметил, что у того тряслись руки. Поколебавшись, Ульф снова наклонился над стойкой.

– Слушайте, – сказал он. – Простите, если я был сейчас излишне резок. Просто мне показалось, что вы зашли чересчур далеко. Вот и все.

Молодой человек облегченно вздохнул.

– Понятно. Ничего страшного.

– И, как я уже сказал, ничего такого не происходит. Обсуждать тут совершенно нечего.

– Конечно, конечно. Совершенно нечего.

Ульф кивнул. Разговор был окончен, и он, взяв чашку, прошел к своему обычному столику. Кто-то оставил на столе сегодняшнюю газету, и Ульф принялся ее штудировать. В каком-то южноамериканском городе в земле открылся огромный провал: фотография провала украшала переднюю страницу газеты. Несколько машин, сорвавшихся с края, торчали из ямы; пара полицейских, стоя на краю, заглядывала в бездну. Теперь жителям этого города придется мириться еще и с этим, подумал Ульф. Будто им мало было бедности, наводнений и правительства. В Швеции-то никаких провалов нет. Повезло нам.

Тут он услышал свое собственное имя. Кто-то его звал. С усилием вытащив себя из провала, Ульф поднял взгляд. Напротив него усаживался за столик Блумквист.

– Доброе утро, Блумквист, – проговорил Ульф, стараясь, чтобы это прозвучало так, будто он рад видеть коллегу. Вообще-то ему хотелось провести это время в тишине и спокойствии – почитать газету и поразмыслить над разными вещами за чашкой исходящего паром латте; теперь этой возможности у него не было.

Блумквист сразу взял быка за рога:

– Вы, может, помните – я рассказывал вам о моей тетушке, – начал он. – Ну, которая часто ездит во Флориду.

Ульф кивнул.

– Кажется, да. – Он пытался припомнить, что именно было не так с тетушкой Блумквиста. Повышенный уровень глюкозы? Или грибок на ногтях? Нет, кажется, на эти недомогания жаловался сам Блумквист.

– Так вот, у нее там есть дом. В местечке под названием Клируотер. Знаете, где это?

Ульф попытался вызвать перед внутренним взором карту Флориды.

– С левого края? – спросил он.

– Именно, – ответил Блумквист. – Там у них еще есть Неаполь, и Клируотер тоже. Никогда там не был, хотя она меня и приглашала. Рано или поздно, конечно, мне придется туда поехать, но, боюсь, без жены. Она терпеть не может перелеты. Знаете, такое бывает. Люди боятся летать – до судорог. Для них сложно даже просто подняться по трапу.

– Какая жалость, – отозвался Ульф. – Вашей жене там, должно быть, понравилось бы.

– Да, наверное. Вот только удовольствие от отдыха было бы испорчено, потому что она бы нервничала из-за обратного перелета.

– Да уж, наверное, так бы оно и было, – Ульфу стало интересно, куда их заведет этот разговор. С Блумквистом никогда нельзя было знать наверняка, и было очень даже вероятно, что абсолютно никуда.

Он снова покосился на газету и подумал о людях, живших в Баррио, где внезапно разверзлась эта дыра.

Блумквист, проследив за взглядом Ульфа, сказал:

– Слышал об этом по радио. Это карстовый провал.

Ульф поднял на него глаза:

– Мне жаль этих несчастных людей.

– Да, – ответил Блумквист. – Это, скорее всего, случилось из-за нелегальной шахты.

– В самом деле?

– Да. Говорят, люди в этих местах ищут золото. Это незаконно, но они все равно копают.

Потому что у них ничего нет, подумал Ульф. Если у тебя ничего нет и появляется возможность – пусть самая отдаленная – раздобыть золото, тогда ты, наверное, сделаешь ради нее все, что угодно. Он бы на их месте поступил ровно так же – сомнений в этом не было никаких.

Блумквист тем временем уже перенесся обратно во Флориду.

– Так вот, эта моя тетушка – я получил от нее в выходные письмо. Написала мне длиннющий имейл. Она обнаружила, что может диктовать письма голосом, и теперь шлет мне довольно пространные послания.

– Вот как?

– Да. И вот в эти выходные она написала мне про своего соседа. Он, вообще-то, из Чикаго, но обожает приезжать во Флориду, даже в разгар лета. Некоторые люди прекрасно переносят жару. Я-то, конечно, нет, но вот многие говорят, что, мол, чем жарче, тем лучше.

– Это не про меня, – отозвался Ульф. – Мне жара никогда не нравилась.

– И мне тоже, – подхватил Блумквист. – Я страдаю от заболевания, которое называется «потница». Слыхали о таком?

Ульф отвел взгляд.

– Вообще-то это грибок. Грибок обожает потные складки кожи. От него помогает специальная антигрибковая мазь, но сначала обязательно нужно как следует промыть и обсушить пораженные места. Ни в коем случае об этом не забывайте.

– Блумквист, я вас умоляю! – запротестовал Ульф.

– Ну, может, нам и не стоит касаться этой темы, – сказал Блумквист. – В общем, на этого соседа моей тетки, которая во Флориде, напал крокодил. Он, сосед, занимался дайвингом, и аллигатор его съел. Нашли только одну ласту, от которой был отъеден здоровенный кусок.

– Мне очень жаль это слышать, – сказал Ульф.

– Тетушка была страшно расстроена.

– Неудивительно.

– Она говорит, никто не может ожидать, что их соседей начнут есть аллигаторы.

Ульф подумал, что, наверное, так оно и есть. Быть пожранным аллигатором – не та судьба, которую человек может себе представить, особенно в Швеции. Он посмотрел на часы.

– Послушайте, Блумквист, время поджимает. Мне нравятся ваши рассказы о тетушке, но меня ждет работа.

– Конечно, я понимаю, – торопясь, ответил Блумквист. – Но у меня есть для вас кое-какая информация. Я тут переговорил с одной официанткой – не той, с которой мы уже общались, а с другой – с той, которая знакома с доктором и его девушкой.

Ульф ждал. Блумквист, конечно, мог часами распространяться на совершенно досужие темы, и все же, по сути, он был исключительно методичным и эффективным полицейским.

– Да, – сказал, наконец, он. – И что же?

– Эта другая официантка, – продолжал Блумквист. – Ее, кстати, зовут Кристина. Она сама из Стокгольма, но ее мать – норвежка. Кристина хочет стать моделью. Работает в кафе, чтобы сводить концы с концами. Потому что пробиться в модельном бизнесе не так-то легко.

Ульф сказал, что это его не удивляет.

– Но… – он вновь попытался направить разговор в сторону Джо и его подруги, но Блумквист еще не покончил с модельным бизнесом.

– Это все, знаете ли, проблема кастингов. У агентов в руках оказывается слишком много власти, когда доходит до решения, кому участвовать в съемках, а кому – нет. И среди них, представьте, встречаются исключительно скользкие типы.

– Конечно, встречаются, – отозвался Ульф. Он решил, что лучше всего будет дать Блумквисту высказаться, а потом аккуратно вернуть разговор в нужное русло.

– Моя кузина знает одну девушку – на самом деле, она совсем еще девчонка. Ей лет семнадцать, что ли, или, может, восемнадцать… Так вот, пришла она на кастинг, и эта скотина с зачесом на лысине ей и говорит, что даст ей работу, если она согласится прийти к нему домой поужинать.

Ульф вздохнул. Он как-то провел четыре месяца в отделе по борьбе с сексуальными преступлениями, и ему там было непросто. Похоть – вездесущее, всепроникающее явление, навевающее, кроме того, бесконечную тоску. Секс – точно постоянный зуд, желание чесать, где чешется, отвлекающий, осложняющий абсолютно все. И все же – не мог не признать Ульф – это-то и есть та искра, которая движет человечество.

– И знаешь, что она сделала, та девушка? Сказала ему: «Дай мне сначала работу, а после съемки мы с тобой поужинаем». Скотине это, конечно, не понравилось, но он согласился, потому что она ему подмигнула, и он решил, что все на мази. И вот он отправил ее на съемки – а это была фотосессия для какого-то знаменитого лейбла.

– А как же ужин? – спросил Ульф.

Блумквист ухмыльнулся.

– Она пришла, вот только маму с собой тоже привела. Сказала ему, что подумала – он не будет возражать.

Ульф рассмеялся.

– Эта девушка далеко пойдет.

– Она и пошла. Видишь ли, после этого она получила кучу предложений по работе – не от Скотины, конечно, но это было уже все равно, потому что она уже состоялась.

– Хорошая история, – сказал Ульф. – Но как насчет…

– Кристины? Ну, она все еще надеется, что ей что-нибудь подвернется.

– А вы говорили с ней насчет доктора?

Блумквист пошарил у себя в карманах и выудил оттуда маленькую записную книжку.

– Знаете эту фирму? – спросил он. – «Молескин» называется. Название забавное, но вот у них внутри есть такая специальная резиночка, которая прижимает страницы, вроде закладки. Видите? Я недавно начал ими пользоваться. Очень удобно.

– Да, да, – нетерпеливо отозвался Ульф.

Блумквист открыл записную книжечку.

– Да, так вот. Ловиса Андерсен. Так ее зовут. Она – туристический агент.

– А что-нибудь еще вы узнали?

Блумквист снова сверился со своими заметками.

– Узнал, где она работает. И… – тут он немного помолчал. – Я узнал, что у них с Джо роман. Кристина выразилась по-другому, исключительно вульгарно.

– Что ж, кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – сухо сказал Ульф.

– Может, и так, – ответил Блумквист. – Но я похабщины не люблю. Это как-то не по-шведски.

Ульф не мог поверить своим ушам. Может, это была шутка? Шведы сквернословили постоянно, равно как и представители любой другой нации. Но Блумквист, похоже, был абсолютно серьезен.

– Были же времена, когда люди в этой стране относились друг к другу с уважением, – продолжал Блумквист. – Вы помните?

Ульф кивнул. В этом Блумквист был прав. Времена изменились, и Швеция была уже не та.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Похабные выражения – это способ унизить человека, – сказал Блумквист. – Это проявление агрессии. А агрессия – это не по-шведски.

Ульф кивнул.

– Вы правы, Блумквист. Мне это не нравится. И никогда не нравилось.

– Но большинство наших с вами коллег выражаются постоянно, – заметил Блумквист. – Даже наш Комиссар. Я как-то случайно услышал, как он выругался. Совсем негромко, под нос – но выругался.

– Это, наверное, от стресса, – сказал Ульф. – Быть Комиссаром – это непросто.

Быть кем угодно – это непросто, подумал при этом он, и поэтому стресс сам по себе не может служить оправданием для обсценных выражений. Но дело было не в этом. Дело было в том, что Кристина подтвердила то, что они, в общем, и так ожидали, и дала им информацию, на основе которой можно было получить дальнейшие подтверждения, если в том возникнет нужда.

Он задумался, стоит ли ему попробовать встретиться с Ловисой. Был ли в этом смысл? Может, после личной встречи ему станут яснее намерения Джо? Это, подумал он, то, что захотелось бы узнать Анне. Ей, наверное, понадобится узнать всю эту злосчастную историю во всех подробностях: где находится любовное гнездышко, как часто они встречались и так далее. Он и сам хотел все понять: ему хотелось изведать измену Джо во всей полноте, потому что это позволило бы ему оправдать собственные чувства к Анне. Ему необходимо было знать.

Но к Ловисе он пойдет один. Он был благодарен Блумквисту за помощь, но некоторые ситуации настолько деликатны, что присутствие человека вроде Блумквиста может стать помехой. Уже при одной этой мысли он почувствовал себя виноватым. Блумквист был хорошим человеком, может, немного утомительным, но по натуре он был добряком. Отставить его от расследования – это будет все равно что холодно обойтись с деревенским родичем из опасения, что могут подумать твои утонченные приятели-горожане. Это будет предательством.

Он повернулся к Блумквисту.

– Думаю, нам с вами стоит пойти повидать эту девушку.

Предложение Ульфа было принято с энтузиазмом.

– В любой момент, – ответил ему Блумквист.

Туристическое агентство, в котором работала Ловиса Андерсен, помещалось между банком с одной стороны и лавочкой, торговавшей витаминами и прочими биодобавками – с другой. Это была тихая улочка, и Ульфу удалось припарковать свой «Сааб» почти под самой вывеской агентства, которая гласила: «ПУТЕШЕСТВИЯ В СВОБОДУ: ВАШ ПУТЬ К СОЛНЦУ».

– Я знаю этот магазин! – воскликнул Блумквист, кивая на лавочку, торговавшую БАДами. – Был там на прошлой неделе.

Ульф заглушил мотор.

– Вот как? Это здесь, наверное, вы пополняете запасы витамина D?

– Нет, – ответил Блумквист. – Витамин D я покупаю оптом, заказываю по почте. Есть одна фирма в Германии, они продают его гораздо дешевле, чем у нас, знаете ли, – он немного помолчал. – Хотите, я дам вам адрес, Варг?

Ульф сердечно его поблагодарил.

– Может, немного попозже, – сказал он.

– Здесь я покупаю коэнзим Q-10, – продолжил Блумквист, – и новую формулу с со пальметто. Последнее время все только о ней и говорят.

Ульф подавил вздох.

– Со пальметто?

– Плоды пальмы сереноа, – пояснил Блумквист. – Укрепляют простату. Ну, знаете. Если есть проблемы.

На этот раз Ульф не смог удержаться от вздоха.

Блумквист бросил на него встревоженный взгляд.

– У вас что, проблемы с простатой?

Ульф помотал головой.

– Тьфу-тьфу, пока нет.

– Потому что у большинства людей эти проблемы рано или поздно появляются, – продолжил Блумквист. – Как правило, немного попозже – лет в пятьдесят – шестьдесят. Но бывает, что и раньше. Взять хотя бы моего двоюродного брата. У него простата случилась в тридцать один.

– Мне очень жаль это слышать.

– Да. Он, вообще-то, пилот на гражданских авиалиниях, и это страшно неудобно. Не может же он во время взлета бросить все и побежать в туалет?

– Нет, – ответил Ульф. – Думаю, не может.

Теперь он ждал продолжения. В том-то и беда с Блумквистовыми историями: какими бы они ни были нелепыми или затянутыми, все равно всегда хотелось узнать, чем кончилось дело. Взять, например, этого пилота: что же, ему пришлось в итоге искать новую работу? Или, может, в крайнем случае второй пилот может взять на себя управление во время взлета или посадки?

– А второй пилот в самолете всегда бывает? – спросил Ульф. – Если вашему брату нужно отойти, он не может просто взять и передать управление?

Блумквист пояснил, что это зависит от самолета. Маленькие самолеты – мест на двенадцать – можно пилотировать в одиночку; для всего, что побольше, как правило, требовался второй пилот.

– Со пальметто очень ему помогло, – сказал при этом Блумквист. – Поначалу он был полон скепсиса, но прошло всего пару недель, и он сказал мне, что уже может вытерпеть целый перелет, ни разу не оторвавшись от штурвала.

Ульф промолчал.

– У меня у самого проблем с простатой нет, – заметил Блумквист. – Я ходил на осмотр – знаете, это когда доктор…

– Да, да, Блумквист, – прервал его Ульф. – Я прекрасно знаю, что там бывает и как. Вам не нужно мне рассказывать.

Блумквист рассмеялся.

– Я ведь вас не смутил, нет?

Ульф почувствовал, как по шее сзади расползается жар.

– Нет, не смутили. Просто мне кажется, что есть вещи, о которых приятно слышать, а есть такие, которые… Ну, просто это личное.

Блумквист надулся.

– Я знаю, где проходят границы, Варг…

– В самом деле? Иногда я в этом сомневаюсь… – Ульф помолчал. Нет, придется все-таки сказать это вслух, иначе Блумквист ничего не поймет. Так будет честнее. – Понимаете, Блумквист, – продолжил он, – недостаток витамина D – это одно, а проблемы с простатой – совсем другое.

– Между витамином D и здоровой простатой связь есть, – возразил Блумквист. – Я об этом читал. Тому есть подтверждения.

Но в этот раз Ульф не дал сбить себя с толку:

– Блумквист. Никому не нравится слушать о проблемах с чужими… кишками.

– Простата не имеет никакого отношения к кишкам.

– Я и не говорил, что имеет. Просто все, что находится… ниже ватерлинии, – это очень личное дело. Так уж устроен мир.

Но Блумквист сдаваться не собирался:

– Но в этом-то и проблема, верно? Если люди не будут друг с другом об этом говорить, они и не будут знать, что им надо обратиться к врачу. И их симптомы останутся неизученными.

Ульф взялся за ручку двери.

– Нам надо идти, – сказал он. – Не думаю, что нам нужно сидеть здесь и разговаривать о простате.

– Вы сами подняли эту тему.

– Нет, не поднимал, – ответил Ульф, повысив голос. – Ее подняли вы, Блумквист. Вы завели разговор о со пальметто.

– Да я просто вам об этом рассказал – только и всего. Вы же не обязаны поступать так, как я говорю, если вам это не нравится. Какой вред может быть от простого совета?

Ульф решил, что страсти чересчур накалились.

– Простите, давайте об этом забудем, – сказал он примирительно. – Нам нужно пойти и поговорить с этой Ловисой Андерсен.

– А мы что, просто вот так войдем и начнем ее допрашивать? – спросил Блумквист. – Это не будет выглядеть странно?

Ульф указал на вывеску.

– «Путешествия в свободу: ваш путь к солнцу». Мы – потенциальные клиенты, – он улыбнулся. – Но не стоит, конечно, забывать о судьбе Икара.

Блумквист нахмурился:

– Икар?

– Он подлетел к солнцу слишком близко. Крылья у него были скреплены воском, и воск растаял, – он виновато посмотрел на Блумквиста. – Я просто размышлял вслух.

– Я о нем слыхал, – ответил Блумквист.

Ульф ощутил укол стыда и смутился. Не слишком красиво выставлять напоказ собственную эрудицию.

– Просто в голову пришло, – пояснил он. – Вот я его и помянул.

Блумквист кивнул. Ему явно было очень неловко.

– Так что вы собираетесь ей сказать?

Ульф пожал плечами.

– Что-нибудь придумаю.

Они вошли в офис. В помещении стояло два письменных стола; за одним сидел молодой человек в больших очках в роговой оправе, Ловиса была за другим. Ульф сразу ее узнал.

Она подняла на них взгляд и улыбнулась.

– Доброе утро.

Ульф ответил на приветствие и указал на стулья, стоявшие перед ее столом.

– Позволите?

– Конечно, присаживайтесь.

Она подождала, пока они усядутся, а потом снова улыбнулась и спросила:

– Итак, чем я могу вам помочь?

– Хотелось бы на свободу, – ответил Ульф. – В теплые края.

Ловиса покосилась на Блумквиста. До Ульфа дошло, что она пытается понять, какие у них отношения.

– Только мне, – добавил он. – Мой друг не едет.

– Да, я остаюсь, – вступил в разговор Блумквист. – Вообще никогда никуда не езжу.

Ловиса явно не понимала, как на это реагировать. Это что, шутка? Или он это всерьез. Она слабо улыбнулась.

– Будь все такие, как вы, я осталась бы без работы, – она повернулась к Ульфу. – И куда же вам хотелось бы отправиться? У вас уже есть какие-нибудь идеи?

Ульф пожал плечами.

– Я Италию люблю. Может, на Сицилию? – он сделал паузу. – А мы с вами раньше не встречались?

Ловиса нахмурилась.

– Правда? Простите, я…

Но Ульф ее прервал:

– С Джо? Кажется, вы были с Джо?

Эффект был незамедлительным. В руках у Ловисы была шариковая ручка, и она резким движением опустила ее на стол. Ульф заметил, как она покраснела.

– Я не уверена, – произнесла она, заикаясь. – Может быть…

– Да, думаю, так оно и было, – продолжил Ульф. – Недели две уже его не видал. Как он?

Ловиса бросила взгляд на коллегу. Тот посмотрел на нее в ответ, а потом перевел взгляд на Ульфа. Вид у него был осуждающий. Ульф заметил его взгляд, и это его взбесило.

– Он… – начала Ловиса прерывающимся голосом. – Он…

– Он ведь здоров, верно? – спросил Ульф.

Его вопрос был встречен молчанием.

Ульф, порывшись в кармане, достал оттуда сережку, которую ему отдала Анна, держа ее на виду между большим и указательным пальцем. Взгляд Ловисы уперся в сережку. Потом она резко встала. Вид у нее был исключительно расстроенный.

– Прошу меня извинить, – пролепетала она.

Ульф, встревожившись, протянул к ней руку.

– Простите, – сказал он. – Простите, пожалуйста, если я вас расстроил. Мне страшно жаль.

Ловиса ничего на это не ответила; она пробежала мимо Ульфа и Блумквиста и бросилась к боковой двери. Подергав ручку, она, наконец, справилась с замком и захлопнула за собой дверь. Молодой человек, который сидел за другим столом, вскочил на ноги. Он сделал несколько шагов по направлению к двери, за которой исчезла Ловиса, но потом передумал и повернулся к Ульфу.

– Она ужасно расстроена, – сказал он с укором.

У Ульфа появилось ощущение, будто его обвиняют в чудовищной бесчувственности. Раздражение, которое в нем вызывал этот молодой человек, ушло. Он принял невинный вид.

– Слушайте, – сказал он, несколько повысив голос. – Я просто спросил у нее про ее парня. Вот и все. Но тут явно что-то…

Молодой человек вздохнул.

– Они разошлись, – сказал он, а потом добавил риторическое: – Не так ли?

– Мне-то откуда это было знать? – резко ответил Ульф.

Но молодой человек продолжал обвиняющим тоном:

– Между ними все кончено. Ей приходится очень нелегко. Это все знают.

– Это он с ней порвал? – вмешался Блумквист. – Его жена узнала?

Молодой человек, еле скрывая раздражение, поглядел на Блумквиста.

– Да, он. Что совершенно очевидно.

– Вовсе не очевидно, – вмешался Ульф.

Молодой человек отвел взгляд.

– Насчет его жены мне ничего не известно. Но это точно он решил со всем покончить – поэтому она так расстроена. Чего вы еще ожидали?

Ульф встал.

– Думаю, нам надо идти.

Блумквист тоже поднялся.

– Она, наверное, сейчас вернется, – сказал молодой человек. – Пойду, посмотрю, как она там.

– Нет, – ответил Ульф. – Я зайду как-нибудь в другой раз. Скажите ей, что я очень прошу прощения.

– Да, – добавил Блумквист. – И я тоже.

И бросил на коллегу Ловисы довольно суровый взгляд.

Они вышли на улицу и молча вернулись к «Саабу». Ульф, заводя мотор, сказал Блумквисту:

– На самом деле это ничего не меняет.

– Ну и фрукт, – проворчал Блумквист.

– Он еще молод, – ответил Ульф. – Дозреет.

Я был в точности таким же, подумал он.

– И что за дурацкие очки, – продолжал Блумквист. – Сидит такой. Довольный собой, – тут он кашлянул. – Ну вот, у меня начинается ларингит, – сказал он. – Так я и знал, что этим дело кончится. Придется принимать алоэ вера. Иммунная система у меня…

– Дайте связкам отдохнуть, – сказал Ульф. – Попробуйте некоторое время не разговаривать.

Блумквист этот совет проигнорировал.

– Но нам удалось подтвердить, что роман у них был.

Ульф был с этим согласен.

– Да. Я бы сказал, сомнений тут не осталось.

У Блумквиста сделался глубокомысленный вид.

– Так что вы собираетесь делать?

– Скажу ей, наверное.

Блумквист покачал головой.

– И зачем только люди сами осложняют себе жизнь – особенно, когда дело доходит до секса?

Ульф вывел «Сааб» на дорогу, раздумывая над ответом на этот вопрос. Со стоявшей за ним мыслью трудно было поспорить. Люди и в самом деле осложняли себе жизнь, и да, значительная часть этих сложностей была связана с сексом; но почему столь многим так трудно бороться с этими сложностями – этого он понять не мог. Может, это была просто слабость – все мы слабы перед лицом темной, анархической силы полового влечения, которая лишает нас воли. Взять хотя бы меня, подумал Ульф. Я влюбляюсь, как и все остальные, но всегда не в тех людей. Мало было ему чувств к Анне, но, когда его время от времени начинало тянуть к другой женщине, она оказывалась в равной степени недоступной.

Теперь, задним числом, он жалел о том, что показал Ловисе ту сережку. Это было мерзкое чувство: теперь ему стало ясно, как сильно он ее унизил. И все же он убедился в том, в чем должен был убедиться; кроме того – напомнил он себе – Ловиса сама вступила в отношения с женатым человеком. Она прекрасно знала, что у него есть жена и дети, и, судя по всему, ей это было все равно. В подобных обстоятельствах не стоило жаловаться, если ее чувства оказались задеты при виде доказательства ее дурного поступка. Ульф старался подавить в себе чувство вины, но это было непросто. Может, он был слишком деликатной натурой, чтобы работать в отделе деликатных расследований, подумалось ему.

Глава двенадцатая. Волки и им подобные

На работу Ульф вернулся около одиннадцати. И оказалось, что в кабинете он был совершенно один: Эрик был на курсах по повышению квалификации, а Анна и Карл уехали вдвоем на межведомственную конференцию. У него на столе лежало несколько папок, наверняка от Эрика, чья работа заключалась в том, что он принимал новые дела, заносил их в систему и клал Ульфу на стол в порядке их срочности. Ульф просмотрел записки, которые Эрик прикрепил к каждой папке: «Необычное нападение – в ухо укушен сотрудник американского посольства; нападавший – член Общества шведско-американской дружбы»; «Кража культурно значимого объекта из университета»; «Набивание камнями ветрового конуса в местном аэропорту». Прочитав последнюю записку, Ульф поднял бровь: Эрик положил папку в самый низ стопки, явно решив, что дело не особенно срочное, но он, скорее всего, просто не понял, насколько это серьезно. Если проделать такое с ветровым конусом, то пилот, идущий на посадку, может неправильно оценить силу ветра. Потенциально это был акт терроризма, а это в глазах Комиссара перевешивало все остальное. Но поверх трех папок лежала сложенная страница из газеты с запиской от руки на полях. Почерк принадлежал Эрику: «Слышал, как ты упоминал Седерстрёма – ты это видел?»

Ульф развернул газету. Большую часть страницы занимала фотография Седерстрёма. Писатель сидел в каком-то баре; на стойке перед ним стоял мартини. Напротив сидел человек с длинной лохматой бородой, который, казалось, спорил о чем-то с героем снимка. Заголовок, набранный крупными буквами, гласил: «Седерстрём. Имидж или реальность?» Ульф принялся читать дальше:

С тех пор, как лет десять назад Нильс Седерстрём, писатель и забулдыга, ворвался на шведскую литературную сцену, он не уставал поражать читателей своими невероятными выходками. Совсем недавно Седерстрём вернулся из поездки в Кению, где, по слухам, его вышвырнули из клуба «Матейга», места съемок легендарной «Счастливой долины». В этом эксклюзивном кабаке Седерстрёму указали на дверь из-за того, что он вел себя чересчур дружелюбно по отношению к жене одного из членов правления, ведущего организатора сафари. Ни он, ни его супруга не оценили поведения знаменитости, что же до Седерстрёма, то он не выказал ни малейших признаков раскаяния. «Осуждаю ли я плохие поступки? – заявил Нильс в интервью местной газете. – Конечно, нет! Ничего плохого в плохих поступках я не вижу!»

Читателей ждут новые шокирующие откровения о том, что на самом деле скрывается за колоритным поведением этого хулигана от литературы. Читайте в следующем номере! Заказывайте газету прямо сейчас!

Ульф перечитал статью, задерживаясь взглядом на особенно экспрессивных выражениях. Что, интересно, это будут за «шокирующие откровения»? Может, автор статьи собирается открыть читателю глаза на ранее неизвестные эпизоды – буйство, пьянство, скандалы? Или это будет нечто совершенно новое? И если да, то что именно? Он задумался. Шокирующие новости о Седерстрёме должны быть чем-то необычным. А чего можно не ожидать от знаменитого хулигана? Хорошего поведения? Это уж точно удивит читателей газеты. В конце концов, вряд ли кого вышвыривали из «Матейги» за хорошее поведение. А может, автор статьи намекал на нечто особенно шокирующее – даже по сравнению с обычной литанией провокаций, которая служила фоновой музыкой в жизни Седерстрёма? Ульф задумался. Наверное, что-нибудь, связанное с сексом, решил он: никак иначе. Все остальное вряд ли могло заслуживать эпитет «шокирующие». Кроме, конечно, политики. А что, если Седерстрём вступил в ряды «Умеренных экстремистов» или даже «Экстремальных центристов» – партии, известной, вопреки своему названию, проявлениями самого крайнего экстремизма? Он немного поразмыслил над этой новой возможностью, но быстро ее отбросил. Нет, это должно быть нечто гораздо более скабрезное: измена, тайный порок либо адюльтер самого низкого пошиба. Именно такие истории манили публику, и рано или поздно знаменитости давали людям то, что им хочется. Любимчики Немезиды, подумал он. Они всегда у нее на радаре; она наблюдает, пеленгуя самые мелкие человеческие слабости так же безошибочно, как и самые высокомерные проявления гордыни. Именно это здесь и произошло; Ульф был в этом уверен.

Он отложил газету и уже было собирался бросить ее в корзину для мусора, но вовремя остановился. Если бы получилось убедить этого журналиста – автора статьи – рассказать, что именно ему удалось обнаружить… Он снова нашел нужную колонку и увидел имя: Оке Хольмберг. Мужчина, значит; хотя в наше время следует быть осторожным с догадками о чьей-либо половой принадлежности и с общими утверждениями, в которых фигурируют местоимения мужского пола. Ульфу в свое время пришлось посетить служебный воркшоп, посвященный именно этим, исключительно деликатным материям. Конечно, журналисты, как правило, настороженно относились к неформальным беседам с полицией, и, узнай он даже, в чем состояла страшная тайна Нильса Седерстрёма, вряд ли ему выдали бы источник информации. Да это было и не важно: узнай он о слабости писателя, вычислить шантажиста станет гораздо легче.

Он взял телефон и набрал номер редакции. Да, ответили ему, Оке Хольмберг действительно у нас работает. Да, он сейчас где-то в редакции, но трубку не берет.

– Надеюсь, он не влип опять в неприятности? – спросила секретарь, взявшая трубку: Ульф еще в начале разговора сообщил, что звонит из полиции. – Оке сейчас непросто, и не хотелось бы, чтобы у него добавилось проблем. Журналистам в наши дни и так тяжело приходится, и без того, чтобы от них требовали чего-то еще.

– Да, конечно, им нелегко, – согласился Ульф. – И нет, у Оке нет никаких неприятностей.

– Как хорошо, – с облегчением ответила секретарь. – Сколько раз я ему говорила – ты ходишь по тонкому льду. Знаю, деньги ему нужны, но…

Тут она осеклась, явно сообразив, что сказала чересчур много. Бывают такие люди, подумал Ульф: говорят первое, что приходит им в голову, не особенно задумываясь о последствиях. Ему не особенно нравилось выражение «язык без костей», но данную ситуацию оно описывало удивительно точно.

Ульф взял эти неожиданные откровения на заметку. Интересно, что же такое там происходит у Оке Хольмберга? У Ульфа было ощущение, что по тонкому льду сейчас ходят буквально все. Швеция его молодости была местом, где соблюдались правила, задававшиеся лютеранским кодексом поведения, где не было сомнений в идеалах равенства и взаимоподдержки. Но потом что-то произошло, и теперь никогда нельзя быть уверенным, каких именно ценностей придерживается тот или иной человек. Да и сами ценности как будто потеряли свое значение; потыкай палкой в осиное гнездо – и оттуда появятся самые разнообразные вещи, включая сомнительные метафоры.

Ульф решил, что стоит попробовать узнать о журналисте побольше.

– Ох уж этот Оке, – сказал он, посмеиваясь, – вечно он ищет, где бы руки нагреть.

– Ну, я бы так не сказала, – ответил голос в телефонной трубке. – Он же не виноват, что на него свалились эти долги – помните?

– Нет, конечно, не виноват, – ответил Ульф, а потом наугад добавил: – Она, как там ее звали?

– Фрида. Это которая недавно появилась, конечно. Жену Оке звали… Ох, забыла. Это было так давно.

– Да я вообще с ней незнаком, – честно ответил Ульф. Эта женщина – просто дар Божий, подумал он. Настоящий Божий дар.

– Мегера была жуткая. Оке от нее на стенку лез.

Ульфу стало жаль журналиста.

– Я слышал, ему со многим приходилось мириться.

– Да. Куда уж хуже. Хотите, я кое-что вам расскажу? Есть люди – я, конечно, не из их числа – так вот, некоторые люди думают насчет того несчастного случая… как бы это сказать? – что Оке был как-то в этом замешан.

Она сделала паузу, во время которой Ульф размышлял над тем фактом, что с этим человеком он разговаривает первый раз в жизни. Они не были знакомы; она и понятия не имела, кто он такой, и все же делилась с ним слухами самого низкого пошиба. Если, конечно, они соответствовали действительности – что тоже было под вопросом.

– В первый раз слышу, – сказал он, наконец. – Чего только люди не говорят. Но тот случай, наверное, расследовали во всех подробностях – они же всегда так делают, разве нет?

– Только не в этом случае, – не задумываясь, ответила она. – Я бы проверила проводку.

Ульф напрягся. Проводку?

– Так себе способ отправиться на тот свет, – заметил он.

– Ужас, и не говорите. Честно говоря, хуже и не придумаешь.

Он тщательно обдумал свой следующий вопрос.

– А, собственно, мотор… – начал он.

– У блендера?

Да, до такого я сам бы никогда не додумался, решил про себя Ульф и улыбнулся. Подобный разговор – когда один собеседник не сознавал, что другой и понятия не имеет, о чем идет речь, – мог продолжаться еще долго. Но потом его улыбка потухла: дело, должно быть, было исключительно неприятное.

– Да, блендера, – ответил Ульф, надеясь, что правильно ее расслышал. – От одной мысли об этом у меня мороз по коже.

– У меня тоже, – отозвалась его собеседница. А потом добавила: – Слушайте, у меня тут звонок по другой линии. Хотите оставить для Оке сообщение?

– Нет, лучше я сам зайду, – ответил Ульф. – Он еще будет на месте через пару часов?

Она ответила, что будет, и Ульф принял решение. Пока эта линия расследования выглядела самой многообещающей, и он постарается выжать из нее все, что можно. Редакция газеты находилась неподалеку, погода стояла отличная, и он решил пройтись.

Оке вышел к нему в приемную, появившись из одной из боковых дверей. Ждать Ульфу пришлось всего несколько минут, которые он посвятил вдумчивому изучению последнего номера газеты, вывешенного, страница за страницей, на специальном стенде.

– Прошлый век, не правда ли? – прозвучал голос у него за спиной.

Ульф повернулся и увидел мужчину лет тридцати пяти, с уже слегка поседевшими висками. Черты у него были правильные, но само лицо какое-то костистое, отчего у него был немного голодный вид. Одет он был исключительно функционально, в том стиле, который на приглашениях помечают обычно как «смарт кэжуал»: черные джинсы с небольшим отворотом, рубашка в еле заметную зеленую клетку, с воротом на пуговицах. Образ довершал темно-синий хлопковый пиджак. В целом этот наряд не посрамил бы подающего надежды архитектора или дизайнера, но вполне годился и для популярного колумниста.

Ульф представился, а потом указал на вывешенные на стенде страницы.

– «Прошлый век» – потому что это напечатано на бумаге?

Оке кивнул.

– Даже подумать странно, что до сих пор находятся люди, которые читают новости на физических носителях. Большинство узнает обо всем онлайн, но такие вот газеты каким-то чудом умудряются выживать.

– Что ж, я, по крайней мере, этому рад, – ответил Ульф. – Но я, наверное, и сам – из прошлого века.

Тут он заметил, что Оке оценивающе разглядывает его одежду.

– Совсем необязательно, – сказал журналист. – Я знаю пару довольно радикальных фигур, которые из принципа читают и пишут только на бумаге. И таких, представьте, совсем немало. Дело в тактильном восприятии.

Ульф указал на статью, которую он читал – за подписью Оке Хольмберга. Статья была посвящена быстрому росту какой-то инновационной компании.

– Ваша эрудиция просто поражает, – заметил он. – Биотехнологии, искусство, финансы… Как это у вас получается?

Оке пожал плечами.

– Сначала вы собираете факты. Разбираетесь в теме – на базовом уровне. А потом пишете.

– Вот так просто?

– Более-менее. Представьте, что вы заправляете машину. Факты – это бензин. Вы заполняете бак, а потом используете топливо, чтобы написать статью. После этого бак становится пуст, и вы заправляете туда новые факты. Большая часть того, что вы узнали, просто забывается.

Во время этого разговора Ульф вдруг заметил, что Оке, почти не скрываясь, его разглядывает. Он немного смутился, как бывало с ним всегда, когда он чувствовал, что на него смотрят. Какова была природа проявленного Оке интереса? Трудно сказать.

– Мне нравится ваш пиджак.

Комплимент был внезапный – и неожиданный. Мужчины, по большей части, не отпускают друг другу комплименты относительно одежды при первом знакомстве – без особых на то причин.

Но тут Оке добавил:

– У меня есть точно такой же.

Так вот почему он такое сказал, решил Ульф.

– Хороший выбор, – заметил он.

Оке улыбнулся.

– Не мой. Выбирала жена.

– Ваша жена? – осторожно спросил Ульф. – Я слышал, вы ее потеряли. Мне правда очень жаль. Ваша секретарь упомянула об этом.

Оке метнул на него острый взгляд.

– Елена? Она вам это сказала?

– Да.

– У нее рот не закрывается, у этой женщины.

Ульф рассмеялся.

– Должен признать, она была довольно разговорчива.

– Да, я и в самом деле потерял жену. Ее ударило током.

Ульф сочувственно поморщился.

– Мне ужасно жаль.

– Спасибо. Чайник оказался неисправным.

Ульф ничего на это не сказал. В любом случае, слова Оке легко было проверить; наверняка существовал полицейский рапорт, к которому Ульф имел доступ. Но у Ульфа не было ощущения, будто Оке что-то придумывает. Было совершенно очевидно, что Елена что-то напутала.

– Кстати, ваше имя: я ведь правильно расслышал? Ульф Варг?

Ульф кивнул.

– Да, знаю, знаю, – сказал он, преувеличенно громко вздохнув.

Этот вздох заставил Оке рассмеяться.

– Где вы только его раздобыли? «Волк Волк». Необычное сочетание, это-то вы должны признавать.

– А где люди добывают имена? – спросил в ответ Ульф и тут же ответил на собственный вопрос: – Когда отец был ребенком, другие дети его дразнили из-за фамилии «Варг», – ну, или так, по крайней мере, он об этом рассказывал. А потом он привык и, в конце концов, полюбил свою фамилию. Он, бывало, мне говорил: «Знаешь, ведь у нас в родичах – стая волков».

– Ха!

– И помню, – продолжал Ульф, – я в это верил. Когда я был еще совсем ребенком, то считал, что мой прадед был волк.

Оке снова рассмеялся:

– Как странно.

– Да уж. Но вообще дети иногда верят в самые странные вещи, верно?

– О, это точно, – тут Оке посмотрел на часы. – Слушайте, я тут собирался пойти пообедать. Обратно мне надо поспеть к двум тридцати на редакторское совещание, но тут поблизости есть местечко, где можно заказать салат или сэндвич. Что-нибудь легкое. Хотите со мной?

Ульф согласился, и они вместе вышли из приемной газеты.

По пути Ульф продолжил только что начатый разговор.

– Да, я и в самом деле верил, будто у нас в семье были волки. Мне кажется, я что-то об этом читал или, может, сказки слушал, как это обычно бывает. Ту же «Красную Шапочку».

– И «Петя и Волк», конечно. Или «Ромул и Рем», – подхватил Оке. – Помню, была такая история в книжке, которую я ужасно любил лет этак в шесть. Я был уверен, что они – настоящие.

Ульф сказал:

– Та статуя… Есть же такая знаменитая статуя – забыл где? С волчицей и двумя детишками?

– Да, есть, – ответил Оке. – И я даже смогу сказать вам, как она называется. «Капитолийская волчица». Крупная такая бронза. Этрусская. Сама волчица довольно древняя; а фигуры мальчиков были добавлены позднее, – тут он улыбнулся, как бы посмеиваясь над собой. – Мне просто совсем недавно пришлось об этом читать. У нас в газете имеется колонка, где мы отвечаем на вопросы читателей. И мы с коллегами ведем ее по очереди. Так вот, на прошлой неделе настал мой черед. И мне пришлось отвечать на вопрос как раз об этой статуе – поэтому-то я и знаю, что фигуры детей были добавлены потом.

– Мне кажется, людям было бы проще посмотреть ответы онлайн, – заметил Ульф. – Там наверняка все про это есть.

– Проще, конечно. Но, мне кажется, человеку приятно видеть свое имя в газете. Или им просто нечем себя занять… Куча народу, Ульф… – он произнес имя осторожно, будто оно могло быть начинено взрывчаткой. – Куча народу верит в такие вещи, которые мы с вами находим совершенно невероятными. Верят, хотя никакого подтверждения этим вещам не существует – или, еще хуже, верят вопреки всем свидетельствам, – тут он сделал паузу. Они как раз подошли к перекрестку, на противоположной стороне которого, наискосок, располагался ресторан с ярко-красной маркизой над входом. – Вот это место. Называется «Рю де…» – буквы названия ресторана, напечатанные на маркизе, выцвели, и прочесть остаток надписи было невозможно. – В общем, «Рю». Так все его и называют.

Когда они пересекали дорогу, направляясь к ресторану, Оке спросил:

– А вы верите в астрологию, Ульф?

Вопрос был настолько внезапным, что Ульфу понадобилось секунда или две, чтобы собраться с мыслями.

– В астрологию? Нет, конечно. Да кто в это верит?

– Ну, а я пишу для газеты астрологические прогнозы, – сказал Оке. – Вам это, наверное, покажется глупым, но пишу. Верить я в это, конечно, не верю, но ведь в наше время нам, журналистам, часто приходится писать о том, во что мы не верим.

– Например?

– Ну, хотя бы хвалебные передовые на темы, которые мы вообще-то ненавидим, но которые соответствуют политике компании. Не верьте всему, что вы читаете о свободе прессы, – Оке рассмеялся. – Вообще-то теперь такое время, что лучше совсем ни во что не верить.

Ульф почувствовал, что не может с этим согласиться.

– Но именно этого-то и хотят от нас всякие демагоги, верно? Этого-то они и добиваются: убедить людей, что все новости, которые они читают, – просто-напросто выдумка.

– Ваша правда, – ответил Оке. – Может, мне стоит сказать это немного по-другому: не стоит удивляться неискренности.

Они подошли ко входу в ресторан. Красную маркизу у них над головами мягко шевелил долетавший с моря ветерок, который принес какой-то непонятный запах – будто что-то сгорело, подумал Ульф, но точно сказать было нельзя.

Оке был знаком с женщиной, встретившей их у входа, и она быстро нашла для них столик. Оставив им меню, она ушла.

– Эта дама, – понизив голос, сообщил Оке, – замужем за человеком, который контролирует половину наркотрафика в городе. Этот ресторан он купил ей на день рождения.

Ульф что-то такое уже об этом слышал, но не подал виду. Он надеялся, что Оке не станет развивать эту тему и вдаваться в конкретные детали, а то ему придется волей-неволей начинать еще одно расследование. Поэтому он сказал:

– Неужели хоть кто-нибудь из ваших читателей верит в астрологию?

Оке поймал взгляд официанта. Тот направился к их столу, но Оке сделал ему рукой какой-то знак и он, кивнув, удалился на кухню.

– Заказал нам минералки, – обронил журналист. – Надеюсь, вы не возражаете? Кстати, я плачу.

Ульф помотал головой.

– Боюсь, этого никак нельзя. Я тут в связи со службой. Если бы вы оплатили счет, мне пришлось бы декларировать это как дар, заполнять бесконечные бумажки и так далее.

Оке воспринял это достойно.

– Тогда, значит, по-датски? Разделим счет?

– Да, это лучший вариант.

Принесли воду, и, пока они делали заказ, Оке разлил ее по бокалам.

– Вы так и не сказали, почему хотели со мной встретиться, – заметил он. – Когда мы были еще в редакции, вы показали мне свою карточку, но, кажется, не упомянули, в чем, собственно, дело?

– Разве не упомянул? – переспросил Ульф. И тут ему кое-что пришло в голову: – Но ведь если вы пишете астрологические прогнозы, то, наверное, уже знаете, в чем дело?

Оке ухмыльнулся.

– А, это. Вы же наверняка знаете эту историю – про редактора, который пишет астрологу своей газеты: «Как вы уже знаете, вы уволены». – Он сделал паузу. – То есть еще до того, как ему сообщили об увольнении.

– Да, – сказал Ульф. – Я понял, в чем соль.

– В общем, вы собирались рассказать, о чем вы хотели поговорить. Думаю, мне не нужно объяснять вам наши взгляды на источники. Мы их не раскрываем.

Ульф заверил журналиста, что он прекрасно осведомлен о политике газеты.

– Я здесь вовсе не для того, чтобы задавать вопросы об источниках.

– Это хорошо, потому что я на них отвечать не собираюсь.

Ульф подождал еще несколько секунд, а потом сказал:

– Нильс Седерстрём.

Оке раскрыл рот, а потом снова закрыл его. Ульф нахмурился. Он истолковал это как знак, что любые вопросы на эту тему будут встречены отказом. Конечно, ничего другого он и не ожидал: в конце концов, скандал есть скандал, и, если существовала политика насчет конфиденциальности источников, почему бы не существовать запрету на огласку их секретов. Но тут Оке, наконец, ответил:

– Какой Нильс?

– Седерстрём. Который писатель.

Оке явно колебался, будто не знал, что ответить. В конце концов он произнес:

– А-а, этот. Да, конечно.

Ульфу это показалось странным. Оке собирался написать громкую статью, так или иначе разоблачающую Нильса, так что писатель наверняка должен был занимать его мысли. И все же он выказывал по отношению к Седерстрёму удивительное равнодушие, вплоть до того, что ему пришлось напомнить, о каком именно Нильсе идет речь.

– Я видел вашу статью, – сказал Ульф.

Оке в ответ промолчал – только кивнул.

– Захватывающее чтение, – продолжил Ульф. – С начала и до самого конца, которого, согласитесь, нет.

Оке продолжал молча смотреть на него.

– Я имею в виду тот интригующий пассаж, – добавил Ульф, – где вы обещаете сообщить о Нильсе нечто очень важное – на следующей неделе. Это-то меня и заинтересовало, и я надеюсь, что мы можем об этом поговорить.

Оке внезапно расслабился.

– А-а, это, – сказал он. – Ну, мне жаль вас разочаровывать, но думаю, что продолжения все-таки не будет.

Ульф был озадачен.

– Но там говорится…

– Иногда приходится подогревать читательский интерес, – прервал его Оке. – Все так делают. Но у нас не всегда есть возможность выполнить обещанное, и поэтому приходится придумывать новые темы. Главное – кинуть публике кость.

– Так, значит, вы позволите Нильсу сорваться с крючка?

Эта метафора явно заставила Оке нервничать: он отвел взгляд, избегая смотреть Ульфу в глаза.

– Решение принимать не мне, – ответил он безо всякого выражения, – а редакции.

– Вы не расскажете мне, как именно вы собирались его разоблачить?

Оке резко повернулся и посмотрел на него. Теперь это был закаленный журналист, не собирающийся уступать нажиму со стороны властей.

– Прошу прощения, но этого я сделать никак не могу. Но скажу вам вот что: поскольку доказательств у нас не было, то редактор решила немного поперчить статью. И в этом случае я совершенно с ней согласен. Она сказала, что иначе получается слишком пресно.

– Доказательств чему?

– Я же сказал: об этом я говорить не могу.

Ульф попробовал зайти с другой стороны.

– А что вы думаете о самом Нильсе? Лично вы?

Но Оке уже полностью овладел собой. На этот вопрос он, сухо улыбнувшись, ответил:

– Я его совсем не знаю.

– Совсем? Но вы же написали о нем статью.

Это замечание попало в цель, и Оке принялся оправдываться:

– Мы, кажется, знакомы. Но это не то же самое, что знать человека.

– Но должны же вы были хоть что-то запомнить. Не мог же он вообще не оставить о себе никакого впечатления.

Оке задумался.

– Да, впечатление он на меня произвел. Я бы сказал, он именно такой, как в своих книгах. Крутой мужик.

– Просто крутой мужик? И все?

Оке кивнул.

– Стоит только завести о нем разговор, как тут же поминают Хемингуэя, хотя по большей части никто и не знает, кто он такой. Но я бы сказал, это сравнение вполне разумно. Он – наш шведский Хемингуэй.

– Оксюморон?

Оке немного подумал.

– Может быть, – сказал, наконец, он. – Но я не уверен, что дело в нашей шведской уникальности. Мы же люди, в конце концов, а люди все одинаковы, где бы они ни жили. У всех есть недостатки. Каждый думает только о себе. «Non angeli sed Sueci»… Помните ту историю с Папой Григорием и английскими мальчиками? «Non Angli sed angeli» [21]?

Ульф покачал головой.

– Ну да неважно, – сказал Оке. – Это было уже бог весть когда. Я просто хотел сказать, что мы не ангелы, но шведы…

Вернулся официант с заказанными ими салатами. Оке щедро полил свой салат оливковым маслом, а потом передал бутылочку Ульфу.

– Оливковое масло – моя слабость, – заметил он.

– Это очень хорошо для здоровья, – подхватил Ульф. – Оно помогает от…

Он осекся; говорю в точности, как Блумквист, подумал он. Только не становиться Блумквистом. Только не это.

Ульф сбрызнул свой салат оливковым маслом. Разломил булочку и тоже полил маслом, наблюдая, как белое тесто становится темно-зеленым.

Оке тоже следил за процессом.

– Это исторический момент, – сказал он. – Настоящий водораздел: когда люди перестали мазать хлеб сливочным маслом и начали поливать оливковым. Повод начать новый календарь. «Третий год от о. м. – от оливкового масла».

Ульф рассмеялся.

– Как после Французской революции. Они там тоже начали новый календарь.

– Именно. Вот только это никогда не работает. Люди всегда возвращаются к старой системе летоисчисления, верно?

Ульф в ответ указал, что уже почти никто не использует «от Р.Х.» и «до Р.Х.», и Оке не мог с ним не согласиться. Ульф сделал глоток минералки.

– Астрология, – начал он. – До конца ли вы здесь циничны?

Оке явно удивился.

– С чего это вы обвиняете меня в цинизме?

– Потому что вы пишете обо всем этом мумбо-юмбо… И совершенно очевидно, что вы в это не верите.

Оке поднял бровь.

– Может, это я только так говорю.

Ульф беспомощно развел руками.

– Да как вообще можно верить, что движение небесных тел по орбитам может как-то влиять на наши жизни здесь, внизу?

Оке рассмеялся.

– А вам не приходило в голову, что вы можете ошибаться?

– На этот счет – честно, нет.

– А как же те люди, которые отказывались верить Копернику? – спросил Оке. – Как насчет них? Приходило им в голову, что их взгляды в корне неверны?

Но это же совсем другое, подумал Ульф. Они-то совершенно очевидно были не правы, а он, Ульф – тоже совершенно очевидно – прав. И все же и Оке кое в чем прав, решил он: никогда нельзя до конца быть уверенным, что твои убеждения верны, потому что парадигма, на которой они основываются, может в любой момент оказаться пустышкой, а в этом случае вещи, казавшиеся самоочевидными, вдруг становятся в корне неверными. Да, такое вполне возможно.

– Нет, не приходило, – ответил он.

– Ну, что и требовалось доказать.

– Да, – сказал Ульф. – Вы хотели – вы и доказали. Может, когда-нибудь и окажется, что астрологи все это время были правы, но я лично в этом сомневаюсь. Так что я остаюсь на позиции агностика. Вас это устраивает?

– Абсолютно, – ответил Оке и потянулся за салфеткой. – Скажите-ка мне дату своего рождения.

Ульф поднял на него глаза.

– Нет, я серьезно, – сказал Оке, доставая из кармана ручку и начиная чертить что-то на салфетке. – Я вам по-быстрому сделаю астрологический прогноз.

– Двадцать четвертое августа.

– А время?

Ульф пожал плечами.

– Днем, как мне кажется.

Оке набросал на салфетке несколько слов. Еще там были линии, стрелки. Потом начертил рамку и внутри нее написал какую-то фразу, после чего вручил салфетку Ульфу.

Ульф прочел то, что было написано в рамке: «Будьте очень осторожны. Вы – Дева, но Марс и Венера находятся в опасной оппозиции. Берегите себя».

Ульф поднял на Оке глаза.

– И что это значит?

– То, что там написано, – ответил Оке. – Но если вы так уверены, что астрология – это чепуха, то и это – тоже чепуха, и вам не нужно обращать на это никакого внимания.

Ульф сложил салфетку и сунул в карман.

– Может, мне стоит застраховаться, – с этим он рассмеялся, и напряжение, которое так внезапно сгустилось, вмиг развеялось.

Они доели салат. О Нильсе Седерстрёме разговор больше не заходил, равно как и об астрологии – да и вообще о чем-либо существенном. Они обменялись парой реплик о футболе – о команде, которая не особенно нравилась ни тому, ни другому. Команда в последнее время играла так себе – последний матч стал сплошным унижением – и на короткое мгновение они оба вкусили радостей Schadenfreude [22].

Отобедав, они разошлись, каждый своим путем: Оке – обратно в редакцию, а Ульф – к себе в отдел деликатных расследований. Здесь, у себя на столе, он нашел, среди оставленных Эриком папок, записку от своего непосредственного начальства, где говорилось: «Я просматривал записи, которые ведутся в отделе снабжения, и обнаружил, что вы заказали собачий поводок. По сведениям отдела кадров (собаки – это тоже наши кадры), собак, приписанных к вашему отделу, не имеется. Прошу срочно предоставить объяснения».

Слово «срочно» было зловещим признаком. Оно всплывало время от времени – но не часто – в полицейской служебной корреспонденции и означало, что адресат впал в немилость – либо был весьма к этому близок. Ульф положил локти на стол и обхватил голову руками.

Эрик, который вернулся раньше, чем ожидал Ульф, с тревогой наблюдал за ним с другой стороны комнаты.

– Что, та записка насчет поводка? – спросил он.

– Да, – ответил Ульф.

– Давай его сюда, – сказал Эрик. – Я беру это на себя.

Ульф взглянул на коллегу. Милый Эрик, подумал он; добрый, верный старина Эрик, со своими журналами по рыболовству и бесконечными историями о единоборствах с тем или иным карасем; добрый старина Эрик, который готов нарушить служебные правила, чтобы спасти его, Ульфа, шкуру.

– Что же ты собираешься сделать, Эрик?

– Скажу им, что заказ был сделан по ошибке и что я забыл отослать его обратно. Мне прочитают нотацию, что нужно возвращать ненужные предметы вовремя, но это же не конец света.

Ульф покачал головой.

– Спасибо тебе, но я должен сделать это сам, – он немного помолчал. – Думаю, можно им сказать, что я заказал поводок, потому что собирался задействовать в расследовании Мартина. Да, можно так и сказать.

– Но тогда они могут спросить, что это было за дело, – рассудил Эрик.

– Могут, – согласился Ульф. – Но есть и еще одна причина так не делать. Это будет ложью, а мне как-то неловко лгать. Всегда было неловко.

Эрик посмотрел на него с восхищением.

– Я это знаю, Ульф. Мы все это знаем. Именно поэтому мы все так тебя уважаем.

Ульф смущенно отвернулся.

– Нет, правда, – сказал Эрик.

Ульф улыбнулся ему.

– Я правда очень это ценю, Эрик. Правда.

– Не только я, – добавил Эрик. – Все мы. И Анна тоже.

В комнате повисло молчание. Наконец Ульф сказал:

– Думаешь, она меня уважает?

Эрик взял со стола листок бумаги и принялся складывать самолетик. Ульф давно заметил, что он всегда так делает, когда усиленно над чем-нибудь думает. Потом, уронив самолетик, Эрик сказал:

– Что же ты собираешься делать, Ульф?

– Насчет чего?

– Насчет Анны.

Ульф молчал. Трудно было представить, что именно Эрик сможет догадаться о его чувствах.

– Ничего, – ответил он, наконец. – Потому что мы с Анной коллеги – вот и все.

Правда ли это? – спросил себя он. Но почти сразу же нашел ответ. Он не позволил этому чувству стать реальностью – так или иначе. Он не сделал ничего плохого – совсем ничего. И поэтому они с Анной продолжали оставаться лишь коллегами, не больше. Ему было не в чем себя упрекнуть, пускай его сердце и изболелось по ней.

Глава тринадцатая. Ван Дог

Тем вечером по дороге домой Ульф размышлял за рулем о деле Нильса Седерстрёма. Он давно заметил, как это бывает полезно – мысленно возвращаться к делу, перечислять в уме то, что ему уже было известно, а что не было и только предстояло узнать. В этом случае список того, что он знал, конечно, увеличился с начала расследования, но ненамного. Он совершил несколько открытий относительно характера Седерстрёма: узнал, что все, кто знал писателя лично, находили его добрым, милым человеком, совершенно не похожим на тот образ, который он демонстрировал общественности. Ульф также обнаружил, что Нильс втайне занимается благотворительностью, в частности поддерживает немалое количество индийских детей. Этот факт определенно интриговал Ульфа, и все же пока было непонятно, как именно он относился к делу. Чтобы найти шантажиста, в идеале нужно было понять, в чем, собственно, заключается шантаж. Зная это, можно было понять, кому могли стать известны определенные факты, и по ним вычислить шантажиста. Но Ульф все еще пребывал в неведении относительно того, чем именно угрожали Нильсу. Оке, конечно, что-то знал, и это могло бы очень помочь расследованию, но было совершенно ясно, что Ульфу никогда не удастся убедить Оке что-либо рассказать, так что здесь он, похоже, зашел в тупик.

К тому времени, как Ульф припарковал «Сааб» рядом с домом, он уже размышлял над тем, что этот случай, пожалуй, останется неразрешенным. Ульф терпеть не мог, когда преступление оставалось без наказания, в особенности – такое отвратительное преступление, как шантаж. Но если потерпевший отказывался сотрудничать с полицией, что еще оставалось делать? При этой мысли ему на ум пришло одно грустное дело, тоже зашедшее в тупик; в тот раз настоящему негодяю удалось уйти безнаказанным. Негодяем этим был один бармен, державший заведение самого низкого пошиба, популярное среди любителей подцепить девушку на вечер. Бармен держал несколько девушек, которых сдавал в аренду своим посетителям. Это было самое настоящее сутенерство, а Ульф питал особое отвращение к сутенерам и торговцам людьми. В тот раз он помогал с расследованием одному коллеге из отдела по борьбе с преступлениями на почве секса, потому что им в тот момент не хватало рук, и они были уже буквально на волосок от ареста. Но тут случилось так, что одна из тех девушек влюбилась в бармена и отозвала свои показания. Это бы ничего не изменило, продолжи две другие девушки стоять на своем. Но тут оказалось, что одна из них уже была влюблена в ту девушку, которая влюбилась в бармена, и эта последняя – та, которая была влюблена в бармена – надавила на первую, чтобы та молчала. Девушка бармена не поставила влюбленную в нее подругу в известность о своих чувствах, а, напротив, притворялась, что отвечает ей взаимностью, чтобы та согласилась не давать показания. В итоге оставалась одна-единственная свидетельница, но и та тоже отозвала свои показания после того, как бармен признался ей в любви. У нее уже имелся молодой человек, но ее всегда обезоруживало, когда ей признавались в любви, – и она отказалась быть свидетелем. Дело было закрыто, и бармен покинул страну в компании дамы, которая была старше него на добрых пятнадцать лет. У нее имелся свой бизнес – центр спортивной рыбалки – во Флорида-Кис. Два года спустя, как сообщил Ульфу тот коллега, американская дама упала с лодки и утонула. В лодке не было никого, кроме нее и бармена – который и стал наследником рыболовного центра и принадлежащего к нему бара. Коллега только пожал плечами.

– Вот тебе и причина верить в Бога, – сказал он. – Даже если ты еще не веришь, поверить стоит. Иначе…

– Иначе? – переспросил Ульф.

– Иначе, значит, людям все сходит с рук. Иначе этот бармен так и останется безнаказанным. Сидит сейчас на солнышке, попивает пиво. И, наверное, уже затевает новое сомнительное предприятие. Скорее всего, наркотики – займется контрабандой из Южной Америки. Что-нибудь в этом роде. И без Господа Бога он так и будет сидеть и смеяться.

Запирая «Сааб», Ульф думал о бармене и о Боге. Каким-то образом его мысли перескочили на новую тему: какую машину предпочел бы Бог – если он, конечно, существует. Какой-нибудь лощеный «Бентли»? А может, винтажный «Кадиллак», весь в хроме и с акульими плавниками на багажнике? Или – по скромности своей – обзавелся бы кашляющим вонючим дымом «Траби» из Восточной Германии: чисто в качестве жеста? Ну, дьявол бы, конечно, водил что-нибудь черное и роскошное, например, один из тех «ЗИЛов», на которых разъезжала советская элита – то есть, конечно, они не сами разъезжали, а их возили – потому что хозяева «ЗИЛов» никогда лично не садились за руль своих лимузинов. Да, дьявол наверняка не отказался бы от такой машины: сидя за тонированными стеклами, никем не узнанный, он бы с ветерком разъезжал по своим черным делам.

Ульф улыбнулся. Мысль была совершенно абсурдной, но она подняла ему настроение, сбила с проторенной колеи и позволила взглянуть на дело Седерстрёма с другой стороны. Никто не пострадал – по крайней мере, физически. Хороший человек был подвергнут психологическому давлению, но, кажется, неплохо с этим справлялся. Несимпатичный шантажист наживал себе состояние, и пальцем не шевельнув, чтобы заработать эти деньги. Но в то же время происходили и худшие – гораздо худшие – вещи, и, реши он прекратить это расследование, мир бы не остановился; Блумквист все так же продолжал бы вещать о том и о сем; Эрик продолжал бы увлекаться рыбалкой; а Анна – возить своих девочек на соревнования по плаванию; его брат Бьорн все так же рулил бы «Умеренными экстремистами»; а Мартин все так же мечтал бы о белках. Ничего бы не изменилось.

Ульф посмотрел на часы. Он немного запаздывал: он предпочитал приходить домой еще до шести, чтобы выгулять Мартина, если госпожа Хёгфорс уже успевала вернуть его в квартиру Ульфа, и зайти за ним, если пес все еще оставался у нее. Иногда, если Ульф задерживался по работе и у него не получалось добраться до дома раньше девяти или даже десяти, госпожа Хёгфорс оставляла Мартина у себя. В таких случаях Мартин бывал удостоен ночевки, которые, по словам госпожи Хёгфорс, он обожал.

– Я разрешаю ему спать на диване, – объясняла она. – А какая собака откажется от подобного предложения? Целая ночь на настоящем человеческом диване! Согласитесь, Ульф, это же просто рай собачий!

Ульф решил сначала постучать к соседке, и сразу же услышал за дверью радостный лай: очевидно, Мартин до сих пор был здесь. Дверь открылась, и Мартин, выскочив на площадку, принялся лизать Ульфу руки. Ульф посмотрел на своего пса и улыбнулся.

– Так рад вас видеть, – сказала госпожа Хёгфорс. – У него сегодня выдался хороший денек. Ему почти удалось поймать белку – еще бы совсем чуть-чуть. А еще он нашел в парке недоеденный пирожок. Его на скамейке оставили. Я хотела забрать, но, боюсь, Мартин его тогда уже проглотил. Но Мартину это вроде никак не повредило.

– Да кто оставляет на скамейке недоеденные пирожки? – вырвалось у Ульфа.

Госпожа Хёгфорс рассмеялась.

– Риторический ли это вопрос?

– Полагаю, да, – ответил Ульф. – Это исключительно странный поступок. То есть на скамейке?! Не можешь доесть пирожок – дойди до урны и выбрось: так поступил бы любой разумный человек. В парке полно урн. Но, видимо, людям стало просто наплевать – в наши-то дни.

– Но если ваш вопрос не был риторическим, – продолжила госпожа Хёгфорс. – Если вам действительно интересно…

Ульф улыбнулся.

– А вы что же… Видели нарушителя? И не воспользовались своим правом на гражданский арест?

– А что, так можно? – спросила она.

– В достаточно серьезных случаях – да. Но сомневаюсь, что можно арестовать кого-нибудь только за то, что он ведет себя не по-шведски.

Госпожа Хёгфорс сокрушенно покачала головой.

– Какая жалость… И все же у меня есть возможность ответить на ваш вопрос. Я их видела.

– Их?

– Да – на скамейке сидели двое мужчин. Один из них ел пирожок. Они разговаривали между собой, и тот, который ел пирожок, оставил половину на скамейке. Я заметила, как он рассматривал остаток пирожка: явно решал, стоит идти к урне или нет. Урна там, конечно, была, но несколько в стороне, и он, видимо, решил, что дело того не стоит, – она покачала головой. – Вот так всегда.

Ульф рассмеялся.

– Если мы каким-то образом его поймаем и покажем вам, вы сможете его распознать?

– Ну, конечно. Ведь я сразу его узнала. И второго тоже. Я прекрасно знаю, кто они.

– А-а, – сказал Ульф. – Тот тип из газетного киоска? Которого вы так не любите? И его настырный шурин?

Госпожа Хёгфорс частенько поминала эту парочку, пересказывая ту или иную их выходку – реальную или воображаемую – в адрес какой-нибудь ее подруги с занятий по пилатесу.

Но госпожа Хёгфорс покачала головой.

– Нет, это были не они, хотя я очень даже представляю их в этой ситуации. Нет, это был тот журналист и этот парнишка, писатель. Который недавно по телевизору выступал, рассказывал, что они там собираются снять фильм по его новому роману. Вы его разве не видели? Он участвовал в той же передаче, что и ваш брат.

Ульфу понадобилась секунда или две, чтобы осознать, насколько важно то, что говорит его соседка. Но потом до него дошло.

– Нильс Седерстрём?

– Да, он, – ответила госпожа Хёгфорс. – Который, говорят, еще много пьет. А потом буянит. Тот самый.

– Да уж, наслышан, – проворчал себе под нос Ульф. «Хемингуэй, да и только, – подумал он. – Все о нем знают».

Он с надеждой посмотрел на госпожу Хёгфорс.

– Вы уверены? – спросил он, а потом, увидев, как она яростно кивает, добавил: – А кто с ним был? Вы сказали, он – журналист. Это был…

Не успел он договорить, как госпожа Хёгфорс ответила – и это был именно тот ответ, который он ожидал услышать:

– Да, это был Оке Хольмберг – ну, который пишет все эти статьи. И знаете что? Я слыхала от одной моей подруги, у нее дочка в газете работает, что и гороскопы в этой газете пишет тоже он. И очень хорошие. У меня лично все всегда сходится.

– Ох, да ладно вам, госпожа Хёгфорс…

– Нет, вы можете фыркать, господин Варг. Фыркайте, сколько вам угодно, но он удивительно точно предсказывает все, что может произойти. Как он этот делает – ума не приложу, но он всякий раз попадает в точку.

Ульф даже не пытался скрыть своего скептицизма.

– А вы точно уверены? Мне не хочется прослыть человеком, который ни во что не верит, но все же…

Но она продолжала твердо стоять на своем.

– Нет, я же вижу, что вы нисколечко не верите в такие вещи и не хотите слышать то, что может заставить вас усомниться.

– А вы попробуйте, – храбро заявил Ульф.

– Хорошо же. Где-то полгода назад я поглядела в свой гороскоп, и там было сказано, что мне следует быть поосторожнее, если у меня запланированы на ту неделю какие-то поездки. Что с тем же успехом я могу остаться дома.

– И?

– Через два дня после этого мне нужно было ехать в Стокгольм, а мой поезд отменили. Вся поездка насмарку. Племянница позвала меня на день рождения – тридцатилетие, – а я так туда и не попала.

Ульф задумчиво посмотрел на нее.

– А когда у нее день рождения?

– Двадцатого января.

Ульф улыбнулся.

– Как раз когда железнодорожники неделю бастовали, насколько я помню.

– Да-да, точно. Поезд отменили из-за забастовки.

Ульф ждал, когда госпожа Хёгфорс сделает следующее логическое заключение, но та явно ничего не понимала. Соседка была умным человеком – у нее даже был диплом, напомнил он себе, по социальной антропологии, – но получила она его, конечно, уже очень давно. В конце концов, навыков дедукции у нее не было, и вполне понятно, что склонность выискивать улики, которые казались ему чем-то самоочевидным, у госпожи Хёгфорс просто отсутствовала. Ульф поднял бровь.

– И этот факт – что вскоре будет забастовка – журналисты мусолили уже не одну неделю. Вам это не кажется подозрительным, госпожа Хёгфорс?

Она задумалась.

– Вы намекаете, что он знал заранее?

– Ну да, – ответил Ульф. – В общем-то, намекаю. Если вам известно о предстоящей железнодорожной забастовке, то предсказывать неудачные поездки – вполне логично.

Госпожа Хёгфорс поджала губы.

– Что ж, возможно, – снизошла она. – Вполне возможно, – потом неохотно улыбнулась и добавила: – Но это же все совершенно невинно, не правда ли? И все мы чуточку суеверны – иногда.

Ульф согласился, что, должно быть, суеверия есть у каждого. На ум ему первым делом пришли коллеги. Эрик, отправляясь рыбачить, всегда надевал один и тот же ремень – он как-то упомянул об этом в разговоре, а Карл никогда никого не арестовывал в пятницу, тринадцатого. «Нет смысла – они сразу выходят на свободу», – объяснял он. Что же до Анны, то у нее на связке ключей висела кроличья лапка – он это видел своими глазами – а зачем кому-то носить с собой кроличью лапку, если он не верит, что лапка приносит удачу? А что до него самого… тут он задумался; неужели у него не было ни одной пустяковой и немного глупой приметы? К некоторому разочарованию, он понял, что и сам не без греха. Почему, например, он всегда старался вылезти из ванны до того, как спустит всю воду? Может, из-за стойкого чувства, что если он все еще будет лежать в ванне, когда в трубу утекут, журча, последние капли, то случится нечто ужасное? Или потому, что лежать в ванне, из которой вытекла вся вода, – холодно и неуютно? Скорее первое – если быть до конца честным с самим собой. Тут его поразила новая мысль: в самом ли деле честные люди были честны с самими собой – так же, как с другими? Мог ли человек обманываться насчет какой-нибудь своей слабости, например, будучи в то же время безукоризненно честным в отношении других вещей? Размышления эти, однако, прервались, когда он напомнил себе, что ему нужно подумать о другом: о том, что видела в парке госпожа Хёгфорс – а именно Оке Хольмберга и Нильса Седерстрёма, вместе. Что бы это могло значить?

Ответ пришел почти мгновенно. Нильс наверняка прочитал статью Оке о себе и о будущих разоблачениях. Придя в ужас от того, что его тайна вскоре должна была попасть на страницы газет, он, вероятно, связался с Оке и умолял его отменить публикацию. Наверняка дело в этом – иначе просто и быть не может. Конечно, Оке – если в нем оставалась хоть капля порядочности – должен был ответить, что статья и так не пойдет в печать, и на этом они бы и расстались, оставив после себя недоеденный пирожок, который потом проглотил Мартин. Но зачем им встречаться в парке, на какой-то скамейке? Ульф снова задумался. Может, Нильс не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он заходит в редакцию. Он был человек известный; его знали в лицо. Вряд ли ему хотелось, чтобы его сфотографировали, пока он – так сказать, на коленях – умоляет газетчиков не публиковать статью. Хемингуэй так никогда бы не поступил. И Норман Мейлер тоже, не говоря уж о прочих крутых парнях от литературы.

Вдруг он осознал, что госпожа Хёгфорс что-то ему говорит.

– Простите. Я задумался.

– Я говорила: мне ужасно жаль, но я потеряла тот новый симпатичный поводок, который вы купили для Мартина. Тот, кожаный. На котором еще было написано «сделано в Китае».

Ульф помахал рукой.

– А, тот. Не беспокойтесь. Это всего-навсего поводок.

– Я купила новый. Вот он, – тут она вручила ему красивый новый поводок красной кожи, на котором были вытеснены буквы: «Van Dog».

Ульф поблагодарил ее, а потом, изучая лейбл, спросил:

– Ван Дог?

– Мне сказали, это такой дизайнерский бренд для собак, – сказала госпожа Хёгфорс. – Сама я за подобными штучками не гоняюсь – ну, знаете, всякие Гуччи и тому подобное. Но поглядите только на молодежь – они все просто обвешаны брендами. Не понимают, что ими манипулируют.

Ульф кивнул.

– По большей части это вещи вполне обычного качества. Вы платите за лейбл – и платите втридорога, – он вздохнул. – А теперь, значит, они нацелились на хозяев собак.

Госпожа Хёгфорс посмотрела на часы.

– Не найдется ли у вас минутка, чтобы выпить кофе, господин Варг?

Ульф ответил положительно. Он устал, и ему хотелось расслабиться; а послушать несколько минут госпожу Хёгфорс – что может быть лучше для релаксации? А потом, дома, он приготовит себе спагетти болоньезе и съест их вместе с салатом. Блумквист говорил, что всякий раз, как съедаешь большую тарелку углеводов, необходимо заедать их салатом. Блумквист говорил… тут Ульф улыбнулся. Не стоит взращивать в себе внутреннего Блумквиста, сказал он себе. А как это было просто. Быть может, Блумквист рос в человеке потихоньку, незаметно – стадиями, будто какая-нибудь болезнь. По-видимому, именно так и сам Блумквист стал Блумквистом.

Ульф сел на диван госпожи Хёгфорс, а Мартин улегся у его ног. Будь у меня нормальная жизнь, сказал он себе, именно так проходили бы мои вечера: общество другого человеческого существа – и собаки. Он готовил бы для нее, а она – для него, кем бы она ни была: чувствительная, заботливая женщина, которую ему надо бы попытаться найти, которую вполне можно найти – начни он только искать. А вместо этого, подумал он, я страдаю по той, которой никогда не быть моей, если только… если только… Его охватил радостный трепет. Каким же Джо был дураком; каким законченным болваном он был. Какая у него была жизнь: сам – высококвалифицированный анестезиолог, любящая семья, – а ему вздумалось гоняться за какой-то мимолетной прихотью, за пошлым романчиком, протекавшим… где? Да в ее тесной квартирке, наверное, или в дешевых гостиницах, где не задают вопросов, что происходит в этих бездушных номерах.

Его мысли вернулись к Нильсу Седерстрёму, и внезапно ему ужасно захотелось рассказать обо всем госпоже Хёгфорс. Вообще-то он никогда не обсуждал расследования с посторонними: на этот счет существовали строгие правила; но госпожа Хёгфорс – это другое. У нее был очень узкий круг общения, и она вряд ли бы стала кому об этом рассказывать. Ей спокойно можно было доверить тайну.

Так что он ей рассказал все. Рассказал, как к нему пришла с жалобой девушка Нильса Седерстрёма. Рассказал про свой визит в книжную лавку и про хвалы, которыми осыпали Нильса все его друзья. Рассказал про Оке, и как журналист отказался говорить про то, какие именно разоблачения готовила его газета. В заключение он признался, что так ничего и не сумел понять и что расследование, видимо, зашло в тупик.

– Почему же? Вы можете произвести арест, – сказала госпожа Хёгфорс.

Ульф нахмурился.

– Но я же сказал – у меня нет ни единой догадки, кого именно надо арестовывать. Чтобы произвести арест, первым дело нужно… – тут он прервался и вопросительно посмотрел на соседку. – Неужели у вас есть предположение?

– Конечно, есть. И даже не предположение, а полная уверенность.

Ульф ждал продолжения. Мартин, лежавший у его ног, зашевелился во сне; его лапы подергивались, как бывает у собак, когда им снится погоня за кроликом или за белкой. Ульф мельком подумал, что, может, Мартин в эту минуту не страдает от глухоты и все прекрасно слышит – пускай только во сне.

– Понимаете, – говорила между тем госпожа Хёгфорс, – ясно, как день, что вашего Нильса Седерстрёма шантажирует Оке Хольмберг, – тут она взглянула на Ульфа, стараясь понять, дошла ли до него эта идея. Потом она продолжила: – Когда он написал, будто собирается что-то опубликовать, – это он предупреждал Нильса о том, что случится, если тот не заплатит.

– И? – спросил Ульф. – Чем же он его шантажировал?

Госпожа Хёгфорс рассмеялась.

– Это полная противоположность обычной ситуации, когда шантажист угрожает раскрыть какое-нибудь злодеяние, совершенное его жертвой. В этом случае это никакое не злодеяние, а добродеяние, если, конечно, такое слово существует. Угроза состояла в том, что если Нильс не заплатит, то мир узнает: он вовсе не тот брутальный, постоянно пьющий персонаж, которым считает его публика.

Ульф посмотрел в потолок. Ну да, конечно же. Он искал не в том месте – во тьме – а надо было искать на свету.

– А знаете, мне кажется, вы правы. Вообще-то, это просто великолепно.

Госпожа Хёгфорс с достоинством приняла комплимент.

– Я просто сложила два и два.

Ульф покачал головой.

– Но я-то до этого не додумался, – сказал он.

– Это, может быть, потому, что вы – не женщина, господин Варг.

Уже не в первый раз Ульфу захотелось сказать ей: «Зовите меня Ульф». В Швеции уже давно никто не обращался друг к другу «госпожа» и «господин», и сегодня это даже воспринимали как некоторую манерность. Но он так и не сказал ей этого: все-таки она была госпожой Хёгфорс, а он – господином Варгом, как бы ни менялись лингвистические привычки общества.

– Только и всего? – спокойно ответил Ульф. – Ну, по крайней мере, теперь я знаю свой потолок.

– Теперь вы его арестуете? – спросила госпожа Хёгфорс.

Ульф разъяснил ей все сложности следственного процесса, когда главный свидетель – потерпевший, который отказывается давать показания.

– Я с ним поговорю, – сказал он. – Предупрежу его. Этого должно быть достаточно, чтобы его остановить, пусть даже у нас и не получится привлечь его к ответственности.

Госпожа Хёгфорс сказала, что понимает.

– Бывает, справедливость запаздывает.

– Или вовсе проходит мимо, – пробормотал Ульф себе под нос. И снова задумался. Мир – довольно мрачное место, где царят моральное разложение и безнаказанность. Здесь так легко потерять всякую веру в справедливость, но этого он позволить себе не мог. Надо продолжать сражаться, и он, и его коллеги из отдела деликатных расследований останутся в строю, пускай их и ждут неизбежные разочарования. Надо держаться. Надо работать – день за днем, задавать вопросы, наблюдать, следить, раскрывать тайны. А потом, если тебе повезло и звезды сошлись, надо бросаться и хватать. Но иногда ты бросаешься и хватаешь пустоту, где только что стоял самый настоящий злодей. Тогда ты поднимаешься, отряхиваешься и снова идешь в бой.

В тот вечер, после спагетти болоньезе в сопровождении бокала кьянти из уже початой бутылки, Ульф вывел Мартина на прогулку в парк. Там уже гуляла пара других собак с их владельцами, но никого из знакомых не было. К присутствию других собак Мартин отнесся довольно равнодушно – явный признак собачьей депрессии, как сообщил Ульфу доктор Хоканссон, – но, когда они подходили к той скамейке, на которой госпожа Хёгфорс видела Нильса Седерстрёма и Оке Хольмберга, Мартин оживился. Ульф смотрел, как пес подбежал к скамейке и обнюхал то место, где, должно быть, накануне он нашел недоеденный пирожок. Наблюдая, как Мартин облизывает доски скамейки, он задумался, было ли воспоминание Мартина о пирожке в первую очередь зрительным – или имело отношение к запаху? Вспомнил ли Мартин сначала скамейку, а потом уже учуял запах вчерашнего пирожка? И вообще, насколько стойкий запах оставляют на поверхностях пирожки с мясом? Если оставляют, подумал он, то мир, должно быть, настоящее переплетение запахов: слои ароматов, один на другом, рассказывающие историю того, что произошло в том или в другом месте.

Наконец, он потянул Мартина за поводок. Собаке явно не хотелось уходить от скамейки: должно быть, пес надеялся, подумал Ульф, на какое-то внезапное чудо – что манна небесная снова упадет на ту же самую скамейку. Они направились домой; Мартин нетерпеливо натягивал поводок. По дороге Ульф снова прокручивал в уме то решение дела Седерстрёма, которое предложила госпожа Хёгфорс. Она права, подумал Ульф, а это значило, что дело можно считать закрытым, если он сделает Оке очень серьезное предупреждение. Он даст ему понять, что дело может быть передано в суд, хотя, если быть честным, такой исход представлялся Ульфу маловероятным. Он заставит Оке помариноваться: подходящее наказание для шантажиста, чье ремесло зиждется на чужих тревоге и страхе. А когда дело Седерстрёма будет закрыто, Ульф сможет как следует заняться двумя другими делами. Одно из них имело официальный характер, другое – определенно нет. Официальное расследование следовало провести относительно экспорта поддельных волков. А неофициально ему предстояло обрушить на Анну известие о том, что ее страхи относительно Джо подтвердились. Вполне естественно, это его тревожило. Его долг состоял в том, чтобы довести дело до конца, но мысль о предстоящем разговоре его не радовала. Поэтому завтра с утра вместо того, чтобы сразу броситься головой в этот омут, он для начала попытается найти того эстонца, который занимается винтажными мотоциклами и выдает собак за волков. А это означает разговор с его другом, байкером Арвидом «Профессором» Форсбергом, автором «Великих нордических байкерских войн» и других, не менее таинственных произведений. Надо будет взять с собой Блумквиста, решил он; не то чтобы он беспокоился насчет Арвида, которого он хорошо знал и которому доверял, но совсем другое дело был тот район, где он обретался. Арвида всегда можно было найти в ангаре при байкерском клубе, располагавшемся на краю индустриальной зоны, в месте, известном среди начитанных полицейских как «Дантов круг ада». Одному там лучше не появляться, подумал Ульф, даже если это означало слушать бесконечные тирады Блумквиста на очередную тему, захватившую его воображение во время интернет-сёрфинга накануне вечером: новое средство от повышенного кровяного давления, чудодейственные свойства очередного темно-зеленого овоща, свежая статистика по долгожителям в тех районах южной Индии, где используют много кокосового масла. Или, вполне возможно, все вышеперечисленное разом, подумал Ульф.

Глава четырнадцатая. Великие нордические байкерские войны

Блумквист был заинтригован.

– Профессор, – сказал он. – Он что, на вас работает?

«Работать на кого-либо» – это было условное обозначение для информатора. У многих следователей были один или два человека, которые на них «работали»; в некоторых случаях – годами. Подобные отношения – при условии, что их удавалось сохранять в тайне – были выгодны обеим сторонам. Информатор мог ожидать неприкосновенности, – в некоторой, конечно, степени – при условии, что он регулярно поставлял своему «боссу» сведения – как правило, касающиеся его врагов из преступного мира. Отношения, однако, могли испортиться, если переданная информация вдруг оказывалась ложной, или же информатор нарочно скармливал «боссу» устаревшие сведения. Еще опаснее для этих отношений – по крайней мере, с точки зрения «работника» – была возможность, что «босс» допустит утечку о личности информатора. Подобное событие становилось фатальным и, как правило, плохо кончалось для информатора, если только он не успевал исчезнуть раньше, чем его настигала кара преступных сотоварищей.

Профессор не «работал» на Ульфа в этом смысле. Он был крайне уважаемой фигурой в байкерских кругах, человеком, которому поверяли тайны, биографом и летописцем, который был выше повседневных дрязг. О скандинавском байкерском движении он знал все и держал у себя в голове сотни, если не тысячи фактов, касавшихся байкерского обихода: кто на чем ездит, куда ездит и кто кому продал мотоцикл. Все эти вещи для большинства людей не представляли ровно никакого интереса, но в альтернативной вселенной байкеров, где царило глухое рокотание двигателей, пары бензина и запах жженых покрышек, это была манна небесная и хлеб насущный.

– Нет, – ответил Ульф на вопрос Блумквиста. – Профессор ни на кого не работает. Он выше этого.

– Так, значит, вы сможете поговорить с ним в открытую? – спросил Блумквист.

Ульф подтвердил, что сможет.

– Они – то есть байкеры – знают, что Профессор никогда не скажет чего-то, что может доставить другому байкеру неприятности с полицией. Он знает кодекс – вообще-то, это он его написал.

Блумквист задумался.

– А на что же он живет? Некоторые из этих ребят, знаете ли, по шею в торговле наркотиками.

Ульф помотал головой.

– Только не Профессор. У него три квартиры – вполне законно приобретенных. Они достались ему от отца. Он сдает их в аренду.

Блумквист пожал плечами.

– Решил спросить на всякий случай.

– И это был вполне резонный вопрос, – сказал Ульф. – Но Профессор – это и в самом деле нечто особенное. Он пишет книги про байкеров. Вы не слыхали о «Великих нордических байкерских войнах»? Они даже на вокзалах продаются. В каждом киоске обязательно найдется экземпляр. Так вот, это он написал.

Разговор этот происходил по пути, в «Саабе». Когда Ульф припарковался и они вышли из машины, Блумквист спросил:

– Еще одно: вы сказали, Профессор никогда не скажет ничего, что может впутать другого байкера в неприятности.

– Сказал.

– Но вы же собираетесь сделать именно это? Вы хотите найти этого человека, – эстонца, как вы думаете, – который торгует фальшивыми волками. Ведь это наверняка означает для него неприятности?

Ульф замедлил шаг. Блумквист мог оказаться прав, но заранее это знать было невозможно. Вопросы в детективной работе были этаким «делай добро и бросай его в воду» – иногда они давали результаты, а иногда – нет. Он заглянул в ангар. Внутри слонялось некоторое количество байкеров. Сплошная черная кожа и столько заклепок, что хватило бы на небольшой строительный магазин.

– Будто попали в волчье логово, – заметил Блумквист.

– Вполне возможно, дойдет дело и до волков, – ответил Ульф.

Блумквист был озадачен.

– Не понимаю.

– Поймете, – ответил Ульф.

Ангар примостился на заброшенном клочке земли позади какого-то склада. Раньше здесь, видимо, занимались такелажными работами, и у стены валялись бухты стального троса, который обычно используют на подъемных кранах. Между бухтами троса и забором лежала заржавевшая и помятая стрела строительного крана. Деревянная будка с единственным окном – да и то было без стекол – стояла в конце дороги, усеянной обломками кирпичей. Все говорило о небрежении и строительном запустении.

Они зашли в ангар; помещение было довольно обширным, размером с теннисный корт. У одной из стен выстроились мотоциклы: единая масса хромированного металла, из которой торчали рукоятки широких рулей. На отдельных стендах посреди помещения тоже стояли мотоциклы. У одного из них, у дальней стены, собралась кучка байкеров; они наблюдали за работой механика в синем комбинезоне, который возился с мотором. И тут откуда-то сбоку кто-то крикнул:

– Ульф!

Им махал высокий, хорошо сложенный мужчина в круглых очочках в черной оправе. Он сидел за столом, на котором лежало несколько раскрытых журналов.

– Давай сюда, Ульф!

Ульф пересек ангар; парочка, сидевшая вместе на одном из отдельно стоявших мотоциклов – мужчина и женщина, – проводила проходивших мимо детективов исключительно внимательными взглядами. Ульф кивнул им, и мужчина еле заметно кивнул в ответ. Женщина даже не изменилась в лице, продолжая жевать жвачку в подчеркнуто недружелюбной манере. В носу и в бровях у нее был пирсинг. Левое предплечье украшала татуировка с изображением летучего коня Пегаса.

Блумквист, покосившись в ее сторону, приветствовал ее с изысканной любезностью. Его проигнорировали.

Профессор поднялся из-за стола им навстречу.

– Дружище – что тебя сюда привело? Купил себе байк?

Ульф пожал ему руку.

– У меня есть мой «Сааб», Проф. Этого с меня достаточно.

Потом он представил Блумквиста, и Профессор вежливо с ним поздоровался.

– Я знаю одного Блумквиста, – сказал Профессор. – Он женился на моей тетушке после того, как дядюшка умер несколько месяцев тому назад. Ужасно храпит. Просто сводит ее с ума.

Блумквист нахмурился.

– Сонное апноэ, – заявил он. – Его обследовали насчет сонного апноэ?

У Профессора сделался очень заинтересованный вид.

– Это очень распространенный случай, – продолжал Блумквист. – Человек просыпается до сотни раз за ночь. Понимаете, вы прекращаете дышать, и это вас будит. И в результате вы недосыпаете.

– Надо же, – сказал Профессор. – И это как-то лечится?

– Да, – ответствовал Блумквист. – Лечится. Во-первых, в рот можно поместить такое специальное маленькое устройство, оно держит дыхательные пути открытыми. Или можно купить маску положительного давления. В ней спят всю ночь, не снимая.

– Очень интересно, – сказал Профессор. – Надо бы с ней об этом поговорить. А где можно побольше об этом узнать?

– Есть клиника, занимающаяся расстройствами сна, – прямо здесь, в Мальмё, – ответил Блумквист. – Если хотите, могу найти для вас контакты.

– А вы не могли бы с ним поговорить? – спросил Профессор. – Как думаете? У вас получится немного ему об этом рассказать?

Блумквист преисполнился энтузиазма.

– Конечно. Буду рад помочь. Расстройства сна дорого обходятся нашему населению. Если вы сложите…

– Да, да, – вставил Ульф. – Все это просто замечательно, Блумквист. Но нам нужно кое о чем поговорить с Профессором.

Профессор сделал исполненный щедрости жест, как бы говоря, что он в полном их распоряжении как угодно надолго.

– Мне нужны кое-какие сведения, – сказал Ульф.

Профессор огляделся.

– Сведения? Мои ребята ни в чем не замешаны, это я вам точно скажу. Они чисты, Ульф. Чисты на сто процентов.

– Конечно, – поспешно ответил Ульф. – Нет, ваши ребята тут совершенно ни при чем. Я просто хотел спросить насчет одного человека, который чинит винтажные мотоциклы. У него есть фургон с рекламой. И татуировка – вот здесь, на шее. И еще, как мне кажется, он либо эстонец, либо латыш.

Профессор сощурился.

– Татуированный эстонец с фургоном? Слишком широкая демографическая выборка, Ульф, – он покачал головой. – Прости. Никогда о таком не слыхал.

Ульф выждал еще несколько секунд. Потом, понизив голос, сказал:

– Речь идет о жестоком обращении с животными, Проф.

Эффект последовал незамедлительно. Профессор сдвинул брови; на его лице было написано отвращение.

Ульф сделал жест в сторону стоявшего неподалеку от стола мотоцикла. Это был олдскульный красный BSA с такого же цвета коляской.

– Как поживают мопсы, Проф?

– Прекрасно, – ответил Профессор. Он повернул голову, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Через несколько секунд над краем коляски показались две мордочки, которые принялись озираться по сторонам. Потом два бурых мопса, каждый – в красном ошейнике того же оттенка, что и BSA, выпрыгнули из коляски и трусцой подбежали к Профессору. Ульф наклонился и дал им понюхать свою руку.

– Они чуют Мартина, – сказал он.

– Как у него дела? – спросил Профессор.

– Никак до конца не выберется из депрессии, – ответил Ульф. – Сначала мы думали, что это сезонное аффективное расстройство, но теперь… в общем, такой уверенности больше нет.

Профессор кивнул.

– Его доктор Хоканссон наблюдает? – спросил он.

– Да.

– Он – лучший, – сказал Профессор. – Это он делал моей Бетси операцию. У нее была опухоль. Доброкачественная, к счастью. Я бы просто не вынес, будь это что-то серьезное.

Ульф сочувственно хмыкнул.

– Мы прирастаем к ним душой, верно? – он замолчал, заметив, что Профессор качает головой.

– Нет, тут что-то не складывается, Ульф. Я только что вспомнил – я и вправду знаю одного человека, который подходит под твое описание, но он никогда бы не стал жестоко обращаться с животными. Все, скорее, наоборот.

Ульф спросил, как его имя. Профессор явно колебался, но, наконец, сказал:

– Кармо Пярн. Но я тебе говорю, Ульф, – он точно не стал бы ничего такого делать, – он немного помолчал. – Скажи: что именно, как вы думаете, он натворил?

Ульф не стал ничего скрывать. Он в подробностях рассказал все Профессору, добавив:

– Только не говори доктору Хоканссону, что я тебе все рассказал. Вообще-то мне не полагалось бы этим делиться – то есть с гражданским.

И тут Профессор начал смеяться. Взбудораженные хозяйским хохотом мопсы принялись скакать на задних лапках, тявкая и скребя передними воздух.

Ульф ждал объяснения.

– Знаете, чем занимается Кармо? – спросил Профессор. – Да, он чинит старые байки, но вообще-то он разводит собак. У него за городом есть псарня. Разводит собак – и тренирует.

Ульф обменялся взглядами с Блумквистом.

– У нас тут есть собаки, которых вполне можно принять за волков, – продолжал Профессор.

Он подождал, как отреагирует Ульф, но Ульф молчал. Тогда он отвел Ульфа в сторону и что-то прошептал ему на ухо. Блумквист изо всех сил старался услышать, о чем идет разговор, но Профессор говорил слишком тихо. Блумквист нахмурился.

Потом Ульф выпрямился, отступил от Профессора и сказал:

– Ну что ж, – а потом добавил: – Вот оно что.

– Да, – ответил Профессор. – Такие дела.

– Теперь понятно, – сказал Ульф, а потом принялся смеяться. Блумквист бросил на него полный упрека взгляд.

Профессор предложил им выпить кофе, и Ульф это предложение принял. Профессор вопросительно посмотрел на Блумквиста, который стоял, поджав губы, но, в конце концов, все же кивнул.

Профессор удалился на кухню, где возле грязной раковины стояла видавшая виды кофеварка, и Блумквист возмущенно воззрился на Ульфа.

– Это было ужасно грубо, – сказал он.

Ульф положил ему руку на плечо.

– Знаю, знаю, – вздохнул он. – Но эти люди… – тут он обвел жестом ангар. – Их нельзя назвать сливками общества, Блумквист. Вы же знаете, как обстоят дела.

– Но зачем ему было говорить шепотом?

Ульф пожал плечами.

– Кто знает?

Но Блумквиста это не утешило.

– Я стоял здесь, пока вы… – он чуть не задохнулся при мысли о пережитой несправедливости. – Будь это детективный роман, такого никогда бы не произошло.

– Но мы же не в детективном романе, Блумквист. Мы с вами в реальном мире. А когда в реальности концы сходились с концами?

Тут вернулся Профессор, неся на подносе три негигиеничного вида кружки, наполненные маслянистой черной жидкостью. Он вручил по кружке Ульфу и Блумквисту, а оставшуюся забрал себе и принялся дуть на кофе, чтобы тот поскорее остыл.

– Мой друг – Блумквист, – тут Ульф сделал жест в сторону полицейского, – мой друг с удовольствием бы послушал о Великих байкерских войнах.

– Великих нордических байкерских войнах, – поправил его Профессор, и повернувшись с улыбкой к Блумквисту, спросил: – Вы, значит, интересуетесь историей движения?

Блумквист, надувшись, отпил глоток кофе и вопрос проигнорировал.

– Да, интересуется, – ответил за него Ульф.

Профессор уселся и положил ноги – обутые в ковбойские сапоги с прихотливым орнаментом – себе на письменный стол.

Своим гостям он сесть не предложил, так что Ульф придвинул стул, смахнул с сиденья пыль и жестом пригласил Блумквиста садиться.

– Валяй, – подбодрил он Профессора и, повернувшись к Блумквисту, добавил: – Представьте, что вы на лекции в Лундском университете, Блумквист.

Полицейский молча уставился в свою кружку. Ответа от него не последовало.

Профессор откашлялся.

– Началось это давно, еще в тысяча девятьсот восьмидесятом, – торжественно начал он. – Именно тогда в Копенгагене появилось первое подразделение «Ангелов Ада». Они, знаете, тогда назывались «Объединенный МК». Были у них там хорошие люди, были и плохие, но так уж устроен мир, не правда ли – хорошее и плохое вперемешку. Шопенгауэр и все такое. Ну так вот, у этих парней имелись враги, понимаете – другой клуб, который назывался «Отборные подонки». Им не понравилось, что Ангелы вторглись на их территорию, и их можно понять. Нужно смотреть на это дело с точки зрения того, что называется исторической перспективой. И вот явились они в бар, понимаете, это был бар Ангелов, их территория. Случилось большое месилово. Серьезное. И тогда-то и появились первые жертвы – первые парни, отдавшие жизни за свой клуб.

Тут Профессор опустил глаза с тем выражением, какое бывает у людей, когда они выступают на памятной церемонии или, скажем репатриации погибших на чужбине солдат – с выражением почтительной скорби.

– Они были героями, эти парни, – продолжил он. – Поговаривают, что все случилось из-за наркотиков. Но это было совершенно не так. Это лишь показывает, как мало люди знают об истории байкеров.

Ульф сочувственно кивнул:

– Люди вообще ничего не знают.

Это утверждение было незамысловатым, к тому же оно не совсем соответствовало истине, но больше ничего ему в голову не пришло. Бесспорно было одно: об истории байкерского движения люди действительно ничего не знали.

– Понимаете, это было дело чести, – продолжал Профессор. – В наше время молодежь вообще не знает, что значит это слово, уж будьте уверены. Приходят к нам молодые ребята – восемнадцать лет, девятнадцать – и я им говорю: «Дайте определение слову «честь». И знаете что? Стоят и пялятся на меня, разинув рот. Они и слова-то никогда такого не слыхали. Никогда.

Ульф покачал головой.

– Черт-те что, – сказал он.

Ульф завел «Сааб» и выехал на дорогу; они направлялись обратно в контору.

– Знаю, о чем вы думаете, – сказал Ульф, выруливая на нужную полосу.

– Неужели? – ядовито спросил Блумквист.

Ульф покосился на своего товарища. Он начал понемногу разбираться в его характере и обнаружил, что Блумквист очень чувствителен. За фасадом из бесконечных диатриб насчет здоровья и вопросов питания скрывалась ранимая натура. И очень хороший человек, подумал он.

– Да, – ответил Ульф. – Правда, я понимаю. Вы чувствуете, что вас отстраняют от дел.

– И что же, я не прав? Никто не хочет, чтобы я в чем-либо принимал участие. Никто.

Тут Ульф указал, что он, Ульф, привлек Блумквиста к целому ряду расследований, включая это.

– Я делаю, что могу, Блумквист, – сказал он. – И это он говорил шепотом, а не я. Он. Вы не можете меня за это винить.

– Я почувствовал себя по-настоящему лишним, – Блумквист шмыгнул носом.

– Хорошо, я понял. Но не нужно винить в этом меня, бога ради.

Блумквист отвернулся и посмотрел в окно.

– И ничего нового в этом нет, – проговорил он. – Я так себя чувствую уже давным-давно.

– Правда?

– Да. Когда я был подростком, то вступил в скауты. Я был полон энтузиазма, выучил все узлы и всякое такое. У меня было полно нашивок: готовка на костре, резьба по дереву, волонтерство – весь набор. Но знаете, что случилось? Мы поехали в лагерь, и там были палатки на двоих. Нужно было делить палатку с кем-то еще. То есть нужно было всем, кроме меня. Я был единственным, кто жил в палатке один.

– Мне очень жаль это слышать, Блумквист, – сказал Ульф. – Правда.

– Спасибо. Но, знаете, это продолжалось и дальше. В полицейском училище нам нужно было с кем-то объединиться. Думаете, мне удалось кого-то найти? Нет, не удалось. Им пришлось объединить меня в команду с одной из полицейских собак. Это было страшно неловко: у всех, кроме меня, был напарник. А у меня была собака.

Ульф спросил, как звали эту собаку.

– Руфус, – ответил Блумквист.

– И что, это был хороший пес?

Блумквист вздохнул.

– Да, хороший. Вот только он начал меня избегать.

– Руфус начал вас избегать?

Блумквист кивнул.

– И это до сих пор вас расстраивает?

Блумквист почесал в затылке.

– Да, до сих пор.

– Знаете, вы могли бы сходить насчет этого к специалисту. Я, например, хожу к психотерапевту. И он очень мне помогает, – Ульф и сам не понимал, зачем он это сказал. Ему вовсе не казалось, что доктор Свенссон так уж ему помог, и он не был уверен, что психолог сможет помочь Блумквисту.

Но Блумквист живо заинтересовался.

– А вы не могли бы дать мне его контакты? – спросил он. Потом, помедлив, встревоженно добавил: – Надеюсь, он не очень дорого берет…

– Большую часть будет оплачивать наш отдел, – ответил Ульф. – Одно из преимуществ службы в отделе деликатных расследований.

Некоторое время они ехали молча. Немного погодя Блумквист вновь поднял тему того разговора шепотом между Ульфом и Профессором.

– А меня посвятят в эту тайну? – спросил он.

– Да, – ответил Ульф. И все ему рассказал, а когда он закончил, Блумквист кивнул и сказал:

– Ну-ну, – а потом добавил: – Такое нарочно не придумаешь, верно?

На что Ульф ответил:

– Да, не правда ли?

Вернувшись в контору, Ульф обнаружил у себя на столе записку от Анны. Он осторожно развернул листок и прочел:

«Меня не будет на работе после полудня. У девочек тренировка по плаванию, а тренер хотел со мной поговорить. Я использую часы своего гибкого графика. Можно, мы с тобой встретимся, чтобы обсудить то дело, о котором я сказала тебе на днях? Мне не хочется говорить об этом на работе или по телефону – по очевидным причинам. Может, пообедаем завтра вместе, что скажешь? Есть один новый тайский ресторан – найди их сайт. Называется «Ко Самуи». Отправимся туда по отдельности, мне не хочется, чтобы остальные принялись гадать, чего это мы задумали. С любовью, Анна».

Ульф перечитывал записку снова и снова. «С любовью, Анна». Она написала: «С любовью, Анна». Раньше она никогда не использовала слово «любовь», и теперь он терялся в догадках, что это могло означать. Он знал, что многие подписываются именно так и что в большинстве случаев эти слова ничего не значат, но здесь все могло быть по-другому. Он сунул записку в карман пиджака, и его рука нащупала там нечто, о чем он совершенно забыл. Это был новый поводок, который купила для Мартина госпожа Хёгфорс и который Ульф планировал вернуть в отдел снабжения, чтобы избавиться от их назойливых расспросов.

Он встал и подошел к Эрику, который, сидя у себя за столом, наклеивал на папки этикетки. Ульф попросил у него толстый конверт.

– Помнишь тот поводок, – сказал он Эрику. – Я хочу вернуть его обратно снабженцам.

Эрик поднял глаза и, заметив в руке Ульфа поводок, протянул руку и спросил:

– Можно?

Он внимательнейшим образом осмотрел поводок, уделив особое внимание вытисненным золотом буквам.

– А что это за «Ван Дог»?

– Это лейбл, – ответил Ульф. – Понимаешь, это дизайнерский поводок. Мне сказали, что «ван Дог» – это последний писк моды.

Эрик с сомнением посмотрел на поводок.

– Снабженцы никогда бы не стали выдавать дизайнерские поводки. Это просто не в их духе. А где же тот, первый?

– Потерялся, – ответил Ульф.

– Тогда, значит, мы должны так и отчитаться.

Ульф покачал головой.

– Но если мы отчитаемся, что поводок потерян, то придется заполнять анкету об утерянном оборудовании. А ты, наверное, помнишь, что в анкете об утерянном оборудовании имеется графа «Служебные обстоятельства, при которых означенный предмет был утерян или испорчен». Помнишь? И что же мы напишем в этой графе? У нас в отделе собак нет, и это им прекрасно известно.

Эрику явно стало неуютно.

– Но вдруг они скажут: «Это не наш поводок». Что тогда?

– Этот их запрос мы просто проигнорируем, – ответил Ульф. – Когда что-то игнорируешь, оно имеет тенденцию испаряться. А наша совесть будет чиста.

Эрик немного над этим поразмыслил, а потом, наконец, сказал:

– Ну да.

Ульф улыбнулся.

– Или ты можешь им сказать, что у нас появился новый повод для расследования.

Эрик посмотрел на него в ответ безо всякого выражения, потом, порывшись в столе, нашел толстый конверт и подал его Ульфу. Ульф написал записку и сунул ее в конверт вместе с поводком:

«Относительно недавнего запроса, касающегося собачьего поводка: заказано по ошибке; поводок прилагается. Прошу уведомить аудиторский отдел». Немного поразмыслив, он решил разбавить последнюю фразу словом «срочно». Конечно, аудиторы имеют право настаивать, чтобы другие делали все срочно, но эти самые другие тоже могут взять термин на вооружение.

Ульф запечатал конверт и положил на стол к Эрику в лоток с «исходящими». Перед его мысленным взором предстал образ некоего вышестоящего бюрократа: вот он получает поводок и сопровождающую записку и начинает подозревать – и вполне справедливо: где-то что-то идет не так, как оно должно идти, но что именно – ему остается только гадать. Это было утешительное видение. А ведь это может войти в привычку, подумал он: пакостить, когда можешь, по мелочам, всяческим бюрократам, которые отдают распоряжения людям, занятым реальными делами. Как это было бы по-детски, но иногда нужно вести себя по-детски, точно так же, как иногда бывает нужно вести себя по-взрослому. Главное – уметь понимать, когда именно.

Эрик закончил наклеивать этикетки на папки и достал из ящика стола журнал, посвященный рыбалке. Ульф мельком заметил заголовок на обложке: «Крупная форель, – гласил заголовок. – Новости. Рекордные уловы».

Эрик принялся перелистывать журнал. А потом спросил небрежным тоном:

– А что это за «Ко Самуи»? Как там кормят, прилично?

Ульф замер, когда до него дошел смысл Эрикова вопроса. Да как он смел? Как он смел читать записки, оставленные на чужом столе, сложенные так, чтобы содержимое было недоступно постороннему глазу?

Он ничего не ответил. Только метнул на Эрика яростный взгляд; Эрик отвел глаза. Ульф уставился на свои руки, стараясь обуздать охвативший его гнев. Если он не мог доверять Эрику в отношении своей личной корреспонденции, то в чем вообще он мог ему доверять? Он обвел комнату взглядом; Эрик поднялся из-за стола и взял запечатанный Ульфом конверт.

– Пойду отнесу это на отправку, – объявил он. Ульф только кивнул.

Теперь Ульф остался в кабинете один. Он выждал с минуту, потом поднялся и подошел к столу Эрика. Ульф уважал личные границы, но теперь решил показать Эрику, каково это – когда кто-то другой лезет в твои личные бумаги. Открыв верхний ящик, он быстро осмотрел его содержимое. Там лежала коробочка со скрепками, с кодом отдела снабжения, нацарапанным сбоку Эриковой рукой; карандаш со слегка пожеванным кончиком; пара дешевых, какие продаются в киосках, очков для чтения – Ульф видел их на Эрике всего пару раз; реклама лесы, вырванная из журнала, посвященного лову на удочку.

Он задвинул верхний ящик и заглянул в нижний. Там лежало несколько рыболовных журналов, в том числе и тот, который Эрик читал сегодня. Ульф узнал обложку с надписью «Крупная форель», и теперь он мог разглядеть фотографию: крупная форель лежала рядом с линейкой и специальными весами для рыбы. А потом, под журналами, Ульф обнаружил потрепанного вида записную книжку. Ульф вынул книжку из ящика и раскрыл.

Это был дневник рыбака, который вел Эрик. Устроен дневник был просто: на левой странице каждого разворота были две колонки; первая была озаглавлена «Дата и время», вторая – «Вид и вес»; правая страница была целиком отдана на откуп колонке «Наблюдения и выводы». Ульф улыбнулся. Какие, интересно, выводы можно было сделать из неравной борьбы, описанной в первых двух колонках? Что рыбу вытащили из воды? Что если опустить в воду крючок с насаженной на него приманкой, то вам удастся – с большой вероятностью – извлечь неразумную и ничего не подозревающую рыбу из родной стихии на берег? И что любая рыба, с которой обойдутся подобным образом, умрет?

Он пролистал наполовину заполненную книжицу; последняя запись была сделана неделей раньше. Здесь-то он и увидел следующий комментарий: «Сегодня поймал превосходную форель. На одну из новых мормышек. Одна было клюнула, но сорвалась (какая неудача!). Потом попалась еще одна красотка и вторая, помельче. Последнюю надо было бы отпустить (не набрала нужного веса), но озерного сторожа поблизости не было, и я ее оставил. Очень вкусно. Вывод: мелкая форель может быть гораздо вкуснее крупной».

Ульф быстро прочитал запись и уже собирался захлопнуть книжку и положить ее обратно в ящик. Но внезапно передумал. Эрик мог вернуться в любой момент, но у него все еще было время отксерить последнюю страничку и положить записную книжку обратно в ящик. Так он и сделал, воспользовавшись копировальной машиной, стоявшей у шкафа с папками. Он даже успел вернуть дневник обратно в ящик Эрикова стола. Он встал и уже собирался направиться к своему столу, как в кабинет вошел Эрик. Он застыл в дверях, посмотрел на Ульфа, а потом – на свой стол. Ульф сохранял равнодушный вид. Он чуть было не принялся посвистывать, но вовремя остановился. Еще в полицейском колледже – давным-давно – их учили, что человек насвистывает, когда чувствует себя в чем-то виноватым. В наши времена никто уже больше не свистит, сказали им тогда. Если кто-то насвистывает – значит, ему есть что скрывать.

Ульф сел за свой стол. Сунул в карман ксерокопию, так ничего и не сказав Эрику. Так вот, подумал он, что чувствует шантажист: удовлетворение при мысли о том, что у него в руках – свидетельство чужого дурного поступка. И ощущение власти: знание того, что кто-то нарушил закон – в данном случае закон о минимальном размере пойманной рыбы – дает тебе власть. Ульф позволил себе улыбку. Шантажировать он Эрика не будет – но он научит его уважать чужие границы.

Ульф наблюдал, как Эрик садится за стол. Заметил, что у Эрика сделался задумчивый вид, будто он пытался что-то припомнить. Увидел, как он открывает верхний ящик стола, потом нижний. Как Эрик достает на секунду свой дневник, а потом с явным облегчением прячет его обратно.

Тут Ульф чуть было не нарушил молчание. У него чуть не вырвалось: «Скажи, Эрик, правда ли, что нелегально выловленная форель особенно вкусна – но ты, конечно, этого не знаешь, да?» Но нет, он этого делать не будет. До поры до времени он будет держать это при себе, а на следующее утро – придется прийти пораньше – он положит копию страницы Эрику на стол. А потом, если Эрик припрет его к стенке, он попросту будет все отрицать. Это послужит Эрику уроком. И тут Ульф мысленно схватил себя за руку. Да как это можно, подумал он. Как это только можно, быть настолько мелочным – и бесчестным? Какую постыдную вещь я чуть было не совершил, едва не опустившись до уровня Оке Хольмберга? Поступок, достойный шантажиста. Он нащупал в кармане ксерокопию. Вынул, бросил на листок короткий взгляд, а потом незаметно, под столом, разорвал на мелкие клочки. Их он выбросил в корзину для бумаг. Ему было невыносимо стыдно; не стоило ему так поступать, но, по крайней мере, он вовремя опомнился. Ульф почувствовал облегчение, как человек, подвергшийся искушению, но сумевший ему воспротивиться.

Но его испытания на этом не закончились; еще одно, новое, ждало его завтра за обедом. Именно тогда ему придется сказать Анне о Джо. Ему придется стать гонцом, который приносит дурные вести, и Ульфу это совершенно не нравилось, хотя ему и предстояло провести время в ее обществе, да еще в ресторане – обстоятельство, которое при нормальных условиях привело бы его в восторг. Он подумал о «Ко Самуи» и попытался представить, на что это будет похоже: мягкое освещение, диванчики с красной обивкой, небольшой фонтан – может быть, даже с лотосами – и вездесущим запахом лимонного сорго. В ресторанах с названиями вроде «Ко Самуи» обстановка, как правило, была именно такой. Интересно, подумал он, есть ли в Таиланде шведские рестораны? Скорее всего нет, а жаль, потому что тайцам вполне мог бы прийтись по вкусу смёрребрёд [23], будь у них шанс его попробовать. Да есть множество шведских вещей, которые могли бы прийтись им по вкусу, подумал Ульф, пускай атмосфера в Бангкоке и мало напоминала скандинавскую. Однако – продолжал рассуждать про себя Ульф – фильмы Бергмана вряд ли имели бы в Таиланде успех, потому что тайцам, скорее всего, нравятся несколько более шумные фильмы. Индусам, по крайней мере, нравились именно такие; Ульф, бывало, смотрел болливудское кино, не без удовольствия наблюдая танцевальные номера, в которых, как правило, принимал участие весь актерский состав. Подобные вещи нечасто встречаются в картинах Бергмана, или, если уж на то пошло, в скандинавском кино в целом; хотя «АББА», к которой Ульф так никогда и не смог проникнуться любовью, опасно близко подходила к этому пределу. Госпожа Хёгфорс, конечно, обожала «АББУ», и Ульфу время от времени был слышен за стенкой задорный притоп – сквозь пущенный на полную громкость «Super Trouper». Ей бы поберечься, думал Ульф в таких случаях: на совести у «АББЫ» немало жертв. Когда пожилые люди слишком уж веселятся, у них могут начаться проблемы с равновесием – а все «АББА» виновата.

Ульф подумал о Мартине; до того, как его пес потерял слух, «АББУ» он весьма уважал и, бывало, подгавкивал в такт их энергичным ритмам. Теперь, когда играла «АББА», вид у него становился озадаченный: реакция, которую доктор Хоканссон приписывал тому, что Мартин ощущает вибрации от музыки. «Именно так, – заметил ветеринар, – чувствуют музыку глухие музыканты. И с животными то же самое».

Нет, Швеция и Таиланд все-таки очень разные, продолжал размышлять Ульф, но всем пошло бы на пользу, усвой Таиланд слегка более шведский подход к жизни. Навязываться, конечно, никто не собирается; это было бы исключительно не по-шведски, но Бангкок вполне мог бы стать чуточку более рациональным местом, прибавь он себе немного шведскости. По крайней мере, шведские тук-туки были бы экологичнее тех изрыгающих клубы дыма экипажей, которые недавно фигурировали в одной виденной Ульфом телепередаче. Ульф, однако, не был уверен, как именно тайцы воспримут пожелание не изрыгать клубы дыма. Как правило, людям такое не особенно нравится; подобные комментарии кажутся им наглыми, но рано или поздно им придется прислушаться к тому, что им говорят.

Тут мысли Ульфа вернулись к предстоящему визиту в ресторан: он представил себе Анну – как она сидит напротив, изучая меню. Как бы ему хотелось побольше знать о тайской кухне, чтобы рассказать ей о всевозможных блюдах – но, скорее всего, все будет наоборот. Она расскажет ему о том, что есть в меню, а он смиренно выберет то, что она ему подскажет. Ему это доставит радость, и – он был в этом уверен – ему понравится все, что бы она ни выбрала. Но тут эта воображаемая картина омрачилась; он представил, как Анна с тревогой ждет его приговора, а у него нет иного выбора, кроме как сказать: да. Одно-единственное слово положит конец браку – целому миру. Такое короткое, такое позитивное слово может иметь столько негативных последствий. Ульф вздохнул. Иногда вздох становился единственным возможным ответом этому миру. Бывает, конечно, что человеку хочется издать какой-то более позитивный звук – ахнуть от удовольствия, например, – но все равно выходит только вздох. Именно такую реакцию вызывает у нас мир: вздох. Мы вздыхаем из-за всего того, что нам не хочется делать, но мы делаем все равно; а также из-за того, что нам хотелось бы сделать – но мы не делаем; все это и много чего еще: вздох. Weltschmerz [24]. Немецкие словечки бывают иногда удивительно кстати, и это конкретное очень подходило к тому, что ощущал сейчас Ульф. Weltschmerz: всего в двух слогах скрывались необозримые пространства, исполненные сожалений и скорби; такие же необъятные, как северные шведские равнины: безлюдные, нетронутые, первозданные – бесконечно далекие от всякого человеческого тепла.

Глава пятнадцатая. Не «АББА»

Той ночью Ульфу приснился на удивление живой сон, которому суждено было оказать куда большее влияние на реальность, чем обычному кошмару. Ульфу снилось, будто он едет в своем «Саабе» по загородной местности, а рядом сидит Мартин. Воздух свеж; ветерок, проникая в открытые окна, треплет Мартиновы уши, так, что становятся видны вставленные в них миниатюрные слуховые аппараты: непривычное зрелище. Ульфа охватывает чувство довольства: они едут куда-то без особой цели и особенно не торопятся туда попасть. Но тут атмосфера сна внезапно меняется. Впереди, за поворотом, он видит полицейскую заставу. Из-за барьера выступают две фигуры и делают Ульфу знак остановиться. В одной из фигур Ульф признает Комиссара Альбёрга.

Альбёрг изысканно вежлив; он расспрашивает Ульфа о здоровье и самым дружеским образом ерошит Мартину шерсть. Но потом он внезапно заглядывает на заднее сиденье и замечает там решетку радиатора, которую Вилигот Даниор подарил Ульфу в знак благодарности за поддержку. «Это, – провозглашает Комиссар, – не что иное, как взятка, Варг. Вы уволены».

Ульф запротестовал, что он ни в чем не виноват.

– Я как раз собирался подавать рапорт, – сказал он. – Как раз туда ехал.

На Комиссара это не произвело никакого впечатления.

– Куда – туда? – спросил он. – Куда вы ехали?

– В прошлое, – торопливо ответил Ульф. – Я ехал в… – тут он замялся и умолк. Куда же он ехал с этой решеткой? Он и понятия не имел. И тут Мартин повернулся к нему и сказал – на превосходном шведском:

– Ты, знаешь ли, сам во всем виноват.

На какое-то мгновение Ульф совершенно забыл о Комиссаре и думал только о том чуде, которому он только что стал свидетелем. Мартин никогда раньше не разговаривал – и тут вдруг заговорил на прекрасном, пускай и немного старомодном шведском.

Ульф проснулся, все еще под впечатлением от этого абсурдного сновидения. Открыл глаза и уставился в потолок. Свет от уличных фонарей проникал сквозь луврские жалюзи на окне и отбрасывал на стену полосатую тень, которая самым неприятным образом напомнила ему о решетке «Сааба».

Ульф сел в кровати и посмотрел на часы. Было пять утра, и до подъема оставалось еще полтора часа. Он снова подумал о своем сновидении. Решетка все еще была у него, стояла, прислоненная к стенке в свободной комнате. Он все собирался что-то предпринять, но прокрастинация привела к бездействию, и теперь было уже слишком поздно. Произошла та же история, что и с поводком, но в этот раз все было гораздо серьезнее. Если станет известно, что он принял от кого-то подарок, – пускай он его и вовсе не просил, – тогда его сон может стать явью. А если его уволят, то пострадает его пенсия. Кроме того, ему будет непросто найти себе новую работу, потому что никто не захочет нанимать следователя, которого уволили за взятку. Взятка… Как же это было несправедливо. За всю свою карьеру Ульф ни разу не запачкал себе руки; он был болезненно честен – до такой степени, что ему трудно было выдавить из себя даже самую белую ложь. И все же, чем дольше находится у него эта решетка, тем труднее ему будет выпутаться из этой ситуации – и тем сильнее он будет скомпрометирован, если ее кто-то увидит. Иногда представители властей заходили к полицейским домой безо всякого предупреждения, чтобы посмотреть, как они живут. Именно так ловили нечистых на руку офицеров, которые жили не по средствам: и попасться могли не только взяточники, но и те, кто бездумно позволял людям вроде Вилигота Даниора преподносить им подарки.

Ульф выбрался из кровати и открыл окно. Набрал полную грудь свежего утреннего воздуха. Решение было принято. Выбросить решетку где попало он не мог: весь опыт детектива подсказывал ему, что, когда люди пытаются избавиться от орудия преступления, они неизбежно попадаются. В нынешние времена камеры наблюдения есть буквально на каждом углу, и ты никогда не знаешь, кто может за тобой наблюдать. А еще были случайные прохожие, у которых имелась привычка замечать выкидывающих что-то преступников, причем последние и понятия не имели, что их кто-то заметил. Отвези он решетку на городскую свалку – его заметят и там. Брось он ее где-нибудь у дороги – из-за угла обязательно появится велосипедист или фермерша выглянет некстати из окна своего дома. Нет, он будет действовать по-другому.

Завтракать Ульф не стал, но сделал себе вместо этого двойное эспрессо. Укрепив таким образом силы, Ульф достал из пустующей комнаты решетку «Сааба», завернул ее во вчерашнюю газету и разбудил Мартина, который несмотря на свою депрессию, всегда спал очень крепко. У Ульфа еще оставался старый поводок, которым он теперь пользовался вместо того нового, который пришлось вернуть в отдел снабжения. Он прицепил его к ошейнику Мартина, и они вышли из дома. Сжимая решетку под мышкой, Ульф подошел туда, где стоял «Сааб». Мартин, который поначалу вел себя довольно вяло, теперь оживился, с энтузиазмом внюхиваясь в утренний воздух.

Вечно менявшаяся социальная география города была известна Ульфу не хуже, чем любому полицейскому с улиц. Он знал, где обитают банды; знал, где местные связи натягиваются, сталкиваясь с привозными ценностями; знал места разгула уличной преступности – и именно туда-то он сейчас и направлялся. Севед он выбрал потому, что Блумквист недавно говорил о проблемах этого района. «Вот говорят, это особенно уязвимое место, – заметил он. – Я бы сказал, что это особенно опасное место. Но… – тут он пожал плечами, – я не социолог, Варг. И не криминалист. Я – полицейский. – И тут он добавил кое-что, запавшее Ульфу в память: – Есть там одна улица, где все, что не прибито гвоздями, исчезает. Попробуйте оставить что-нибудь в машине на пять минут – вернетесь, хвать, а вещи уже нет.

Добравшись до Севеда, Ульф наугад выбрал улицу и поставил «Сааб» на парковку у продуктового магазинчика. Там уже горел свет и толпились люди – видимо, утро в этой части города наступало довольно рано.

– Пойдем-ка, Мартин, погуляем, – сказал Ульф. – Ненадолго. Где-нибудь на полчасика.

Пес поднял на него глаза, прочел по губам слово «погуляем» и замахал хвостом.

Оставив все окна в машине открытыми, Ульф ушел. Ему в этих местах было немного неуютно, но он говорил себе, что здесь никому не известно, что он – следователь. В глазах местных он был всего лишь еще одним человеком с собакой, незнакомцем, который, должно быть, направлялся к своему дилеру – не особенно важная птица.

Ульф с Мартином гуляли минут сорок или около того. На одной из улочек к ним начала было проявлять интерес компания подростков, но у них явно вызвал опасения Мартин, который был довольно крупной собакой и выглядел так, будто он способен о себе позаботиться. Подростки внимательно за ними наблюдали, но так ничего и не предприняли. Ульф шел вперед, глядя прямо перед собой, и гадал, что подростки делают на улице в такой час: ни один уважающий себя подросток не станет бодрствовать в шесть утра. Эти молодые люди – сказал он себе – должно быть, несут ночную вахту. Скоро они отправятся спать, и тогда им на смену придет дневная вахта.

Ульф спланировал прогулку таким образом, чтобы вернуться на ту улицу, где он оставил «Сааб», с другого конца. Завернув за последний угол, он принялся искать глазами машину. Ее не было.

Ульф застыл на месте. План был таким простым. Он ненадолго оставит машину без присмотра, и решетка будет украдена – в точности, как предсказывал Блумквист. Вот и все – ничего сложного. Но что-то пошло не так. Украли саму машину.

Ульф быстро пошел вперед, мысленно проклиная свой идиотский план. Когда он дошел до места, где раньше стоял «Сааб», то увидел валяющуюся на земле решетку, выкинутую ворами из машины. Мартин обнюхал решетку и выжидательно посмотрел на хозяина, но Ульфу было нечего ему сказать. Он закрыл глаза. Ему хотелось плакать. Он любил эту машину – так ее любил. А теперь какой-то мерзкий тип, исполненный ненависти ко всему, что символизировал собой этот автомобиль, будет разъезжать на нем туда и сюда, убивая коробку передач и, без сомнения, сожжет «Сааб» на каком-нибудь пустыре, как только машина ему надоест. Ульф почувствовал, как слезы бессильной злости и ненависти к себе жгут ему глаза. Слезы по всему тому, что было утеряно. Слезы по общественному доверию. Слезы по потерянной идее общины, по взаимному уважению. Слезы по идеалам, в которые он, как и многие другие, еще хотел верить – но которые, похоже, были мертвы.

Через пару часов Блумквист нашел Ульфа в кафе напротив работы. Ульф заметил его не сразу; он сидел, уставившись в свой кофе. Подняв глаза, он увидел, что Блумквист стоит рядом и смотрит на него с озабоченным выражением на лице.

– Вы в порядке, Варг? – спросил он.

Ульф кивнул, но кивок вышел не слишком убедительным.

– Расскажите дядюшке, – сказал Блумквист, усаживаясь напротив.

Ульф поморщился. Ему уже приходилось слышать, как Блумквист употребляет это выражение, и ему оно не нравилось. Но сейчас было не время поднимать эту тему, так что он просто ответил:

– Мой «Сааб» угнали.

Блумквист пришел в ужас.

– Этот старый красивый автомобиль?

– Да. Этим утром я поехал прокатиться – ну, просто воздухом подышать…

Он не собирался рассказывать Блумквисту о своем провалившемся плане, пускай даже это означало… ему даже мысленно не хотелось использовать слово «солгать», но сейчас он был на пределе и мог позволить себе небольшое послабление.

– Куда вы об этом сообщили? – спросил Блумквист.

Ульф молчал.

– Вы ведь об этом сообщили? – продолжал Блумквист.

Ульф помотал головой.

– Какой в этом смысл? Вы не хуже меня знаете, что наши друзья из отдела угонов не успевают справляться с потоком дел. Никто не успевает, – он немного помолчал. – Хорошо нам с нашими деликатными расследованиями. У нас сколько угодно времени, чтобы ковыряться в наших мелочах. Но когда речь идет о бомбах, перестрелках и угонах – как они вообще умудряются хоть что-то делать?

Блумквист – к некоторому удивлению Ульфа – спорить не стал.

– Вы правы. Но должно же быть что-то, что мы можем сделать.

– Мы можем с этим смириться, – сказал Ульф.

Блумквист задумался.

– А помните того парня, о котором вы мне рассказывали? Которого лютеранский пастор ударил?

Ульф обреченно повесил голову.

– Да, помню.

– Как его звали?

– Вилигот Даниор, – ответил Ульф. – Он принадлежит к…

– Да, знаю, – прервал его Блумквист. – Но ведь это… как бы правильно сказать? – это его поле деятельности? В общем – вы говорили, он пришелся вам по душе?

Ульф отпил глоток кофе.

– Да, это так. Мне кажется, им непросто живется, этим людям. Горожане настроены против них. Обвиняют их во всем подряд.

Блумквист замялся.

– Не то чтобы они делали все подряд, – сказал он, – но некоторые из них – вы должны это признать – кое-что делают. Никаких стереотипов, вы понимаете.

– Я понимаю, – сказал, покосившись на него, Ульф.

– Позвоните ему, – предложил Блумквист.

– Зачем?

– Затем, что он может помочь. Он же, как я понимаю, занимается автомобильными кражами. Опять-таки никаких стереотипов с моей стороны. Или, может, он знает кого-нибудь.

Ульф задумался.

– Мне кажется, не стоит. Все-таки я занимался этим расследованием. Это все равно что просить его об ответном одолжении.

– Это и будет одолжение, – согласился Блумквист. – Да что там, я и сам могу с ним поговорить. Нас с ним ничего не связывает. Позвоню ему и спрошу: «Мой друг – помните, который вам тогда помог? – лишился своего старого прекрасного «Сааба»; вам, случайно, ничего об этом не известно?»

Ульф пожал плечами.

– Ну, думаю, это можно.

– Тогда так и поступим, – сказал Блумквист. – Можете дать мне его телефон?

– Возьмите у Карла, – ответил Ульф. – В деле он есть.

Блумквист заказал кофе себе и еще один – Ульфу. Пока они пили кофе, Блумквист сказал:

– Помните то дело с собаками?

Несмотря на скорбь по утраченному «Саабу», Ульф сумел улыбнуться.

– Да, забавно вышло, правда?

– Вы сказали, тот эстонец – ну, который экспортировал собак, похожих на волков, – вы сказали, он дрессирует собак для киносъемок.

– Да. Так и есть. Он находит собак, похожих на волков, долго их тренирует, а потом продает кинокомпаниям, которым нужны для съемок волки. Вполне успешный бизнес. Хотя, как я понимаю, довольно нишевый.

– Все по закону?

– Конечно. Никто не обижен. Просто мой ветеринар – к которому я вожу Мартина – все не так понял. Он думал, что тот эстонец экспортирует собак, выдавая их за волков, а на самом деле все прекрасно знали, что это никакие не волки.

Блумквист повертел в руках чашку.

– У моей сестры есть собака, – начал он. – Прекрасный пес – очень послушный. Но ей кажется, что он мог бы стать актером. Ну, знаете, эти сериалы, где собаки спасают людей – всякое такое. Представляете, она даже написала сценарий про собаку, которая совершает подвиги. В главной роли она видит своего пса… – он умолк; Ульф продолжал молча смотреть на него.

– Я дам вам его контакты, – сказал он, наконец. – Кто знает, может, из этого что и выйдет.

Потом он посмотрел на часы.

– Мне нужно поехать кое с кем поговорить, Блумквист. Мне бы хотелось, чтобы вы пошли со мной в качестве поддержки. Просто на всякий случай.

– Сделаю тот звонок, и поедем, – сказал Блумквист. – Не хочется с этим затягивать.

Ульф в ответ ничего не сказал. Иногда лучше промолчать, чем оставлять после себя след из слов – пускай и не написанных на бумаге и оттого менее компрометирующих – пущенных на ветер, растворяющихся в воздухе.

– Оке Хольмберг, – сказал Ульф. – Это мой коллега, Блумквист. Он тоже состоит в отделе деликатных расследований.

Оке спустился в приемную, чтобы с ними встретиться. В руке у него была папка-планшет, а мысли явно витали где-то еще.

– Сейчас не очень удобное время, – сухо сказал он.

– Речь сейчас не об этом, – ответил Ульф. – И, боюсь, нам абсолютно все равно, удобно вам или нет.

Оке вздрогнул. Подобного ответа он явно не ожидал, и его выражение сразу изменилось. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрыл.

– Вы знаете, зачем мы здесь, – сказал Ульф. Это была классическая реплика следователя, чующего под собой зыбкую почву. Во многих случаях это срабатывало, и люди начинали поспешно оправдываться, не сознавая, что у следователя против них ровно ничего нет. Ответ Оке показал, что прием сработал и в этом случае.

– Здесь говорить мы не можем, – быстро зашептал он. – На первом этаже есть столовая. Можем пойти туда.

Ульф согласился, и Оке повел их по коридору, а потом по лестнице вниз, в полуподвальный первый этаж. Откуда-то доносился стук печатного станка: вскоре должен был выйти свежий выпуск газеты. Пахло типографскими чернилами.

– Здесь немного шумно, – проговорил Оке, – но, по крайней мере, мы сможем поговорить без помех.

Они уселись за столик с дешевой пластиковой столешницей.

– Я все могу объяснить, – сказал Оке.

Ульф поднял бровь. Насколько же все становилось легче, когда преступник сознавался сам.

– Прошу вас, – отозвался он. – Но должен вас предупредить, что Блумквист будет записывать все, что вы скажете. Вы, знаете ли, не обязаны ничего говорить.

– Нет, я хочу, – ответил Оке.

– Хорошо, – сказал Ульф. – Но, честно говоря, не очень понимаю, как можно объяснить шантаж.

Оке удивленно уставился на него.

– Шантаж?

– Да, – сказал Ульф. – Вымогательство. Выжимание денег с помощью угроз.

Удивление Оке, казалось, возросло.

– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

Ульф фыркнул.

– Вам может не нравиться термин, но грязь есть грязь, как вы ее ни называйте.

– Грязь?

– Шантаж, – сказал Блумквист. – Убийство души.

Оке непонимающе взглянул на него.

– Убийство?

– Души, – подсказал Блумквист.

Оке потряс головой.

– Нильс мне помогал. Ничего он меня не шантажировал – да и кого-либо другого, если уж на то пошло.

Ульф рассмеялся.

– Не он шантажист, а вы, Хольмберг.

– Я? – Оке явно был поражен до глубины души. – Я? Шантажист?

Ульфу стало ясно, что Оке и вправду верит в собственную невиновность. Какую-то секунду он раздумывал, в чем тут, собственно, дело. Оке явно хотел объясниться, но имел в виду не шантаж, а нечто другое. Еще одно доказательство тому, что люди могут признаться в чем угодно, если думают, будто тебе известно нечто, о чем на самом деле ты и понятия не имеешь.

– Вам бы лучше все объяснить, – сказал Ульф. Это должно подействовать, подумал он.

– Деньги я всего лишь одолжил, – быстро заговорил Оке. – Клянусь вам. Я правда собирался их вернуть. Мне сказали, схема абсолютно надежная, и мы получим семнадцать процентов прибыли, с гарантией, через шесть месяцев после первой инвестиции.

Ульф сохранял бесстрастное выражение.

– Но этого не произошло?

– Нет, ничего мы не получили. А потом я обнаружил, что это – как это называется? – схема Понци. Они собирают деньги с кого могут, а потом из этих средств выплачивают дивиденды более ранним вкладчикам. Классический Понци.

Блумквист в недоумении потряс головой.

– Но как вы могли на это попасться? Вы же журналист?

– Я был в отчаянном положении, – ответил Оке. – Влип в крупные неприятности. – Тут он огляделся и понизил голос. Шум от пресса все еще заглушал звуки их разговора, да и народу в столовой было немного: еще пара человек сидели в дальнем конце зала. – Я был в долгах. И кредиторам надо было платить. Один из них угрожал подать на меня в суд.

Ульф застонал. Сам он панически боялся долгов и не мог представить себе кошмара хуже, чем висящий на тебе долг, который ты не в состоянии выплатить. Он очень сочувствовал Греции, когда лето красное закончилось и немцы призвали греков к порядку. Греки, конечно, сами виноваты, и все же…

– Я одолжил деньги из Журналистского благотворительного фонда, – продолжал тем временем Оке. – Я был его попечителем.

Ульф опять застонал. Нет ничего хуже, подумал он, чем украсть деньги, собранные на благотворительность.

Оке опустил взгляд, уставившись себе на руки.

– Я сожалею, – сказал он. – Сожалею об этом больше, чем я в силах вам об этом рассказать.

Блумквист смотрел на него с негодованием.

– Благотворительный фонд, – проворчал он.

– Знаю, – сказал Оке. – Знаю. Ну и в общем, я должен был их вернуть, и здесь-то и появляется Нильс. Мы когда-то встречались с его нынешней девушкой. Мы с ней всегда оставались лучшими друзьями – практически как брат и сестра.

Ульф поднял на него глаза.

– Эбба?

– Да. Мне не хотелось, чтобы она узнала об этой ситуации, и когда я спросил Нильса, не сможет ли он помочь мне с деньгами, я еще попросил его держать эти платежи от нее в секрете. И он согласился.

Ульф, наконец, начал понимать, в чем тут дело.

– Так, значит, никакого шантажа не было?

– Господи, нет, – сказал Оке. – Вообще-то он, скорее, просто дал мне эти деньги, даже не в долг, – он немного помолчал. – Такой уж он человек, знаете. Этот его имидж…

– Не соответствует действительности, – закончил за него Ульф.

– Да, – подтвердил Оке. – Именно так. Но если вернуться к моему рассказу, то я вернул каждую копейку из того, что я одолжил. Я чувствовал себя просто ужасно. Я – честный человек, господин Варг, и это был единственный раз, как я совершил нечто подобное. Клянусь вам – всего один раз. И я никогда, никогда больше так не поступлю, – тут он опять замолк, а потом добавил: – Не то чтобы я ожидал, будто вы мне поверите.

Ульф вздохнул. Одно преступление можно было исключить, но оказалось, что было совершено другое. Если следовать букве закона, сейчас ему надо было вынести Оке официальное предупреждение, а потом доложить о произошедшем в отдел коммерческих преступлений. Если следовать букве закона… Но разве законы всегда писались с оглядкой на реальную жизнь? Разве закон брал в расчет одно их главнейших человеческих достоинств – милосердие? Или признавал возможность прощения? Ульф посмотрел на Оке, у которого был совершенно несчастный вид. Какой смысл был наказывать его за проступок, который он собственноручно исправил, вернув одолженные деньги?

– Прошу извинить нас – мы на минутку, – сказал Ульф.

Он повернулся к Блумквисту и жестом предложил ему отойти вместе с ним в другой конец комнаты.

– Ну, что вы думаете? – спросил Ульф.

Блумквист пожал плечами.

– Он взял эти деньги.

– Да, знаю, но…

– Из благотворительного фонда.

– Да, знаю. Так, значит, вы думаете, нам нужно его сдать?

Блумквист, поколебавшись, ответил:

– Необязательно.

– Так, значит, мы просто отпустим его? Без предупреждения? – спросил Ульф. Именно этого он и хотел, но опасался, что Блумквист будет против.

– Да, – ответил Блумквист. – Нельзя наказывать всех и каждого за все подряд.

Они вернулись туда, где их ждал Оке.

– Можно, я задам вам один вопрос? – сказал Ульф.

– Конечно.

– Та статья, которую вы собирались написать – где вы угрожаете разоблачить Нильса Седерстрёма. О чем это?

– Да ни о чем, – ответил Оке. – Это была его идея.

Ульф ждал.

– Он сам это предложил, – продолжал Оке. – Это все его имидж. Вы же знаете, ему нравится, когда люди думают о нем, будто он какой-то enfant terrible [25].

Ульфу и в самом деле это было известно. Во всем этом был смысл. Он покосился на Блумквиста, и тот кивнул.

– Ладно, – сказал Ульф. – Я ни на секунду не собираюсь оправдывать то, что вы сделали. Но…

Оке умоляюще посмотрел на него.

– Я собираюсь проигнорировать то, что вы нам рассказали, – продолжил Ульф. – Если вы…

– Все, что угодно, – сказал Оке. – Только назовите. Все, что угодно.

– Ваше слово, – продолжил Ульф. – Дайте мне слово, что никогда больше не станете так поступать.

Оке трясло.

– Оно ваше.

– Хорошо, – сказал Ульф. – Значит, дело закрыто.

Они вышли наружу, и тут у Блумквиста зазвонил телефон. Он поднял трубку, ответил что-то и быстро закончил разговор. Потом с улыбкой повернулся к Ульфу.

– Это был Вилигот Даниор, – сказал он. – Он устроил, чтобы вашу машину вернули. Ее оставят у вашего дома сегодня вечером, после пяти.

Ульф от радости хлопнул в ладоши.

– Блумквист! – воскликнул он. – Вы великий человек! Потрясающий коллега! Вы герой!

Блумквист только отмахнулся.

– Благодарите его, не меня, – сказал он. А потом, после недолгого размышления, прибавил: – Карма, Варг. Карма. Хорошие вещи происходят с людьми, которые делают хорошие вещи.

Ульф поморщился. Подобно большинству хороших людей, он себя таковым не считал.

– Нет, правда, – продолжал настаивать Блумквист.

Он прибыл в «Ко Самуи» раньше Анны и уже сидел за столиком возле окна, когда она въехала на стоянку. Он смотрел, как она паркуется, а когда она вышла из машины и направилась ко входу в ресторан, сердце сжалось у него в груди. На секунду он закрыл глаза; любовь – это душевная рана: мы говорим себе, что это что-то другое, но это просто рана, такая же реальная и мучительная, как любое повреждение плоти. И она всегда захватывает нас врасплох, набрасывается без предупреждения – когда мы сидим в кафе, или гуляем в парке, или делаем одну из тысячи обычных вещей, которые заполняют наши дни: любовь нападает на нас и повергает нас в прах, точно библейские персонажи, которые повергают в прах своих врагов. Все это делает с нами любовь, потому что любовь есть травма, увечье, – а вовсе не благословение, как мы наивно привыкли о ней думать.

Анна подошла к столу и попросила прощения за то, что опоздала.

– Но ты совсем не опоздала, – ответил он. – Это я пришел чересчур рано.

– Ты такой добрый, Ульф, – сказала она, садясь. – Всегда берешь вину на себя, даже когда дело совсем не в тебе.

Он молча отвел глаза. Ему было больно – больно от мысли о том, что ему предстояло сейчас сделать.

– У девочек на носу еще одно большое соревнование, – сказала она. – Норвежцы приезжают. Мы должны их обставить.

– Норвежцы? Надо же.

И почему все так переживают из-за этих норвежцев? Норвежцы просто есть – это факт. Как погода, как деревья. Необязательно постоянно плавать с ними наперегонки.

И тут Анна добавила:

– Конек норвежцев – плавание на спине.

Это было для Ульфа новостью. Неужели приходилось беспокоиться еще и об этом? Ох уж эти норвежцы с их организованным обществом, низким уровнем преступности и фондом национального благосостояния… а теперь еще и с их плаванием на спине.

– Так что там насчет плавания на спине? – спросил Ульф.

Анна тряхнула головой.

– Мне кажется, мы можем выиграть. Почти точно – в заплыве на сотню метров. Нет, правда, у нас хорошие шансы.

– Надеюсь, – ответил Ульф. Сердце у него сжималось от тоски, и даже мысль о победе в заплыве на сотню метров на спине не могла поднять ему настроение. Ему вот-вот предстояло разрушить брак. То, что он мог от этого выиграть – ведь Анна станет свободной – в этот момент служило маленьким утешением.

Она взяла со стола меню, глянула, а потом положила обратно на стол. Подняла на Ульфа глаза.

– Я должна задать тебе этот вопрос, – мягко сказала она. – Вот сижу я здесь, болтаю, а до дела никак добраться не решусь. Мы можем и дальше говорить о девочках и об их успехах. Можем поговорить о Мартине и его депрессии. Можем поговорить о тайской кухне, о том, что тут с чем сочетается, о лимонном сорго и обо всем прочем, но все время, все это время, этот вопрос будет над нами висеть.

Она замолчала, снова взяла со стола меню, и Ульф заметил, что у нее трясутся руки.

Он принял решение. Потянувшись через стол, он сжал ее пальцы. Раньше он никогда этого себе не позволял. В первый раз он взял за руку женщину, которую так любил.

– Джо ни с кем не встречается, – сказал он.

Он почувствовал, как вздрогнули ее пальцы, а потом сжались, стиснув его руку.

– Не встречается?

Ульф помотал головой.

– Тебе не о чем беспокоиться. Как я уже сказал, Джо ни с кем не встречается. То, из-за чего ты переживала… В общем, беспокоиться не о чем.

Ее глаза засияли.

– Ты уверен? Ты точно уверен?

Он еще раз повторил свой вердикт:

– Как я и сказал, никого у него нет. Ты можешь выкинуть это из головы.

Он посмотрел в потолок. И что ты рассчитываешь там увидеть? – спросил он сам у себя. Ангела с диктофоном? Он сказал правду. У Джо был роман, но сейчас он ни с кем не встречался. Совершенно очевидно, Джо выбрал остаться с Анной. Ульф решился дать ему второй шанс, пускай это даже значило, что у него самого шансов не оставалось.

Тут он заметил, что Анна плачет. Он снова потянулся взять ее за руку, но она как раз доставала из сумочки платок.

– Прости, – сказала она. – Звучит глупо, но я плачу от радости.

Ульф заставил себя улыбнуться.

– Я очень за тебя рад, – сказал он. – А теперь давай-ка выберем что-нибудь на обед. Мне еще нужно будет вернуться на работу, написать рапорт.

– Ох, уж эти рапорты, – подхватила Анна. – Рапорты, рапорты, рапорты.

Тем вечером Ульф Варг, старший офицер отдела деликатных расследований, выпускник факультета криминалистики Лундского университета, обладатель слабослышащей собаки – единственного в Швеции пса, способного читать по губам – страстный любитель скандинавского искусства, друг многих и все же большой ценитель одиночества, вернулся домой на такси. У подъезда стоял его серебристо-серый «Сааб», прекрасный образчик инженерной мысли, который символизировал столь многое – мастерство Homo faber; идею о том, что функциональное может быть прекрасно; саму Швецию, наконец. Ульф расплатился, и водитель такси сказал ему, кивнув на «Сааб»:

– Хорошая машина.

Ульф не бросился первым делом к своему «Саабу». Сначала он поднялся по лестнице и постучался к госпоже Хёгфорс. Она открыла дверь с улыбкой.

– А я как раз собиралась вывести Мартина на прогулку, – сказала она.

– Так пойдемте вместе, – предложил Ульф. – Можем выгулять его вдвоем.

– С удовольствием, – отозвалась госпожа Хёгфорс.

Тут из-за двери выскочил Мартин и принялся радостно облизывать хозяина.

Они вышли на улицу. Мартин заметил «Сааб» и подошел к машине, чтобы ее обследовать. Он обнюхал колеса, дверь. А потом зарычал.

Госпожа Хёгфорс была озадачена.

– Что это с Мартином? – спросила она.

Ульф нахмурился. Он решил, что, может быть, Мартин почуял запах угонщиков.

Тут Мартин гавкнул.

– Странно, – сказала госпожа Хёгфорс. – Он вот так же в точности залаял, когда несколько дней назад увидел в парке русских. Вот именно этот звук. Я называю это его «русским лаем».

Ульф подошел к «Саабу». Быть может, дело было в освещении, но ему внезапно почудилось, будто машина стала несколько другого оттенка, точно краску недавно обновили. Он достал из кармана ключ и попытался вставить его в скважину на дверце. Ключ не подошел.

Ульф задрал голову и посмотрел в небо. Подумал о Вилиготе Даниоре и его родичах-ворах. Они были ворами, и ничем другим. И, чтобы доставить ему, Ульфу, удовольствие, они угнали чей-то чужой «Сааб».

Госпожа Хёгфорс почувствовала: что-то неладно.

– С вами все в порядке? – спросила она.

Ульф глубоко вздохнул. Все это было слишком сложно.

– Да, все хорошо, – ответил он.

Мартин унесся вперед.

– Надо бы нам его догнать, – сказала госпожа Хёгфорс. – Он знает, как вести себя на дороге, но мне не нравится отпускать его от себя чересчур далеко.

– Да, – сказал Ульф. – Чересчур далеко его отпускать никак нельзя.

Да вообще никого и ничего нельзя отпускать чересчур далеко, подумал он. Никак нельзя.

Они завернули за угол. И здесь, рядом с белым микроавтобусом, был припаркован еще один серебристо-серый «Сааб». Ульф резко остановился.

– Это что же, ваша машина? – удивилась госпожа Хёгфорс. – А я думала, это та, другая…

– Простите, ошибся, – сказал Ульф, улыбаясь.

Ему хотелось прыгать от радости. Хотелось кричать всем и каждому о своем счастье. Хотелось запеть. Но он был Ульф Варг из отдела деликатных расследований, и были вещи, которые он никак не мог себе позволить, даже когда был настолько счастлив. В конце концов, не всем же вести себя, как «АББА».

Примечания

1

Tattare (шведск.) – букв.: «бродяга»; шведское название цыган, носящее пренебрежительную окраску.

2

Resande (шведск.) – букв.: «путешественники»; шведское название цыган, не носящее пренебрежительной окраски.

3

Post hoc ergo propter hoc (лат.) – «в силу определенных причин»: устойчивое латинское выражение.

4

Nej (шведск.) – нет.

5

Калабрия – беднейший регион Италии, родина мафиозной группировки ‘Ндрангеты.

6

Sydsvenska Dagbladet – «Ежедневник Южной Швеции».

7

Каморра – преступная организация, возникшая в Неаполе в XVIII веке и действующая до сих пор.

8

Objets trouvés (франц.) – случайные находки.

9

Bona fide (лат.) – добросовестность, честные намерения.

10

Reductio ad absurdum (лат.) – доведение до абсурда. Риторический прием, когда аргумент противника развивается до тех пор, пока не становится очевидным его абсурдность.

11

Plain-air (франц.) – живописный термин, означающий, что произведение писалось на свежем воздухе, с натуры.

12

Андерс Цорн (1860–1920) – шведский живописец, известный, главным образом, своими портретами.

13

Casus belli (лат.) – повод для объявления войны: термин римского права.

14

Deckare (шведск.) – криминальный роман, детектив.

15

Jens Bokhandel (шведск.) – буквально: «Книжный магазин Йенса».

16

Swedish Open (англ.) – Открытый чемпионат Швеции по теннису; международный турнир серии ATP 250.

17

См. выше.

18

Nabis (фр.) – от древнееврейского «пророк», «избранный». Символистско-постимпрессионистская группа, основанная в 1888 году, дабы следовать по стопам Поля Гогена.

19

Интимизм – подвид жанровой живописи, возникший в среде постимпрессионистов. Интерьерные сцены – характерная черта интимизма.

20

Et tu, Brute? (лат.) – «И ты, Брут?», расхожая цитата из Шекспира.

21

Non Angli sed angeli (лат.) – «Не англы, но ангелы» – слова папы Григория Великого (занимал престол в 590–604 гг.), который, посетив Британию, увидел, как дурно обращаются с местными детьми на римском рынке рабов, после чего послал в Британию миссионеров.

22

Schadenfreude (нем.) – злорадство.

23

Smørrebrød – традиционное скандинавское блюдо; хлеб с выложенной сверху начинкой, как правило, из рыбы. Вполне самостоятельное блюдо, которое подают на обед или на ужин; едят смёрребрёд ножом и вилкой.

24

Weltschmerz (нем.) – буквально: «мировая скорбь». Термин, введенный немецким писателем-сентименталистом Жаном Полем (1763–1925), означающий глубокую печаль от несовершенства этого мира.

25

Enfant terrible (франц.) – буквально: «ужасное дитя», «безобразник». Крылатое выражение.

Content

Александр МакКолл Смит
Талантливый господин Варг

Глава первая. Увеличенные поры

Глава вторая. В защиту стереотипов

Глава третья. Цемент мафии

Глава четвертая. Натуральная имитация кожи

Глава пятая. Русско-шведская война

Глава шестая. Книга на любой вкус

Глава седьмая. Блумквист жалуется на жизнь

Глава восьмая. Собачья политика

Глава девятая. Чеснок делает свое дело

Глава десятая. Эстонцы, глисты, татуировки

Глава одиннадцатая. Повсюду Ångest

Глава двенадцатая. Волки и им подобные

Глава тринадцатая. Ван Дог

Глава четырнадцатая. Великие нордические байкерские войны

Глава пятнадцатая. Не «АББА»

Примечания