Пол Андерсон

Долгая дорога домой (сборник)

Poul Anderson

BRAIN WAVE

PLANET OF NO RETURN (QUESTION AND ANSWER)

THE LONG WAY HOME

Печатается с разрешения литературных агентств The Lotts Agency и Andrew Nurnberg

© Poul Anderson, 1954, 1955

Школа перевода В. Баканова, 2022

© Перевод. К. Егорова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Пол Андерсон (1926–2001) – американский писатель-фантаст, лауреат 8 «Хьюго», 4 «Небьюла», 6 «Прометеев», а также других премий. Чрезвычайно плодовитый писатель – 7 десятков романов, множество повестей и рассказов, – он выдавал по 2–3 книги в год, причем область его творческих интересов практически безгранична: НФ, авантюрные романы и детективы, переводы и переработки скандинавских саг.

Физик по образованию, Андерсон в своих произведениях также обращается к истории, социологии, антропологии. Приключения в космосе и странствия во времени, «оживление» мифов и альтернативная история, сочетающие авантюрные перипетии сюжета с тонкими размышлениями о судьбах человечества…

Волна разума

Глава 1

Ловушка захлопнулась на заходе солнца. В красном закатном свете кролик колотился о ее стенки, пока страх, оцепенение и боль не взяли свое, после чего забился в угол, вздрагивая в такт трепыханиям собственного сердца. Взошла луна и сверкнула ледяным блеском в больших кроличьих глазах. Зверек посмотрел в сторону притаившегося в тени леса.

Зрение кролика плохо фокусировалось на близких предметах, однако через некоторое время его взгляд остановился на входе в ловушку. Когда он влез внутрь, дверца упала, с тех пор он только и делал, что до крови бился о деревянные стенки. Теперь же, продираясь сквозь неестественный белый туман лунного света, кролик постепенно извлек из памяти образ падающей заслонки и слабо пискнул от ужаса. Дверца была прямо перед носом – твердая и зловещая, она отделяла кролика от дыхания леса, но он помнил, что раньше-то она была поднята и лишь потом со стуком опустилась. Эта двойственность между «раньше» и «сейчас» никогда прежде не посещала его разум.

Луна поднялась выше, прокладывая путь по небу, полному звезд. Заухала сова, кролик застыл, когда над головой прошелестели ее крылья. В голосе совы звучали страх и замешательство с нотками неожиданной боли. Сова улетела, кролика снова окружали лишь мелкие шорохи и ночные запахи. Он долго сидел и смотрел на дверцу, вспоминая, как та упала и отрезала путь к отступлению.

Луна тоже начала падать – на восточный край бледнеющего небосвода. Кролик даже немного по-кроличьи всплакнул. Рассвет или скорее наметившийся во мраке светлый туман обозначил решетку дверцы на фоне серых деревьев. В нижней части решетки обнаружилась перекладина.

Медленно, очень медленно кролик подобрался к самому выходу. Отнявшая свободу штуковина заставила его отпрянуть. От нее воняло человеком. Он тронул ее носом, ощущая мордочкой холод и росу. Дверца не сдвинулась с места. Но ведь раньше-то она двигалась!

Кролик сжался, уперся лопатками в перекладину. Поднапрягся, надавил снизу вверх – деревяшка дрогнула. Зверек задышал быстро и отрывисто, дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы. Еще одна попытка… Заслонка по желобкам поехала вверх, и кролик выскочил на волю.

На мгновение он в ужасе замер. Глаза слепил свет заходящей луны. Дверца со стуком опустилась на прежнее место. Кролик повернулся и припустил в лес.

* * *

Арчи Брок припозднился, корчуя пни в сороковом секторе северной делянки. Мистер Россман хотел, чтобы работу закончили к среде и начали распашку нового поля. Если Арчи уложится в срок, мистер Россман обещал заплатить сверх нормы. Брок захватил с собой ужин и продолжал работать дотемна. А закончив работу, двинулся домой пешком – джип или пикап ему не доверяли.

Он даже не заметил усталости, хотя все мышцы ныли – сейчас бы большую кружку холодного пива. К проселку с обеих сторон подступал темный лес, отбрасывающий длинные тени на белесую под светом луны пыль. Стрекотали сверчки, где-то один раз ухнула сова. Надо бы взять ружье и подстрелить ее, пока не перетаскала всех цыплят. Мистер Россман не возражал против охоты.

Что-то много сегодня приходит на ум всяких мыслей. Обычно Арчи выполнял свою работу бездумно, особенно когда сильно уставал – как сегодня. Может, все дело в луне? То и дело вспоминалась всякая всячина, слова сами по себе возникали в голове, как будто за него их говорил кто-то другой. Он думал о постели и о том, как было бы хорошо возвратиться домой на машине, а не пешком, вот только за рулем он терялся и попадал в переделки. Даже странно, почему так получалось, – вождение машины больше не казалось ему большой премудростью, достаточно запомнить несколько дорожных знаков, смотреть в оба – вот и все дела.

Тишину нарушали только его собственные глухие шаги. Арчи набрал полные легкие прохладного ночного воздуха и, задрав голову, посмотрел на ту часть неба, где не было луны. Какие большие и яркие звезды.

Нахлынуло еще одно воспоминание. Кто-то когда-то сказал ему, что любая звезда – это то же солнце, только расстояние до нее намного дальше. В тот раз он ничего не понял. А что, если правда? Издалека костер тоже кажется точкой, но стоит подойти ближе… Если звезды действительно похожи на солнце, они должны быть страшно далеко.

Спина похолодела. Господи Иисусе! Как далеки эти звезды!

Земля словно уплыла из-под ног, Арчи отчаянно вцепился в крохотный каменный шарик, вращающийся в безбрежной тьме. Над ним пылали и с ревом проносились по небу звезды невероятных размеров – так высоко, что он заскулил от сознания собственного ничтожества.

И бросился наутек.

* * *

Мальчик проснулся рано несмотря на лето, школьные каникулы и на то, что завтрак был еще не скоро. Под лучами утреннего солнца улица и город за окном выглядели очень чистыми и яркими. По улице протарахтел одинокий пикап, к маслобойне прошел мужчина в синей спецовке с обеденным судком в руках. Вокруг царили тишина и покой. Отец мальчика ушел на работу, мать любила, приготовив завтрак, подремать, сестренка тоже еще не поднималась, мальчика в доме никто не беспокоил.

Скоро они с другом пойдут на рыбалку, а до тех ему хотелось поработать над моделью самолета. Он умылся со всем тщанием десятилетнего мальчишки, схватил из хлебницы булочку и вернулся в свою комнату к захламленному столу. Самолет должен был выйти на славу – «Метеор» с баллончиком сжатого углекислого газа вместо двигателя. Но почему-то в это утро модель больше не казалась такой уж классной, как вчера. Эх, если бы приделать к самолету настоящий реактивный двигатель…

Мальчик со вздохом отодвинул неоконченную модель и взял лист бумаги. Он всегда любил играть с цифрами. Один из учителей показал ему алгебраические уравнения. Некоторые одноклассники обзывали его учительским сынком, пока мальчик их не поколотил, но ему действительно было интересно – это тебе не таблицу умножения зубрить. В алгебре цифры и буквы можно заставить что-то делать. По словам учителя, для того, чтобы вырасти и строить космические корабли, нужно знать уйму математики.

Мальчик начертил несколько графиков. Разные уравнения давали разную картинку. Интересно же: x = ky + c — всегда прямая, x^2 + y^2 = c – всегда окружность. А что, если сделать один из иксов равным 3, а не 2? Что тогда произойдет с игреком? Раньше это не приходило ему в голову!

Высунув язык, он покрепче ухватил карандаш. Надо подкрасться к иксу и игреку, немножечко поменять один из них, и тогда…

Мальчик почти изобрел дифференциальное исчисление, но тут мама позвала его завтракать.

Глава 2

Все еще распевая во весь голос, Питер Коринф вышел из душа. Шейла жарила яичницу с беконом. Он взъерошил короткие каштановые волосы жены, поцеловал ее в шею, она с улыбкой обернулась.

– Божественно прелестна и готовит как Бог, – похвалил он.

– Ты что, Пит? Ты никогда раньше…

– Не находил нужных слов, – договорил он за нее. – Но это святая правда, дорогая моя.

С довольным вздохом он наклонился над сковородой и втянул ноздрями манящий запах.

– У меня такое чувство, что сегодня один из тех дней, когда все пойдет как по маслу. За мой хюбрис боги, несомненно, натравят на меня Немесиду. И Ату: шалава Герти опять сломается. Но с тобой мне все нипочем.

– Хюбрис, Немесида, Ата… – На чистом лбе Шейлы обозначилась легкая складка. – Ты не первый раз произносишь эти слова, Пит. Что они значат?

Питер зажмурился. За два года после свадьбы он ни капли не разлюбил жену, однако, глядя на нее, ощущал стеснение в сердце. Шейла добра, жизнерадостна, красива и умела хорошо готовить, но совершенно невежественна. Когда к нему в гости приходили друзья, жена тихонько сидела в уголке и не принимала участия в разговорах.

– Зачем тебе знать? – ответил он вопросом на вопрос.

– Просто интересно.

Он прошел в спальню и начал одеваться, приоткрыв деверь, чтобы объяснить жене основы древнегреческой трагедии. Утро выдалось слишком солнечным для разговоров на такую тему, тем не менее Шейла слушала внимательно, изредка задавая вопросы. Когда он вышел, жена, улыбаясь, двинулась ему навстречу.

– Мой дорогой неуклюжий физик, – сказала она. – Среди всех, кого я знала, ты единственный, кто способен надеть костюм сразу после химчистки и выглядеть так, словно чинил в нем машину.

Она поправила галстук мужа и разгладила помятый костюм. Питер запустил пятерню в черные волосы, немедленно придав им прежний растрепанный вид, и присел за столик на кухне. Струя пара из кофейника затуманила стекла очков, он снял их и протер галстуком. Без очков его чистое лицо со сломанным носом выглядело иначе – моложе и ближе к реальному тридцатитрехлетнему возрасту.

– Открытие пришло мне в голову, когда я просыпался, – сообщил он, намазывая тост маслом. – Все-таки подсознание у меня хорошо натаскано.

– Ты нашел решение своей проблемы?

Питер кивнул, он был слишком занят собственными мыслями, чтобы обратить внимание на значимость вопроса. Обычно жена отправляла его на работу, впопад отвечая «да» и «нет» и не особо прислушиваясь к тому, о чем он говорил. Для нее работа мужа представляла собой полнейшую загадку. Ему иногда казалось, что она живет в детском мире, полном малопонятных, зато ярких и необычных вещей.

– Я пытался создать анализатор фазовых шумов для межмолекулярных резонансных связей в кристаллических структурах. Н-да, неважно. Дело в том, что последние несколько недель я пытался рассчитать схему, которая делала бы то, что мне нужно, и зашел в тупик. А сегодня утром проснулся с рабочей идеей в голове. Посмотрим…

Глаза Питера уставились в пространство; он жевал пищу, не ощущая вкуса. Шейла ласково усмехнулась.

– Сегодня я могу задержаться допоздна, – сказал он с порога. – Если новая идея даст желаемый результат, буду торчать на работе до… бог знает, до какого часа. Короче, позвоню.

– Хорошо, милый. Возвращайся с добычей.

Когда муж ушел, Шейла некоторое время стояла, улыбаясь ему вслед. Пит такой… да что там, ей просто повезло! Раньше она не особо задумывалась, какое счастье ей привалило, но сегодняшнее утро было каким-то особенным, полным четкой резкости и прозрачности, как воздух в Западных горах, куда так любил ездить муж.

Напевая вполголоса, Шейла помыла посуду и навела порядок в квартире. Воспоминания пробегали в голове, как кадры кинофильма, – девичьи годы в маленьком пенсильванском городке, бизнес-колледж, переезд в Нью-Йорк несколько лет назад и работа клерком в конторе, принадлежащей друзьям родителей. Господи, как мало она была приспособлена к такой жизни! Одна вечеринка за другой, один бойфренд за другим, все бойкие на язык, порывистые в движениях, напускная крутизна, всезнайство. Среди одетой в дорогие шмотки и оборотистой толпы постоянно приходилось держать ухо востро. Правда, за Пита она выскочила замуж назло Биллу, который обозвал ее дурой, – ну да ладно.

Ей всегда нравился этот спокойный, застенчивый мужчина, и сбежала она к нему от всей прошлой жизни в целом.

Жизнь стала скучной, мысленно сказала она себе, и я этому рада. Размеренная жизнь домохозяйки, никаких выдающихся событий, разве что встречи с друзьями и разговоры под пиво, редкий визит в церковь, пока неверующий Пит дрыхнул поутру, отпуск в Новой Англии или в Скалистых горах, планы в скором времени завести ребенка – чего еще желать? Прежние ее друзья всегда поднимали на смех типичную скуку мещанского прозябания, но, если разобраться, они всего лишь променяли одну рутину с набором броских штампов на другую, попутно потеряв связь с реальностью.

Шейла озадаченно тряхнула головой. Грезить наяву она не привыкла. Собственные мысли казались ей чужими.

Она закончила работу и осмотрелась вокруг. Обычно она немного отдыхала до обеда, читая детективы – единственное чтиво, к которому питала слабость, после этого ездила за покупками, иногда гуляла в парке, встречалась дома или в гостях с подругами, после чего готовила ужин и ждала с работы мужа. Однако сегодня…

Шейла взяла новый детектив, который собиралась прочитать. На мгновение задержала пеструю обложку в руках, оставалось только сесть и приступить к чтению. Вместо этого, покачав головой, она отложила книгу, подошла к переполненному книжному шкафу, взяла с полки любимый Питом потрепанный экземпляр «Лорда Джима» и вернулась в кресло. Когда она вспомнила про обед, полдень давно миновал.

* * *

Коринф встретил Феликса Мандельбаума в спускающемся лифте.

Обычно соседи в многоэтажках Нью-Йорка близкими друзьями не становятся. Выросшая в маленьком городе Шейла настояла на том, чтобы познакомиться хотя бы с жильцами на своем этаже, и Питер был искренне рад, что поддался на уговоры. Жена Феликса Сара была пышнотелой, спокойной, склонной к затворничеству хаусфрау, приятной на вид, но не броской. Ее муж, однако, был сделан совсем из другого теста.

Феликс Мандельбаум родился пятьдесят лет назад в шуме и грязи подпольных потогонных мастерских Нижнего Ист-Сайда. С тех пор жизнь нещадно его пинала, а он весело в ответ отбрыкивался. Кем только ему не приходилось быть: сезонным сборщиком овощей, искусным механиком и даже заграничным агентом УСС[1] во время войны – видимо, пригодилось его знание языков и людей. Параллельно выстраивал карьеру в профсоюзах – от Индустриальных рабочих мира в прошлом до относительно респектабельной нынешней должности, официально – ответственного секретаря местного профсоюза, неофициально – шустрого решалы, имеющего значительный вес в национальном совете. Он перестал быть радикалом еще в двадцатилетнем возрасте. Говорил, что насмотрелся на радикализм изнутри, и этого хватило бы любому вменяемому человеку. Наоборот, Феликс считал себя одним из последних истинных консерваторов. Учился всему сам, но имел обширные познания. По степени приспособленности к жизни Феликс не уступал ни одному человеку в окружении Коринфа – разве что Нату Льюису. Любопытный факт.

– Привет! – поздоровался физик. – Поздновато сегодня.

– Не совсем. – Мандельбаум, как типичный житель Нью-Йорка, говорил жестко, быстро и отрывисто. Это был маленький, жилистый, седой человечек с узловатым лицом, большим носом и пронзительными черными глазами. – Мне приснилась идея, план реорганизации. Поразительно, как до этого никто до сих пор не додумался. Бумаготворчество можно сократить наполовину. С утра рисовал график.

Коринф уныло покачал головой.

– Феликс, ты достаточно прожил, чтобы знать: американцы обожают бумаготворчество и зубами будут держаться за каждую бумажку.

– Ты еще европейцев не видел, – буркнул Мандельбаум.

– Заешь, очень странно, что идея пришла тебе в голову именно сегодня утром. Кстати, напомни потом, чтобы я не забыл спросить о подробностях. Я и сам проснулся с готовым решением проблемы, мучившей меня несколько месяцев.

– Да? – Мандельбаум ухватился за новость, повертел ее в воображаемых руках, обнюхал и отложил в сторону. – Действительно странно.

Значит, не заинтересовался.

Лифт остановился, и приятели разошлись в разные стороны. Коринф по обыкновению отправился на работу подземкой. Свою старую машину он продал, новую так и не купил. В этом городе держать автомобиль не имело смысла. В вагоне стояла непривычная тишина. Люди меньше торопились и грубили, словно пребывали в задумчивости. Коринф, похолодев, взглянул на заголовки газет – неужели началось? – однако газеты не писали ни о чем из ряда вон выходящем, за исключением заметки о собаке, которую посадили на ночь в подвал. Она каким-то образом открыла морозильник, вытащила мясо и дала ему оттаять. Когда за ней пришли, собака лежала довольная с набитым пузом. В остальном все как обычно: боевые действия в разных уголках мира, забастовка, демонстрация коммунистов в Риме, четверо погибших в автокатастрофе – как будто типографские станки задались целью выжать кровь из каждого печатного слова.

Выйдя в Нижнем Манхэттене, Коринф, чуточку хромая, прошел пешком три квартала до Института Россмана. Много лет назад произошел несчастный случай – Питер сломал нос и повредил правое колено, что избавило его от призыва в армию. Хотя, возможно, сыграло роль и то, что сразу же после окончания колледжа его направили в Манхэттенский проект.

Питер поморщился вслед ускользающему воспоминанию. Хиросима и Нагасаки по-прежнему тяжким грузом висели на его совести. Он уволился сразу же после окончания войны. И не только для того, чтобы возобновить учебу, избавиться от бюрократических рогаток и сомнительного ореола таинственности государственного научного работника или выбрать бесцветную, малооплачиваемую университетскую карьеру – он бежал от чувства вины. После увольнения участвовал во всяких акциях – «Ученых-атомщиков», Всемирного движения федералистов, Прогрессивной партии… Размышляя о том, как все они увяли или были преданы, вспоминая стереотипы, которыми, как щитом, закрывались от оскала Советов, очевидного для всех, у кого имелись глаза, он порой задавался вопросом: а в здравом ли уме были все эти левые профессора?

Да вот только, если взять его нынешний уход в академическую науку и политическую апатию с голосованием за сникших демократов – разве это можно назвать сбалансированной позицией? Натан Льюис, честно признававший себя реакционером, заседал в местном комитете республиканцев и слыл бодрым пессимистом, все еще пытающимся что-то спасти. Феликс Мандельбаум, не меньший реалист, чем его партнер по шахматам и мужским разговорам Льюис, выказывал больше надежд и энергии, чем Пит, и даже мечтал о создании настоящей американской Лейбористской партии. На их фоне Питер Коринф совершенно терялся.

А ведь я моложе их обоих!

Он вздохнул. Что с ним происходит? Ниоткуда накатывают мысли, полузабытые воспоминания. Соединяются в цепи, грохочущие в голове. Причем сразу после того, как нашлось решение проблемы.

Последнее соображение вытеснило все остальные.

Институт Россмана, коробка из стекла и бетона, занимал полквартала и сиял среди старых развалюх. Он считался раем для ученых. Одаренные люди любых специальностей стекались сюда со всех уголков страны – не столько ради хорошего заработка, сколько ради возможности беспрепятственно заниматься исследованиями по личному выбору, первоклассного оборудования и отсутствия бюрократизма – болезни, удушающей чистую науку в госучреждениях, промышленности и многих университетах. Конечно, и здесь не обходилось без интриг и демагогии, но было меньше крючкотворства и больше энергии. В разговоре с Мандельбаумом Льюис однажды назвал институт культурным оправданием запроса на существование привилегированного класса.

– Ты думаешь, правительство разрешило бы создать такую контору – а после оставило бы ее без присмотра?

– Брукхейвен как-то живет, – ответил Мандельбаум, однако по его меркам ответ получился слабоватым.

В вестибюле Коринф кивнул девушке в газетном киоске, махнул рукой знакомым, что-то раздраженно пробурчал по поводу медлительности лифта.

– Седьмой, – бросил он не глядя, когда лифт, наконец, прибыл.

– Я помню, доктор Коринф, – улыбнулся лифтер. – Вы у нас проработали… сколько уже? Почти шесть лет, правильно?

Физик растерянно заморгал. Лифтер всегда был для него придатком машины, дальше обмена пустыми любезностями разговоры с ним не заходили. Неожиданно Коринф увидел в лифтере человека – живое, неповторимое существо, в котором билось свое собственное сердце, часть огромной безликой паутины, которая в свою очередь была частью вселенной. С чего, удивился он, я вдруг это подумал?

– Так и есть, шесть лет, – покачал головой лифтер. – Сегодня утром я проснулся и вдруг подумал: ради чего я это делаю? Что мне нужно от жизни помимо работы, пенсии и…

Он сконфуженно замолчал, когда лифт остановился и выпустил пассажира на третьем этаже.

– Я вам завидую. У вас есть цель.

Кабина подошла к седьмому этажу.

– Вы могли бы… э-э… записаться на какой-нибудь вечерний курс, – предложил Коринф.

– Я, пожалуй, так и сделаю, сэр. Вы бы не порекомендовали… А-а, ладно. Не сейчас.

Двери кабины бесшумно закрылись. Коринф направился по твердому мраморному полу к своей лаборатории.

Ему помогали два постоянных сотрудника – Йохансон и Грунвальд, два ретивых парня, вероятно, мечтающие когда-нибудь, как он, стать завлабами. Когда Питер вошел и снял пальто, оба уже были на месте.

– Доброе утро!

– Здрасьте…

– Здрасьте…

– Я тут подумал, Пит, – неожиданно подал голос Грунвальд, когда начальник уже подходил к своему рабочему столу. – Есть одна мыслишка, как сделать, чтобы схема заработала.

– И ты, Брут, – пробормотал Коринф. Он присел на табуретку, согнув пополам длинные ноги. – Валяй.

Придумка Грунвальда оказалась на удивление похожей на его собственную. Грамотный, но обычно молчаливый Йохансон азартно подбрасывал приходившие по ходу мысли. Коринф взял на себя роль арбитра, и через полчаса они исписали несколько листов загадочными электронными терминами.

Россман, возможно, учреждал институт не совсем бескорыстно, однако человек с банковским счетом, как у него, мог себе позволить альтруизм. Чистая наука помогала промышленности. Основатель института сделал состояние на легких металлах – полном производственном цикле от добычи необогащенной руды до выпуска готовой продукции и перекрестных связях с десятками других видов деятельности. Объявив, что практически отошел от дел, он по-прежнему не выпускал бразды правления из своих изящных тонких пальцев. Даже бактериология могла неожиданно принести пользу – не так давно был выполнен проект по добыче нефти из сланцев с помощью бактерий, а работы Коринфа по изучению межкристаллических связей могли пригодиться металлургам. Грунвальд заранее торжествовал, предвкушая, насколько успех повысит их профессиональную репутацию. Еще до обеда они набросали серию дифференциальных уравнений в частных производных, чтобы загрузить их в компьютер в отведенное машинное время, и принялись чертить элементы желаемой схемы.

Зазвонил телефон – Льюис предлагал вместе пообедать.

– Я напал на горячий след, – сказал Коринф. – Лучше попрошу принести наверх сэндвичи.

– Ну, я тоже либо напал на след, либо плыву к водопаду без весла. Пока не уверен, что из двух. Ты бы мне помог, если бы покритиковал мои задумки.

– Хорошо-хорошо. Кафетерий сойдет?

– Если готов набить брюхо всякой дрянью, то да.

Льюис устраивал себе трехчасовые ланчи с вином и скрипками, эту привычку он завел, еще живя в Вене до аншлюса.

– В час устроит? К этому времени батраки уже наедятся.

– Лады. – Коринф повесил трубку и вновь с головой погрузился в спокойную радость работы. Когда он снова взглянул на часы, они показывали полвторого. Выругавшись, он побежал в кафе.

Возвращаясь с подносом, Коринф увидел, что Льюис только-только опускался за столик.

– Судя по твоему ответу, я сообразил, что ты опоздаешь, – сказал тот. – Ты что себе взял? Обычное меню этого кафе? Мыши, утопленные в молоке, филе морского ежа, жареные… ладно, черт с ним.

Льюис отхлебнул кофе и поморщился. На неженку он был не похож: короткая квадратная фигура, сорок восемь лет, немного располневший и полысевший, острый взгляд из-за толстых очков без оправы. Он всегда был душой компании за столом или в салуне. Однако восемь лет, проведенные в Европе, изменят чей хочешь вкус – Льюис оправдывался, что наносит послевоенные визиты в Европу исключительно по гастрономическим соображениям.

– Тебе надо жениться, – заявил Коринф с самодовольством перекованного холостяка.

– Я тоже так думал, когда покончил с моей беспутной молодостью. Но потом… а-а, неважно. Теперь уже поздно.

Льюис принялся кромсать тонкий стейк. Прилагательное «тонкий» он всегда произносил таким тоном, словно оно означало «крохотный» – и, жуя, нахмурился.

– Меня сейчас больше интересует гистологическая сторона биологии.

– Ты говорил, у тебя неприятности…

– В основном с ассистентами. Сегодня все какие-то нервные, а юный Робертс выдвигает идеи безумнее обычного. Ничего, это часть моей работы. Я уже говорил, да? Я изучаю нервные клетки, нейроны. Пытаюсь сохранить их жизнеспособность в различных искусственных средах и установить, как в зависимости от условий изменяются их электрические свойства. Сейчас рассматривал отсеченные участки тканей – по методу Линдберга-Карреля с некоторыми поправками. Все шло хорошо, а сегодня обычная контрольная проверка вдруг дает иной результат. Я проверил образцы – они изменились!

– Гм. – Коринф вскинул брови и некоторое время жевал молча. – Что-нибудь не так с приборами?

– Все, как обычно, за исключением самих клеток. Сдвиг небольшой, но заметный. – Льюис, возбудившись, сбился на скороговорку. – Ты в курсе, как работают нейроны? Как цифровая ЭВМ. Их возбуждает… э-э… раздражитель, он посылает сигнал, после чего нейрон короткое время пребывает в состоянии покоя. Следующий нейрон принимает сигнал, передает его дальше и сам на какое-то время отключается. Ну вот, а сегодня все вверх тормашками. Период покоя сократился на несколько микросекунд и… скажем, вся система реагирует быстрее обычного. Интенсивность сигналов тоже увеличилась.

Коринф быстро прокрутил в голове информацию, потом еще раз – медленнее.

– Похоже, вы на пороге большого открытия.

– Да, но в чем причина? Я же тебе говорю: среда, аппаратура – все такое же, как вчера. Я чуть не рехнулся, пытаясь выяснить, то ли мне подавать заявку на Нобелевку, то ли метод слишком сырой!

Очень медленно, словно его разум отшатывался от смутной догадки, Коринф произнес:

– Как странно, что все это произошло сегодня.

– То есть? – Льюис пристально посмотрел на него.

Коринф рассказал ему о собственных находках.

– Очень странно, – согласился биолог. – И гроз последнее время не было. Озон стимулирует мозг, но мои культуры запечатаны в стеклянных колбах.

В глазах Льюиса мелькнул огонек.

Коринф оглянулся.

– Привет, а вот и Хельга! Интересно, что ее задержало?.. Эй, мы здесь!

Он поднялся и помахал рукой. Хельга Арнульфсен, держа перед собой полный поднос, повернула к их столику и присела на свободное место.

Это была высокая, стройная, красивая женщина, длинные светлые волосы уложены в плотный узел на гордо поднятой голове, однако что-то в ее повадках – равнодушная сила, холодность или неженственная отточенность речи и костюма – нивелировали ее привлекательность. «А Хельга изменилась», – подумал Коринф. После войны он готовился к сдаче докторской в Миннесоте, где она изучала журналистику, и они неплохо проводили время вместе, но он был слишком тяжел на подъем, слишком влюблен в свою работу и другую девушку, чтобы строить на Хельгу какие-то серьезные планы. Потом они переписывались, Коринф добыл ей место секретарши в институте. За два года Хельга дослужилась до должности главного секретаря-референта и хорошо с ней справлялась.

– Ф-фу! Ну и денек! – Женщина пригладила волосы сильной тонкой кистью, устало улыбнулась. – У всех на свете сегодня какие-нибудь проблемы, и все бегут ко мне. «Герти» закатила истерику…

– Да ну? – Во взгляде Коринфа отразилось смятение. Он рассчитывал загрузить свои уравнения в большую вычислительную машину еще до окончания дня. – Что с ней?

– Это только Богу и самой «Герти» известно. Оба не признаются. Алланби сегодня утром проводил проверку программы, получил ошибочный результат. Отклонение не слишком сильное, но достаточно заметное, чтобы подставить ножку любому, кому нужен точный ответ. С утра ковыряется в ней, пытаясь найти неполадку, – пока что безуспешно. А мне приходится перекраивать все графики.

– Очень странно, – пробормотал Льюис.

– Вдобавок разные приборы, особенно в отделах физики и химии, начали сходить с ума. Поляриметр Мерчисона показал погрешность в… ой, не знаю, нечто ужасное вроде одной десятой процента.

– Вот как? – Льюис подался вперед, выдвинув нижнюю челюсть. – Может, не в нейронах дело, а приборы шалят?.. Но не настолько же. Что-то происходит в самих клетках, вот только как это измерить, если все устройства врут?

Он разразился длинным немецким ругательством, однако его глаза по-прежнему горели.

– Много ребят одновременно вдруг разродились смелыми новыми проектами, – продолжала Хельга. – Срочно подавай им большие игрушки вроде центрифуги, у них крышу срывает, когда я прошу их дождаться своей очереди.

– И все это сегодня, да? – Коринф отодвинул десерт и достал сигарету. – Все чудесатее и чудесатее, как говорит Алиса. – Его зрачки расширились, рука со спичкой дрожала мелкой дрожью. – Нат, мне кажется…

– Что это всеобщее явление? – Льюис кивнул, с трудом сдерживая возбуждение. – Не исключено. Следовало бы уточнить.

– О чем вы? – спросила Хельга.

Коринф, пока она ела, объяснил.

Льюис, откинувшись назад и погрузившись в собственные мысли, спокойно пускал клубы дыма.

– Хм, – Хельга постучала по столу длинным ногтем без маникюра. – Интересненько. Значит, все нервные клетки, в том числе клетки нашего мозга, вдруг стали работать быстрее?

– Бери глубже, – поправил Коринф. – Что-то произошло… с чем? Электрохимическими явлениями? Кто знает. Не стоит перескакивать на частности, пока мы не разобрались с главным.

– Верно. – Она тоже достала сигарету и глубоко затянулась. – Мне навскидку приходят в голову несколько вещей, которые стоит проверить, но это по твоей епархии. – Хельга улыбнулась Коринфу ласковой улыбкой, которую приберегала только для близких друзей. – Кстати, как там Шейла?

– А-а, все хорошо. Сама как?

– Нормально.

От ответа веяло апатией.

– Приходи как-нибудь в гости на ужин. – Поддержание вежливой беседы давалось ему с трудом, разум рвался вонзить зубы в новую проблему. – Ты давно у нас не была. Если хочешь, бери нового бойфренда.

– Джима? Я его бросила на прошлой неделе. Но я, конечно, приду. – Хельга поднялась. – Назад на галеры, друзья. Пока.

Коринф проводил ее взглядом до стойки кассира. Почти против воли – мысли сегодня разбегались во все стороны – он пробормотал:

– Удивительно, почему с ней никто не задерживается. Хороша собой, умна.

– Сама не хочет, – бросил Льюис.

– Да, пожалуй. Как-то она растеряла живость с тех пор, как я познакомился с ней в Миннеаполисе. Почему, спрашивается?

Льюис пожал плечами.

– Сдается мне, ты знаешь почему. Ты всегда понимал женщин лучше, чем тебе полагается. И по-моему, ты ей нравишься.

– И она, и я любим музыку, – сказал Льюис. По его мнению, настоящую музыку перестали писать с 1900 года. – И оба умеем помалкивать.

– Хорошо-хорошо. – Коринф рассмеялся и встал из-за стола. – Я назад, в лабораторию. Жаль, что придется отложить анализатор фазовых шумов, но новое явление… Давай позовем других и распределим задачи, а? Пусть каждый что-нибудь проверяет. Быстрее управимся.

Льюис коротко кивнул и пошел за ним к выходу.

К вечеру поступили первые результаты. При виде цифр Коринф почувствовал, как любопытство вытесняет холодок ужаса. Он вдруг ощутил себя ничтожной козявкой.

Электромагнитные показатели действительно изменились. Сдвиг был невелик, но тот факт, что якобы незыблемые постоянные физического мира вдруг поменялись, сам по себе мог превратить в прах сотни основополагающих концепций. Исключительность проблемы заключалась в том, что она возникла на элементарном уровне. Как прикажете измерять фундаментальные состояния, если ваши измерительные приборы уже не те, что прежде?

И все-таки кое-какие способы были им известны. Во вселенной нет ничего абсолютного, все существует относительно всего остального, но главное, что изменились только некоторые величины, в то время как другие остались прежними.

Задача Коринфа заключалась в расчете электрических постоянных. У металлов этот показатель остался таким же, как раньше, зато удельное сопротивление и диэлектрическая проницаемость изоляторов ощутимо изменились – их токопроводящие свойства несколько улучшились. На точную аппаратуру, такую как вычислительная машина «Герти», смещение электромагнитных характеристик не возымело заметного эффекта. Однако для человека самым сложным и тщательно сбалансированным механизмом является живая клетка. А нейроны – наиболее развитые и специализированные из всех клеток, особенно тот их вид, который обретается в коре головного мозга. На них перемена повлияла существенно. Крохотные электрические импульсы, отвечающие за работу нейронов, – внимание, двигательные реакции и само мышление – стали сильнее и передавались быстрее.

Причем изменения еще не закончились.

– Надо выпить, – поежилась Хельга. – Срочно.

– У меня есть на примете один бар, – предложил Льюис. – Я схожу с тобой, потом вернусь на работу. А ты как, Пит?

– Я – домой. Желаю хорошо повеселиться, – вяло отозвался физик.

Он вышел из института, не замечая, что час уже поздний и в вестибюле выключили свет. Для других ученых открытие было ярким, новым и чудесным событием, а он не мог отвязаться от мысли о вселенной, которая одним размашистым беспечным движением вот-вот погасит жизнь на Земле, как свечу. Как все это скажется на живых организмах?

На данный момент они сделали все, что было в их силах. Проверили все, что можно было проверить. Хельга оповестила Бюро стандартов в Вашингтоне. Со слов своего визави она поняла, что другие лаборатории, разбросанные по всей стране, тоже сообщали об аномалиях. Завтра, подумал Коринф, о них услышат все.

На улице мало что изменилось, разве было чуть тише, чем обычно. Коринф купил на углу газету и просмотрел ее, не сходя с места. Показалось? Или действительно в текст вкрались трудно уловимые изменения, фразы стали более грамотными, и что-то личное прорывалось сквозь редакторские заслоны, потому что изменения затронули и самого ничего не подозревающего редактора? О великих переменах, слишком больших и слишком новых, пока ничего не писали, выбор тем оставался прежним: войны, беспорядки, подозрения, страх, ярость, жадность – судороги больного мира.

До Коринфа вдруг дошло, что всю плотно набитую информацией первую полосу «Таймс» он прочитал за каких-то десять минут. Он сунул газету в карман и поспешил к станции подземки.

Глава 3

Проблемы валились со всех сторон сразу. Утром негодующий крик заставил Арчи Брока бежать к курятнику, где Стан Уилмер, опустив ведро с кормом на землю, грозил кулаком небесам.

– Ты только глянь! – вопил он. – Только глянь!

Брок заглянул через порог и присвистнул. В курятнике царил кромешный хаос. На соломе валялись несколько окровавленных куриных тушек, еще несколько кур нервно кудахтали на насесте – и все. Остальные куры пропали.

– Похоже, лисы забрались, потому что кто-то забыл закрыть дверь, – предположил Брок.

– Ага! – Уилмер чуть не подавился яростью. – Вонючий сукин сын…

Брок вспомнил, что за курятник вообще-то отвечал Уилмер, и вовремя прикусил язык. Тот вспомнил об этом сам и, нахмурившись, умолк.

– Не знаю, – процедил Уилмер, – вчера вечером я как обычно перед сном все тщательно проверил. Клянусь, дверь была закрыта на крючок, как положено. Пять лет здесь работаю, и ни одной оплошности.

– Может, дверь ночью открыл кто-то другой?

– Ну да. Курокрад. Только странно, почему собаки не залаяли. Такого еще не было, чтобы они не гавкали на чужих. – Уилмер горестно пожал плечами. – Но кто-то же ее открыл.

– А лисы пришли потом. – Брок перевернул мертвую курицу носком ботинка. – Может быть, вору пришлось удирать, когда собаки почуяли его и прибежали, и он побросал кур.

– Почти весь курятник разбежался. Пока соберу их по лесу, целая неделя пройдет. Если еще найду целыми. Вот Иуда!

Уилмер выскочил из курятника, оставив дверь открытой. Брок закрыл ее вместо него, слегка удивившись, что сообразил сделать это так быстро. Он вздохнул и вернулся к утренним обязанностям. Все животные были сегодня как на иголках. И с чертовой головой творилось что-то неладное. Брок вспомнил, какая паника охватила его сутки с небольшим назад, и какой странный оборот с тех пор принимали мысли. Может, в здешних местах объявилась неизвестная лихорадка?

Ладно, об этом можно и потом спросить. Сегодня ему предстояла новая работа – распашка сороковой делянки, где он давеча корчевал пни. Все трактора отправлены на культивацию, придется запрягать лошадей.

Ничего страшного. Брок любил животных, всегда понимал их и ладил с ними лучше, чем с людьми. Нельзя сказать, что люди его обижали – эти времена давно прошли. Когда он был ребенком, его дразнили другие дети, потом возникли проблемы с вождением машины, и с девушками тоже – парочку он перепугал, а брат одной из них его поколотил. Но все это было много лет назад. Мистер Россман подробно объяснил ему, что можно, а чего нельзя, взял его, образно говоря, под крыло, и с тех пор жизнь наладилась. Теперь, приехав в районный город, Брок мог зайти в трактир, заказать, как все остальные, пиво, и мужики с ним здоровались.

Он на минуту остановился, удивляясь, зачем об этом думает – ведь он и так все это знает, и почему воспоминания вызывают душевную боль там, где ее раньше не было. У меня все хорошо. Может быть, я не так умен, зато я сильный. Мистер Россман говорит, что лучшего работника для фермы, чем я, еще поискать.

Брок пожал плечами и пошел в сарай за лошадьми. Он был молод, среднего роста, плотно сбит и мускулист, с грубыми чертами лица и круглой, коротко остриженной рыжей головой. Одежда из джинсы поношенная, но чистая. О подобных вещах заботилась миссис Берген, жена управляющего, в чьем доме ему выделили комнату.

В сарае было просторно и сумрачно, в воздухе пряно пахло сеном и конским потом. Пока Брок надевал на лошадей сбрую, могучие першероны беспокойно били копытами и фыркали. Странно. Раньше они вели себя тихо.

– Спокойно, спокойно, паря. Тихо, Том. Тпру, Джерри.

Лошади немного успокоились. Он вывел их из сарая, привязал к столбу и вернулся за плугом.

Пес Джо, рослый ирландский сеттер, чья шкура отливала на солнце золотом и медью, весело прыгал вокруг хозяина. Вообще-то хозяином Джо был мистер Россман, но Брок ухаживал за псом, когда тот был еще щенком, и с тех пор Джо привязался к Арчи, везде ходил за ним по пятам и любил его.

– Сядь, говорю. Сидеть! Какая муха тебя укусила? Ты успокоишься или нет?

Вокруг зеленела усадьба, с одной стороны – ферма с ее постройками, с другой – россыпь коттеджей работников, за ними – обширный лес. Пространство между фермой и большим белым домом владельца усадьбы занимали широкие лужайки, фруктовый сад и огороды. Дом по большей части пустовал с тех пор, как дочери мистера Россмана вышли замуж, а жена умерла. Но сейчас хозяин жил в доме – приехал провести пару недель наедине со своими цветами. Брок недоумевал – зачем миллионеру самому возиться с розами, тем более в немолодом возрасте?

Ворота сарая со скрипом открылись, Брок, покряхтывая от напряжения, выкатил большой колесный плуг. Немногие работники способны выкатить его без чужой помощи, мелькнула в голове не лишенная гордости мысль. Он усмехнулся, заметив, как лошади затопотали при виде плуга. Лошадь – ленивая скотина, будь ее воля, ни за что не станет работать. Брок втолкнул плуг между лошадями и прицепил дышло к сбруе. Ловким движением он отвязал вожжи от столба, сел на сиденье и шлепнул ими по широким крупам.

– Но!

Лошади перебирали ногами, не двигаясь с места.

– Пошли, я вам говорю!

Том попятился назад.

– Тпру! Тпру!

Свободным концом вожжей Брок со свистом хлестнул лошадь, как плетью. Том утробно фыркнул и надавил могучим копытом на дышло. Оно треснуло пополам.

На мгновение Брок застыл на месте, лишившись дара речи. Тряхнул рыжей головой.

– Случайность, – произнес он вслух. Наступила зловещая тишина. – Это случайность.

В сарае лежало запасное дышло. Он принес его и два десятка разных инструментов и принялся терпеливо снимать сломанное.

– Эй! Стоять! Стоять, кому говорю!

Брок поднял голову. Воздух вспороли визг и хрюканье. Мимо промелькнула черная тень, потом еще одна. Из загона вырвались свиньи!

– Джо! – крикнул Брок, успев удивиться, как быстро он отреагировал. – Поймай их, Джо! Загони обратно, парень!

Пес сорвался с места золоченой стрелой, оббежал и куснул главную свиноматку. Та, хрюкнув, отвернула в сторону. Джо бросился к следующей свинье. Из свинарника прибежал Стан Уилмер, белый как мел.

Брок преградил путь еще одной свинье, заставив ее свернуть, однако четвертая проскочила мимо него и убежала в лес. Несколько суматошных минут ушло на то, чтобы загнать свиней обратно в хлев. Досчитались не всех.

Уилмер, тяжело дыша, севшим голосом прохрипел:

– Я видел. О, Боже, я видел собственными глазами… Этого просто не может быть.

Брок, отдуваясь, вытер лицо.

– Ты слышал, что я сказал? – Уилмер схватил его за руку. – Я видел. Видел. Свиньи сами открыли загородку.

– Да ну? – Брок невольно разинул рот.

– Говорю же! Одна встала на задние ноги и рылом подняла щеколду. Без чужой помощи. А остальные стояли сзади и ждали. Ох, что делается!

Джо, издевательски лая, пригнал из леса еще одну свинью. Та, очевидно, смирилась и спокойно трусила в направлении хлева. Уилмер, как робот, открыл ворота и впустил ее.

– Молодчина! – Брок потрепал собаку, тычущуюся в него носом, по шелковистой холке. – Умница!

– Даже чересчур, черт возьми, – Уилмер сузил глаза. – Ты когда-нибудь видел, чтобы собака такое вытворяла?

– Видел, – неуверенно ответил Брок.

Джо вскочил и бросился обратно в лес.

– Могу поспорить, побежал еще за одной. – В голосе Уилмера зазвучали нотки ужаса.

– Конечно. Джо умный пес.

– Я должен сообщить Биллу Бергену.

Уилмер повернулся и ушел. Брок проводил его взглядом, пожал тяжелыми плечами и вновь занялся прерванной работой. К тому времени, когда он ее закончил, Джо пригнал из леса еще двух свиней и сел сторожить ворота хлева.

– Молодец, – похвалил Брок. – Я организую для тебя косточку в награду.

Он запряг Тома и Джерри, спокойно стоявших рядом.

– Ладно, бездельники, поехали. Но!

Лошади медленно попятились.

– Эй! – заорал Брок.

На этот раз дело не обошлось одним дышлом. Кони аккуратно наступили на плуг, погнули своим весом железную раму и отломили нож. У Брока пересохло в горле.

– Не может быть, – пробормотал он.

Когда он рассказал об этом Уилмеру, того чуть кондрашка не хватила. Берген же просто стоял и бессвязно насвистывал.

– Не знаю, – произнес управляющий, запустив руку в соломенного цвета волосы. – Я вот что скажу. Надо прекратить работы с участием животных за исключением, разумеется, кормежки и дойки. Заприте все ворота на висячие замки, пошлите кого-нибудь проверить все изгороди. Я доложу хозяину.

– Я теперь шагу не ступлю без оружия, – сказал Уилмер.

– Да, неплохая мысль, – согласился Берген.

Арчи Броку поручили осмотреть четыре мили ограждений вокруг леса. Он захватил с собой Джо. Пес вприпрыжку весело бежал сзади, он был рад немного порезвиться на свободе.

Какая тишина в лесу! Косые лучи солнца, падая сквозь промежутки между зелеными неподвижными листьями, пятнали узорами теплые бурые тени. Над головой – пронзительно голубое небо, ни облачка, ни ветерка. Иногда нога задевала комок земли или камень, легко касалась одежды отодвинутая ветка, а в остальном в лесу царили тишина и покой. Словно разом умолкли птицы, не казали носу белки, даже овцы и те забрались в самую чащобу. Броку стало неуютно от ощущения, что весь зеленый мир словно чего-то ждал.

Затишье перед бурей?

Он хорошо мог себе представить, как испугались бы люди, если бы животные вдруг поумнели. Коль в самом деле поумнеют, позволят ли они людям сажать себя под замок, гонять на работу, кастрировать, резать, свежевать и обращать в пищу? Что, если Том и Джерри… Но ведь они были такие смирные!

Минутку, а люди разве не умнеют? Последние несколько дней все стали больше разговаривать, и не только о погоде и соседях, но и о вещах типа кто победит на очередных выборах и почему задний привод лучше переднего. Конечно, они иногда и раньше об этом говорили, только не часто, да и сказать-то было особо нечего. Даже миссис Берген. Брок ни разу не видел, чтобы жена управляющего читала журналы. В свободное время она только и делала, что смотрела телевизор.

Я тоже умнею!

Озарение грянуло неожиданно, как раскат грома. Брок долго стоял, не шевелясь, пока Джо не подбежал и не понюхал с удивлением его руку.

Я умнею.

Не иначе. В последнее время он много думал, вспоминал всякую всячину, высказывался, в то время как раньше всегда помалкивал… Чем это еще объяснить? Умнел весь мир.

Я умею читать, подумал Брок. Не очень хорошо, но меня обучили читать по слогам, и я умел читать комиксы. Может быть, теперь смогу осилить настоящую книгу?

Книги содержали ответы на мучившие его с недавних пор вопросы, такие, как из чего сделаны солнце, луна и звезды, почему наступают зима и лето, зачем нужны войны и президенты, кто живет с другой стороны Земли…

Он тряхнул головой, не в силах остановить разрастающиеся внутри джунгли неведомого. Брок прежде никогда ничем не интересовался. События попросту происходили и забывались. А теперь… Он изумленно посмотрел на свои руки. Кто я? Для чего я?

Внутри как будто что-то кипело. Брок прислонился лбом к прохладному древесному стволу, прислушался к шуму крови в ушах. Прошу тебя, Господи, пусть это будет правдой. Сделай меня таким, как все.

Через минуту он подавил порыв и пошел проверять забор.

Вечером после окончания работ Брок надел чистый костюм и отправился к большому дому. Мистер Россман сидел на веранде, курил трубку и тонкими пальцами рассеянно листал книгу. Брок, комкая в руках кепку, робко стоял, пока хозяин не оторвал взгляд от книги и не заметил его.

– А-а, привет, Арчи, – негромко поздоровался мистер Россман. – Как дела?

– Спасибо, хорошо. – Брок вертел кепку в руках, переминаясь с ноги на ногу. – Можно вас на минуту?

– Ну, конечно, проходи. – Мистер Россман отложил книгу и подождал, потягивая трубку, пока Брок откроет сетчатую дверь и приблизится. – Возьми стул. Присаживайся.

– Ничего. Спасибо. Я… – Брок облизнул пересохшие губы. – Я хотел бы у вас кое-что спросить.

– Спрашивай, Арчи. – Мистер Россман откинулся на спинку стула. Это был худой высокий мужчина с мелко вырезанными чертами лица, исполненный гордости за свою доброту, седовласый. Родители Брока арендовали у мистера Россмана земельный участок, а когда стало ясно, что из сына ничего путного не получится, хозяин взял Арчи под свою опеку. – Все в порядке?

– Ну-у… Я насчет перемен, которые здесь происходят.

– Что-что? – Взгляд Россмана заострился. – Каких перемен?

– Вы сами знаете каких. Животные умнеют и не хотят слушаться.

– Ах, вот ты о чем. – Россман выпустил клуб дыма. – Скажи-ка, Арчи, а в себе ты перемен не обнаружил?

– Да. Я… э-э… возможно.

Россман кивнул.

– Если бы ты не изменился, ты бы сюда не пришел.

– Мистер Россман, что происходит? Чем вызвано это наваждение?

– Не знаю, Арчи. И никто не знает. – Старик посмотрел на синие сумерки. – А ты уверен, что это плохо? Может быть, все как раз идет к лучшему. – Рука с тонкими голубыми венами хлопнула газетой по столу. – Есть кое-какие догадки. Сведения постепенно просачиваются. Я уверен, что известно больше, но правительство придерживает информацию, опасается паники… Как будто такой всемирный феномен можно утаить! Но Вашингтон все равно будет до конца цепляться за свои дурацкие страхи.

– Мистер Россман, – Брок пошевелил руками и снова опустил их, – нам-то что делать?

– Ждать. Ждать и наблюдать. Я скоро еду в город, хочу сам посмотреть. Мои карманные мозги в институте должны…

– Вы уезжаете?

Россман с улыбкой покачал головой.

– Бедный Арчи. Как страшно быть беззащитным, не правда ли? Мне иногда кажется, что люди боятся смерти именно по этой причине – не из-за неведомого, а потому что смерть предрешена и от нее не уйдешь. Фатализм и тот всего лишь ширма. Однако я отвлекся от темы…

Он долго молча курил. Вокруг стрекотали и бормотали летние сумерки.

– Да, – наконец сказал мистер Россман. – У меня тоже есть такое чувство. Приятным его не назовешь. Дело не только в нервозности и ночных кошмарах, – они, я полагаю, вызваны физиологическими причинами, – но и в самих мыслях. Я всегда считал, что умею мыслить быстро, эффективно и логично. А теперь во мне просыпается что-то такое, чего я совершенно не понимаю. Порой мне кажется, что вся моя жизнь состояла из мелочной, бессмысленной суеты. При этом я не сомневаюсь, что хорошо послужил на благо семьи и отечества. – Старик еще раз улыбнулся. – Надеюсь, я еще доживу до того, чтобы увидеть, чем все это кончится. Мне интересно!

Из глаз Брока потекли слезы.

– А что делать мне?

– Тебе? Жить. Проживать один день за другим. Что еще человеку делать? – Россман поднялся и положил руку на плечо Брока. – Думать тоже не забывай. Не отрывайся мыслями от земли – так лучше. Никогда не обменивай свою свободу на чужие предложения думать и совершать ошибки вместо тебя. Я был для тебя кем-то вроде феодала, Арчи, но, возможно, в этом больше нет нужды.

Брок бо́льшую часть сказанного не понял. Он лишь почувствовал, что мистер Россман советует не вешать нос и что не все так плохо.

– Я хотел взять у вас почитать какие-нибудь книги, – застенчиво проговорил Брок. – Хочу посмотреть, смогу ли я их теперь осилить.

– Ну, конечно, Арчи. Пошли в библиотеку. Я найду что-нибудь полегче для начала…

Глава 4

Передовицы «Нью-Йорк Таймс» от 23 июня:

«ПРЕЗИДЕНТ ОТРИЦАЕТ, ЧТО БЫСТРЫЕ МОЗГИ ОПАСНЫ»

«Белый дом советует сохранять спокойствие и продолжать работу – перемены не страшны для людей»

«Ученые США работают над проблемой – ответ скоро будет найден»

«РЕЗКИЙ СПАД НА ФОНДОВОМ РЫНКЕ БЕСПОКОИТ УОЛЛ-СТРИТ»

«Падение продаж снижает котировки акций»

«“Экономист” считает: США грозит рецессия»

«КИТАЙСКАЯ АРМИЯ ПОДНЯЛА МЯТЕЖ»

«Правительство коммунистов объявило особое положение»

«В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ ОСНОВАНА НОВАЯ РЕЛИГИЯ»

«Сойер провозгласил себя Третьим Баалом – митинг собрал тысячи людей»

«ФЕССЕНДЕН ПРИЗЫВАЕТ СОЗДАТЬ МИРОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО»

«Изоляционист из Айовы, выступая в сенате, переменил позицию»

«ДЖОНСОН: МИРОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО – НЕПРАКТИЧНАЯ ИДЕЯ»

«Сенатор из Орегона сохраняет прежнее мнение»

«БУНТ В ДОМЕ ДЛЯ СЛАБОУМНЫХ НА СЕВЕРЕ ШТАТА»

«Беспорядки в Алабаме»

Все работали допоздна, и гости прибыли в дом Коринфа только к десяти вечера. Шейла по обыкновению приготовила сэндвичи и кофе, после чего села в уголке и тихо беседовала с Сарой Мандельбаум. Время от времени они с тревогой поглядывали на играющих в шахматы мужей.

Игра получалась у Коринфа лучше, чем когда-либо раньше. Обычно он и Мандельбаум делили победы и поражения поровну, неторопливая осторожная тактика физика нивелировала резкие блестящие выпады профсоюзного деятеля. Однако в этот вечер молодой ученый был рассеян. Он строил схемы, которым позавидовал бы Касабланка, но Мандельбаум их раскусывал на раз и варварски дырявил его защиту. Коринф вздохнул и отодвинулся от стола.

– Сдаюсь, – сказал он. – Мат через… э-э… семь ходов.

– Ничего подобного. – Мандельбаум указал корявым пальцем на королевского слона. – Если бы ты сходил им сюда, то…

– А-а, верно. Ты прав. Все равно один итог. Я просто не в настроении. Где застрял Нат?

– Придет. Не волнуйся.

Мандельбаум пересел в кресло и принялся набивать большую трубку.

– Не представляю, как ты можешь спокойно сидеть, когда…

– Когда все вокруг рушится? Послушай, Пит, все вокруг всегда рушилось, с незапамятных времен. На данном этапе дело хотя бы не дошло до стрельбы.

– Наверное, еще дойдет, – буркнул Коринф, встал и подошел к окну. Руки – за спиной, плечи опущены. Непрерывное мерцание городских огней вырезало его силуэт на фоне темного неба. – Разве ты не понимаешь, Феликс? Этот новый фактор, если мы вообще выживем, перевернет всю жизнь. Наше общество создано людьми определенного типа и рассчитано на этот тип. А теперь сам человек превращается во что-то другое.

– Не думаю. – Звук спички, которой Мандельбаум чиркнул о подошву, прозвучал на удивление громко. – Мы все та же скотина, что и прежде.

– Какой у тебя был ай-кью до перемен?

– Понятия не имею.

– Никогда не проходил тест?

– Да нет, проходил. Иногда требовали пройти, прежде чем допустить к работе, но я никогда не интересовался результатом. Что такое ай-кью? Просто число набранных баллов.

– Нет, не только. Тест оценивает способность к обработке данных, абстрактному мышлению…

– Только если ты белый европеец с западноевропейской или американской культурной закваской. Вот для кого существует этот тест. Бушмен из Калахари надорвал бы живот от смеха, узнав, что тест не включает в себя умение находить воду. Для него оно важнее, чем способность жонглировать цифрами. Нет, я, конечно, тоже ценю в личности логику и воображение, однако лишен твоей трогательной в них веры. Человек ими не ограничивается, и автомеханик, возможно, больше приспособлен к выживанию, чем математик.

– К выживанию? В каких условиях?

– В любых. Приспособляемость, сопротивляемость, быстрота – эти качества важнее всего.

– Доброта тоже очень важна, – робко вставила Шейла.

– Боюсь, доброта – это роскошь. Хотя такие вещи и делают нас людьми, – сказал Мандельбаум. – И потом доброта к кому? Иногда приходится отпускать тормоза и применять силу. Совсем без войн не обойтись.

– Войны стали бы не нужны, будь люди разумнее, – ответил Коринф. – Вторую мировую войну не пришлось бы вести, если бы Гитлеру не позволили занять Рейнскую область. Чтобы окоротить его, хватило бы одной дивизии. Однако политики были слишком глупы, чтобы предвидеть, к чему это приведет.

– Нет. Просто у них имелись причины, по которым им было – как бы лучше выразиться? – не с руки посылать дивизию. Девяносто девять процентов всех людей на Земле предпочитают поступать так, как им удобно, а не по уму, и при этом тешат себя надеждой, что избегнут последствий. Мы так устроены. К тому же мир настолько переполнен застарелой враждой и предрассудками, и столько народу воспринимают их как нечто славное, терпимое и практичное, что диву даешься, как войны не возникали чаще, чем это случалось в истории. – В тоне Мандельбаума зазвучала горечь. – Так что практичные люди, приспособленцы, возможно, правы. Может быть, наиболее нравственно ставить на первое место себя, жену и кривоногого сынишку Хассана. Как мой сын. Он теперь в Чикаго. Сменил фамилию и укоротил нос. Нет-нет, он не стыдится родителей – просто избавил себя и свою семью от множества неприятностей и унижений. И, честно говоря, я не знаю, кем его считать – расчетливым приспособленцем или бесхребетным слизняком.

– Мы отклонились от темы, – смутился Коринф. – Сегодня вечером мы собирались обсуждать, что ожидает не только нас, но и весь мир. Мой ай-кью за одну неделю подскочил с прежних 160 до 200. В голову приходят мысли, которые меня прежде никогда не посещали. Старые профессиональные проблемы становятся до смешного простыми. Вот только все остальное перемешалось. Разум отвлекается на всякие фантазии, необузданные и нездоровые. Я, как котенок, всего пугаюсь, шарахаюсь от теней, испытываю беспричинные страхи. Время от времени возникают видения, в которых все выглядит гротескно – как в ночном кошмаре.

– Просто ты пока не привык к своему новому уму, – сказала Сара.

– Я чувствую то же самое, о чем рассказывает Пит, – подтвердила Шейла ломким, испуганным голосом. – Оно того не стоит.

Сара пожала плечами и махнула рукой.

– А мне даже интересно.

– Все дело в структуре личности, она не изменилась, – сказал Мандельбаум. – Сара всегда мыслила трезво. Ты недостаточно серьезно воспринимаешь свой новый ум, либхен. Для тебя абстрактное мышление – игрушка, мало пригодная для работы по дому. – Он выпустил клуб дыма, заставивший его прищуриться, отчего лицо покрылось морщинками. – У меня тоже бывают приступы растерянности, как у тебя, Пит, но я им не поддаюсь. Это чистой воды физиология, у меня нет времени на такую чепурунду. Тем более сейчас. Каждый член профсоюза лезет со своей идеей, как нам следует вести дела. Чувак из профсоюза электриков заявил, что электрики должны объявить забастовку и свергнуть правительство! Намедни один тип даже пальнул в меня из дробовика.

– Что-о?

Все дружно уставились на него.

Мандельбаум пожал плечами.

– Промазал. Я хотел сказать, что некоторые люди бесятся, некоторые подличают, а большинство просто боятся. Такие, как я, кто старается сохранить какое-то подобие порядка, неизбежно наживают себе врагов. Люди нынче стали думать больше, но не обязательно по делу.

– Точно, – согласился Коринф. – Средний человек…

Звук дверного звонка заставил его вздрогнуть.

– Открыто, входите!

Первой вошла Хельга Арнульфсен, на мгновение заслонив массивную тушу Натана Льюиса. Хельга, как всегда, выглядела невозмутимой, изящной и неприступной, однако теперь под глазами у нее залегли темные круги.

– Привет, – безучастно поздоровалась она.

– Не до смеха, да? – участливо спросила Шейла.

Хельга скорчила гримасу.

– Кошмары снятся.

– Мне тоже. – Шейла передернулась.

– А где психолог, которого ты хотел привести, Нат? – спросил Коринф.

– Отказался, – ответил Льюис. – В последнюю минуту ему пришла в голову идея нового теста для проверки умственных способностей. А его супруга занята тем, что гоняет крыс по лабиринту. Не велика потеря, мы и без них обойдемся.

Льюис один из всех собравшихся, казалось, не поддавался тревогам и предчувствиям и был слишком занят движением к новым горизонтам, чтобы оглядываться на личные неудобства. Он прямиком направился к буфетной стойке, взял сэндвич и вонзил в него зубы.

– Ммм… фантастиш. Шейла, почему бы тебе не бросить своего водохлеба и не выйти за меня?

– Променять водохлеба на пивохлеба? – робко откликнулась она.

– Туше! Изменения, похоже, тебя тоже затронули? Нет, правда, тебе со мной было бы лучше, меня можно пить по глоточку как выдержанный скотч.

– Вообще-то, – угрюмо сменил тему Коринф, – мы собрались здесь без конкретной цели. Я просто надеялся, что разговор на общие темы прояснит мозги и, возможно, подбросит какие-нибудь идеи.

Льюис уселся за стол.

– Вижу, правительство в конце концов признало, что происходит нечто необычное, – кивнул он на лежащую рядом газету. – Однако признание не успокоит панику. Люди напуганы, они не знают, чего ждать. По дороге сюда я видел одного типа, который бегал по улице и вопил, что наступил конец света. В Центральном парке идет огромных размеров молебен. Трое алкашей подрались перед баром, а рядом ни одного полицейского. Пожарные сирены тоже слышал – горело где-то в Куинсе.

Хельга зажгла сигарету и прикрыла глаза.

– Джон Россман сейчас в Вашингтоне, – сказала она. – Несколько дней назад приехал в институт, попросил наших головастиков исследовать явление, но выводы пока держать при себе, и улетел в столицу. С его связями он, надеюсь, быстро выяснит всю фабулу.

– Никакой фабулы, скорее всего, нет, – ответил Мандельбаум. – Всего лишь разрозненные проявления, происходящие по всему миру. Все вместе они вызвали переполох – это да, но общая картина пока не ясна.

– Еще не вечер, – задорно воскликнул Льюис, взяв себе еще один сэндвич и чашку кофе. – Предсказываю, что через неделю нормальная жизнь полетит в тартарары.

– Дело в том… – Коринф вскочил со стула и заходил по комнате. – Дело в том, что перемены еще не закончились. Насколько можно верить показаниям наших приборов, изменения будут продолжаться. К сожалению, приборы не точны, на них действуют те же самые силы. Более того – скорость перемен нарастает.

– С поправкой на ошибку я нахожу, что этот процесс развивается по гиперболе, – сказал Льюис. – Это, братья мои, только начало. Если так будет продолжаться, через неделю наш ай-кью подскочит до четырехсот.

Все надолго погрузились в молчание. Коринф стоял, опустив сжатые кулаки. Шейла, беззвучно вскрикнув, подбежала и повисла у него на плече. Мандельбаум, переваривая информацию, хмурился и пускал струйки дыма. Он ласково дотронулся до Сары, та благодарно пожала его руку. Льюис ухмылялся, прожевывая сэндвич. Хельга сидела без движения, чистые плавные изгибы ее лица были напрочь лишены какого-либо выражения. Снизу доносились шумы большого города.

– Что теперь будет? – первой опомнилась Шейла. Она дрожала так сильно, что это все видели. – Что с нами будет?

– Одному Богу известно, – философски изрек Льюис.

– Оно теперь все время будет расти? – спросила Сара.

– Нет, – ответил Льюис. – Так не получится. Рост происходит, потому что повышается скорость действия нейронных цепей и интенсивность сигналов, которые передают эти цепи. Физическая структура клетки выдержит лишь до определенного предела. Если раздражение будет постоянно нарастать, это вызовет помешательство, слабоумие и смерть.

– И где предел? – деловито справился Мандельбаум.

– Трудно сказать. Механизм работы нервной клетки еще недостаточно изучен. Да и принцип ай-кью действует в строго очерченных границах. Рассуждать об ай-кью величиной за четыреста баллов нет никакого смысла. На этом уровне человеческий интеллект, каким мы его знали, станет уже чем-то другим.

Коринф слишком увлекся своей собственной работой и физическими измерениями и не подозревал, как много узнал и сколько теорий выдвинул отдел Льюиса. Потрясающие выводы только начинали представать во всей полноте.

– К черту конечный результат, – резко заявила Хельга. – Мы не в силах остановить процесс. Главное сейчас – как предотвратить развал цивилизации. Что мы будем есть?

Коринф, стараясь погасить всплеск паники, кивнул.

– До сих пор нас просто несло на волне всеобщей инертности. Большинство людей продолжают заниматься прежним делом, потому что у них нет выбора. Но когда положение действительно начнет меняться…

– Дворник и лифтер института вчера уволились, – заметила Хельга. – Работа слишком монотонная, говорят. Что, если все дворники, сборщики мусора, землекопы и рабочие конвейеров решат уволиться одним разом?

– Все не уволятся, – сказал Мандельбаум. Он выколотил трубку и пошел налить себе кофе. – Одни испугаются, другие проникнутся чувством необходимости поддержать жизнь общества, третьи… Короче, на этот вопрос нет простого ответа. Я согласен, что нас по меньшей мере ожидает тяжелый переходный период – люди будут бросать работу, пугаться, всячески сходить с ума. Нам нужна временная организация, которая позволила бы пережить несколько следующих месяцев. Ее ядром могли бы стать профсоюзы. Я уже готовлю план, а когда мы уговорим и уломаем своих ребят, я предложу помощь администрации города.

Повисла пауза. Хельга остановила взгляд на Льюисе.

– И у тебя по-прежнему нет догадки, чем все это вызвано?

– О, догадка есть, – ответил биолог. – Даже несколько догадок, вот только непонятно, на какой остановиться. Надо продолжать исследования и думать, думать.

– Феномен действует в масштабах всей Солнечной системы, – объяснил Коринф. – Обсерватории установили этот факт с помощью спектроскопического анализа. Возможно, Солнце, вращаясь вокруг центра галактики, вошло в какое-то силовое поле. Но в принципе – черт, я не собираюсь сразу же отказываться от всеобщей теории относительности – в принципе я склоняюсь к мысли о том, что мы скорее всего покинули силовое поле, замедлявшее свет и по-своему влиявшее на электромагнитные и электрохимические процессы.

– Другими словами, – с расстановкой произнес Мандельбаум, – мы, по сути, приходим в нормальное состояние? А все наше прошлое проходило в аномальных условиях?

– Пожалуй. Только для нас эти условия не были аномальными, мы при них эволюционировали. Мы – как глубоководные рыбы, которые взрываются, если их вытащить на поверхность с нормальным давлением.

– Хех! Славная мысль!

– Мне кажется, смерти я не боюсь, – слабым голосом отозвалась Шейла. – Но изменений такого рода…

– Держи себя в руках, – оборвал ее Льюис. – Подозреваю, что этот дисбаланс приведет к помешательству многих людей. Хоть ты не поддавайся. – Он стряхнул пепел с сигары. – Мы кое-что обнаружили в лаборатории. Как и сказал Пит, на электронные взаимодействия оказывает влияние либо силовое поле, либо его отсутствие. В количественном выражении эффект невелик. Обычные химические реакции не претерпели изменений. Я не слышал каких-либо сообщений об изменении скорости неорганических реакций. Однако, чем сложнее и тоньше структура, тем больше она чувствует этот слабый эффект.

Вы, должно быть, заметили, что в последнее время у вас прибавилось энергии. Мы измерили скорость основных обменных процессов – она увеличилась, хотя и незначительно. Двигательные реакции тоже ускорились, однако вы этого не чувствуете, потому как ваше субъективное время течет быстрее. Другими словами, изменения мышечных, эндокринных, сосудистых и прочих чисто соматических функций невелики. Если ничего больше не случится, вы к ним быстро приспособитесь.

С другой стороны, наиболее высокоорганизованные клетки, нейроны, и прежде всего нейроны коры головного мозга, подвергаются сильному воздействию. Скорость восприятия резко возросла, это определили психологи. Я уверен, что вы сами заметили, насколько быстрее вы стали читать. Время реагирования на любые раздражители сократилось.

– Мне об этом Джонс говорил, – невозмутимо кивнула Хельга. – И я сама проверяла статистику ДТП за прошлую неделю. Аварий стало определенно меньше. Люди быстрее реагируют. Естественно, это помогает лучше водить машину.

– Угу, – сказал Льюис. – Пока им не надоест ползать со скоростью шестьдесят миль в час и они не начнут носиться под сотню. Столкновений может и не станет больше, зато каждое – в лепешку!

– Но если люди действительно поумнеют, – начала Шейла, – то они будут знать, что…

– Ни фига! – Мандельбаум тряхнул головой. – Основная структура личности не меняется, так? Умные люди, как и все остальные, время от времени совершали глупые и предосудительные поступки. Скажем, человек может быть выдающимся ученым, но это не мешает ему гробить свое здоровье, ездить как безумец, увлекаться спиритуализмом или…

– …Голосовать за демократов, – с ухмылкой закончил Льюис. – Все правильно, Феликс. Со временем улучшенный интеллект, несомненно, повлияет на личность в целом, но сейчас слабости, невежество, предрассудки, пробелы в знаниях или амбиции никуда не денутся. Человеку просто дают больше силы, энергии и ума, чтобы он мог потакать своим наклонностям, и это одна из причин, из-за которых цивилизация трещит по швам.

Тон Льюиса сделался сухим и нравоучительным.

– Возвращаясь к тому, с чего начали: самой высокоорганизованной тканью в мире является головной мозг человека, серое вещество, центр сознания, если угодно. Он лучше всего на свете чувствует раздражители или, если теория Пита верна, нехватку торможения. Его функциональность усиливается диспропорционально ко всем остальным органам. Вы, возможно, не подозреваете, насколько сложна структура человеческого мозга. По сравнению с ним звездная вселенная выглядит как детский конструктор. Потенциальных межнейронных связей больше, чем атомов во всей вселенной, соотношение что-то около десяти в седьмой степени. Поэтому неудивительно, что небольшое изменение в электрохимии, слишком слабое, чтобы вызвать существенные отличия в организме, в корне меняет природу разума. Вспомните, какие эффекты вызывают небольшие дозы наркотиков и алкоголя, и сравните это с новым фактором, влияющим на основы жизнедеятельности клеток. Самый интересный вопрос: сможет ли тонко отлаженная система пережить подобные перемены вообще.

В словах Льюиса не было страха, глаза сверкали за толстыми стеклами очков беспристрастным восхищением. Он столкнулся с настоящим чудом. Коринф представил себе друга умирающим и ведущим при этом клинические наблюдения за процессом угасания собственной жизни.

– Что ж, – сумрачно сказал физик, – ждать осталось недолго.

– Как вам удается спокойно сидеть и говорить об этом в таком тоне? – заплакала Шейла. Ее голос дрожал от ужаса.

– Моя милая девочка, – сказала Хельга, – ты можешь предложить что-то другое?

Глава 5

Выборка из «Нью-Йорк Таймс» от 30 июня:

«ПЕРЕМЕНЫ ЗАМЕДЛЯЮТСЯ»

«Зафиксировано угасание; эффект, очевидно, необратим»

«Объяснение, возможно, содержится в теории Рейадера»

«ОБНАРОДОВАНА ЕДИНАЯ ТЕОРИЯ ПОЛЯ»

«Рейадер объявил об усовершенствовании теории Эйнштейна – новая теория открывает возможность межзвездных путешествий»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НАМЕРЕНО СЛОЖИТЬ С СЕБЯ ПОЛНОМОЧИЯ»

«Президент просит местные власти действовать по своему усмотрению»

«Трудовая администрация Нью-Йорка под управлением Мандельбаума призывает к сотрудничеству»

«ИЗ СТРАН ПОД СОВЕТСКИМ КОНТРОЛЕМ СООБЩАЮТ О РЕВОЛЮЦИЯХ»

«Новости замалчиваются – рост организованного сопротивления»

«Революционеры разработали новые виды оружия и тактику боевых действий»

«УГЛУБЛЕНИЕ МИРОВОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО КРИЗИСА»

«Голодные бунты в Париже, Дублине, Риме, Гонконге»

«Судоходство практически остановилось: работники увольняются тысячами»

«КУЛЬТ ТРЕТЬЕГО БААЛА ПОДНЯЛ МЯТЕЖ В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ»

«Национальная гвардия деморализована»

«Фанатики захватывают ключевые позиции, продолжаются уличные бои»

«Городская администрация Нью-Йорка предупреждает об угрозе культа»

«ТИГР УБИЛ РАБОТНИКА ЗООПАРКА В БРОНКСЕ И ВЫРВАЛСЯ НА СВОБОДУ»

«Полиция подняла тревогу, объявлена охота»

«Власти рассматривают вопрос об отстреле всех крупных животных»

«В ГАРЛЕМЕ НАЗРЕВАЕТ НОВЫЙ БУНТ»

«Начальник полиции: вчерашние события – только начало, рост паники невозможно сдержать»

«ПСИХИАТР ГОВОРИТ: ЧЕЛОВЕК ИЗМЕНИЛСЯ ДО НЕУЗНАВАЕМОСТИ»

«Кирнс из Белвью: непредсказуемые результаты нейронного ускорения отменяют старые данные и методы контроля – итог невозможно даже вообразить»

На следующий день номер не вышел – не завезли газетную бумагу.

* * *

Брок находил странным, что на него оставили всю усадьбу. Последнее время вообще происходило много странных вещей.

Во-первых, уехал мистер Россман. Во-вторых, на следующий день, когда Стан Уилмер пошел кормить свиней, те на него напали. Свиньи с визгом и хрюканьем бросились на работника, сбили его с ног своими тяжелыми тушами, и нескольких пришлось пристрелить – только тогда от него отстали. Большинство свиней сообща навалились на забор, проломили в нем дыру и убежали в лес. Уилмеру здорово досталось, он угодил в больницу и поклялся, что ноги его больше не будет на ферме. Еще двое работников уволились в тот же день.

Брок впал в оцепенение и был слишком занят переменами внутри себя, чтобы обращать внимание на эти события. После отмены почти всех работ дел у него в любом случае было мало. Он ухаживал за животными, старался относиться к ним по-доброму, не снимал с пояса пистолет и обходился без неприятностей. Джо не отступал от него ни на шаг. В свободное время Брок или читал, или сидел, подперев руками подбородок, и думал. Через пару дней после истории со свиньями его вызвал Билл Берген. Внешне управляющий не сильно изменился; по-прежнему высокий, светловолосый и неторопливый, он все так же постоянно жевал зубочистку и щурил светлые глаза. Вот только разговаривать с Броком стал еще медленнее и осторожнее, чем прежде.

– Привет, Арчи. Смит только что уволился.

Брок, переминаясь с ноги на ноги, смотрел в пол.

– Сказал, что решил поступать в колледж. Я не смог его отговорить. – В голосе Бергена звучало изумление, смешанное с брезгливостью. – Вот дурак. Через месяц не останется никаких колледжей. На ферме теперь только ты, моя жена, Восс и я.

– Маловато рабочих рук, – пробормотал Брок, почувствовав, что от него ждут какого-то ответа.

– Если на то пошло, с основными работами может справиться и один человек. Хорошо еще, что сейчас лето. Лошадей и коров можно выпустить на волю – сараи не надо будет чистить.

– А как же посевы?

– Они пока не требуют заботы. Да и черт с ними.

Брок поднял глаза. За все время, проведенное на ферме, он не видел работника надежнее и трудолюбивее Бергена.

– Ты ведь тоже поумнел, Арчи? Как и все мы? Я полагаю, что ты стал нормальным – какими были мы до изменений, я хотел сказать. И это еще не предел. Ты еще больше поумнеешь.

Брок покраснел.

– Извини, я не хотел тебя обидеть. Ты хороший парень. – Берген некоторое время бесцельно перебирал бумаги на столе. – Арчи, ты здесь теперь за главного.

– Что?

– Я тоже уезжаю.

– Но как же, Билл… Вы не можете…

– Могу и уеду, Арчи. – Берген поднялся. – Моя жена всегда мечтала путешествовать, мне тоже есть, о чем подумать. Не спрашивай – я много лет ломал голову над одной проблемой и теперь, кажется, нашел ответ. Возьмем машину и двинем на запад.

– Но мистер Россман… он полагается на вас…

– Сдается мне, что у человека в жизни есть дела поважнее присмотра за сельской резиденцией мистера Россмана, – ровным голосом ответил Берген. – Ты один справишься с хозяйством, даже если Восс тоже уволится.

Испуг и замешательство уступили место насмешке.

– Животных испугались, да?

– Нет, что ты, Арчи. Никогда не забывай, что ты все равно их умнее, и главное – у тебя есть руки. Пистолет кого угодно остановит.

Берген подошел к окну и выглянул из него. День был ясный и ветреный, солнечный свет кромсали мельтешащие ветки.

– По правде говоря, – продолжал управляющий все тем же спокойным, отстраненным тоном, – надежнее места, чем ферма, сейчас не сыскать. Если системы производства и подвоза развалятся, а такое не исключено, ты по крайней мере не будешь голодать. Что касается меня и жены, мы не становимся моложе. Я всю жизнь старался быть положительным, непьющим и сознательным, а теперь сам удивляюсь: зачем я потратил столько лет своей жизни впустую?

Берген отвернулся.

– До свидания, Арчи.

Как приказ.

Брок вышел во двор, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Джо беспокойно скулил и тыкался носом в его ладонь. Брок взъерошил золотистую шерсть на загривке собаки, присел на крыльцо и закрыл лицо руками.

Дело в том, думал он, что поумнели не только я и животные, но и все остальные. Боже праведный, что сейчас творится в голове Билла Бергена?

Страшно даже себе представить. Быстрота, охват и острота собственного разума вдруг показались ему беспощадными. Он не решался даже подумать, каково сейчас нормальному чело-веку.

Но не думать было трудно. Берген не превратился в бога. У него не сверкали огнем глаза, он не говорил сурово и зычно, не строил огромные машины, изрыгающие грохот и пламя. Билл оставался сутулым человеком с усталым лицом и медлительной речью, лишенным каких-либо причуд. Деревья по-прежнему зеленели, в розовом кусте чирикала птица, на подлокотнике скамьи сидела зеленая муха.

Брок смутно припомнил проповедь, которую слышал в одно из редких посещений церкви. Когда наступит конец света, небо разверзнется, ангелы прольют на дрожащую землю чаши гнева, и Господь явится, чтобы судить сынов человеческих. Брок прислушался, не стучат ли копыта коней адских всадников. Нет – только ветер шумел в кронах деревьев.

Самое скверное, что небу наплевать. Земля вращалась посреди бесконечной тьмы и безмолвия, и то, что происходило с тонкой накипью на ее поверхности, не имело никакого значения.

Никому нет дела. Ничто не имеет значения.

Брок посмотрел на свои обшарпанные ботинки и сильные волосатые руки, зажатые между колен. Они были невероятно чужими, словно принадлежали кому-то другому. Боже мой, неужели это действительно со мной происходит?

Он схватил Джо за лохматую шею и притянул к себе. Ему внезапно остро захотелось женщину, чтобы она обняла его, поговорила с ним, закрыла собой пустоту неба.

Брок поднялся, чувствуя на теле холодный пот, и направился к коттеджу Бергена. Теперь дом был полностью в его распоряжении.

Восс, молодой парень, приехал сюда из города. Он был не очень смекалист и не сумел найти другую работу. Когда Брок появился в маленькой гостиной, юноша недовольно оторвался от книги.

– Билл только что уволился, – сообщил Брок.

– Знаю. Что делать будем?

Восс был пуглив, слаб характером и не прочь уступить лидерство кому-нибудь другому. Берген, очевидно, все это просчитал. Ощущение ответственности придало Броку сил.

– Если мы останемся на ферме, все будет в порядке, – рассудил он. – Пересидим, работать будем, вот и все.

– Животные…

– У тебя ведь есть оружие? Кроме того, они понимают собственное благо. Просто будь осторожен, относись к ним по-доброму и не забывай закрывать ворота.

– Я за чертовой скотиной не собираюсь ухаживать, – угрюмо заявил Восс.

– Однако ты нанимался именно для этого.

Брок подошел к леднику, достал и открыл две банки пива.

– Слушай, я умнее тебя и…

– Зато я сильнее. Не хочешь – увольняйся. Я остаюсь.

Брок подал одну банку Воссу, вторую опрокинул в разинутый рот.

– Послушай, – через минуту сказал Брок. – Я хорошо знаю животных. Они в основном живут привычками. Жмутся к жилью, потому что не знают, как жить самим, их тут кормят, и потому что… их сызмальства приучали уважать людей. В лесу нет медведей и волков, нам никто не угрожает. Разве только свиньи. Мне было бы куда страшнее в городе.

– Это еще почему? – Против воли Восс начал поддаваться на уговоры. Он отложил книгу и взял пиво. Брок прочитал название. «Ночь страсти» в грошовом издании. Возможно, мозги у Восса стали работать лучше, однако вкусы не изменились. Парень по-прежнему не любил думать.

– Там много людей, – сказал Брок. – Черт знает, что у них на уме.

Он подошел к радиоприемнику, включил его и настроил на волну новостей. В основном речь шла о новых умственных способностях, вот только слова связывались во фразы таким образом, что трудно было что-либо понять. Голос диктора, однако, звучал обеспокоенно.

После обеда Брок решил сходить в лес на разведку, попробовать найти свиней и посмотреть, чем они там занимаются. Их поведение тревожило его больше, чем он был готов признать. Свиньи и раньше были умнее, чем многие думали. Стаду могла прийти в голову идея разворотить склад с припасами, который охраняли всего два человека.

Брок не стал предлагать Воссу идти с ним, парень все равно бы отказался. Кроме того, кого-то следовало оставить сторожить дом.

Лес был зелен, тенист и полон шорохов. Брок шел тихо, положив ружье на сгиб локтя, с привычной легкостью раздвигая перед собой ветки кустов. Он не увидел ни одной белки. Прежде их здесь было видимо-невидимо. Должно быть, сообразили, как до них давным-давно сделали вороны, что от человека с ружьем лучше держаться подальше. Интересно, сколько пар глаз смотрели на него сейчас, и что происходило в мозгах этих наблюдателей? Джо жался к ногам хозяина и не рыскал, как обычно, по всем сторонам.

Ветка злобно хлестнула Брока по лицу. Он на мгновение замер, охваченный ледяным страхом. Что, если деревья тоже научились думать, и весь мир вот-вот встанет на дыбы?

Нет. Через минуту он взял себя в руки и уверенно пошел по овечьей тропе дальше. Чтобы эта штука, чем бы она ни была, кого-то изменила, этот кто-то должен для начала уметь мыслить. У деревьев нет мозгов. Кажется, у насекомых их тоже нет… Кстати, надо проверить.

Хорошо, что мистер Россман оставил большую библиотеку.

И хорошо, что самому Броку хватало устойчивости. Он никогда ничем не увлекался и воспринял новый порядок спокойнее, чем другие. Потихоньку-полегоньку, а там видно будет. Главное, прожить сегодняшний день и сделать все, чтобы выжить на следующий.

Из зарослей впереди высунулось свиное рыло. Старый черный кабан, большая грозная тварь, не собирался уступать дорогу. Морда с пятачком напоминала маску, Брок впервые видел такой лед в глазах живого существа. Джо ощетинился, зарычал, Брок поднял ружье. Они долго стояли без движения, не пасуя друг перед другом. Потом боров с явным презрением хрюкнул, развернулся и исчез в темных зарослях. Брок только сейчас заметил, что совершенно взмок.

Он заставил себя побродить по лесу несколько часов, но больше не увидел ничего особенного. Домой он вернулся погруженный в мысли. Да, животные изменились, но до какой степени, сказать было трудно, как и то, что они теперь будут делать. Может, ничего не будут.

– Я тут подумал, – сказал Восс, когда Брок вернулся в дом, – может, лучше объединиться с другим фермером? Ральфу Мартинсону нужны рабочие руки, его работник уволился.

– Я не уеду.

Восс бросил на него прохладный взгляд.

– Потому что не хочешь снова быть дебилом?

Брок скривился, но ответил ровным тоном:

– Называй как хочешь.

– Я не намерен оставаться здесь на веки вечные.

– Тебя никто и не заставляет. Пошли, пора доить коров.

– Какого черта! Что ты собираешься делать с молоком от тридцати коров? Грузовик с маслозавода не приезжает третий день.

– Ммм, да… потом что-нибудь придумаю. А сейчас нельзя допустить, чтобы у коров лопнуло вымя.

– Почему нельзя? – пробормотал Восс, но все-таки поплелся за Броком в хлев.

Дойка тридцати коров – нелегкая задача даже с помощью механизации. Большинство коров Брок решил отпустить, однако надои полагалось сокращать постепенно. В настоящую минуту коровы беспокоились и не слушались команд. Он вышел, взял вилы и начал набрасывать через забор сена для овец, по заведенной привычке явившихся из леса на кормежку. Из хлева вдруг раздался дикий визг Восса. Обернувшись, Брок увидел приближающегося здоровенного быка голштинской породы.

Вырвался! Брок схватился за пистолет на поясе, потом опять за вилы. Пугач бесполезен против такого монстра. Бык фыркнул, взрыл копытом землю и тряхнул головой с обрезанными рогами.

– Ладно, приятель, – Брок медленно двинулся быку навстречу, облизывая сухие, как песок, губы. Сердце гулко стучало в ушах. – Спокойно, возвращайся в хлев.

Джо сделал стойку рядом с хозяином и зарычал. Бык нагнул голову и бросился в атаку.

Брок собрал волю в кулак. Гигантская туша заслонила небо.

Вилы вошли в горло быка под нижней челюстью. Брок сразу же понял, что допустил ошибку – надо было целить в глаза. Вилы вырвало у него из рук, он сам кувырком полетел на землю. Бык тыкал лбом в грудь Брока, пытаясь проткнуть его несуществующими рогами.

Зверь вдруг взревел от ужаса и боли. Джо подкрался сзади и схватил быка за причинное место. Гигант развернулся, задев копытом ребра лежащего. Брок выхватил пистолет и выстрелил снизу вверх. Потом кое-как встал и подскочил к могучей башке животного. Приставив пистолет к уху, он нажал на спуск. Бык споткнулся, упал на колени. Брок разрядил в его череп всю обойму.

После чего сам упал на труп, улетая в темный колодец.

Он пришел в себя из-за того, что его тряс Восс.

– Ты ранен, Арчи? – послышался в ушах бессвязный лепет. – Ты ранен?

Брок позволил отвести себя в коттедж. После бокала виски ему полегчало, и он осмотрел свое тело.

– Я в порядке. Ссадины, порезы, обошлось без переломов. Все нормально.

– Говорить больше не о чем. – Восса трясло больше, чем Брока. – Мы уезжаем.

Рыжая голова качнулась.

– Нет.

– Ты с ума сошел? Мы здесь одни, животные вырвались на волю, все летит к черту! Ты с ума сошел?

– Я остаюсь.

– А я нет! И даже готов взять тебя за компанию.

Джо заворчал.

– Ни к чему. – Брок вдруг почувствовал страшную усталость. – Хочешь уехать? Уезжай. А меня не трогай. Я и один проживу.

– Ну тогда…

– Завтра отгоню часть стада к Мартинсону, если он согласится принять. С остатком сам управлюсь.

Восс еще немного поспорил, махнул рукой, взял джип и уехал. Брок улыбался, сам не зная чему.

Он сходил в бычий хлев. Ворота были сломаны умышленно. Наполовину надежность изгороди всегда держалась на непонимании животными простой истины – она не выдержит, если ее постоянно расшатывать. Теперь, видимо, поняли.

– Чтобы закопать этого великана, понадобится бульдозер. – В последнее время Брок не находил ничего необычного в разговорах вслух с собакой. – До завтра подождет. Давай перекусим, приятель, а потом почитаем и послушаем музыку. Мы с тобой, похоже, остались одни.

Глава 6

Город – сложный организм, Коринф прежде не обращал внимания на тонкость и хрупкость его балансировки. Теперь она исчезла, и Нью-Йорк быстро скатывался к хаосу и смерти.

Работали лишь несколько линий подземки – костяк системы, которой управляли люди, преданные работе, ставшей для большинства скучной и муторной. Пустые, темные станции были завалены неубранным мусором, визг вагонных колес говорил о муках одиночества. Коринф ходил на работу по грязным улицам, от прежнего непрерывного потока машин остались жалкие ошметки, никакие дорожные правила не соблюдались.

Память пятидневной давности: забитые машинами улицы, гудки и вопли, от которых дрожали оконные стекла на верхних этажах, удушливые выхлопные газы, – слепая паника, жители покидали город, решив, что ему настал конец, бежали из него со средней скоростью пять миль в час. Два автомобиля сцепились бамперами, водители выскочили и дрались, пока не превратили лица друг друга в кровавое месиво. Над головой гигантскими мухами бессильно кружили вертолеты полиции. Грустно сознавать, что возросший в несколько раз интеллект был не в силах остановить животный страх и давку.

Оставшиеся – не более чем три четверти прежнего населения города – пока еще кое-как сводили концы с концами. Бензин, вода и электроэнергия были жестко нормированы, но не пропали. Из сельских районов все еще ручейком текли продукты питания, хотя брать приходилось то, что дают, и платить втридорога. Город напоминал закипающую кастрюлю, из которой кипяток вот-вот хлынет наружу.

Память трехдневной давности: второй бунт в Гарлеме, где страх перед неизвестным и застарелые расовые обиды выплеснулись в борьбу безо всякого повода – незрелые умы еще не научились обуздывать свою силу. Мощный гул пожара в доходных домах, гигантские алые языки пламени лижут ночное небо. Зыбкие блики – как кровь на тысячах черных лиц, по улицам неприкаянно бродят плохо одетые люди. Внезапный блеск ножа, вонзающегося в человеческую глотку. Надсадный вой, заглушаемый треском пожара. Вопль женщины, сбитой с ног и затоптанной в кашу сотнями бегущих ног. Вертолеты, которые восходящие потоки горячего от пожара воздуха швыряют туда-сюда, как щепки. А наутро – пустые улицы, пелена горького дыма, приглушенные всхлипы за опущенными ставнями.

На углу произносил гневную речь оборванец с клочковатой бородой. Его окружал и со странным напряженным вниманием слушал десяток человек. В тишине отчетливо звучали громкие, резкие слова: «…потому что мы позабыли вечные принципы жизни, позволили ученым обмануть нас, поверили яйцеголовым. Воистину говорю вам: жизнь имеет смысл лишь в подчинении великому Единству, при котором все за одного и один за всех. Смотрите! Я несу вам мир возвращенного…»

У физика по коже побежали мурашки, он поспешно свернул за угол. Кто это был? Миссионер культа Третьего Баала? Он не знал и не желал знать. И ни одного полицейского поблизости. Если новая религия завоюет в городе много сторонников, жди больших неприятностей. Увидев, как женщина зашла в католическую церковь по соседству, Коринф немного успокоился.

Из-за угла на двух колесах вылетела машина такси, чуть не врезалась в припаркованный автомобиль и, рыча двигателем, унеслась. По улице медленно проехал еще один автомобиль, водитель с перекошенным лицом, пассажир вооружен дробовиком. Страх. Магазины по обе стороны улицы заколочены, открыта всего одна продуктовая лавка, у владельца на поясе пистолет. В грязной подворотне многоквартирного жилого дома сидел, не обращая внимания на окружающий мир, и читал «Критику» Канта какой-то старик.

– Мистер, я не ел два дня.

Коринф взглянул на вынырнувшую из переулка фигуру.

– Извините, – ответил он, – у меня с собой всего десять баксов. По нынешним временам едва ли хватит на одну порцию.

– Господи, я не могу найти никакую работу…

– Сходи в городскую администрацию, друг. Они дадут тебе работу и накормят. Им срочно требуются люди.

– К этим ничтожествам? – презрительно сказал незнакомец. – Подметать улицы, вывозить мусор, доставлять жратву? Я скорее сдохну с голода!

– Ну и подыхай, – буркнул Коринф и прибавил шагу. Тяжесть револьвера в кармане поднимала настроение. После всего увиденного он не жалел подобных типов.

Но разве можно было ожидать чего-то другого? Взять хотя бы обычного человека, работника завода или конторы: острота его разума была притуплена до набора вербальных рефлексов, будущее не обещало ничего, кроме каждодневной пахоты, позволяющей набить брюхо да принять обезболивающее в виде кино или телевидения, мечта – автомобиль побольше, вещицы из пластика поярче. Очередной шаг по дороге хваленого американского образа жизни… Еще до перемен западная цивилизация прониклась ощущением духовной пустоты, невольным пониманием того, что жизнь не сводится к эфемерному «я» и идеал не становится ближе. И тут, буквально за одни сутки, человеческий интеллект взлетел на невообразимую высоту. Перед трудягой открылась новая вселенная, у него в голове закипели непрошеные образы будущего, осеняющие догадки и мысли. Он увидел жалкую несостоятельность собственной жизни, мелочность своего труда, узость и бессмысленность верований и традиций – и отрекся от них.

Разумеется, ушли не все и даже не большинство. Однако отказников было достаточно много, чтобы шестеренки технологической цивилизации со скрежетом замедлили ход. Резкое сокращение добычи угля лишит работы производителей стали и машин, даже если они ее не бросят. Добавьте к этому беспорядки, вызванные смятением чувств, и…

На ступеньках перед домом сидел и, обхватив колени руками, раскачивался юноша. Коринф остановился.

– В чем дело?

– Страшно. – На него уставились блестящие, остекленевшие глаза. – Я вдруг понял, что совершенно один.

Разум Коринфа успел сделать скачок и предложить ответ, но его остановило невнятное бормотание:

– Все, что я знаю, все, кем являюсь, – вот здесь, в голове. Мир существует только в моих ощущениях. И я однажды умру. – Из уголка рта парня потекла слюна. – Однажды наступит великая тьма, и меня не будет, ничего не будет! Вы все еще будете существовать, – хотя как я могу быть уверен, что вы не мой сон? – для меня же ничего не будет существовать, ничего. Не останется даже памяти о том, что я был.

Из глаз юноши потекли редкие слезы. Коринф пошел дальше.

Помешательство? Да, и оно определенно вызвано крахом. Свою неспособность справиться с резким обострением восприятия, вероятно, обнаружили многие миллионы людей. Они не знают, как распорядиться новой силой, и она сводит их с ума.

Коринф поежился, ему стало зябко в горячем неподвижном воздухе.

Институт был раем на земле. На входе сидел охранник, поперек кресла – автомат, на коленях – учебник химии. Охранник повернул к физику серьезное лицо.

– Привет!

– Без происшествий, Джим?

– Пока да. От мародеров и фанатиков можно ожидать чего угодно.

Коринф кивнул, ощущая, как скованность покидает мышцы. Еще находились рациональные люди, не побежавшие расплачиваться фальшивыми векселями, стоило им вспомнить о звездах на небе, а спокойно выполнявшие свои прямые обязанности.

Лифтером работал семилетний сын одного из сотрудников института.

– Здрасьте, сэр, – весело поздоровался мальчишка. – Я ждал вас. Как Максвелл, черт побери, придумал свои уравнения?

– Что? – Взгляд Коринфа упал на книгу, лежащую на сиденье. – А-а, изучаешь радиотехнику? Кадоган довольно сложен для начинающих, тебе следовало бы взять для начала…

– Принципиальные схемы я уже видел, мистер Коринф. Теперь я хочу понять, каким образом они работают. Уравнения приводит один Кадоган.

Коринф посоветовал побольше узнать о векторном исчислении.

– Когда закончишь, приходи.

Физик, улыбаясь, вышел на седьмом этаже, но в лаборатории улыбка сползла с его лица. Там его ждал Льюис.

– Опоздал, – буркнул он.

– Шейла.

Разговоры быстро приобретали новый языковой формат. Когда твой мозг работает с учетверенной скоростью, одно слово, один жест, мимолетная гримаса могут сообщить тому, кто хорошо знаком с тобой и твоими повадками, больше, чем целые параграфы грамматически правильной речи.

Льюис хотел сказать: «Что тебя задержало? У тебя какие-нибудь неприятности?»

А Коринф ответил ему: «Я опоздал из-за Шейлы. Она плохо на все это реагирует, Нат. Если честно, я за нее переживаю. Но что я могу поделать? Я перестал понимать человеческую психологию, она слишком сильно и слишком быстро изменилась. И никто ее не понимает. Мы становимся чужаками друг другу и себе самим, причем все быстрее».

– Идем. Россман. Вызов на планерку.

Они прошли по коридору мимо Йохансона и Грунвальда, занятых работой – измерением изменившихся постоянных физического мира, калибровкой приборов, выполнением всех неохватных базовых задач, начиная с самых азов.

По всему корпусу отделы заново воссоздавали профиль своих прежних дисциплин. Кибернетика, химия, биология и прежде всего психология – ученые забыли про сон, дел было невпроворот.

Начальники отделов собрались за длинным столом в главном конференц-зале. Во главе стола восседал Россман – высокий, худой, седовласый, аскетичные черты лица застыли без движения. По правую руку от него сидела Хельга Арнульфсен, по левую – Феликс Мандельбаум. На мгновение Коринф удивился – что здесь делает профсоюзный вождь? Но тут же вспомнил: Феликс представлял городскую администрацию.

– Добрый день, господа. – Россман педантично выполнил допотопный ритуал приветствия, который в иных обстоятельствах показался бы смешным, если бы не очевидное отчаянное стремление ухватиться за что-то ощутимое и знакомое. – Прошу садиться.

Похоже, все уже собрались, потому что Россман сразу перешел к делу.

– Я только что вернулся из Вашингтона. Я созвал вас, потому что срочный обмен мыслями и информацией больше нельзя откладывать. Вы почувствуете облегчение, когда я представлю вам общую картину, а я буду доволен, узнав, какие объяснения этому явлению вы обнаружили. Сообща мы могли бы составить разумный план.

– Что касается объяснений, – взял слово Льюис, – то почти все в институте согласны, что теория доктора Коринфа верна. Она постулирует существование силового поля частично электромагнитного характера, создаваемого гиромагнитными процессами в атомных ядрах материи, находящейся вблизи центра галактики. Поле распространяется в форме конуса и, достигнув нашего участка космоса, имеет протяженность в несколько световых лет. Оно тормозит определенные электромагнитные и электрохимические процессы, среди которых наиболее важное место занимает функционирование нейронов определенного типа. Мы полагаем, что Солнечная система, вращаясь вокруг центра галактики, вступила в это силовое поле много миллионов лет назад – скорее всего еще до окончания мелового периода. Вне всяких сомнений, многие виды, жившие в этот период, вымерли. Однако жизнь в целом сохранилась, нервная система организмов приспособилась к тормозящему влиянию и приобрела повышенную эффективность. Короче говоря, все ныне существующие формы жизни до наступления перемен сохраняли свой обычный уровень интеллекта.

– Понятно, – кивнул Россман. – Но потом Солнце и планеты вышли из силового поля.

– Да. Очевидно, границы поля довольно четко очерчены, как нередко бывает в астрономии, ведь изменения произошли буквально в считанные дни. Кромка поля, начиная от зоны полной интенсивности до зоны его полного отсутствия, вероятно, имеет ширину не более десяти миллионов миль. Мы определенно преодолели этот участок – физические постоянные не меняются вот уже несколько дней.

– Чего не скажешь о наших мозгах, – мрачно констатировал Мандельбаум.

– Знаю, – перебил его Льюис. – К этому я через пару минут вернусь. Общим эффектом ухода Земли из поля торможения явилось внезапное усиление интеллекта всех живых существ, имеющих мозг. Сдерживающая сила, на которую ориентировался каждый живой организм, внезапно исчезла.

Естественно, исчезновение этой силы вызвало сильнейший разлад. Нервная система людей брыкалась, пытаясь стабилизироваться и нащупать рабочий ритм на новом уровне. Вот почему все были как на иголках и перепуганы. Физическая топология головного мозга рассчитана на определенную скорость или, точнее, на несколько скоростных режимов передачи сигналов нейронами. А теперь скорость внезапно увеличилась, в то время как физическая структура осталась той же. Проще говоря, прежде чем мы к этому привыкнем, пройдет некоторое время.

– Почему мы еще живы? – спросил химик Грахович. – Можно было ожидать, что человеческое сердце начнет работать в сумасшедшем режиме.

– Автономная нервная система почти не пострадала, – объяснил Льюис. – Похоже, все дело в типе клеток. Нервные клетки, знаете ли, бывают разных видов, и больше всего перемены затронули, очевидно, клетки коры головного мозга. Но даже их деятельность не ускорилась на значительную величину, коэффициент невелик, однако связанные с сознанием процессы настолько тонки, что разница для нашего мышления оказалась невероятной.

– Значит, мы выживем?

– О, да. Я уверен, что это явление не нанесет вред физиологии человека. Конечно, некоторые повредились в уме – скорее, по психологическим, чем гистологическим причинам.

– А мы не угодим в еще одно силовое поле? – спросил Россман.

– Вряд ли, – ответил Коринф. – Я уверен, что в отдельно взятой галактике может существовать только одно такое поле. Солнце делает виток вокруг центра галактики за двести миллионов лет. Пройдет, возможно, больше половины этого времени, прежде чем мы снова поглупеем.

– Гм. Прекрасно, господа, огромное вам спасибо. – Россман, сцепив перед собой тонкие пальцы, подался вперед. – Теперь о том, что удалось узнать мне: новостей немного, и все они плохие. В Вашингтоне царит бедлам. Многие ключевые сотрудники оставили свои посты. Похоже, в жизни есть вещи поинтереснее надзора за исполнением закона номер такого-то…

– Боюсь, они правы, – язвительно заметил Льюис.

– Кто бы сомневался. Однако посмотрим правде в глаза, господа. При всей нашей нелюбви к существующей системе ее нельзя отбросить в одночасье.

– Что слышно из-за границы? – спросил математик Уэллер. – Как там Россия?

– Мы сейчас неспособны к отражению вооруженной агрессии. По счастью, если верить остаткам нашей военной разведки, советский режим сам столкнулся с серьезными проблемами.

Россман вздохнул.

– Прежде всего, господа, беспокоиться нужно о развале у себя дома. Вашингтон с каждым днем становится беспомощнее: все меньше людей прислушиваются к командам и призывам президента, все меньше сил остается в его распоряжении. Во многих районах уже объявлено военное положение; тем не менее попытки заставить соблюдать его силой будут означать гражданскую войну. Реорганизация должна происходить без участия центра. Такова главная новость, которую я привез.

– Мы в Нью-Йорке уже начали работу в этом направлении, – сказал Мандельбаум. Многие дни и ночи непрерывных бдений оставили на его лице печать изнеможения. – Я консолидировал профсоюзы. Принимаются меры по завозу и распределению продовольствия. Мы надеемся, что за порядком поможет следить добровольное ополчение.

Он обратился к Россману.

– Вы талантливый организатор. Ваши прочие инвестиции, ваши компании и заводы терпят крах, а работы невпроворот. Вы нам поможете?

– Разумеется, – кивнул старик. – Институт тоже нужно поддержать. Мы должны знать, что произошло и чего ждать в ближайшем будущем. Тысячи проектов надо начать завтра же, если не раньше.

Обсуждение перешло на организационные вопросы, по которым Коринф мало что мог предложить. Ему не давали покоя мысли о жене. Прошлой ночью она вскочила с постели с дикими воплями.

Глава 7

Шаман Вато, сидя перед крытой пальмовыми листьями хижиной, рисовал пальцем фигуры в пыли и что-то бормотал себе под нос. М’Ванзи слышал его бормотание сквозь лязг оружия и гулкий бой барабанов, под который двигались ряды воинов:

– …Закон подобия – одинаковое дает в итоге одинаковое – можно выразить в форме «а» или «не-а», тем самым показав, что эта форма колдовства подчиняется правилу всеобщей причинности…

М’Ванзи, проходя мимо, бросил на шамана удивленный взгляд. Пусть старик лепит из пыли свои фантазии. А для самого М’Ванзи реальна винтовка на плече, больше ему ничего не надо. Давнюю мечту воплотит в жизнь оружие, а не колдовство.

Свободу чернокожим! Выгнать белых угнетателей обратно за океан! Это было мечтой всей его жизни, начиная с юности и кошмарных дней, проведенных на плантации. И только теперь…

В отличие от других он не испугался того, что происходило в его душе. М’Ванзи мгновенно ухватился за способность мыслить, его воле подчинились целые племена, наполовину потерявшие рассудок от страха, готовые поддержать любого, кто возьмет на себя трудные решения. На протяжении тысячи миль, от джунглей Конго до вельдов на юге, затравленные, порабощенные и оплеванные, услышав разнесенную ветром весть, поднимали усталые лица. Настало время удара, пока белые не опомнились. План был уже готов, созрел в сердце М’Ванзи, Большого Слона, выступление начнется через несколько дней. Вкрадчивые уговоры убедили вождей сотен конфликтующих племен, близится время свободы!

Повсюду стучали барабаны. М’Ванзи раздвинул заросли сахарного тростника и вступил в дышащую жаром, сумрачную лесную чащобу. С дерева спрыгнула тень, пробежала по земле и замерла перед ним – карикатура на человека. Умные карие глаза смотрели с природной грустью.

– Ты собрал лесных собратьев? – спросил М’Ванзи.

– Они скоро явятся, – ответила обезьяна.

Великая догадка М’Ванзи стала его главным козырем. Все остальное – организация дела, планирование схватки – ничего без нее не стоило. Он понял: если души людей увеличились в несколько раз, то и души животных должны были вырасти. Догадку подтвердили ужасные рассказы о налетах на фермы невероятно коварных слонов. Но когда эти новости только начали поступать, он уже разрабатывал язык щелчков и гортанных звуков с пойманным шимпанзе. Человекообразные приматы не уступали по уму человеку – М’Ванзи всегда это подозревал. Сегодня он мог многое предложить им в обмен на помощь. В конце концов, они такие же жители Африки, как и он.

– Мой лесной собрат, ступай и скажи своим – пусть приготовятся.

– Не все этого хотят, мой полевой собрат. Их приходится лупить палкой, чтобы захотели. Требуется время.

– Времени у нас мало. Бейте в барабаны, как я учил. Отправьте сигнал, пусть хозяева земли соберутся в назначенных местах.

– Все будет исполнено. С наступлением полной луны дети леса будут на месте, вооруженные ножами, духовыми трубками и ассагаями, как ты учил.

– Лесной собрат, ты принес радость моему сердцу. Желаю удачи, всем передай мои слова.

Шимпанзе ловко вскочил на дерево. За спиной сверкнул на солнце ружейный ствол.

* * *

Коринф вздохнул, зевнул и, отодвинув бумаги, встал из-за стола. Он ничего не сказал вслух, но ассистенты, возившиеся с испытательным прибором, все прекрасно поняли без слов. (К черту! Я слишком устал, мозги отказываются работать. Иду домой.)

Йохансон сделал жест – с таким же успехом он мог бы выразить мысль словами. (А я, пожалуй, еще немного задержусь, босс. Придумка, похоже, работает.)

Коринф полез в карман за сигаретами, но там было пусто. Последнее время сигареты невозможно было купить. Надежда на то, что мир вскоре вернется в нормальное русло, таяла с каждым днем. Что, интересно, происходит за городом? Несколько профессиональных и любительских радиостанций поддерживали неустойчивую сеть сообщений в Западной Европе, Америках и Тихоокеанской зоне. Остаток планеты словно провалился в черную дыру. Иногда ночью, как молния, прилетало редкое сообщение о кровавых стычках, и потом опять наступала тишина. Еще вчера Мандельбаум предупреждал смотреть в оба. Миссионеры Третьего Баала, несмотря на все предосторожности, проникли в город и обращали в свою веру кого ни попадя. Новая религия оказалась совершенно дикой, исповедовала смертельную ненависть к логике, науке и рациональности любого рода и грозила большими неприятностями.

Коринф шел по коридорам, превратившимся в темные туннели. Электроэнергию берегли, работу продолжали всего несколько электростанций, которыми управляли добровольцы. В конце светового дня лифт отключали, и Коринф, спускаясь по лестнице, преодолевал семь этажей. Он измучился от одиночества, а потому, увидев свет в кабинете Хельги, остановился и постучал.

– Войдите.

Коринф открыл дверь. Хельга сидела за письменным столом, заваленным бумагами, и быстро писала какое-то заявление. Она пользовалась новыми условными значками. Возможно, сама же их изобрела для собственного удобства. Хельга была по-прежнему очень красива, однако глаза коллеги поблекли от усталости.

– Привет, Пит! – сказала Хельга. Губы скривились в улыбке, усталой, но теплой. – Как дела?

Коринф произнес два слова и сделал три жеста. Пробелы Хельга восполнила с помощью логики и знания его манеры выражаться. (А-а, все нормально. Разве Феликс не привлек тебя к формированию нового правительства?)

(Привлек) жестом ответила она. (Но я лучше чувствую себя в своем кабинете и могу выполнять работу в любом месте. Кстати, кого назначили на мою прежнюю должность?)

(Билли Сондерса. Десять лет от роду, очень смышленый. Возможно, лучше было бы найти дебила. Физическую нагрузку ребенок может не потянуть.)

(Не думаю. Дел сейчас на самом деле не так уж много. Вы, ребята, отлично взаимодействуете – не то что весь остальной мир!)

– По-моему, ездить так далеко на работу опасно. – Коринф смущенно переступил с ноги на ногу. – Давай я провожу тебя домой.

– В этом нет нужды. – Ответ получился довольно едким, и Коринф запоздало догадался, что Хельга в него влюблена.

Все наши эмоции накалились. Я раньше не подозревал, как сильно эмоциональная жизнь человека связана с его мозгом, насколько острее животного он чувствует.

– Присядь, – предложила Хельга. – Отдохни немного.

Коринф понуро опустился на стул.

– Пива бы сейчас, – пробормотал он. (Как в былые времена.)

– Былые времена – утраченная невинность. Мы всегда будем о них сожалеть, верно? Всегда будем озираться на нашу слепоту с ностальгией, которую не понять новому поколению. – Хельга слегка стукнула кулаком по столу. Узел волос на ее голове отливал золотом. – Как идет работа? – спросила она через некоторое время.

– Неплохо. Я говорил по коротковолновой связи с Рейадером в Англии. Они держатся, хотя и с трудом. Английские биохимики работают с дрожжами, получают хорошие результаты. К концу года должны наладить производство еды в достаточном количестве – пока что невкусной, но заводы синтетической пищи уже строятся. Рейадер передал кое-какую информацию, практически полностью подтвердившую теорию тормозящего поля. О том, как оно возникло. Я поручил Йохансону и Грунвальду смастерить аппарат, воссоздающий такое же поле, только в малом масштабе. Если у них получится, можно будет считать, что наша гипотеза подтвердилась. После этого Натан воспользуется этим прибором для подробного изучения биологических эффектов. Со своей стороны, я буду развивать общую квантовую релятивистскую механику Рейадера в сочетании с новым вариантом теории передачи информации.

– Какой у тебя интерес помимо любопытства?

– Можешь не сомневаться, очень даже практический. Если повезет, мы найдем способ генерации ядерной энергии из любого материала путем прямого деления ядра. Проблемы горючего будут сняты. Не исключено, что мы откроем способ путешествовать быстрее скорости света. К звездам и…

– …Новым мирам. Или выйти в космос и вернуться в прежнее тормозящее поле, почему бы и нет? Снова поглупеем. Возможно, люди будут только довольны. Нет-нет, ты-то, конечно, не вернешься – я знаю. – Хельга открыла ящик стола и достала помятую пачку. – Курить хочешь?

– Ты ангел! Где ты умудрилась достать сигареты?

– У меня свои каналы. – Она дала ему прикурить от зажженной спички и от нее же прикурила сама. – Пока еще работают.

Некоторое время они молча дымили, читая бледные сполохи мыслей друг друга.

– Давай я тебя провожу, – повторил Коринф. – На улицах небезопасно. Банды пророка…

– Хорошо, – согласилась Хельга. – Однако у меня есть машина, а у тебя нет.

– От твоего дома до моего всего несколько кварталов, и район спокойный.

Следить за порядком во всем гигантском городе власти были не в состоянии, поэтому патрулирование сводилось к нескольким ключевым районам и улицам.

Коринф снял очки и потер глаза.

– Никак не возьму в толк, – сказал он. – Человеческие взаимоотношения всегда оставались для меня загадкой. Почему внезапный скачок интеллекта отбросил так много людей на уровень животных? Почему они не прозрели?

– Они не хотят прозревать. – Хельга глубоко затянулась. – Требуется не просто уметь думать, а думать о чем-то конкретном. Речь идет о миллионах, сотнях миллионов людей, кому в голову ни разу в жизни не приходило ни одной оригинальной идеи, – и вдруг их мозги переключились на повышенную скорость. Думать-то они начали, но от чего им оттолкнуться? Прежние суеверия, предрассудки, ненависть, страхи и алчность никуда не делись, и основная часть новой умственной энергии уходит у них на поиски оправданий этим побуждениям. Тут появляется некто вроде Третьего Баала и предлагает напуганным и сбитым с толку людям анестезию, говорит, что им позволено сбросить с себя ужасное бремя мышления, погрузиться в водоворот эмоций. Это все ненадолго, однако в переходный период мало не покажется.

– Да… гм… Пока мой ай-кью не дошел до пятисот, я не мог по достоинству оценить, как мало значат мозги. Ничего себе мыслишка. – Коринф поморщился и затушил сигарету.

Хельга собрала бумаги и сунула их в ящик стола.

– Ну что, пойдем?

– Да. Почти полночь уже. Шейла наверняка волнуется.

Они пересекли пустое фойе и, миновав пост охраны, вышли на улицу. Машина Хельги стояла в луже тусклого света, отбрасываемого одиноким уличным фонарем. Хельга села за руль, и автомобиль, тихо урча, двинулся по ночной улице.

– Уехать бы… – вяло проговорила она из темноты. – Уехать бы отсюда куда подальше. Куда-нибудь в горы.

Коринф кивнул, вдруг в свою очередь ощутив острую тоску по чистому небу и яркому свету звезд.

Толпа преградила дорогу так быстро, что они не успели ничего предпринять. Минуту назад они ехали по пустой улице, окруженной глухими стенами, и тут люди вдруг начали выскакивать точно из-под земли. Толпа бесшумно – за исключением тихого ропота и шарканья тысяч ног – хлынула из всех переулков, в свете фонариков там и сям сверкали оскаленные зубы и белки глаз. Хельга со скрежетом затормозила, чтобы не врезаться в загородившую проезд людскую массу.

Им кости сломайте, их дома разоряйте, дети греха, их женщин берите, бурлите, долбите и дверь отворите – Третьего Баала впускайте!

За рядом высоких зданий мелькал огонь – что-то горело.

Видимо, прорвали оцепление, пронзила ум Коринфа отчаянная мысль, вторглись в охраняемый район, чтобы разгромить его, пока не прибыли подкрепления.

В окно водителя пролезла грязная, бородатая, вонючая рожа.

– Ага! Баба! У них там баба!

Коринф выхватил из кармана плаща пистолет и нажал на спуск. Он отстраненно осознал отдачу, треск выстрела и то, что руку обожгло пороховыми газами. Лицо за окном застыло на бесконечно долгое мгновение и расплылось в кровавую кляксу. Клякса медленно сползла вниз, толпа взревела. Машина зашаталась под ее напором.

Коринф собрал волю в кулак и толчком изнутри открыл дверцу, упираясь ей в клубок тел. Когда он взбирался на капот, его попытались схватить за щиколотки. Коринф дрыгнул ногой, почувствовал, как каблук въехал кому-то в зубы, и встал во весь рост. Лицо освещало зарево пожара. Он машинально снял очки – человек в очках вызывал злобу. Огонь и толпа смешались в зыбкое марево.

– Слушайте меня! – крикнул он. – Слушайте меня, люди Баала!

Мимо уха сердитой пчелой прожужжала пуля, он даже не успел испугаться.

– Слушайте слова Третьего Баала!

– Дайте ему сказать! – раздался одинокий голос из бурлящей реки теней.

– Гром и молнии, бомбы, летящие градом! – кричал Коринф. – Ешьте, пейте, веселитесь, ибо наступает конец света! Слышите, как планета трещит у вас под ногами? Это ученые запустили большую атомную бомбу. Мы едем убить их, прежде чем мир расколется, как гнилой орех. Вы с нами?

Толпа заколебалась, заворчала, начала топтаться на месте от неуверенности. Коринф продолжал неистовую речь, едва сознавая, что несет.

– …Убивайте, хватайте добычу, женщин! Громите винные магазины! Огонь, очищающий огонь – сожгите ученых, запустивших атомную бомбу. Сюда, братья! Я знаю, где они прячутся. Идите за мной!

– Смерть ученым! – прокатился между стенами-утесами Манхэттена набирающий похабную силу клич. Отрубленная голова на шесте пустилась в безумный пляс, свет пожара отражался от ее зубов.

– Сюда! – крикнул Коринф, указывая в сторону Бруклина. – Вот где они прячутся, люди Баала! Я сам видел большую атомную бомбу, видел собственными глазами и понял, что скоро наступит конец света. Третий Баал велел мне указать вам дорогу. Пусть меня на месте испепелит молния, если я лгу!

Хельга нажала на клаксон. Мощный раскатистый гудок привел толпу в неистовство. Кто-то начал по-козлиному скакать, остальные подхватили порыв, толпа змеей поползла по улице.

Коринф, не в силах унять дрожь, спрыгнул на землю.

– Поезжай за ними, – хватая ртом воздух, проговорил он. – Если мы за ними не поедем, они начнут нас подозревать.

– Конечно, Пит, – Хельга помогла ему сесть в машину и медленно поехала за толпой. В свете фар белели спины. Время от времени она подбадривала идущих впереди гудком.

В небе послышался стрекот. Коринф с присвистом дышал сквозь сжатые зубы.

– Поехали отсюда, – пробормотал он.

Хельга кивнула, развернула машину и помчалась по улице в обратном направлении. Позади вертолеты поливали разбегающуюся толпу слезоточивым газом.

После нескольких минут молчания Хельга остановилась у дома Коринфа.

– Приехали, – сказала она.

– Но ведь это я тебя провожал домой, – вяло возразил он.

– Да. И ты остановил этих типов, не позволив им причинить ущерб нам и нашему району. – На ее лице слабо светилась нервная улыбка, в глазах стояли слезы. – Это было чудесно, Пит. Я не думала, что ты на такое способен.

– Я и сам не думал, – сипло ответил он.

– Может, ты выбрал не ту профессию? Я слышала, проповедники зарабатывают больше нашего брата. Что ж… – Она на мгновение замолчала. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Хельга наклонилась вперед, приоткрыв рот, словно желая что-то добавить. Но тут же сомкнула губы и покачала головой. Гулко хлопнув дверцей, она укатила прочь.

Коринф смотрел вслед машине, пока та не скрылась из виду. Затем повернулся и медленно вошел в подъезд.

Глава 8

Припасы заканчивались – еда для себя, корм и соль для животных. Электричество отключили, а заправлять керосиновую лампу бензином ему не нравилось. Брок решил съездить в город.

– Оставайся дома, Джо, – наказал он псу. – Я скоро вернусь.

Собака кивнула – почти как человек. Джо все лучше понимал английский. Брок завел привычку разговаривать с псом и недавно составил поэтапную программу его обучения.

– Присмотри за хозяйством, Джо, – велел он, тревожно поглядывая на окраину леса. Затем заправил видавший виды зеленый пикап горючим из больших бочек, сел за руль и выехал на дорогу.

Утро выдалось холодное и мглистое, в воздухе пахло дождем, горизонт скрывала дымка. Трясясь на проселочной дороге, он отметил про себя, что все деревни вокруг обезлюдели.

Сколько времени прошло после изменений? Два месяца? Может, и в городе никого не осталось?

Повернув на шоссе штата, Брок выжал газ так, что зарычал мотор. Его не влекло к людям, и он желал побыстрее покончить с вынужденным делом. Куда лучше одиночество и покой. Да, работы было много, и она была тяжела, но в свободные часы он читал и размышлял, исследуя новые возможности своего разума, который, по его прикидкам, примерно соответствовал разуму гения до начала перемен. Брок спокойно принял жизнь анахорета – могло быть и хуже – и не рвался обратно в мир людей.

Несколько дней назад он съездил к Мартинсону, соседскому фермеру, но никого на месте не застал. Дом стоял пустой, заколоченный досками. Броку стало не по себе, и он больше не пытался кого-либо навещать.

Проплыли редкие дома окраин. На улицах не было ни души, однако жилье не выглядело покинутым. А вот большинство лавок закрылись; на него смотрели, заставляя ежиться, слепые глазницы окон.

Брок остановил пикап у супермаркета, теперь мало напоминающего магазин. Товар в нем имелся, но без ценников, человек за стойкой был не похож на продавца. Он просто сидел и… думал?

Брок подошел к нему, каблуки непривычно громко стучали по полу.

– Э-э, извините…

Человек посмотрел на него. В глазах мелькнуло узнавание, лицо осветила быстрая улыбка.

– А-а, привет, Арчи! – подчеркнуто медленно произнес он. – Как дела?

– Спасибо, хорошо. – Брок потупил глаза, не решаясь встретиться с собеседником взглядом. – Я… это… приехал кое-чего купить.

– Вот как? – В ответе проскользнул холодок. – Извини, мы больше не отпускаем товар за деньги.

– Ну, я… – Брок расправил плечи и заставил себя поднять глаза. – Да, понимаю. Федеральное правительство перестало работать?

– Не совсем. Просто оно нам не указ. – Мужчина покачал головой. – Сначала пришлось нелегко, потом, когда мы перестроились, все наладилось. Нам по-прежнему не хватает поставок извне, но, если понадобится, мы сможем держаться в таком режиме бесконечно.

– Социалистическая экономика?

– Ну нет, Арчи! Социализм – неподходящее определение, ведь он тоже основан на идее собственности. Что, по сути, означает право владения? Оно означает, что ты можешь поступать с имуществом, как тебе заблагорассудится. В таком понимании абсолютного права владения не существует нигде в мире. Дело символики. Человек говорил: «Это мой дом, моя земля», – и ощущал силу и уверенность, потому что «мое» было символом этого состояния, и он реагировал на этот символ. Сегодня мы больше не попадаемся на удочку подобного самообольщения. В прошлом оно играло важную роль, отвечало за самоуважение и душевное равновесие, но в наше время оно нам ни к чему. Нет никакого смысла связывать себя с конкретным участком земли, если экономическую функцию, которую он обслуживал, можно более эффективно выполнять другими способами. Поэтому большинство фермеров переехали в город и заняли брошенные дома тех, кто уехал отсюда насовсем.

– И вы сообща обрабатываете землю?

– Вряд ли это можно так назвать. Те, кто разбираются в механике, спроектировали машины, которые выполняют за нас почти всю работу. Просто удивительно, что можно смастерить из тракторного двигателя и всякого железного хлама, если как следует приложить мозги.

Мы нащупали свой уровень – по крайней мере, на данный момент. Те, кому это не понравилось, почти все разъехались, оставшиеся активно проводят социальные реформы под стать нашим изменившимся личностям. Новый уклад неплохо прижился.

– Тогда чем вы занимаетесь?

– Боюсь, я не смогу объяснить.

Брок отвел взгляд.

– Ну что ж, – сказал он наконец неожиданно севшим голосом. – Я живу один в усадьбе Россмана, и у меня кончаются припасы. А еще мне понадобится помощь со сбором урожая. Как насчет этого?

– Если хочешь вступить в наше общество, я уверен, что для тебя найдется место.

– Нет. Я просто хотел…

– Я настоятельно рекомендую присоединиться к нам, Арчи. Тебе понадобится поддержка коммуны. Жить в одиночку небезопасно. К нам незадолго до перемен приехал цирк, дикие животные разбежались, некоторые из них по-прежнему бродят на свободе.

Брока пробрал холод.

– Это, наверно, было… интересно.

– Да уж. – Мужчина слабо улыбнулся. – Мы сначала не обратили внимания, своих забот хватало, а когда заметили, было уже поздно – животные тоже поумнели. Одно из них, вероятно, носом открыло дверь клетки и выпустило других, чтобы замести следы. Несколько недель по городу бродил тигр, задрал нескольких детей, мы его так и не выследили – сам куда-то ушел. А слоны!.. Нет, жить одному опасно, Арчи. Кроме того, придется много вкалывать. Лучше попроси, чтобы тебе выделили место в нашей коммуне.

– Место? Какого черта! – Брок не смог сдержать гнев и горький сарказм. – Я всего лишь прошу немного помощи. В оплату можете забрать часть урожая. С новыми машинами для вас это будет пара пустяков.

– Ты можешь поговорить с другими. Я им не начальник. Окончательное решение примут Совет и Общественник. Боюсь, тебе придется выбирать: все или ничего. Не хочешь – не надо, Арчи, благотворительности от нас не жди. Это еще один устаревший символ. Если желаешь влиться во всеобщую экономику, – никакой тирании, она свободнее, чем все, что существовало до нее в мире, – то мы подыщем для тебя функцию.

– Другими словами, – глухо проговорил Брок, – я либо стану домашним животным и буду делать, что прикажут, либо остаюсь диким зверем, до которого никому нет дела. Для моего же блага, да? – Он повернулся на каблуках. – Иди ты знаешь куда!

По пути к пикапу его трясло. Хуже всего, думал он, то, что они правы. В половинчатом статусе парии долго не протянешь. В прошлом быть слабоумным было нестрашно, он слишком мало знал, чтобы что-то соображать. Теперь – другое дело, зависимость сломала бы ему хребет.

Брок со скрипом врубил передачу. Черт с ними! Он обойдется и без их помощи. Если нельзя быть наполовину укрощенным попрошайкой и не хочется быть домашним животным, то ничего не поделаешь – придется быть диким зверем.

Брок ехал обратно сломя голову. По дороге он заметил в поле загадочный агрегат с мелькающими руками. Машина выполняла всю работу одна под наблюдением единственного скучающего человека. Видимо, тот самый робот из подручных материалов. Подумаешь. У него есть свои две руки.

Чуть дальше к дороге приблизился участок леса. Броку показалось, что он заметил крупный серый силуэт. Туша слишком быстро скрылась из виду, чтобы как следует ее разглядеть.

Спокойствие вернулось, когда он подъехал к ферме и достаточно взял себя в руки, чтобы обдумать положение. Коровы будут давать молоко, масло и, может быть, сыр. Он поймал несколько куриц, они будут поставлять яйца. Иногда можно зарезать овцу. Минутку, почему бы не отстрелить одну из чертовых свиней? Мяса надолго хватит, на ферме имелась коптильня. Можно собрать побольше сена, зерна и кукурузы – Тому и Джерри все же придется поработать! – чтобы пережить зиму. Если смастерить ручную мельницу, можно молоть грубую муку и печь свой хлеб. Одежды, обуви, инструментов – навалом. Главная проблема – соль. Но в пределах сотни миль должен найтись лизунец, можно попытаться его обнаружить и съездить за ним. Бензин – да, придется экономить и заготавливать на зиму дрова. И все же он был уверен, что справится. Так или иначе справится.

Объем работы приводил в ужас. Одна пара рук! Однако до него это делали другие, человечество никогда не знало легкой жизни. Придется поступиться удобствами и перейти на несбалансированную диету – от этого еще никто не умирал. К тому же он наделен выдающимся по прежним стандартам умом. Он уже воспользовался им, составив график работ на весь следующий год и придумав разные штуки для облегчения работы. Ничего страшного, выдюжит.

Брок расправил плечи и выжал педаль газа, стараясь побыстрее вернуться домой и взяться за дело.

Когда он подъехал к дому, его оглушил шум – хрюканье, визг, треск досок. Свиньи! понял он, свиньи наблюдали за ним и видели, как он уезжал…

А пистолет остался дома.

Пикап с ревом взлетел по дорожке во двор фермы. Там царил кромешный хаос. Свиньи пыхтели и рявкали, как черно-белые танкетки. Ворота сарая были распахнуты настежь, свиньи добрались до мешков с кормом, прорвали в них дыры, катались в мучнистой массе, некоторые мешками тащили корм в лес. Тут же крутился бык, видимо, одичавший. Увидев человека, он фыркнул и заревел, свиньи заголосили, снесли забор пастбища и бросились на Брока. Во дворе валялись две затоптанные насмерть и разодранные в клочья овцы. Остальные овцы, видимо, в ужасе разбежались.

А где же…

– Джо, – позвал Брок. – Ты где, парень?

Шел легкий дождь, мелкий и мглистый, размывал очертания леса, смешивался с кровью на земле. Мокрые бока старого борова блестели, как железные. Он поднял рыло, увидел машину и пронзительно взвизгнул.

Брок направил пикап прямо на него. Другого оружия у него не было. Боров отскочил, Брок затормозил перед самым сараем. Свиньи немедленно окружили пикап, толкая рылом в бока и колеса, яростно хрюкая. Бык наклонил голову и рыл копытом землю.

Джо бешено лаял с крыши птичника. Пес был в крови, выдержал жестокий бой, но каким-то образом умудрился вскочить на крышу и спастись.

Брок включил задний ход и развернулся, вклинившись в стадо. Свиньи разбегались в стороны; на узком пространстве он не мог набрать скорость, чтобы сбить хоть одну, а они не отступали. Бык бросился в атаку.

Бык протаранил машину лоб в лоб. Гигантская рука швырнула водителя на лобовое стекло.

Темнота с рваными краями постепенно расступилась. Бык, все еще стоя на ногах, шатался. Пикапу же пришел конец. Свиньи, похоже, это поняли и, ликуя, окружили человека.

Брок поднял сиденье. Под ним лежал увесистый разводной ключ.

– Ладно, – пробормотал Брок. – Только суньтесь.

Из леса и тумана вынырнула какая-то масса – огромная, серая, достающая до неба. Бык поднял ушибленную голову, фыркнул. Свиньи прекратили наступление, на минуту установилась тишина.

Словно гром, прогрохотал выстрел из дробовика. Старый боров, обезумев от боли, волчком завертелся на месте. Еще раз бабахнуло, бык испугался и бросился в лес.

Слон, промямлил разум Брока, мне на выручку пришел слон…

Громадная серая масса медленно двинулась на свиней. Те беспокойно бегали кругами, в глазах – страх и злоба. Боров рухнул на землю и, хрипя, испускал дух. Слон согнул хобот кольцом и перешел на неожиданно грациозный бег. Свиньи бросились наутек.

Брок пролежал несколько минут слишком потрясенный, чтобы пошевелиться. Когда он, наконец, вылез из разбитой машины с бессильно опущенным гаечным ключом, слон стоял у скирды сена и спокойно набивал себе брюхо. На земле перед Броком сидели на корточках две невысокие волосатые фигуры.

Джо, жалобно лая, приковылял к хозяину.

– Спокойно, парень, – пробормотал Брок, глядя в мудрое лицо шимпанзе, вооруженного дробовиком. – Ладно. Ты здесь самый сильный. Чего ты хочешь?

Шимпанзе долго смотрел на него в упор. Это был самец. Вторая обезьяна, заметил Брок, была самкой. Он где-то читал, что тропические человекообразные обезьяны плохо переносят северный климат. Должно быть, сбежали из цирка, как говорил этот человек в магазине, стащили дробовик и захватили – или уговорили? – слона. А теперь…

Шимпанзе поежился. Очень медленно, не спуская глаз с человека, он положил дробовик на землю, подошел и подергал Брока за куртку.

– Ты меня понимаешь? – спросил Брок. Он слишком вымотался, чтобы удивляться фантастичности сцены. – Ты знаешь английский?

Примат не ответил – только продолжал дергать за куртку. Не сильно, но настойчиво. Выждав немного, животное длинным пальцем указало на одежду, потом на себя и самку.

– Ну что ж, – мягко откликнулся Брок. – Кажись, я тебя понял. Тебе страшно и нужна помощь человека, и ты не хочешь обратно в клетку. Правильно?

Никакой реакции кроме мольбы в карих глазах.

– Ладно, – сказал Брок. – Ты появился очень кстати и не убил меня, хотя легко мог это сделать. – Он глубоко вздохнул. – Видит Бог, мне пригодились бы помощники. Вы двое да слон, возможно, как раз то, что надо. И… и… Ладно.

Брок снял куртку и отдал ее шимпанзе. Примат что-то тихо прощебетал и просунул руки в рукава. Одежда была обезьяне не впору, и Брок невольно рассмеялся.

– Хорошо. Будем дикими животными вместе. Согласен? Пошли в дом, поедим чего-нибудь.

Глава 9

Владимир Иванович Панюшкин стоял под деревьями, дождь капал с каски на плечи шинели. Шинель была хорошая, он снял ее с полковника после недавнего боя. То, что в разбитых сапогах хлюпало, не имело значения.

Видимости хватало до холма, опушки леса и балки, дальше все скрывала пелена дождя. Ничего нигде не шевелилось, лишь мерно падали дождевые капли, и кроме их стука не было слышно никаких звуков. И все же приборы говорили, что где-то рядом притаилась красноармейская часть.

Он взглянул на прибор, который поп нянчил на руках, точно ребенка. Под ручейками воды стрелка выглядела нечетко, но заметно колебалась. Владимир Иванович не понимал принципа работы прибора, поп смастерил его из трофейной рации, тем не менее устройство уже пару раз их выручило.

– Я бы сказал, что они от нас примерно в десяти километрах, Владимир Иванович. – Борода попа, когда он говорил, смешно шевелилась. Она слиплась под дождем и веревкой свисала на грубый зипун. – Рыскают кругами, не приближаясь. Может, их Бог водит за нос.

Панюшкин пожал плечами. Он не верил в Бога. Однако, когда «божий человек» предложил помощь в борьбе с советским режимом, не стал отказываться.

– Полагаю, у них другие планы, – ответил он. – Надо бы сначала спросить совета у Федора Александровича.

– Негоже так часто его использовать, сын мой. Он очень истомился.

– Мы все истомились, дружище, – равнодушно ответил Панюшкин. – Эта операция – ключевая. Если прорваться на Кировоград, Украина будет отрезана от остальной территории. Тогда украинские националисты смогут успешно поднять восстание.

Он просвистел несколько нот, имеющих особое значение. Музыка легко превращается в язык. Все восстание внутри советской империи отчасти зависело от тайного языка, придуманного буквально за сутки.

Чуткий вышел из мокрых кустов, за которыми скрывался отряд Панюшкина. Для своих четырнадцати лет Чуткий выглядел низкорослым, в глазах стояла пустота. Поп заметил на щеках парня чахоточный румянец, перекрестился и пробормотал молитву о здравии отрока. У него болела душа из-за того, что мальчишку так жестоко использовали. Однако свержение власти безбожников нельзя было откладывать в долгий ящик, и Чуткие были очень нужны. Они играли роль не поддающейся подслушиванию, помехам и обнаружению линии связи, объединяющей всех восставших от Риги до Владивостока. Лучшие из них служили шпионами. О таких агентах прежде не смели даже мечтать. Некоторые все еще повиновались хозяевам – из верноподданнических чувств, страха или корысти. Кроме того, у хозяев было намного больше оружия. Поэтому повстанцам приходилось изобретать совершенно новые способы ведения войны.

Люди могут ненавидеть правительство и одновременно терпеть его, потому что протестующего ждет смерть. Но если объединиться всем сразу – или хотя бы большинству – и попросту с убийственным непротивлением перестать исполнять приказы, режим не сможет всех перестрелять. Отрезанный от крепких корней, земли и народа, режим уязвим, и для того, чтобы его снести, возможно, хватило бы меньше миллиона человек.

– Мы засекли краснозвездных, – сказал Панюшкин. – Ты не мог бы посмотреть, что они замышляют, Федор Александрович?

Мальчишка сел на мокрый косогор и прикрыл глаза. Панюшкин угрюмо следил за его действиями. Парню и так с большим трудом удавалось поддерживать связь с десятью тысячами других Чутких на половине материка. Проникновение же в непохожие мозги истощало последние силы. Но это требовалось сделать.

– Ага… они о нас знают. – Голос мальчика звучал словно издалека. – У них есть… Их металл нас чует. Это смерть! Они посылают нам смерть!

Чуткий открыл глаза, охнул и упал в обморок. Поп встал рядом с ним на колени, поднял на руки и бросил на Панюшкина осуждающий взгляд.

– Управляемые ракеты! – Командир крутнулся на месте. – Значит, у них теперь есть такие же детекторы, как у нас. Хорошо, что мы… что я проверил, да, поп? Уходим отсюда, пока не прилетели ракеты!

Владимир Иванович разбросал всякий металлический хлам, чтобы обмануть приборы противника, и увел своих людей по гребню холма. Пока военные будут обстреливать пустой лагерь ракетами, он подготовит удар в тыл.

Он не сомневался, что атака будет успешной – с помощью неведомого поповского Бога или без нее.

* * *

Феликс Мандельбаум едва успел опуститься в кресло, как селектор сообщил: «Гантри». Тон секретарши намекал на то, что визит важный. Феликс никогда не встречался с человеком по имени Гантри. Он вздохнул и посмотрел в окно. Улицы все еще накрывала прохладная утренняя тень, но день обещал быть жарким.

Внизу на перекрестке стоял танк, оборонявший городскую управу. Худшие бесчинства, похоже, закончились. После бесславной поимки пророка на прошлой неделе культ Третьего Баала начал быстро хиреть. С бандами уголовников расправлялось набирающее численность и опыт ополчение. В город возвращалось некоторое спокойствие. Однако трудно было сказать, кто еще рыскал в других округах, и, прежде чем будет установлен строгий контроль, могло случиться еще немало потрясений.

Мандельбаум откинулся в кресле, пытаясь расслабить затекшие мышцы. Под с трудом поддерживаемым слоем энергичности постоянно ощущалась усталость. Слишком много дел, слишком мало времени на сон. Феликс нажал кнопку звонка, что означало: «Впускай».

Гантри оказался высоким, костлявым мужчиной, дорогая одежда выглядела на нем, как снятая с чужого плеча. В недовольном голосе проскакивал акцент северной части штата.

– Мне сказали, что нынешний диктатор города – это вы.

– Не совсем, – улыбнулся Мандельбаум. – Я не более чем спец по разгребанию дерьма при мэре и городском совете.

– Ну да. Когда кругом одно дерьмо, его разгребатель становится главным начальником.

Ответ посетителя сочился едкой насмешкой. Мандельбаум не стал его поправлять, Гантри был недалек от истины. Мэр едва справлялся с административными функциями. Мандельбаум же отличался гибкостью, умел помирить тысячи враждующих группировок, придумывал ловкие политические ходы – совет редко голосовал против его предложений.

– Присаживайтесь, – предложил хозяин кабинета. – Что вас беспокоит?

Бешено работающий разум знал ответ наперед, однако Феликс решил выиграть время.

– Я представляю огородников восьми округов. Меня послали выяснить, почему ваши люди нас грабят.

– Грабят? – с невинным видом переспросил Мандельбаум.

– Вы об этом знаете не хуже меня. Когда мы отказались принимать в оплату доллары, они попытались всучить нам городские расписки. А когда мы отказались и от них, сказали, что будут отбирать нашу продукцию силой.

– Я слышал. Некоторые наши парни ведут себя довольно бестактно. Прошу прощения.

Гантри сузил глаза.

– Вы обещаете, что они не станут угрожать нам оружием? Я очень надеюсь, потому что у нас тоже имеется оружие.

– А танки и самолеты у вас тоже есть? – Мандельбаум выдержал коротенькую паузу, чтобы до собеседника дошел смысл сказанного, и быстро продолжил: – Послушайте, мистер Гантри, в городе осталось шесть-семь миллионов жителей. Если не подвозить продукты питания, они умрут с голоду. Сможет ли ваша ассоциация сидеть сложа руки и наблюдать, как умирают от голода семь миллионов невинных мужчин, женщин и детей, в то время как у вас еды больше, чем вы сами способны съесть? Нет. Вы же нормальные люди. Вы на это не пойдете.

– Не знаю, – мрачно возразил Гантри. – После того что у нас натворила толпа городских в прошлом месяце…

– Поверьте, городская администрация сделала все возможное, чтобы их остановить. У нас не получилось, поднялась слишком сильная паника, и тем не менее мы не допустили, чтобы на вас набросился весь город. – Мандельбаум сложил ладони домиком и примирительно сказал: – Будь вы настоящие изверги, вы позволили бы людям умирать от голода. Да только они не будут умирать просто так. Рано или поздно они налетят на вас, и всему наступит конец.

– Конечно, конечно, – Гантри сцепил большие красные пальцы. Он сам не заметил, как оказался в обороне. – Мы на селе не собираемся создавать трудности. Просто… мы выращиваем для вас овощи, а вы нам не платите. Забираете и до свиданья. Ваши расписки ничего не стоят. Что на них можно приобрести?

– Пока ничего, – честно признал Мандельбаум. – Поверьте, это не наша вина. Люди в городе желают работать. Просто мы не успели все как следует организовать. Когда наладим дело, расписки обернутся для вас одеждой и машинами. Но если вы позволите нам умереть голодной смертью, где вы еще найдете рынок сбыта для своего товара?

– Все это уже обсуждалось на собрании ассоциации, – ответил гость. – Вот только где гарантии, что вы сдержите слово?

– Послушайте, мистер Гантри, мы готовы к сотрудничеству. Настолько готовы, что предлагаем вам включить вашего представителя в состав городского совета. Как в таком случае мы смогли бы вести двойную игру?

– Гммм… – Гантри прищурился. – Сколько всего членов в совете?

Они еще некоторое время торговались, после чего посетитель покинул кабинет, имея в запасе предложение о четырех местах и праве вето по вопросам, затрагивающим сельскую политику. Мандельбаум не сомневался, что огородники согласятся. Складывалось впечатление, что их сторона одержала победу.

Он улыбнулся. Как определить, что победа, а что нет? Вето ничего не значит, потому что сельская политика совершенно элементарна. Город, весь штат и вся страна только выиграют от воссоединения такого крупного района. Возможно, накопившиеся долги фермерам не придется платить вообще, – общество меняется так быстро, что через пару лет, может, и городов больше не будет. Как ни прискорбно, это все же мелочи. Сейчас главное – выжить.

– Норт и Морган, – сообщил селектор.

Мандельбаум приготовился к схватке. Эти ребята будут покрепче. Босс профсоюза портовых рабочих и шизанутый политический идеолог – слишком крупные фигуры, чтобы подминать их под себя. Здороваясь с ними, Феликс вежливо приподнялся.

Норт был грузен, лицо утопало в складках жира. Фигура Моргана была тоньше, зато глаза под высоким лбом горели, как угли. На пороге оба метнули друг в друга испепеляющий взгляд и с обидой посмотрели на Мандельбаума. Норт рыком выразил взаимное недовольство:

– Кто придумал позвать нас обоих в одно и то же время? Я хотел переговорить с вами наедине.

– Прошу прощения, – неискренне извинился Мандельбаум. – Наверно, путаница вышла. И все же не могли бы вы на минутку присесть? Может быть, как-нибудь вместе договоримся.

– Никаких «как-нибудь»! – огрызнулся Морган. – Мне и моим сторонникам надоело смотреть, как правительство игнорирует очевидные принципы динамопсихизма. Я вас предупреждаю: если вы не проведете реорганизацию на здравой основе…

Норт отодвинул Моргана в сторону и сам занялся Мандельбаумом.

– Смотрите: в порту Нью-Йорка без дела стоят около сотни судов, в то время как Восточное побережье и Европа криком кричат о развитии торговли. Моим ребятам надоело, что их никто не слышит.

– В последнее время из Европы не поступало почти никаких новостей, – оправдывающимся тоном возразил Мандельбаум. – А наши дела пока не так хороши, чтобы наладить хотя бы каботажную торговлю. Да и чем торговать? Где найти топливо для этих кораблей?

Его мозг продолжил: Твоя реальная проблема в том, что тебе и твоим портовым рэкетирам стало не с чего кормиться.

– Это все из-за слепого упрямства, – заявил Морган. – Как я убедительно показал, открытая мной общественная интеграция на принципах психологии устранит…

А твоя проблема в том, что ты рвешься к власти, и слишком много людей все еще ищут панацею, один ответ на все вопросы, холодно подумал Мандельбаум. Ты рассуждаешь как интеллектуал, поэтому тебя за него и принимают. Определенный тип людей все еще предпочитает рыцаря на белом коне, только с книгой под мышкой. Такого, как ты и Ленин!

– Прошу прощения, – сказал он вслух. – Что конкретно вы предлагаете, мистер Норт?

– Нью-Йорк начинался как порт и рано или поздно вновь им станет. Мы хотим, чтобы рабочие, поставившие порт на ноги, получили справедливую долю в управлении им!

Другими словами, ты тоже рвешься в диктаторы.

– Вы оба говорите дельные вещи. Однако мы, как вам известно, не способны все делать одновременно. Учитывая, что вы мыслите в одном направлении, господа, почему бы вам не сплотиться в единый фронт? Мне было бы гораздо легче представлять ваши предложения совету.

Бледные щеки Моргана вспыхнули.

– Шайка потных роботов в человеческом облике…

Кулаки Нортона округлились.

– Следи за базаром, умник.

– Нет, правда, – развивал мысль Мандельбаум, – вы же оба хотите, чтобы органы власти были лучше интегрированы? Так что мне кажется…

Гммм. Всего одна мысль, и глаза у обоих загорелись. Как все-таки легко было ее подбросить. Для начала – вместе… а потом я от него избавлюсь…

Они еще немного поговорили. Кабинет Норт и Морган покинули как добрые друзья. Их презрение к Мандельбауму буквально висело в воздухе – он что, никогда не слышал о принципе «разделяй и властвуй»?

На мгновение Феликса охватила печаль. На самом деле люди не шибко изменились. Воздушные замки наивных фантазеров только стали выше, а у отпетых рэкетиров неоткуда было взяться понятиям, идеям и концепциям, способным вытеснить язык чистогана. Ничего у них не выйдет. Через пару месяцев не останется ни нортов, ни морганов. Перемены в них самих и во всем человечестве уничтожат мелочевку. Но пока что они представляют из себя опасных зверей, с которыми приходится считаться.

Феликс взял трубку и сделал звонок по личной сети.

– Боуэрс, как дела? Слушай, я тут свел вместе динамопсиха и главаря рэкетиров. Они, возможно, устроят что-то вроде Народного фронта с целью завоевать места в совете и затем устроить переворот, дворцовую революцию – называй как хочешь. Ага. Предупреди наших людей в обеих группировках. Пусть присылают подробные доклады. Потом мы с их помощью натравим Нортона и Моргана друг на друга. Союз на глиняных ногах, чуть подтолкнуть, и они вместо того, чтобы зарыть в землю топор войны, закопают друг друга. Потом, когда ополчение подчистит недобитков, мы запустим пропагандистскую кампанию в поддержку здравого смысла. Согласен, время придется выбирать очень аккуратно, но прокрутить это дело вполне реально.

На мгновение после того, как он положил трубку, лицо Феликса омрачила застарелая тоска. Он только что осудил на смерть несколько десятков людей, большинство из которых были просто растеряны и обмануты. Ничего не поделаешь. Надо думать о спасении нескольких миллионов человеческих жизней – такую цену нельзя назвать неоправданной.

– Да, жё́сток стул под задом чудотворца, – пробормотал он, глядя в список посетителей[2].

До прибытия депутата от Олбани оставался целый час. Разговор обещал быть горячим. Город ежедневно нарушал федеральные законы – губернатор был в бешенстве. Он желал подчинить себе весь штат. Желание, конечно, оправданное, вот только времена на дворе другие, старые формы управления уже не годились. Однако убедить в этом депутата из Олбани будет не так-то легко.

А пока что выдался свободный час. Феликс полсекунды колебался, не заняться ли разработкой новой карточной системы и планами укрепления правопорядка на всей территории Джерси. Нет, все же лучше подготовить новый отчет о состоянии водоснабжения.

Глава 10

В лаборатории царил полумрак, из-за чего пульсирующий свет внутри прибора казался еще ярче. Причудливый голубой огонек мерцал между катушками и бесстрастными индикаторами. Цветом лица склонившийся над прибором Грунвальд напоминал покойника.

– Ну что ж, – проговорил он. – Похоже, все готово.

Ученый повернул выключатель, послышался электрический гул, свет погас. Около минуты Грунвальд стоял и смотрел на лежащую между катушками крысу под наркозом. Тонкие волоски проводов тянулись от выбритого тельца к датчикам, за которыми следили Йохансон и Льюис.

Льюис кивнул.

– Скорость работы нейронов снова увеличилась. – Он придирчиво потрогал круглую шкалу осциллографа. – И кривая почти такая же, как мы предсказывали. Вам в самом деле удалось создать поле торможения.

Предстояло еще немало испытаний и детальных исследований, но их теперь можно было поручить ассистентам. Главная проблема была решена.

Грунвальд толстыми, но на удивление ловкими пальцами вытащил крысу и начал снимать с нее электроды.

– Бедняга, – пробормотал он. – Сомневаюсь, что перемена пойдет ей на пользу.

Сидящий на стуле угрюмый Коринф вскинул голову.

– Зачем крысе интеллект? – продолжал Грунвальд. – Она лишь поймет весь ужас своего положения. Да и всем нам – зачем?

– А ты сам вернулся бы к прежнему? – спросил Коринф.

– Да. – На квадратном лице Грунвальда неожиданно обозначилось упрямство. – Да, вернулся бы. Вредно думать слишком много или слишком дотошно.

– В чем-то ты, наверное, прав. Новую цивилизацию – не только технологию, но и всю систему ценностей, все мечты и надежды – придется отстраивать заново, на это уйдет жизнь не одного поколения. Мы сейчас дикари и живем в диком убожестве. Жизнь не исчерпывается одной наукой.

– Верно, – сказал Льюис. – Однако ученые, как и люди искусства всех стран, не потеряли рассудок из-за перемен, потому что у них и прежде имелась цель в жизни, нечто вне их самих, чему они могут отдать все, что имеют. – Пухлое лицо осветила по-кошачьи лукавая улыбка. – К тому же, Пит, меня как старого сибарита привлекают новые возможности. Хотя та музыка и искусство, которые я обожал, закончились, хорошее вино и кухню я ценю не меньше. По сути, мое восприятие обострилось, я ощущаю нюансы, о существовании которых прежде не подозревал.

Разговор шел в странной манере – синхронное обсуждение технических проблем перемежалось скупыми словами и множеством жестов и гримас.

– Что ж, – сказал Йохансон, – поле торможения у нас есть. Теперь дело за вами, неврологами. Вы должны подробно его изучить и выяснить, что может приключиться с жизнью на Земле.

– Не-а, – ответил Льюис. – Я сейчас этим не занимаюсь – разве что иногда пальчиком потыкаю. Бронцини и Макэндрюс справятся сами. Я кооптировался в отдел психологии, это много интереснее и на данный момент гораздо важнее. Взял на себя часть их работы, связанную с неврологией и кибернетикой.

– Старая психология практически стала бесполезной, – кивнул Коринф. – Мы слишком сильно изменились, чтобы осознавать собственную мотивацию. Почему, спрашивается, я почти все время сижу здесь, а не помогаю дома Шейле привыкать к изменениям? Я не в силах побороть себя, я просто должен исследовать новую область, вот только… Чтобы начать сызнова, на рациональной основе, мы должны лучше знать динамику человеческого поведения. Что касается меня, я тоже пас – изобрели поле и ладно. Россман хочет, чтобы я подключился к созданию космического корабля, как только он организует проект.

– Для путешествий со сверхсветовой скоростью?

– Именно. Принцип основан на одном из разделов механики, о существовании которого до перемен никто не подозревал. Мы сгенерируем пси-волну, а она… Ладно, не берите в голову. Объясню, когда вы освоите тензорное исчисление и матричную алгебру. Пока мы ждем, когда под проект выделят людей и материалы, я составляю чертежи. На таком корабле можно будет долететь до любого конца галактики.

Две нити сплелись воедино.

– Мы бежим от самих себя, – сказал Грунвальд. – Спасаемся бегством в космос.

На мгновение все четверо замолчали и погрузились в мысли.

Коринф встал.

– Пойду домой.

Пока он спускался по лестнице, еще несколько нитей размышлений сплелись в уме в один клубок. В основном он думал о Шейле, но что-то нашептывало и о Хельге, рекой текли графики и уравнения, маячил холодный в своей бесконечности образ Земли, песчинкой кружащей в космосе. Часть его самого, подозрительно отстраненная, изучала эту паутину мыслей, стараясь понять, как она работает, чтобы научиться полнее использовать свой потенциал.

Взять хотя бы язык: институтские сотрудники хорошо друг друга знали и непроизвольно выработали новый набор символов коммуникации – тонкий, мощный инструмент, в котором каждый жест имел значение, а ускоренное мышление собеседника без осознанных усилий заполняло промежутки и ухватывало смыслы на разных уровнях. Способ был даже чересчур эффективен, человек выдавал все сокровенное, что таилось внутри. Люди будущего скорее всего будут разгуливать нагими – и душой, и телом. У Коринфа такая перспектива не вызывала энтузиазма.

С другой стороны, уровень взаимопонимания между ним и Шейлой делал их разговоры между собой непонятными для посторонних. Тысячи, миллионы групп по всему миру создавали свои диалекты на основе прежнего опыта, неведомого для остальных людей. Придется придумывать какой-нибудь искусственный язык – один для всех.

Телепатия? В ее существовании – по крайней мере, у отдельных индивидуумов – можно было не сомневаться. Когда положение станет поспокойнее, экстрасенсорное восприятие следует тщательно изучить. Так много еще надо сделать, а жизнь так коротка!

Коринф поежился. Страх личной смерти считался болезнью роста, хотя все взрослые в известной мере вновь стали подростками – только на ином плане. Где там подростками – детьми, младенцами.

Ну хорошо, биологи в ближайшие годы, вероятно, изыщут средства для продления жизни. Возможно, даже на столетия. Только стоит ли этого желать?

Коринф вышел на улицу и нашел автомобиль, выделенный для него Россманом. По крайней мере, иронично подумал Питер, снята проблема парковки. Прежнего транспортного столпотворения больше нет.

И самого Нью-Йорка рано или поздно не будет. Крупные города утратили свою экономическую обоснованность. Питер родился в маленьком городке, он всегда любил горы, лес и море. И все-таки в буйстве, лихорадочности, скученности, жестокости, бесчеловечности и великолепии большого города была своя прелесть, его исчезновение оставит в будущем мире зияющую пустоту.

Ночь выдалась жаркой, рубашка липла к телу. В небе между темными зданиями и мертвыми неоновыми огнями вспыхивали бледные зарницы, земля молила о дожде. Фары прорезали в липкой тьме тусклые полосы.

Город был только что укрощен. Войну между бандами портовиков и динамопсихов две недели назад подавили, и новых вспышек насилия больше ничто не предвещало. Пайки все еще были скудными, зато у людей снова появилась работа, и с голоду никто не умирал.

Коринф поставил машину на стоянку за домом. Власти, нормирующие расход электроэнергии, разрешили включить лифт – настоящее блаженство. Питер не любил пешком подниматься на пятнадцатый этаж.

Надеюсь, подумал он о Шейле, но не стал продолжать мысль. Бедняжка худела, плохо спала, а иногда вскакивала ночью с сухим криком в горле и лихорадочно шарила в темноте в поисках мужа. Коринф сожалел, что работа отрывала его от жены. Шейла отчаянно нуждалась в поддержке. Может быть, получится найти для нее какую-нибудь работу, позволяющую коротать часы одиночества.

Коридор на его этаже был погружен в темноту за исключением тусклого аварийного освещения, однако из-под двери квартиры пробивался яркий свет. Взгляд на часы показал, что Шейла бодрствует позже обычного. Значит, опять не может заснуть.

Питер тронул дверь, она была заперта. Он постучал. Ему показалось, что внутри раздался приглушенный вскрик, и постучал громче. Жена распахнула дверь так резко, что он чуть не потерял равновесие.

– Пит! Пит! Пит! – Вся дрожа, Шейла прижалась к нему. Обнимая жену, он почувствовал, как сильно выпирают ее ребра. Комнату заливал резкий свет, в котором волосы Шейлы почему-то совсем не блестели. Когда жена подняла лицо, оно было мокрым от слез.

– Что случилось? – Коринф задал вопрос громко, на старый манер, и голос предательски дрогнул.

– Нервы. – Шейла втащила его в квартиру и заперла дверь. В ночной рубашке и халате она выглядела пронзительно молодой, только глаза были как у старухи.

– Не жарко тебе в халате в такой теплый вечер? – спросил Питер, нащупывая подходящий тон.

– Я мерзну.

У нее дрожали губы.

Питер сжал челюсти, сел на стул и посадил жену на колени. Шейла обняла его за шею, прижалась всем телом.

– Плохо дело. – Он покачал головой. – Таких сильных приступов у тебя еще не было.

– Я не знаю, что бы я сделала, если бы ты задержался хоть еще немного, – упавшим голосом сказала Шейла.

Они начали разговор с помощью новой смеси слов и жестов, интонаций и пауз, обмениваясь глубоко личными впечатлениями.

– Я слишком много думаю, – жаловалась она. – Мы все сейчас слишком много думаем. (Помоги мне, мой милый! Я проваливаюсь во тьму, и лишь ты можешь меня спасти.)

– Тебе надо привыкнуть, – тускло отвечал он. (Как я могу тебе помочь? Я протягиваю к тебе руки, а обнимаю пустоту.)

– У тебя есть сила, – плакала она. – Дай мне ее!

(Кошмары всякий раз, когда я пытаюсь заснуть. А наяву я вижу мир и человека как мерцающие блики посреди холода и небытия, утекающие за порог вечности. Я не в силах выдержать этот образ.)

Изнеможение, безнадежность.

– Я не так уж силен, – вслух произнес он. – Я всего лишь стараюсь не останавливаться. И ты должна.

– Держи меня крепче, Пит. – Образ отца. – Держи меня крепче, – скулила Шейла, прижимаясь к мужу, как щиту, предохраняющему от черноты вокруг и черноты в душе. – Не отпускай меня!

– Шейла, – уговаривал он. (Дорогая моя жена, возлюбленная, товарищ.) – Шейла, надо держаться. Все это не более чем увеличившаяся способность мыслить, наглядно представлять, обрабатывать данные и видения, которые ты же сама и создаешь. Ничего страшного.

– Но оно делает меня другой! – В ее словах отчетливо звучал ужас смерти. – Что стало с нашим миром? С нашими надеждами, планами, близостью?

– Их уже не вернуть. – Пустота, безвозвратность. – Мы должны жить тем, что имеем.

– Да знаю я, знаю! Но не могу! – На щеках Шейлы блестели слезы. – Ох, Пит, я сейчас пла́чу больше о тебе (может, я больше не смогу тебя любить), чем о себе.

Питер старался сохранять спокойствие.

– Слишком большое отступление от реальности ведет к помешательству. Если ты потеряешь рассудок… (Невообразимо.)

– Знаю, знаю, – повторила она. – Кому как не мне это знать. Обними меня покрепче, Пит.

– От знания мало проку, – сказал Коринф, размышляя, смогут ли инженеры когда-нибудь придумать способ преодоления человеческой природы. Он как никогда был близок к тому, чтобы опустить руки.

Глава 11

Лето шло на убыль, планета разворачивалась лицом к зиме. Одним теплым вечером в конце сентября, сидя у окна, Мандельбаум обменивался с Россманом скупыми, негромкими фразами. Комнату с выключенным светом заполняла ночная тьма. Далеко внизу яркими точками светился Манхэттен. В отличие от яростного блеска и сияния улиц в прежние времена, сейчас горели только окна миллионов квартир. В небе над головой разлилось тусклое голубоватое свечение, подрагивающее и мерцающее по краям. Эмпайр-стейт-билдинг венчал огненный шар – словно на крышу здания присело отдохнуть маленькое солнце. Движение воздуха доносило слабый запах озона. Мужчины спокойно сидели и курили, табак снова появился в постоянной продаже. Трубка Мандельбаума и сигарета Россмана тлели в полумраке, как два красных глаза. Друзья приготовились встретить свой смертный час.

– Жена, – сказал Россман с легким упреком в голосе, что можно было перевести как (Я все-таки не понимаю, почему ты ничего не сказал жене и не пригласил ее сюда сегодня вечером. Возможно, этот вечер последний в нашей жизни).

– Работа, город, время. – Извечное пожатие плечами, грустный тон. (Мы оба заняты работой, она – в центре помощи, я – здесь, в оборонном комплексе. Жителей города тоже не оповещали, знаем только ты, я и еще несколько человек. Так лучше, не правда ли?) Мы не смогли бы их эвакуировать, им некуда ехать, к тому же такая попытка выдала бы нас противнику, побудила бы его запустить ракеты немедленно. Город мы либо спасем, либо не спасем. Сейчас никто больше ничего не сможет сделать, остается сидеть и ждать, сработает ли система обороны. (Я бы не стал тревожить мою либхен, она сама начнет тревожиться за детей и внуков. Нет уж, пусть все идет своим чередом. Хотя я, конечно, предпочел бы сейчас быть вместе с Сарой и всей семьей…)

Мандельбаум постучал по трубке ороговевшим пальцем.

– Люди из Брукхейвена считают, что поле остановит взрыв и радиацию, – жестом сообщил Россман. Они тайно работали целый месяц или около того, готовясь отразить нападение. Города, которые скорее всего станут целью, теперь защищены – по крайней мере, мы на это надеемся. (Есть сомнения. Жаль, что до этого дошло.)

– А как иначе? Наша разведка и дедуктивный анализ показали, что Советы загнаны в угол и создали собственные межконтинентальные баллистические ракеты. У них дома бушует революция. Америка тайком помогает повстанцам оружием и прочими вещами. У них остался последний шанс нас прихлопнуть, удар намечен на сегодняшний вечер. Советы, похоже, бросили на создание ракет последние ресурсы. Борьба с нами их истощит, и страну тем временем захватят повстанцы. Диктатурам не место в новом времени.

– Интересно, что придет им на смену?

– Не знаю. Запуск ракет выглядит как последний вздох человека-животного. Не ты ли называл двадцатый век «эпохой дурных манер»? Мы были глупы, невероятно глупы! Теперь все это позади.

– И ничего взамен. – Россман затушил сигарету и тут же достал новую. На темном фоне огонек спички на мгновение выхватил осунувшееся лицо. – О, да, грядущее будет совершенно непохоже на прошлое. Общество или общества, возможно, сохранятся, но перестанут напоминать те, в которых жили мы. Не исключено, что они будут чистыми абстракциями, ментальными образами, системой обмена и взаимодействия на уровне символов. В общем, возможности есть для появления общества как лучше, так и хуже предыдущего, и сдается мне, что возобладает худшее.

– Гм. – Мандельбаум глубоко затянулся трубкой. – Помимо того, что мы начинаем с нуля и не гарантированы от ошибок, почему все обязательно должно стать хуже? Боюсь, ты родился пессимистом.

– Несомненно. Я родился в другую эпоху, и у меня на глазах она утонула в крови и сумасшествии. То, что мир разваливается, было видно еще до 1914 года. Это кого угодно превратит в пессимиста. И все-таки я думаю, что прав. Человек, по сути, отброшен назад в состояние полного одичания. Нет, и это неверно – у дикаря есть какой-никакой жизненный уклад. Человек опустился до уровня животного.

Мандельбаум широким жестом указал на гордый город за окном.

– Это похоже на мир животных?

– Муравьи и бобры тоже умеют строить. Или умели. Интересно, чем сейчас заняты бобры?.. Материальные артефакты мало что значат. Они появились исключительно на общественной почве знаний, традиций и побуждений, это симптомы, а не причины. А теперь эту почву выдернули у нас из-под ног.

Да, мы не утратили знание. Однако оно потеряло для нас ценность и служит исключительно инструментом для обеспечения элементарного выживания и уюта. Подумай хотя бы о своей жизни. В чем ты теперь видишь ее смысл? Чего стоят все твои прошлые достижения? Курам на смех!

Способен ли ты еще получать удовольствие от чтения некогда великой литературы? Говорит ли тебе о чем-либо искусство? Цивилизация прошлого с ее наукой, искусством, верованиями и смыслами теперь настолько от нас далека, что попросту не существует. У нас больше нет цивилизации. Нет целей, идеалов, творческого труда – ничего нет!

– Не знаю, не знаю, – с легкой иронией ответил Мандельбаум. – У меня как раз дел невпроворот, по крайней мере, на ближайшие несколько лет хватит. Приходится запускать новое повсюду в мире – в экономике, политике, медобслуживании, контроле рождаемости, охране природы. Масштабы поражают воображение.

– А что потом? – не унимался Россман. – Что мы будем делать потом? Чем заняться следующему поколению и поколениям, которые придут за ним?

– Они сами найдут, чем себя занять.

– Интересно, чем же? Задача построения устойчивого мира колоссальна, но мы оба понимаем, что новому человечеству она по плечу, более того – это вопрос всего нескольких лет. А что потом? В лучшем случае человек будет сидеть и потихоньку коснеть в нескончаемом комфорте.

– Наука…

– Ах, да. У ученых некоторое время на дворе будет праздник. Вот только большинство физиков, с кем я недавно общался, говорят, что потенциал науки не безграничен. Количество законов и явлений природы имеет предел, и все они однажды будут сведены в единую теорию. Мы уже сегодня не так от нее далеки. Хотя мое предположение не имеет стопроцентных доказательств, оно выглядит правдоподобным. К тому же не все могут быть учеными.

Мандельбаум посмотрел в темноту за окном. Как тихо, подумал он. И отрывая ум от жены и детей, спросил:

– А как же искусство? Нам предстоит создать совершенно новые виды живописи, скульптуры, музыки, литературы, архитектуры! Жанры, которые прежде никто не мог себе вообразить!

– Только если сложится подходящее для этого общество. (Искусство в течение истории имело ужасную тенденцию приходить в упадок, застывать в подражании прошлому. Понадобится неслабый толчок, чтобы снова его разбудить. И опять же, друг мой, не все способны быть людьми искусства.)

– Не все? (А не станет ли каждый человек одновременно и художником, и ученым, и философом, и…)

– Нам по-прежнему будут нужны лидеры, стимулы, объединяющий мир символ. (За сегодняшней пустотой стоит отсутствие такого символа. У нас нет легенды, мечты. «Человек – мера всех вещей». Когда мера становится больше всего остального, какая от нее польза?)

– Ну, мы пока что еще мелюзга. – Мандельбаум указал на окно и голубое сияние в небе. (Нас ждет целая вселенная.)

– Полагаю, ты нащупал начало ответа, – медленно произнес Россман. (Земля оказалась маленькой, а вот космическое пространство… оно содержит в себе вызов и мечту, в которых мы так нуждаемся. Как знать. Я лишь понимаю, что нам без них не обойтись.)

Переговорное устройство рядом с Мандельбаумом издало тонкий писк. Он повернул выключатель. Прежде он был на взводе, дрожал от возбуждения, теперь же не чувствовал ничего, кроме утомления и опустошенности.

Устройство щелкнуло несколько раз, передавая предупреждение: «Космические автоматы сообщают о запуске ракет с Урала. Четыре ракеты достигнут Нью-Йорка через десять минут».

– Десять минут! – присвистнул Россман. – Очевидно, ракеты снабжены ядерным двигателем.

– Кто бы сомневался. – Мандельбаум набрал номер центра «Щит» в Эмпайр-стейт-билдинге. – Готовьте вашу технику, ребята. Десятиминутная готовность.

– Сколько их?

– Четыре. Видимо, прикинули, что три мы сможем перехватить. Ушлые бестии. Водородно-литиевые боеголовки.

– Четыре? Хорошо, босс. Пожелай нам удачи.

– Желаю удачи! – Мандельбаум криво улыбнулся.

Городским жителям сообщили, что проект связан с экспериментальным освещением. Однако, когда голубое мерцание превратилось в непрерывное свечение, как будто город накрыл сияющий купол, и завыли сирены, все, конечно, догадались, в чем дело. Мандельбаум представил себе, как мужья прижимают к себе жен и детей, гадая, что сейчас случится. Будут молиться? Вряд ли. Если в будущем и найдется место для религии, то не для анимизма, которым слепцы довольствовались в прошлом. Ощутят азарт боя? Нет, этот миф тоже выброшен на помойку. Впадут в дикую панику? Пожалуй, она местами может вспыхнуть.

Россман не так уж далек от истины, размышлял Мандельбаум. Человеку в настоящую минуту нечем себя занять – разве что вопить от ужаса или пытаться прикрыть своих близких своей жалкой плотью. Никто не способен, не покривив душой, сказать, что отдает жизнь за что-то стоящее. И если кто-то грозит кулаком небу, то не от гнева на злую судьбу, а лишь по привычке.

Это ли не безысходность? Да, нам действительно нужны новые символы.

Россман на ощупь добрался до шкафа, выдвинул ящик и достал бутылку.

– Я тут приберег бургундское 42-го года, – сказал он. (Выпьешь со мной?)

– Конечно, – ответил Мандельбаум. Пить ему не хотелось, но друга надо было поддержать. Россман не испытывал страха, он был стар и многое повидал, однако сейчас выглядел потерянным. Умереть, как подобает джентльмену, – что ж, был когда-то и такой символ.

Россман разлил вино в хрустальные бокалы. Друзья чокнулись и выпили. Россман снова опустился в кресло, смакуя вкус вина.

– Мы пили бургундское в день свадьбы, – сказал он.

– Не торопись плакаться в бокал, – ответил Мандельбаум. – Экран выдержит. За ним стоит сила того же порядка, что удерживает от распада ядра атомов. Во всей вселенной нет ничего мощнее.

– Я поминаю человека-животное, – сказал Россман. (Ты прав, это его последнее издыхание. Во многих отношениях он был благородным существом.)

– Да-да, – ответил Мандельбаум. (А какое хитроумное оружие изобретал!)

– Эти ракеты… (Они кое-что из себя представляют: по-своему прекрасны, чисты, блестящи, честно созданы для единственной цели. Прежде чем они могли появиться, прошло множество веков терпеливого труда. А то, что ракеты несут нам смерть, не более чем совпадение.)

(Не согласен.) Мандельбаум усмехнулся.

В комнате висели часы с подсвеченным циферблатом. Секундная стрелка лениво описала круг – один, другой, третий. Эмпайр-стейт-билдинг столпом тьмы выделялся на фоне тусклой синей арки неба. Мандельбаум и Россман потягивали вино, углубившись каждый в свои мысли.

Все небо осветила вспышка – как во время грозы. Небо превратилось в раскаленный купол. Мандельбаум закрыл рукой глаза, выпавший бокал разлетелся вдребезги на полу. Он кожей почувствовал жар – как в знойный летний день. Жар то нарастал, то убывал. По городу прокатился гром.

…Две, три, четыре.

После этого наступила тишина другого рода – эхо дрожало и гудело в каньонах высотных зданий. Пустые улицы подметал ветер. Небоскребы, мелко дрожа, постепенно успокаивались.

– Пронесло, – произнес Мандельбаум спокойно: экран сделал свое дело, город выжил, все хорошо, можно возвращаться к работе. Он набрал номер городской администрации. – Привет. Как вы там? Все в порядке? Теперь наш черед, надо унять панику…

Краем глаза он заметил спокойно сидящего в кресле Россмана. Недопитый бокал стоял на подлокотнике.

Глава 12

Коринф со вздохом отодвинул бумаги. Шорохи вечернего города проникали в комнату вместе с холодным октябрьским воздухом. Питер немного поежился, выковырнул из пачки сигарету и некоторое время спокойно курил.

Космические корабли, вяло думал он. В Брукхейвене строят первый космический корабль.

Его часть проекта состояла из расчетов внутриядерных нагрузок под воздействием приводящего поля – задачи сложной, но не настолько сверхважной, чтобы помешать рабочим закончить строительство корабля еще до ее выполнения. Коринф только что вернулся из цеха, где начал принимать очертания корпус звездолета. Идеальная красота форм тешила профессиональное эго физика. Каждый элемент – двигатель, защитный кокон, люки и горловины, органы управления – представлял собой образчик невиданного в истории Земли прецизионного машиностроения. Быть причастным к такой работе приятно.

Вот только…

Он тихо выругался, затушил сигарету в переполненной пепельнице и встал. Вечер обещал быть трудным, ему требовалась компания Хельги.

Питер шел по знакомым коридорам, вокруг кипела работа. Теперь они работали посменно круглые сутки, тысячи освобожденных умов устремились к горизонту, взрывообразно расширившемуся до невообразимых пределов. Он завидовал молодым техническим специалистам. Они ощущали свою силу, предназначение и душевное равновесие, будущее принадлежало им, и они это знали. В свои тридцать три года Коринф чувствовал себя измотанным стариком.

Хельга вернулась в институт и возглавила его. В новых условиях с этой работой мог справиться любой взрослый человек; у нее имелись необходимый опыт и желание служить обществу. Питеру казалось, что Хельга слишком безжалостна к себе, и с тяжелым чувством признавал свою вину. Она никогда не покидала кабинет, пока не уйдет он, – ради тех моментов, когда ему вдруг срочно потребуется поговорить с ней. Сейчас как раз наступил такой момент

Шагнув через порог, Питер сразу заметил радостные нотки в голосе и заигравший в глазах Хельги огонек.

– Давай вместе поужинаем? – предложил он.

Хозяйка кабинета вскинула брови. Питер торопливо объяснил:

– Шейла проводит сегодняшний вечер с миссис Мандельбаум. Сара хорошо относится к моей жене, у нее есть женское чутье, какого лишены мужчины. Я не нахожу себе места…

– Отлично, идем. – Хельга начала убирать со стола бумаги. Ее рабочее место всегда отличалось опрятностью и обезличенностью, словно его занимал робот. – Есть что на примете?

– Ты ведь знаешь, в последнее время я редко куда-нибудь выхожу.

– Тогда давай попробуем «Роджерс» – новый ночной клуб для новых людей. – Улыбка Хельги получилась кислой. – По крайней мере, там хорошо готовят.

Коринф зашел в маленький, примыкающий к кабинету санузел и попытался привести в порядок одежду и волосы. Когда он вернулся, Хельга была уже готова. Он на мгновение остановил на ней взгляд, впитывая каждую подробность с ослепительной цельностью, о какой не мог мечтать в прошлые годы. Они сдались и перестали таиться друг от друга, Хельга – с характерной откровенностью, Питер – с усталой и благодарной покорностью. Питеру был нужен человек, который бы его понимал, был сильнее его, с кем можно было поговорить, зарядиться энергией. Ему казалось, что он только и делает, что берет, а Хельга – отдает, но не мог заставить себя отказаться от этих отношений.

Хельга взяла его под руку, они вышли на улицу. Холодный воздух обжигал легкие, пахло осенью и морем. На мостовой крутились мертвые листья, уже появился иней.

– Давай пешком. – Она хорошо изучила предпочтения друга. – Здесь недалеко.

Ночь нависала над жалким светом фонарей, по обе стороны высились темные утесы небоскребов, и лишь редкий прохожий или автомобиль попадался навстречу.

– Как у Шейлы с работой? – спросила Хельга.

Коринф нашел работу для жены в центре помощи, надеясь, что это укрепит ее дух. Сейчас он лишь пожал плечами в ответ. Проще было молча подставлять лицо ветру, слабо дувшему между темных стен. Хельга настроилась на волну молчания. Если ему захочется поговорить, она будет рядом.

Кафе «Роджерс» выделяла скромная неоновая вывеска. Внутри их встретил голубой сумрак, холодный и прозрачный, будто светился сам воздух. Неплохой фокус, подумал Питер. Интересно, как они это делают? Он в одну секунду вычислил новый принцип флуоресцентности, на котором, должно быть, основан эффект. Видимо, какой-то инженер предпочел податься в рестораторы.

Столы стояли друг от друга дальше, чем в прежнее время. Коринф рассеянно подметил, что они расставлены по спирали, это сокращало количество шагов, которые официанты должны были делать из зала до кухни и обратно. Однако вместо официанта к ним на мягких резиновых шинах подкатил автомат и протянул дощечку и стило для записи заказа.

В меню значилось мало мясных блюд, – нехватка продовольствия еще давала о себе знать. Взяли сою особого приготовления и, разумеется, аперитив.

Чокнулись бокалами над белой скатертью.

– Waes hael! – Drinc hael![3] – ответил он. И печально добавил: – Боюсь, наши потомки вообще не будут понимать своих предков. Величественное наследие варваров будет казаться им звериным рыком. Когда я размышляю о будущем, меня пробирает озноб.

– Меня тоже, – пробормотала Хельга, приоткрывая душу нарочно, чтобы ему было легче исповедоваться.

Появился маленький оркестр. Среди музыкантов Коринф узнал трех бывших знаменитостей. Они принесли старые инструменты – струнные, деревянные духовые, одну трубу, хотя новые тоже были. Пока не возродятся филармонии – если они вообще возродятся, – серьезные музыканты рады играть в ресторанах. К тому же публика слушала теперь внимательнее, чем в прошлом.

Публика… Люди как люди, рабочие с мозолистыми руками вперемежку с худыми сутулыми клерками и лысеющими профессорами. Новоявленная обнаженность уничтожила все границы. В одежде преобладал неформальный стиль – рубашки без галстуков, слаксы, джинсы, изредка вычурный экспериментальный наряд. Люди с каждым днем придавали внешним эффектам все меньше значения.

Дирижера у оркестра не было. Музыканты играли экспромтом, обвивая индивидуальные мелодии вокруг элегантной, трудноуловимой темы. От музыки веяло прохладой, льдами и зеленью северного моря, струны вздыхали на волнах сложного, завораживающего ритма. Пытаясь в нем разобраться, Коринф на некоторое время забыл обо всем на свете. Периодически аккорд затрагивал скрытую эмоциональную ноту в душе, отчего пальцы сами собой крепче сжимали бокал. Некоторые танцевали, на ходу изобретая собственные па. Наверное, в прошлом это мероприятие назвали бы джем-сешн, однако новая музыка была слишком отстраненной и интеллектуальной для такого названия. Все человечество экспериментировало, нащупывало новые пути в мире, в один миг потерявшем горизонты.

Коринф повернулся к Хельге, застав ее врасплох, – женщина смотрела на него в упор. К лицу Питера прилила кровь, он поспешил заговорить на отвлеченные темы. Однако они слишком хорошо понимали друг друга. Вместе работали и вели наблюдения, и теперь у них сложился свой язык. Каждый взгляд и жест что-нибудь да значил, смыслы сцеплялись воедино, распадаясь и вновь сходясь, пока не начинало казаться, что каждый ведет внутренний монолог.

– Работа? – вслух спросил он, что означало: (Какую задачу тебе пришлось решать последнее время?)

– Нормально, – вяло ответила она. (Мы, кажется, совершаем своеобразный подвиг. Возможно, что важнее работы за всю человеческую историю ничего не было. Но почему-то работа меня мало волнует…)

– Я рад тебя видеть сегодня вечером, – сказал он. (Ты мне нужна. Мне надо на кого-то опереться, когда подступает тьма.)

(Я всегда буду ждать тебя), – говорили ее глаза.

Опасная тема. Уходи.

Питер быстро спросил:

– Что ты думаешь о здешней музыке? Похоже, они уже нашли формы, устраивающие современного человека.

– Может быть, – пожала плечами Хельга. – Хотя старых мастеров я нахожу интереснее. Они больше похожи на людей.

– Я порой думаю, похожи ли на людей мы сами, Хельга.

– Да, похожи. Мы всегда останемся сами собой. Любовь и ненависть не исчезнут, так же как страх и отвага, смех и печаль.

– Но будут ли они такими же? Я сомневаюсь.

– Может, ты и прав. Стало трудно верить в желаемое.

Он кивнул. Она улыбнулась краешком губ. (Да, мы оба это понимаем, не так ли? Это и все остальное в мире.)

– Иногда мне хочется, чтобы… Нет. Моя любовь предназначена Шейле.

(Слишком поздно, правда, Пит?), – спрашивали ее глаза. (Слишком поздно для нас обоих.)

– Потанцуем? – пригласил он. (Отдадимся беспамятству.)

– Конечно. (С превеликой радостью!)

Они встали из-за стола и вышли на танцплощадку. Обняв Хельгу за талию, Коринф почувствовал ее силу, он как будто от нее заряжался. Образ матери? – съязвил разум. Какая разница. Музыка захватила его целиком, он в крови чувствовал ее оригинальный ритм. Питер плохо танцевал и позволил Хельге вести, зато удовольствие от ритмичных движений ощущалось острее, чем во времена до начала перемен. На мгновение ему захотелось превратиться в дикаря и в танце излить свою скорбь перед богами.

Нет, быть дикарем поздно. Он дитя цивилизации – даже сейчас. Он родился слишком старым. Но что делать, когда жизнь слетает с катушек?

Любовь! Кому дано войти в союз с Предвечным…[4] Детский лепет. А ведь когда-то это ему нравилось.

Музыка закончилась, они вернулись к своему столику. Автомат принес закуски. Коринф усадил Хельгу и стал уныло ковыряться в своей тарелке. Она опять смотрела на него в упор.

– Шейла? – спросила Хельга. (Ей сейчас плохо?)

– Нет. (Спасибо за вопрос.) – Коринф скорчил гримасу. (Работа помогает улучшить настрой, но Шейла плохо с ней справляется. Она тяготится, ей что-то мерещится, а по ночам – кошмары…) Ох, бедная моя женушка!

– Почему? (Ты и я, большинство людей приспособились, перестали нервничать. Я всегда считала, что она уравновешеннее, чем другие.)

– Ее подсознание… (Разыгралось не на шутку, она не в силах его контролировать, беспокойство из-за симптомов только усугубляет положение…) Шейла просто не создана для подобной умственной силы, не умеет с ней обращаться.

Их глаза встретились. Мы что-то потеряли – прежнюю невинность; все, что мы ценили, у нас отняли; мы стоим нагие перед лицом одиночества.

Хельга подняла голову. (Нам нельзя сдаваться. Любыми путями надо продолжать начатое.)

(Я слишком сильно на тебя полагаюсь. Нат и Феликс заняты своей работой. У Шейлы кончились силы. Остаешься только ты, и это плохо для тебя.)

(Я не против.) Это все, что у меня осталось, я больше не могу сама себе лгать.

Их руки наткнулись друг на друга поверх стола. Хельга медленно убрала свою и покачала головой.

– Боже! – Коринф сжал кулаки. (Если бы мы могли лучше изучить самих себя! Если бы у нас была действующая психиатрия!)

(Возможно, она скоро появится. Исследования уже идут.) И примирительно:

– А как продвигается твоя работа?

– Достаточно хорошо. (Звезды станут досягаемы еще до весны. Только что толку? Зачем нам звезды?)

Коринф посмотрел в бокал.

– Я слегка пьян. Что-то много болтаю.

– Ничего страшного, дорогой.

Он посмотрел на Хельгу.

– Почему бы тебе не выйти замуж? Найди кого-нибудь. Ты не сумеешь вытащить меня из моей личной преисподней.

Ее лицо ответило «нет».

– Лучше выброси меня из своей жизни, – проговорил он горячим шепотом.

– А ты бы выбросил Шейлу из своей?

Бесшумно подкатил автомат, убрал пустые тарелки и поставил на стол главное блюдо. Коринф вяло подумал, что, по идее, не должен испытывать аппетита. Разве от страданий не полагается чахнуть? Однако пища была вкусной. Еда – какая-никакая компенсация, а еще выпивка, пустые фантазии, работа и все, что подвернется под руку.

(Ты должен выстоять), – говорили глаза Хельги. (Что бы ни происходило, ты должен выдержать, сохранить здравый ум, потому что он наследие твоей человеческой природы.)

Через некоторое время женщина жестко задала вслух вопрос из трех слов:

– Пит, ты бы хотел? (Полететь на корабле?)

– Что? – Он уставился на нее с таким глупым видом, что Хельга невольно рассмеялась. Мгновение спустя она заговорила серьезным, деловым тоном:

– Корабль рассчитан на двух человек. (Почти всем управляют автоматы – ты и сам знаешь. Нат Льюис уломал меня отдать ему одно место как биологу. Проблема жизни в других точках вселенной…)

– Я даже не знал, что ты имеешь право решать, кто полетит, – сказал Коринф дрогнувшим голосом.

– Официально не имею. (Но на практике, так как это проект нашего института, я могу подкинуть любую пригодную кандидатуру. Нат хотел, чтобы с ним полетела я…) – Они обменялись беглыми улыбками. Не худший вариант для тебя, да и для меня тоже. – Однако реально нужен физик. (Ты очень много знаешь о проекте и сделал для его блага не меньше других.)

– А как же… – Он покачал головой. – Я хотел бы… (Нет, не могу найти более крепкого слова. Я отдал бы за место на корабле даже шанс обрести бессмертие. Летними вечерами в детстве я лежал на спине и наблюдал восход луны, красный глаз Марса в небе и мечтал, мечтал.) А как же Шейла? Давай в другой раз, Хельга.

– Полет долго не продлится. (Несколько недель – разведать ближние звезды, испытать двигатель, проверить несколько астрономических гипотез. Риск, я думаю, тоже невелик. Будь иначе, разве я стала бы предлагать?) Я буду каждую ночь смотреть в небо, ощущать его безбрежность и сжимать кулаки. (По-моему, ты должен воспользоваться этим шансом – ради собственного душевного спокойствия. Твоя душа заблудилась, Пит. Ты должен найти что-то, стоящее выше личных проблем, выше всего нашего мелочного мира.) – Хельга улыбнулась. – Может быть, ты должен найти Бога.

– Но я же сказал – Шейла…

– До отправления корабля остается еще несколько месяцев. (За это время может произойти все, что угодно. Я слежу за последними достижениями психиатрии, появляются новые интересные методы лечения.) – Хельга коснулась его руки. – Подумай, Пит.

– Хорошо, – не очень уверенно ответил он.

Отчасти Коринф понимал: Хельга предлагает ему грандиозное дело, чтобы отвлечь его, вырвать из замкнутого круга тревог и уныния… Выходя с ней на улицу, он взглянул на небо, разглядел в дымке несколько далеких солнц и ощутил, как по телу прокатилась волна возбуждения.

Звезды! Господи, звезды!

Глава 13

Снег в этом году выпал рано. Однажды утром Брок вышел из дома, а вокруг все белым-бело.

Он немного постоял, глядя на окружающие просторы, холмы и поля, заснеженные дороги, утренний горизонт цвета вороненой стали. Словно никогда прежде не замечал зимы – голых черных деревьев на фоне спокойного, безветренного неба, заваленных снегом крыш, разрисованных морозом окон, одинокой вороны, сидящей черной печальной точкой на холодном телеграфном столбе. И то правда, подумал он, я никогда этого не замечал.

Хотя после снегопада воздух потеплел, из ноздрей все еще валил пар, а лицо пощипывало. Брок хлопнул в ладоши, – в тишине звук получился неожиданно громким – надул щеки и сказал:

– Ну что, Джо, похоже на следующие полгода все утряслось. Белый День благодарения; не удивлюсь, если и на Пасху будет лежать снег.

Пес смотрел, почти все понимая, но не имея возможности ответить. Затем инстинкты взяли свое, и он принялся скакать по снегу и оглашать ферму громким радостным лаем.

Из дома вышла невысокая коренастая фигура, закутанная до такой степени, что лишь непомерная длина рукавов выдавала в ней нечеловеческое происхождение, поежилась и быстро приковыляла к человеку.

– Холодно, – проверещала она, – холодно, холодно.

– Боюсь, настоящие холода еще не наступили, Мегатавель. – Брок погладил заросшую шерстью макушку шимпанзе. Его тревожило, что обезьяны могут не пережить зиму. Он сшил им одежду и поручал работу в доме или сарае, где было тепло. Однако легкие приматов были слишком слабы.

Несмотря на природную вертлявость и лень, обезьяны героически трудились вместе с человеком. Брок не смог бы осилить подготовку к зиме в одиночку. Важнее, однако, было то, что, научившись общаться друг с другом на ломаном языке, они стали верными друзьями. У обезьян было мало тем для разговора, их разум-кузнечик быстро перескакивал с одного на другое, но плен одиночества был прорван. Само по себе наблюдение за их ужимками в спортивном зале, который он для них оборудовал, заставляло Брока смеяться, а смех в новые времена стал редкой ценностью.

Как ни странно, Мегатавель лучше приспособилась к работе на ферме, в то время как ее партнер Джимми готовил и вел хозяйство в доме. Оба были сильными и умными помощниками, чем бы ни занимались.

Брок дотопал до сарая, оставляя мазки следов на девственно чистом снегу, и открыл ворота. Из темноты в лицо хлынула волна животного тепла, от сильного амбре закружилась голова. Мегатавель пошла задавать животным – пятнадцати коровам, двум лошадям и огромной туше слона Джамбо – сена и толченой кукурузы. Брок сел доить коров.

Остатки домашней живности, похоже, смирились с новым порядком. Животные доверяли Броку, он казался им чем-то похожим на бога, но сегодня предстояло обмануть их доверие. Смысла откладывать не было, потом будет только труднее.

Ворота со скрипом приоткрылись. Неуклюже подошел, нашел скамеечку и сел помогать с дойкой Ву-Ву. Как всегда, он принялся за работу с автоматизмом робота. Ву-Ву был не способен к членораздельной речи и мог изъясняться лишь невнятными звуками и мычанием, за что и получил свое имя. Имбецил приблудился несколько недель назад, оборванный, запаршивевший, умирающий от голода. Маленький, узловатый горбун неопределенного возраста, видимо, сбежал из какого-то приюта. В его глазах сквозило полное отсутствие мысли. Интеллект Ву-Ву, очевидно, усилился, как и у всех остальных, однако это никак не повлияло на его дефективность – и физическую, и умственную.

Пришлого приняли без особой радости. Почти все тяжелые работы по сбору урожая были закончены, а на то, чтобы прокормить лишний рот, могло не хватить припасов.

– Я его убить, босс, – предложил Джимми и потянулся за ножом.

– Нет, – покачал головой Брок. – Нельзя быть такими жестокими.

– Я быстро и легко, – ухмыльнулся Джимми, проверяя остроту лезвия большим пальцем. Примата отличала обаятельная непосредственность уроженца джунглей.

– Нет. Пока нет. – Брок устало улыбнулся. Он постоянно чувствовал себя уставшим, все дела просто невозможно было переделать. Мы заблудшие овцы, а я, похоже, назначен вожаком стада. Нам всем приходится жить в мире, в котором мы лишние. Через минуту он добавил: – Надо заготавливать дрова на зиму.

Ву-Ву относительно хорошо прижился и вел себя безобидно, особенно после того, как Джимми – вероятно, не без помощи палки – выбил из него кое-какие дурные привычки. На примере этой истории Брок с новой силой осознал, что таких существ, как он, отчаянно пытающихся выжить в цивилизации, слишком возомнившей о себе и переставшей обращать на них внимание, очевидно, еще много. Рано или поздно, думал Брок, дебилы объединятся, создадут свою общину, и тогда…

Почему бы не признаться самому себе? Он страдал от одиночества. Порой наваливалась такая тоска, что хоть в петлю лезь. Вокруг не было никого равного ему по интеллекту, никого во всем заснеженном мире, он вкалывал ради голого, никчемного выживания. Его мучила тоска по родной душе.

Брок закончил дойку и вывел животных во двор размяться. Вода в баке покрылась коркой льда, но Джамбо взломал ее хоботом, и звери столпились вокруг бака. Во второй половине дня слону придется поработать – качать запасной насос, подавать воду в бак. Джамбо оброс шерстью. Оказывается, на слонах отрастает шерсть, когда ее не обдирают джунгли и не подпаливают люди-хозяева.

Брок подошел к скирде сена за изгородью овечьего загона. Вместо проволочного забора, чтобы овцы больше не ломали его и не объедались сеном, пришлось поставить дощатый. Прихоть бога – интересно, какие мысли и табу крутились в узких овечьих черепах.

Каждая овца еще до перемен была отдельной личностью. Каждую среди сорока овец Арчи отличал с такой же легкостью, как людей. Бесцеремонная, смышленая Джорджина в спешке оттолкнула робкую Психею, толстая старая Мария-Антуанетта стояла и невозмутимо жевала жвачку, молоденькая Джой одна выплясывала на свежем снегу. С ними был старый баран, круторогий Наполеон, по-царски осанистый, слишком хорошо сознающий свое превосходство, чтобы задирать нос. Кого из них выбрать на заклание?

Выбор необходим. Нельзя всю зиму питаться сеном, кое-как смолотой мукой, яблоками да складированными в подвале овощами с огорода. Да и Мегатавель с Джимми полезно похлебать мясного бульона. Шкуры, топленый жир тоже нужны, даже кости пойдут в дело.

Но кого выбрать?

Джорджина не очень ему нравилась, зато она пригодится для разведения потомства. Веселую Джой? Тычущуюся мордой в его ладонь Мэри? Кокетку Марджи? Пугливую Джерри? Храбрую Эленор? Кого из своих подруг он сегодня пустит на еду?

Кончай, одернул он себя. Ты все давно решил.

Брок свистом подозвал Джо и открыл ворота загона. Закончившие кормежку и бредущие обратно в хлев овцы поглядывали на него с любопытством.

– Приведи мне Психею, Джо.

Пес сорвался с места медной стрелой. Мегатавель вышла из курятника и спокойно ждала, держа в руке нож.

Джо толкнул носом Психею. Овца глянула на него с робким удивлением. Пес гавкнул – четкий, холодный звук – и слегка прихватил ее за бок. Овца трусцой выбежала за ворота и остановилась, оглядываясь на хозяина.

– Сюда, девочка моя.

Брок закрыл ворота и загнал Психею за угол курятника, где ее не могло видеть стадо.

Свиньи, те были привычны и умны, в прежнее время они не раз наблюдали, как режут их собратьев. Но овцы ничего не знали. Брок просчитал: если во время зимы некоторых из них уведут, и они больше не вернутся, то остальные примут это как должное и не станут волноваться. Раз уж человеку приходится жить за счет домашних животных, то следовало бы привить им какую-нибудь религию, требующую принесения жертв.

Брока передернуло от этой мысли. На роль Молоха он не годился. Люди и без того достаточно злы, чтобы еще превращаться в богов-кровопийц.

– Иди сюда, Психея.

Овца спокойно смотрела на него, не пытаясь убежать. Брок снял рукавицы, она лизнула его потную ладонь теплым влажным языком. Он почесал ее за ухом, овца заблеяла и прижалась к его ногам.

Арчи внезапно осознал трагедию всех животных. Эволюция не приспособила их к интеллекту такого уровня. Человек с его руками и речью развивался как мыслящее существо, разум не создавал ему помех. Даже внезапно навалившееся бремя новых знаний не сломило его, потому как человеческий разум изначально не знал предела совершенства.

Но звери жили в гармонии с природой, подстраивались под великий ритм жизни за счет инстинкта. Ума им было дано ровно столько, сколько требовалось для выживания. Они были лишены дара речи, но не сознавали его отсутствие. Их не преследовали фантомы, смутные желания, одиночество или недоумение. И тут вдруг окунулись в безбрежность, совершенно для них не предназначенную, она выводила их из равновесия. Инстинкты животных, развитые сильнее, чем у человека, восставали против этого странного состояния, а не настроенный на волну общения разум попросту не мог выразить, что в этом было не так.

Сознание чудовищной безучастной жестокости происходящего сдавило Броку горло. В глазах немного потемнело, но он с дикой решимостью обошел овцу сзади, повалил ее на землю и запрокинул ей голову под нож. Психея слабо заблеяла, в глазах овцы мелькнул ужас предчувствия смерти. Обезьяна взмахнула ножом, ноги овцы пару раз дернулись, и она затихла.

– Возь… возьми ее сама, Мегатавель, – промямлил Брок, поднимаясь с колен. Ему почему-то стало трудно говорить. – Позови Ву-Ву, пусть поможет. У меня есть другие дела.

Он поплелся прочь, спотыкаясь на ходу. Джо и Мегатавель неуверенно переглянулись. Для них это была просто работа. Они не понимали, почему вожак плачет.

Глава 14

Когда пришел пророк, Ван Као был занят работой. Наступила зима, снег плотно укрыл землю вокруг деревни, но рано или поздно придет весна, надо будет пахать, а все быки разбежались. В плуг придется впрягаться мужчинам, женщинам и детям. Ван Као желал облегчить их труд. В поисках подшипников он разбирал остановившийся без горючего трактор – единственное наследие коммунистов, как вдруг селяне подняли крик при виде едущего по полю незнакомца.

Ван Као со вздохом отложил инструменты. Пошарив в полумраке хижины, одновременно служившей кузней, он нашел винтовку и последнюю горсть патронов, накинул синюю стеганую фуфайку и вышел наружу. Винтовка стала его лучшим другом, помогла преодолеть несколько сотен миль после того, как армию разорвал мятеж и Ван Као сбежал домой. В окрестностях еще бродили солдаты коммунистических войск, не говоря уже о живущих разбоем голодных крестьянах. Никогда не знаешь, чего ожидать от чужого человека. Последний чужак прилетел на блестящем вертолете сообщить о создании нового правительства, которое всем дарует свободу. Правительство, однако, было далеко и немощно, поэтому, когда возникала необходимость, защищаться приходилось своими силами.

Соседи высыпали на улицу и ждали, дрожа от холода. У некоторых имелись такие же винтовки, как у него, остальные были вооружены ножами, дубинами и вилами. Из ноздрей валил белесый пар. За их спинами, у порогов, готовые броситься в укрытие, стояли женщины с детьми и старики.

Ван Као, прищурившись, посмотрел на снежное поле.

– Он там один. Я не вижу у него никакого оружия.

– Едет на осле и ведет в поводу еще одного, – заметил сосед.

Что-то здесь не так. Как он сумел укротить животных после великой перемены? У Ван Као по спине побежали мурашки.

К ним верхом приближался старец с доброй улыбкой на лице. Винтовочные стволы один за другим опустились. Старик был одет очень легко – по-летнему. Он подъехал к деревенским и приветливо поздоровался. Никто не спросил, что он здесь забыл, однако вопрос этот достаточно красноречиво читался в глазах всей деревни.

– Меня зовут У Си, – представился незнакомец. – У меня для вас благая весть, которая может принести вам пользу.

– Заходите, господин, – пригласил Ван Као. – Примите наше небогатое гостеприимство. Вы, должно быть, окоченели.

– Нет, почему же, – ответил старец. – Это часть моей вести. Человеку необязательно мерзнуть из-за отсутствия теплой одежды. Главное – научить свой ум, как не поддаваться холоду.

Гость перекинул ногу через шею осла и поклонился. Пробирающий до костей ветер ерошил кустистую седую бородку.

– Я лишь один из многих, – продолжал старик. – У нас был учитель, теперь мы ездим и сами учим других в надежде, что некоторые из наших учеников в свою очередь станут пророками.

– И чему же вы учите, господин? – спросил Ван Као.

– Всего лишь тому, как правильно использовать разум. Мой учитель занимался наукой в Феньчжоу. Когда наступила великая перемена, он понял, что она повлияла на то, как люди думают, и начал искать способы приложения новых способностей. Наше начинание – не более чем первый скромный шаг, однако мы посчитали, что он принесет пользу миру.

– Мы все теперь способны думать свободнее и сильнее, господин.

– Да, я нахожусь среди достойных людей, и все же мои скромные слова, возможно, заключают в себе нечто новое. Вспомните, сколько раз разум и воля подчиняли себе телесную немощь. Вспомните, как люди сохраняли жизнь во время болезни, голода и тягот, которых не смог бы пережить ни один зверь. И подумайте, насколько сильнее могла бы быть эта способность, если бы только человек умел ею пользоваться.

– Да, – с поклоном сказал Ван Као, – я вижу, что вы победили зимний холод.

– Никакой холод не страшен человеку, научившемуся согревать свою кровь, заставляя ее быстрее двигаться. Это еще мелочи. – У Си пожал плечами. – Возвышенный ум способен проделывать с телом множество вещей. Я могу, например, показать вам, как остановить кровотечение и сделать так, чтобы рана не болела, как разговаривать и подружиться с животными, как запомнить любую мелочь, которую вы видели или слышали, отключать все чувства и желания, оставляя только те, которые разум считает добрыми, научить душу говорить с душой другого человека, не открывая рта, мысленно представлять себе реальный мир, не прибегая к пустым фантазиям. Все это, на мой скромный взгляд, принесет вам в будущем большую пользу.

– Воистину принесет, уважаемый господин, и нам следовало встретить вас достойнее, – благоговейно произнес Ван Као. – Не отужинаете ли с нами?

Хотя благая весть пришла так обыденно, для деревни наступило великое время. Ван Као подумал, что великое время вскоре наступит и для всего мира. Он попробовал вообразить, каким мир будет через десять лет, и даже его спокойную душу охватил нетерпеливый азарт.

* * *

Небо за иллюминаторами состояло из льда и мрака, в ночной стихии были рассыпаны миллионы голубоватых, как иней, солнц. Млечный Путь струился, точно светящаяся река, на фоне бесконечности выделялась громада Ориона, повсюду царили холод и безмолвие.

Космос окружал корабль, как океан. Земное светило постепенно затерялось в бесконечности, остались только ночь, тишина да колоссальная сияющая красота небес. При виде звезд – страшно далеких пылающих гигантов – душа Питера Коринфа оробела. Вокруг простиралось космическое пространство, безбрежное, превосходящее все представления, мириады миров, каждый со своей особенной тайной. Может быть, ты должен найти Бога. Ну что ж. Возможно, он Его нашел. Или, по крайней мере, нашел нечто большее самого себя.

Вздохнув, Коринф повернулся к металлическому теплу кабины, радуясь, что хотя бы она не бесконечна. Льюис смотрел на показания приборов и жевал потухшую сигару. Круглое раскрасневшееся лицо напарника не выражало ни малейшего благоговения. Он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, но Коринф знал, что великая стужа за бортом не обошла стороной и его товарища.

Биолог едва заметно кивнул. (Все идет как по маслу. Пси-привод, смотровые экраны, искусственная гравитация, вентиляция, сервомеханизмы – хороший кораблик нам достался!)

Коринф опустился в кресло, сложив пополам долговязую фигуру и обхватив колени руками. Полет к звездам был самым великим свершением в истории человечества. Он гарантировал, что история никогда не закончится, что человек не зачахнет на своей маленькой планетке. Однако лично Питер не чувствовал восторга покорителя космоса. Задача была слишком грандиозна для фанфар.

Нет, умом он, конечно, всегда понимал, что безбрежность космоса не поддается воображению, но это понимание дремало в сознании мертвым грузом, лишенное красок, вроде представления о десяти в надцатой степени. Теперь же она стала частью его самого. Он впустил ее в свою жизнь, и жизнь уже никогда не будет прежней.

Ведомый силой намного мощнее реактивной, освобожденный от эйнштейновских скоростных ограничений, космический корабль реагировал на массу всей вселенной. К перемещению в пространстве со скоростью выше световой само понятие «скорость», строго говоря, уже не подходило. Вероятное положение корабля менялось загадочным способом, для описания которого понадобилось создать новый раздел математики. Корабль генерировал собственное псевдогравитационное поле, горючим служила сама масса – любая масса, расщепленная в энергию, девять на десять в двадцатой степени эрг на грамм. Смотровые экраны, компенсирующие допплеровский эффект и аберрации, демонстрировали зарево космоса, которое глаз человека был бы не в состоянии увидеть без помощи приборов. Корабль нес в себе, лелеял и питал сгусток уязвимого органического вещества, члены экипажа путешествовали наподобие богов и в то же время с очевидной и отрезвляющей ясностью сознавали свою бренность.

При всем при том корабль имел незаконченный вид. Торопясь за несколько месяцев наверстать то, что упускали в течение тысячелетий, его создатели отказались от многого, что можно было установить – компьютеров и роботов, которые сделали бы корабль полностью автоматическим. Люди на борту были способны вести подсчеты в своем изменившемся уме с такой же скоростью, как и любая существующая машина, решать дифференциальные уравнения с частными производными высшего порядка и таким образом вводить нужные поправки для системы управления. Проект осуществлялся с головоломной скоростью; все понимали: новому человечеству срочно требуются новые рубежи. Следующий корабль будет не таким, разницу определят данные, которые они привезут.

– Космическое излучение в пределах ожиданий, – сообщил Льюис. Корабль ощетинился инструментами, установленными снаружи корпуса и защитного деформирующего поля. (Пожалуй, это не оставляет камня на камне от теории солнечного происхождения.)

Коринф кивнул. Похоже, вселенная – по крайней мере, та ее часть, которую они преодолели, – состояла из потока заряженных частиц, несущихся сквозь пространство из неведомого источника к столь же неведомой цели. Или у этого потока все-таки были конкретные исходные точки? Может, излучение – неотъемлемая часть космоса, как звезды и туманности? Пытливый ум профессионала жаждал побыстрее разгадать тайну.

– По-моему, – сказал Коринф, – даже короткие вылазки в нашем сегменте галактики перевернут с ног на голову многие астрофизические теории. (Нам придется создавать совершенно новую космологию.)

– И биологию, – буркнул Льюис. (Я допускал такую мысль после перемены, а теперь и вовсе считаю возможным существование неуглеродных форм жизни.) – Поживем, увидим!

Увидим – какая волшебная фраза!

На исследования одной только Солнечной системы уйдут десятилетия. «Шейла» – люди стали далеки от присвоения произведениям своих рук имен одушевленных существ, однако Коринф сохранял сентиментальность и назвал корабль именем жены – посетила Луну еще в процессе испытаний. Главное путешествие началось с полета к Венере, где они бросили беглый взгляд на ветреную, песчаную, адски ядовитую поверхность, затем короткой остановки на Марсе, чьи приспособившиеся к суровым условиям растительные формы чуть не свели Льюиса с ума, и только потом корабль устремился к звездам. Одной невероятной недели хватило, чтобы ознакомиться с двумя планетами и отправиться далеко за их пределы. За кормой осталось созвездие Геркулеса, перед астронавтами стояла задача нащупать границы поля торможения и собрать о нем подробные сведения. Затем предстояли скачок к Альфе Центавра, проверка, есть ли у ближайшей соседки Солнца свои планеты, и возвращение домой. И все это в течение месяца!

Когда я вернусь, почти наступит весна…

В день их отправления Северное полушарие все еще сковывала зима. Стояло холодное темное утро. По стальному небу плыли низкие, рваные облака. Снег и дымка почти полностью загородили громаду Брукхейвена; прилегающий к центру город и вовсе скрылся из виду.

Провожающих было мало. Мандельбаумы, разумеется, пришли и теперь ежились в старой, поношенной одежде. Рядом торчала худая, негнущаяся фигура Россмана. Несколько друзей и знакомых по работе из лабораторий и мастерских – вот и все.

На Хельге была дорогая шуба, тающие снежинки сверкали на плотно уложенных светлых волосах, как алмазная россыпь. Каменная твердость ее лица о многом говорила Коринфу. Он прикинул, сколько пройдет времени после старта, прежде чем она расплачется, тем не менее пожал руку коллеги без лишних слов. Хельга заговорила с Льюисом, а Коринф отвел Шейлу за корабль.

В своем зимнем пальто жена выглядела маленькой и хрупкой. Она сильно похудела, кости выпирали наружу, глаза стали огромными. Последнее время Шейла совсем притихла; она смотрела мимо него и чуть-чуть дрожала. Пальцы жены в ладонях Питера выглядели жутко тонкими.

– Мне не следует тебя покидать, милая, – проговорил он по-старому, без сокращений, придав голосу ласковые нотки.

– Ты ненадолго, – безучастно ответила Шейла. Она не накрасилась, губы были бледнее обычного. – Мне кажется, я иду на поправку.

Психиатр Кирнс, пухлый, по-отечески добрый человечек с острым, как бритва, интеллектом честно признался, что его метод лечения нов и он пока еще плутает в потемках человеческого разума, однако несколько пациентов показали обнадеживающие результаты. Врач категорически отвергал истязание мозга хирургией или шокотерапией как варварский метод и считал, что оторванность от привычной обстановки дает больному шанс произвести под надзором специалиста необходимую переоценку.

– Изменения вызвали беспрецедентный психологический шок нервной системы, – объяснил доктор Кирнс. – Счастливчики, люди с твердой волей, решительные, те, чьи интересы и раньше по необходимости были направлены вовне, а не на себя, для кого мышление всегда было естественным и приятным процессом, адаптировались без особого ущерба, хотя, я полагаю, все мы до самой могилы не избавимся от оставленных этим шоком отметин. А вот у тех, кому повезло меньше, развился невроз, который во многих случаях перешел в сильнейший психоз. Ваша жена, мистер Коринф, – извините за откровенность, – опасно близка к потере рассудка. Прежняя жизнь, обеспеченная и не требовавшая большого ума, не подготовила ее к внезапному радикальному изменению бытия. Тот факт, что у нее нет детей, требующих заботы, или проблем борьбы за выживание, обратил ее новую умственную силу на анализ собственного характера. Старые настройки, противовесы, оберегающая от боли короткая память, самообман – все, что раньше было свойственно всем нам, – больше не действуют, а новые защитные механизмы она не выработала. От беспокойства по поводу симптомов последние только усиливаются – замкнутый круг. И все же, надеюсь, я смогу ей помочь. Со временем, когда все эти процессы будут более понятны, возможно, наступит и полное исцеление… Когда? Откуда мне знать? Вряд ли больше года-двух, наука сейчас развивается очень быстро. Тем временем миссис Коринф должна научиться находить счастье и равновесие в другом.

В глазах Шейлы мелькнул испуг.

– Ох, Пит, милый мой, будь там осторожен! Возвращайся ко мне!

– Возвращусь, – обещал он, закусив губу.

– Ваша экспедиция, доктор Коринф, должна прекрасно на ней отразиться, – утешал его психиатр. – Тревога за вас намного полезнее для здоровья, чем мрачные раздумья о фантомах, порождаемые ее разумом. Это поможет развернуть дух вашей супруги в нужную сторону. Она от природы не интроверт…

На мгновение налетела поземка, снег отгородил их от окружающего мира. Питер поцеловал Шейлу и в это момент понял, что на всю оставшуюся жизнь запомнит, какие холодные были у нее губы и как они дрожали при поцелуе.

Под ногами басовито загудело, словно от холода содрогнулась вся планета. Над головой полыхнул огненный след трансатлантической ракеты, летящей в Европу по каким-то делам новоявленного мироустройства. Коринф не отрывал взгляда от Шейлы. Он смахнул снежинки с ее волос, ощущая пальцами их мягкость и детский изгиб шеи. Наружу чуть не вырвалась горькая усмешка.

Пятью сказанными вслух словами, глазами, руками и губами он выразил: «Я обязательно вернусь домой – ты увидишь, какое это будет возвращение, дорогая! Надеюсь застать тебя в добром здравии, ты сконструируешь робота-домохозяйку, чтобы все время проводить со мной. После этого я не допущу, чтобы нам что-либо мешало».

На самом деле он хотел сказать: Моя любимая, будь моей опорой, какой ты всегда была. Ты весь мой мир. Пусть темнота между нами рассеется. Дитя света, давай снова будем вместе, иначе время навсегда заполнится пустотой.

– Я попробую, Пит, – прошептала Шейла, потянувшись пальцами к его лицу.

Из-за корабля послышался искаженный ветром резкий голос Льюиса:

– Всем, кому положено быть на борту, объявляется посадка!

Стоя в люке высоко над землей, Коринф обернулся, чтобы помахать на прощание. Фигурка Шейлы далеко внизу превратилась в пятнышко.

Солнце почти потерялось за кормой среди множества других ярких светил. Несмотря на пройденные мили, положение созвездий практически не изменилось. Гигантский полукруг Млечного Пути и далекие загадочные спирали чужих галактик мерцали все так же далеко, как и в тот раз, когда полудикий человек впервые поднял к небу изумленный взгляд. Ни точки отсчета, ни меры – одна лишь бесконечная ширь вне расстояний и времени.

«Шейла» осторожно прощупывала космос на досветовой скорости. Льюис и Коринф приготовили телеметрические ракеты, чтобы выстрелить их с границы поля торможения в ту зону, где оно действовало в полную силу.

Льюис с дьявольским озорством посмеивался, устанавливая клетки с крысами в один из космических зондов. Зверьки внимательно наблюдали за ним глазками-бусинками, словно все понимали.

– Бедные малявки, – сказал он, – иногда я чувствую себя как последняя сволочь. Все остальное время – тоже, – добавил он, – но получаю от этого кайф.

Коринф не ответил. Он смотрел на звезды.

– Твоя проблема в том, – заметил коллега, опуская свою тушу в соседнее кресло, – что ты воспринимаешь жизнь слишком серьезно. Ты всегда так делал и сохранил старую привычку несмотря на перемену. У меня же – а я, разумеется, по определению само совершенство! – всегда находится, из-за чего выругаться или от души посмеяться. Если Бог существует в какой-либо форме – а после перемены я начал думать, что так оно и есть, или просто стал впечатлительнее, – то Честертон был прав, называя среди Его свойств чувство юмора. – Льюис прищелкнул языком. – Бедный Герберт Кийт! Как жаль, что он не дожил до перемены. Сколько парадоксов он бы навыдумывал!

Монолог Льюиса прервал сигнал тревоги. Астронавты вздрогнули и уставились на индикатор, мигающий словно красный глаз. Одновременно налетела волна головокружения. Коринф, сдерживая рвоту, вцепился в подлокотники.

– Поле… мы приближаемся к зоне его действия… – Льюис нажал кнопку на замысловатой панели управления и прохрипел: – Надо срочно отсюда убираться.

Полный назад! Однако маневр был не так прост, особенно в отношении потенциального поля, которое современная наука считала абсолютно реальным. Коринф тряхнул головой, отгоняя тошноту, и наклонился, чтобы помочь Льюису. Эту кнопку… нет, вот эту…

Он беспомощно смотрел на пульт управления. Стрелка зашла за красную отметку, они превысили скорость света и продолжали ускоряться – хуже нельзя было придумать. Что делать?

Льюис покачал головой. Широкое лицо блестело от пота.

– Боковой вектор, – выдохнул он. – Выходим по касательной…

Для пси-двигателя не существовало постоянных величин. Все было переменным, функцией многих компонентов, в зависимости от потенциальных градиентов и друг от друга. В изменившихся условиях «вперед» могло означать «назад», вдобавок приходилось считаться с принципом неопределенности, беспричинным хаотическим движением отдельных электронов, сглаживанием кривых распределения, невероятной сложностью процессов, создавших звезды, планеты и человеческий разум. В уме Коринфа невнятно промелькнула вереница уравнений.

Головокружение отступило, и он посмотрел на Льюиса с нарастающим ужасом.

– Мы ошиблись. Поле нарастает быстрее, чем мы предполагали.

– Но ведь… Земля полностью вышла из него всего за несколько дней с относительной скоростью…

– Очевидно, мы задели другую часть конуса, с более четкой границей. А может, четкость этой границы непредсказуемо меняется со временем… – Коринф заметил, что Льюис смотрит на него с разинутым ртом.

– Что? – переспросил тот. Как медленно он соображал!

– Я сказал… Что я сказал? – Сердце Питера панически застучало. Он произнес три-четыре слова, сделал несколько жестов. Льюис его не понял.

Ну, конечно! Их разум вернулся в прежнее состояние.

Коринфу показалось, что вместо языка во рту сухая деревяшка. Он медленно, простыми словами повторил свою догадку.

– Ах, да-да, – закивал Льюис, слишком потрясенный, чтобы сказать что-то еще.

Мысли Коринфа словно склеились. Другого слова не подберешь. Он штопором падал во тьму, терял способность думать, с каждой секундой возвращался к человеку-животному.

Они неумышленно вернулись в поле, из которого недавно вышла Земля. Поле тормозило их мозги, возвращало в состояние, существовавшее до изменений. Корабль стремительно проникал в него все дальше, в ту зону, где оно было особенно плотным, а люди на борту были слишком глупы, чтобы взять управление на себя.

Новый корабль сделают с системой защиты от таких ошибок, думал Коринф посреди хаоса. Они поймут, что случилось. Но нам-то что с того?

Он снова взглянул на экран. Звезды расплывались перед глазами. Мы не знаем, как далеко простирается это поле и какой оно формы. Похоже, мы движемся по касательной. Возможно, мы вскоре выскочим из конуса. Или застрянем в нем на сотню лет.

Шейла!

Питер склонил голову, испытывая физическую му́ку от попытки заставить внезапно перестроившиеся нервные клетки работать быстрее, и заплакал.

Корабль проваливался в темноту.

Глава 15

Дом стоял в Лонг-Айленде над широким пляжем, плавно спускавшемся к морю. От окружающего мира его отгораживали деревья и высокая стена.

Роджер Кирнс остановил машину перед портиком, вылез, поежился и спрятал руки в карманы от пронизывающего холода. Густой снег тихо падал с низкого небосвода, прилипал к оконным стеклам, таял на земле, роняя тягучие слезы. Доктор тоскливо подумал, что весна решительно не желает наступать.

Он взял себя в руки и нажал дверной звонок. Его ждала работа. Надо проверить, как там новая пациентка.

Дверь открыла Шейла Коринф. Она по-прежнему была худа, на бледном детском лице светились огромные черные глаза. Однако женщина больше не дрожала и не поленилась причесаться и принарядиться.

– Привет! – с улыбкой поздоровался доктор. – Как вы себя сегодня чувствуете?

– Нормально. – Шейла отвела взгляд. – Заходите.

Она первой двинулась по коридору. Закончившийся недавно ремонт так и не создал здесь жизнерадостную атмосферу, на которую рассчитывал доктор Кирнс. Что ж, не все сразу. Шейле повезло иметь в своем распоряжении целый дом и приветливую пожилую женщину, бывшую дебилку, для помощи по хозяйству и общения. Когда твой муж известное лицо, это кое-что значит даже в новые времена.

Они вошли в гостиную. В очаге потрескивал огонь, окна выходили на пляж и не знающий покоя океан.

– Присаживайтесь, – апатично предложила Шейла. Она тяжело опустилась в кресло и застыла без движения, глядя в окно.

Кирнс проследил за ее взглядом. Какой сильный прибой! Даже за закрытыми дверями было слышно, как волны точат берег, бьются о скалы, зубами времени откусывая от мира кусочек за кусочком. Серость и белая пена насколько хватало глаз, белогривые кони, несущиеся в галопе, – как страшно от их ржания!

Чтобы отвлечься от мыслей, Кирнс открыл дипломат.

– Я привез новые книги. Труды по психологии. Вы говорили, что вам это интересно.

– Да. Спасибо, – равнодушно ответила Шейла.

– Разумеется, они страшно устарели, – продолжал Кирнс. – Однако представление о главных принципах дают. Вы сможете сами разобраться, чем вызвано ваше недомогание.

– Мне кажется, я и так знаю. Теперь я способна думать отчетливее. Я вижу, как холодна вселенная и какие мы крохотные. – Губы женщины нервно задрожали. – Как бы я хотела не уметь думать!

– Когда вы научитесь управлять своими мыслями, вы будете рады, что у вас есть эта способность, – мягко возразил врач.

– Я хотела бы, чтобы старый мир вернулся.

– Он был жесток. Мы вполне обойдемся без него.

Шейла кивнула. Кирнс едва расслышал ее шепот.

– О, воин, обнявший мерзлую землю, в твоих волосах – иней, в твоих глазах – тьма. Да будет тьма! – Прежде чем психиатр успел нахмуриться, Шейла продолжала: – В прошлом мы любили и надеялись. Вы помните? У нас были маленькие кафе, смех в сумерках, музыка, танцы, пиво и сэндвичи с сыром в полночь, прогулки на яхтах, вчерашние пироги, переживания из-за налогов, свои собственные шутки… Мы были вдвоем. А где сейчас Пит?

– Он скоро вернется, – торопливо заверил Кирнс. Не стоило лишний раз напоминать, что корабль запаздывал уже на две недели. – С ним все хорошо. Сейчас надо думать о вас.

– Да. – Шейла серьезно сдвинула брови. – Они по-прежнему приходят ко мне. Призраки. Слова из ниоткуда. Иногда я даже вижу определенный смысл.

– Вы можете их повторить?

– Этот дом находится на острове Лонг-Айленд – «длинном острове». Остров длинный, как время. Время все длится и длится. А Пита все нет и нет. Где он?

Кирнс немного успокоился. Эта ассоциация была проще, чем та, которую она подбросила в последний раз. Что она говорила? Что стоит за промерзшей пустотой и временем, которые настолько темны, что отсутствие света давит на тебя со страшной силой?.. Может быть, в тишине своего одиночества она потихоньку идет на поправку?

Трудно сказать. Слишком сильно все изменилось. Кирнс перестал поспевать за разумом шизофреников, новые паттерны пока еще никто не нанес на карту. И все же ему казалось, что Шейла стала реагировать более здраво.

– Я знаю, с призраками нельзя играть, – вдруг сказала она. – Это опасно. Если взять их за руку, они позволят некоторое время вести себя, но руку уже никогда не отпустят.

– Хорошо, что вы это понимаете. Вам нужно тренировать ваш мозг. Рассматривайте его как инструмент или мышцу. Выполняйте упражнения по логике и общей семантике, которые я вам показал.

– Я выполняю, – хихикнула она. – Как славно заново открывать очевидное.

– Ну что ж, – облегченно рассмеялся Кирнс, – по крайней мере, вы достаточно встали на ноги, чтобы отпускать ехидные замечания.

– О, да. – Шейла потянула за нитку, торчащую из обшивки кресла. – Где Пит?

Кирнс уклонился от вопроса и провел с ней серию стандартных тестов на словесные ассоциации. В плане диагностики они ровным счетом ничего не давали – всякий раз слова приобретали новые коннотации, – зато результаты можно было добавить в комплект данных. Рано или поздно он нащупает скрытые паттерны. Новый метод n-мерного конформного преобразования выглядел многообещающе и способствовал составлению стройной картины.

– Мне пора идти, – наконец, сказал доктор Кирнс. – Все будет хорошо. Помните: если срочно понадобится помощь или общение, позвоните мне.

Шейла, не поднимаясь с места, проводила психиатра взглядом до выхода и вздохнула. Мне противен доктор Фелл[5], подумала она. Он похож на укусившего меня много столетий назад бульдога. Зато его легко обмануть!

В уме Шейлы крутился мотив старой песенки:

Ах, он умер, госпожа,

Он холодный прах;

В головах зеленый дерн,

Камешек в ногах[6].

Нет, сказала она поющему в голове голосу. Убирайся.

Океан рычал и сердился, за окнами все гуще валил снег. Мир медленно сжимал вокруг нее свое кольцо.

– Пит, – прошептала она. – Пит, родненький. Я больше не могу без тебя. Умоляю – возвращайся.

Глава 16

Корабль выскочил из поля. Первые несколько минут прошли в жутких мучениях.

– Где мы?

Вокруг сверкали неизвестные созвездия, тишина была настолько полной, что от звука собственного дыхания резало в ушах.

– Не знаю, – простонал Льюис. – И не хочу знать. Дай мне поспать, а?

Он доковылял по тесной кабине до узкой койки и плюхнулся на нее, дрожа от изнеможения. Коринф взглянул на напарника словно сквозь пелену тумана и отвернулся к звездам.

Это просто смешно, отчитал он самого себя. Ты опять свободен. Твой разум вновь повинуется тебе без остатка. Так пусти его в дело!

Организм содрогнулся от боли. Живая материя не рассчитана на такие резкие переходы. Внезапное возвращение к прежней косности мысли, дни и недели отупения, во время которых корабль, потеряв управление, несся неизвестно куда, и вдруг просветление, ясность, скачкообразное включение нервной системы на полную мощность… Это могло стоить им жизни.

Ничего, пройдет. Вот только корабль улетает все дальше в космос, Земля с каждой секундой отдаляется. С этим надо кончать!

Питер вцепился в подлокотники, преодолевая приступ тошноты.

Спокойно. Останови бешеное сердцебиение, расслабь дергающиеся мышцы, прикрути огонь под жизненными процессами, пусть они набирают силу постепенно, как положено.

Он вспомнил ждущую его Шейлу, и образ жены послужил якорем в водовороте вселенной. Постепенно, подчиняясь его воле, пришло ощущение силы. Сознание еще некоторое время боролось, чтобы остановить судорожные сокращения легких; когда это получилось, сердце успокоилось само собой. Рвотные позывы отступили, дрожь прекратилась, зрение очистилось, Питер Коринф вновь обрел полный контроль над собой.

Почувствовав в кабине кислый запах рвоты, он включил уборочные автоматы. Бросив взгляд на экран, оценил картину звездного неба. Во время слепой гонки в космосе корабль наверняка не один раз поменял скорость и курс, они могли оказаться в любом рукаве галактики.

Ага, вот ночные призраки Магеллановых облаков, эта зияющая чернота, должно быть, Угольный Мешок, а рядом – гигантская туманность Андромеды. Примерно в этом направлении должно находиться Солнце – около трех недель пути на максимальной псевдоскорости. Потом, разумеется, придется бродить по ближнему космосу в конкретных поисках. Уйдет несколько дней или недель. Больше месяца!

Нетерпением делу не поможешь. Эмоции, кстати, не более чем психофизиологическое состояние организма, а потому подчиняются регулированию. Коринф усилием воли изгнал досаду, призвал спокойствие и решимость, потом сел за пульт управления и произвел математические расчеты, насколько это позволяли неполные данные. Несколькими быстрыми движениями остановил корабль, развернул его и запустил в направлении Солнца.

Коринф не стал будить Льюиса. Пусть проспится после шоковой перенастройки. К тому же физику хотелось побыть наедине с собой и поразмыслить.

Вспомнились проведенные в поле торможения кошмарные недели. Их жизнь после выхода Земли из поля напоминала сон. Цепочки рассуждений, позволившие в считанные месяцы реорганизовать весь мир и построить корабль, были слишком неуловимы и ветвисты, чтобы за ними мог уследить разум человека-животного. Спустя некоторое время болтовня и отчаянные прожекты Питера и Льюиса сменились апатией и ощущением безнадежности. Они тупо ждали, когда какая-нибудь случайность либо вызволит их, либо уничтожит.

Что ж, подумал Коринф краем разума, занятого десятками мыслей одновременно, так вышло, что случайность нас вызволила.

Умопомрачительное величие космоса вызывало неизбывную радость – корабль возвращается домой, целый и невредимый. При этом новое спокойствие, которым Коринф окружил себя, оставалось прочным, как броня. Наступит время, и он его сбросит, однако само обладание этой возможностью переполняло душу восторгом.

По сути, история человечества представляла собой бесконечную борьбу между интеллектом и инстинктами, неподвластными разуму физиологическими ритмами и шаблонами сознания индивидуального происхождения. Теперь разум окончательно взял верх. Для Коринфа давно дремавшую в нем перемену вызвал шок от возвращения нервной деятельности в полноценный режим. Теперь перемена ожидала все человечество – неотвратимо и, возможно, очень скоро.

Трудно было сказать, как она повлияет на природу человека и человеческое общество. Личность сама собой будет подстраиваться к требованиям обстоятельств, осознанных с помощью высокоразвитого разума. Нет, человек не превратится в робота, но он перестанет напоминать себя прошлого. Когда методы самоконтроля будут полностью освоены, психосоматические болезни исчезнут, и даже физические потребности будут в значительной мере управляться волей. Никто не будет чувствовать боли, каждый сможет в достаточном объеме изучить медицину, чтобы помогать другим. Врачи станут лишними.

А что потом? Бессмертие?

Нет, вряд ли. Человек все еще очень смертен. Даже сейчас его ограничивают естественные пределы возможностей. Истинно бессмертного человека раздавит груз его собственного опыта, потенциал его нервной системы истощится.

И все-таки вполне можно достичь долгого – в несколько веков – срока жизни. Постепенное дряхление исчезнет.

Человек разносторонний, человек разумный… так до бесконечности!

Звезда мало чем отличалась от Солнца – чуть крупнее, чуть краснее, и у нее тоже имелись планеты. Одна – похожая на Землю. Коринф ввел корабль в атмосферу с ночной стороны.

Детекторы сканировали поверхность. Радиация в норме, а значит, здесь не знакомы с ядерной энергией. Зато есть светящиеся холодным голубым светом города, механизмы, радиостанции и межпланетные коммуникации. Корабль засек ночные разговоры – анализ потом покажет, на каком языке.

На снимках, сделанных в долю секунды, когда корабль бесшумно проносился у них над головой, туземцы выглядели как гуманоиды, двуногие млекопитающие, покрытые зеленоватой шерстью, с шестипалыми конечностями и совершенно нечеловеческими черепами. Толпы на улицах городов трогательно напоминали Нью-Йорк. Чуждые землянам по внешнему облику, инопланетяне не отличались от них образом жизни и непритязательностью желаний.

Еще один тип интеллекта, еще один разумный вид – человек не одинок в безбрежных просторах пространства-времени. Когда-то раньше такое открытие стало бы эпохальным. Теперь же оно лишь подтвердило гипотезу. Существа, разгуливающие внизу, понравились Коринфу, и он пожелал им всего доброго. В то же время они были для него лишь разновидностью местной фауны, животными.

– Они, похоже, намного осмотрительнее, чем мы были в прошлом, – заметил Льюис, пока корабль ходил зигзагами над планетой. – Я не вижу здесь ни войн, ни подготовки к войнам. Возможно, они переросли агрессивность еще до того, как вышли на уровень машинной технологии.

– Или на всей планете существует единое государство. Один народ победил и поглотил остальные. Это могут показать только дальнейшие исследования, но я не намерен здесь надолго задерживаться.

Льюис пожал плечами.

– Пожалуй, ты прав. Полетели дальше. Глянем одним глазком на дневную сторону, и хватит.

Несмотря на растущее самообладание, Коринф не мог полностью подавить нетерпеливость. Льюис был прав, предлагая осмотреть хотя бы те звезды, которые попадались по пути домой. На Земле потерпят пару лишних недель, а информация действительно важная.

Проведя несколько часов в атмосфере планеты, «Шейла» вновь устремилась к звездам. Планета быстро уменьшалась за кормой корабля, солнце превратилось в точку и исчезло, темнота поглотила целый мир с его формами жизни, эволюцией, историческими эпохами, борьбой, славными победами и разгромными поражениями, мечтами, ненавистью, страхами, надеждами, проявлениями любви и тоски, всем сложным бытием миллиардов разумных существ.

Глядя в иллюминатор, Коринф позволил душе ощутить трепет безысходности. Космос был чересчур огромен. С какой бы скоростью ни перемещались люди, как бы далеко в будущем ни забирались, с каким бы упорством ни вели борьбу, все это будет не более чем мимолетным всплеском в потерянном уголке великого океана безмолвия. Даже одна-единственная галактика-песчинка в этом океане была настолько непостижимо велика для человека, что разум Питера и теперь не мог вместить в себя это осознание. Галактику невозможно изучить и за миллион лет, а ведь дальше находились другие сияющие звездные архипелаги, невообразимая бескрайность. Путешествуй человек до конца самого космоса, он и тогда не преодолел бы его равнодушной необъятности.

Вывод приносил ощущение собственной малости, которого недоставало новому холодному разуму. Неплохо знать, что всегда найдется новый рубеж и новый вызов. Ощущение ледяной безбрежности будет сплачивать людей, побуждать их обращаться друг к другу за утешением, научит уважать все формы жизни.

В тишине Льюис медленно произнес:

– Мы посетили девятнадцать планет. На четырнадцати из них обитают разумные существа.

Память Коринфа быстро воспроизвела картины увиденного: горы, океаны, леса других миров, жизнь – либо цветущая, либо едва сводящая концы с концами, – сознание, подчинившее своей воле слепую природу. Они увидели фантастическое разнообразие форм и цивилизаций. Хвостатых дикарей, с воем прыгающих в болотах. Хрупких, мирных существ с серой, словно свинец, посыпанный серебряной крошкой, кожей, выращивающих огромные цветы для неизвестных символических ритуалов. Мир в дыму и молниях смертельной ядерной схватки между разными странами, уничтожающими свою культуру в истерическом припадке ненависти. Кентавров, летающих между планетами своей солнечной системы и мечтающих о покорении звезд. Дышащих водородом чудовищ, живущих на мерзлом ядовитом гиганте, образовавших три совершенно разных вида, – настолько огромны были здешние расстояния. Всепланетную цивилизацию двуногих, почти идентичных людям существ, потерявшую гибкость до такой степени, что любая индивидуальность была стерта, а само сознание начало угасать из-за того, что независимую мысль заменил жесткий, как в муравейнике, распорядок. Отряд тупорылых особей, выращивающих особые растения на все случаи жизни, живущих в праздности и лени посреди тропического рая. Народ – один из многих других, обитающих на планете с кольцом, – отказавшийся от погони за богатством и властью и страстно преданный искусству. О, они повидали много странных миров; эволюционное разнообразие вселенной не укладывалось в голове, но и в нем Коринф видел характерный рисунок.

Льюис подвел итог:

– Некоторые из этих видов намного древнее нашего. И все-таки, Пит, никто из них не умнее того же человека накануне перемен. Ты понимаешь, о чем это говорит?

– Ну, мы побывали всего на девятнадцати планетах. Число звезд только в одной галактике составляет порядка ста миллиардов, и по идее почти каждая имеет планетную систему. Твой пример слабоват.

– Включи мозги! Готов поспорить, что при нормальной эволюции вид достигает определенного уровня интеллекта, и на этом развитие прекращается. Другими словами, ни одна из этих звезд не побывала в поле торможения.

– Здравая мысль. Современный человек тоже ненамного отличается от раннего homo sapiens. Главная способность разумных существ состоит в приспособлении окружающей среды к своим нуждам, а не в приспособлении самих себя к окружающей среде. Поэтому думающее племя способно поддерживать относительно постоянные условия. Это одинаково относится как к эскимосу, живущему в иглу, так и к жителю Нью-Йорка, обитающему в квартире с кондиционером. Когда племя изобретает машинную технологию, условия становятся еще устойчивее. Биологическую среду стабилизируют сельское хозяйство и медицина. Короче говоря, племени, достигнувшему уровня разумности по бывшей шкале ай-кью в 100–150 баллов, просто незачем умнеть еще больше. В конце концов появляются суррогатные мозги, решающие проблемы, которые не в состоянии решить обычный мозг. Компьютеры, например.

– О, это еще не все, – добавил Льюис. – Как тебе хорошо известно, ограничения накладывает и физическая структура нервной системы. Мозг способен вырасти лишь до определенных размеров, после чего нейронные пути становятся слишком длинными и подверженными ошибкам. Когда вернусь домой, создам подробную теорию, если кто-нибудь не успел это сделать раньше меня. Земля, разумеется, особый случай. Присутствие тормозящего поля вызвало изменение базовых биохимических процессов у всех живых существ. Структурные ограничения у нас тоже есть, но их разброс шире ввиду разницы в их типах. Поэтому мы, возможно, самое разумное племя во вселенной или, по крайней мере, в галактике.

– М-м-м, не исключено. Хотя в тормозящем поле побывали и другие звезды.

– А некоторые остаются там до сих пор. И практически ежедневно в него попадают новые. Господи, как мне жаль мыслящих существ на этих планетах! Поле отбрасывает их на уровень ниже дебилов, многие просто вымрут, потому что не в состоянии прожить без прежнего ума. Земле повезло – планета вошла в поле еще до зарождения разума.

– Но таких планет, возможно, много.

– Допустим. Могут существовать племена, возникшие и эволюционировавшие до нашего нынешнего уровня тысячи лет назад. Если это правда, мы с ними однажды встретимся, хотя галактика так велика, что встретимся очень не скоро. Причем, мы гармонично приспособимся друг к другу, – криво улыбнулся Льюис. – В конце концов, разум, ведомый чистой логикой, настолько разносторонен, а физическая внешность станет для нас настолько несущественной, что мы наверняка сочтем этих существ равными себе, как бы ни выглядело их тело. Не хочешь подружиться… с гигантским пауком?

Коринф пожал плечами.

– Я не возражаю.

– Конечно, не возражаешь. Это было бы интересно… – Льюис вздохнул. – И все-таки согласись, Пит. Во всей галактике так повезти, как нам, могло лишь крошечной части разумных существ. Мне кажется, я вижу ответ на главный вопрос. К чему человеку с супермозгами приложить свою мощь? Что может быть достойным его усилий? Я все еще не пришел к выводу, не вызваны ли все эти события некой причиной – можешь называть ее Богом, если угодно.

Коринф с отсутствующим видом кивнул. Он, вытянув шею, смотрел на экран, словно его взгляд мог перескочить через множество световых лет и найти планету по имени Земля.

Глава 17

Весна наступила с опозданием, но теперь в воздухе разлилось тепло, на деревьях появился зеленый пушок. Слишком погожий день, чтобы сидеть в офисе. Мандельбаум досадовал на свое высокое положение. Куда приятнее было бы пойти поиграть в гольф, проверить, не подсохло ли ближайшее поле. Однако главного администратора района, вобравшего в себя бывшие штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси и Новую Англию, ждали другие заботы. Ничего, когда силовые поля погодных экранов заработают на полную мощность, он перенесет штаб-квартиру за окраину и будет заседать под открытым небом. А до тех пор придется торчать в городе. Нью-Йорк потерял свое экономическое и общественное значение, и каждый день город покидали сотни жителей, однако лучшего места для конторы пока найти было трудно.

На входе в офис Феликс, кивнув сотрудникам, прошел в святую святых. На столе ждала обычная кипа донесений. Как только он начал их читать, зазвонил телефон. Мандельбаум, выругавшись, взял трубку. Должно быть, что-то важное, раз секретарша не отфутболила звонившего.

– Слушаю! – буркнул он.

– Уильям Джером говорит. – Звонил начальник проекта по созданию продовольственной фабрики в Лонг-Айленде. До перемен он был инженером-строителем и теперь продолжал свою работу на более высоком уровне. – Мне нужен совет. Говорят, что никто не разруливает личные конфликты лучше тебя.

На недавно созданном унитарном языке оба говорили пока что неуклюже. Его структура подразумевала максимум логики и минимум дублирования, всего несколько слов позволяли выразить целый океан точных понятий. Со временем он мог стать международным языком бизнеса и науки, а возможно, и поэзии; просто с момента его ввода в обращение прошла всего лишь неделя.

Мандельбаум нахмурился. Проект Джерома был на данный момент, пожалуй, самым важным в мире. Два миллиарда человек надо чем-то кормить, заводы по синтезированию пищи позволяли наладить свободное распределение адекватных, хотя и не очень аппетитных продуктов питания, и эти заводы следовало быстро построить.

– Что на этот раз? – спросил Феликс. – Опять проблемы с Форт-Ноксом?

Золото стало обычным промышленным металлом и высоко ценилось за свою удельную проводимость и химическую инертность. Джерому требовалось много золота для токопроводящих шин и реакционных кубов.

– Нет, поставки золота наладились. Проблема – в работниках. Они срывают график и грозят объявить забастовку.

– Чего они хотят? Повышения зарплаты? – саркастически спросил Мандельбаум. Проблема денег еще ждала окончательного решения – стандарт начисления человеко-часов пока не распространился на весь мир. Тем временем Феликс ввел местную систему оплаты расписками, которые можно было обменивать на товары и услуги.

– Нет. Они не желают работать по шесть часов в день. Забивание гвоздей и приготовление бетонной смеси – довольно скучное занятие. Я объяснял, что со временем для таких работ создадут роботов, но рабочие требуют увеличить время на отдых прямо сейчас. Что мне делать, если все начнут работать за прожиточный минимум, а в свободное время вести философские дебаты?

Мандельбаум ухмыльнулся.

– Время на отдых тоже входит в прожиточный минимум. Ты должен увлечь их работой.

– Как?

– Например, установи громкоговорители и организуй лекции на разные темы. А еще лучше – выдай каждому по микроприемнику, и пусть они сами настраиваются на нужную волну – токшоу, симфонии, что угодно. Я позвоню в «Колумбию» и запрошу для вас серию направленных передач.

– Радиотрансляцию?

– Нет, в таком случае они будут слушать радио, не выходя из дома. Передачи будут транслироваться только в рабочее время по лучу прямо на стройку.

– Гм, – усмехнулся Джером. – В этом что-то есть!

– Еще бы. Узнай у ребят, что они любят, а я возьму на себя все остальное.

Инженер дал отбой. Мандельбаум набил курительную трубку и вернулся к бумагам. Если бы все головные боли можно было устранить с такой же легкостью! Взять хотя бы переезд. Все, кому не лень, жаждали жить за городом, и нынешнее развитие транспорта и связи позволяло это сделать. Потребуются громадные усилия по перевозке имущества и благоустройству, не говоря уже о разбирательствах с правами владения. А кроме того…

– О’Бэнион, – сообщил селектор.

– Кто? Ах, ну да. У него назначено, верно? Впускай.

В период смуты Брайан О’Бэнион работал в гражданской полиции. Теперь он стал местным начальником Наблюдателей. При этом он по-прежнему оставался красномордым ирландцем, и чеканный унитарный выговор совершенно не сочетался с его внешностью.

– Мне опять нужны люди! – заявил он. – Работы все больше и больше.

Мандельбаум выпустил облачко дыма и задумался. Идею корпуса Наблюдателей предложил он сам, однако с тех пор начинание подхватили остальные и вскоре могло перенять международное правительство. Безотказное функционирование общества требовало постоянного потока информации, и чтобы обстановка сохраняла управляемость, каждый день приходилось сопоставлять чудовищное количество информации. Наблюдатели собирали ее разными способами. Самым эффективным были «походы в народ» под личиной обычного гражданина, разговоры с людьми и заполнение пробелов с помощью логики.

– Вербовка и обучение потребуют времени, Брайан, – сказал Мандельбаум. – Для чего именно тебе нужны люди?

– Во-первых, вопрос о слабоумных. Их еще много бродит вокруг. Бывших идиотов приходится отслеживать и ненавязчиво направлять в нужную сторону, в одно из новых маленьких поселений.

– Сами поселения тоже надо держать под наблюдением и ограждать от вмешательства извне. Рано или поздно придется решать, что с ними делать. Увы, это неразрывно связано с тем, что мы будем делать с самими собой – а тут пока никакого просвета. Хорошо, что еще?

– У меня есть одна зацепка… И следы ведут прямо сюда, в Нью-Йорк.

– О чем ты, Брайан? – флегматично спросил Мандельбаум.

– Я и сам пока не пойму. Может, это и не преступный план. Но очень крупный. Наводки поступили из полдюжины стран по всему миру. Странным образом пропадают научное оборудование и материалы.

– Ну и что? С какой стати ученые обязаны отчитываться о каждом своем шаге?

– Ни с какой. Например, корпус Наблюдателей Швеции отследил одну поставку. Кому-то в Стокгольме понадобилась электронно-вакуумная лампа особой конструкции. Поставщик объяснил, что весь запас – очень маленький ввиду ограниченности спроса – был выкуплен одним человеком. Неудачливый покупатель разыскал его; им оказался агент, делавший закупки для четвертой стороны, которую он в глаза не видел. Делом заинтересовались Наблюдатели и проверили все лаборатории Швеции. Ни одна из них эти лампы не покупала. Очевидно, их на частном самолете или еще как-то отправили за границу. Наблюдатели попросили своих коллег в других странах провести похожую проверку. По случайности наши таможенники заметили, что ящик с такими же лампами был доставлен в Айдлуайлд. Тут мне шлея попала под хвост, я начал расследовать, куда они подевались. Так ничего и не нашел – след оборвался.

Я лично связался с другими Наблюдателями по всему миру и узнал о нескольких похожих случаях. В Австралии пропали запчасти для космического корабля, в Бельгийском Конго – груз урана. Может быть, за этим ничего не стоит, но, если это законный проект, к чему такая скрытность? Нужны люди, чтобы разобраться. Запашок мне не нравится.

Мандельбаум кивнул. Любительский эксперимент по ядерной физике мог истребить все живое. А может, это чей-то коварный заговор? Трудно сказать.

– Я распоряжусь, чтобы тебе дали людей.

Глава 18

Первая робкая зелень стала набирать силу под чарами солнца. Час назад прошел дождь. Легкий прохладный ветерок стряхивал вниз мелкие капли, касающиеся запрокинутых лиц словно поцелуи призраков. На длинных опустевших улицах резвились воробьи. В яркое голубое небо четко впечаталась неподвижная глыбища зданий, тысячи окон ловили лучи утреннего солнца и посылали зайчики в ослепительную синеву.

Город имел заспанный вид. Между притихшими небоскребами бродили редкие, как попало одетые прохожие, некоторые почти совсем голые; лихорадочная спешка прежних дней улетучилась. Время от времени по пустой авеню, тихо урча, проезжал грузовик или легковой автомобиль. Весь автотранспорт работал на электричестве, передаваемом волновым методом. Освободившийся от дыма и пыли воздух до боли в глазах сиял чистотой. Утро напоминало воскресное, хотя шла середина недели.

Каблуки Шейлы громко стучали по мостовой. В тишине их перестук действовал на нервы. Заглушить его можно было, лишь сбавив ход, но этого ей как раз делать не хотелось. Она не могла рисковать.

Стайка мальчишек лет десяти выскочила из брошенного магазина, где они играли, и перебежала через дорогу. Растущие мускулы все еще требовали физической активности, но как печально, что дети больше не шумят! Иногда Шейле казалось, что тяжелее всего примириться с поведением детей. Дети перестали быть похожими на самих себя.

От депо до института не близкая дорога, и Шейла могла бы сэкономить силы – для чего, спрашивается? – поехав на подземке. Однако мысль, что придется сидеть в железной клетке с новыми обитателями Земли, вызывала у нее оторопь. Наверху было свободнее и просторнее – почти как в деревне. Город сделал свое дело и медленно умирал, обступавшие ее слепые стены были так же безлики, как горы. Она была одна.

По улице пробежала тень, какую иногда отбрасывает быстро движущееся по небу облако. Подняв голову, Шейла увидела, как за небоскребами бесшумно скрылся продолговатый металлический предмет. Видимо, научились управлять гравитацией. Ну и что с того?

Она прошла мимо двух мужчин в подворотне. В тишине до нее донеслись обрывки их разговора:

– …эстетический измор… перемены.

Мелькание рук.

– Свидание.

Вздох.

– Опровергни: макрокосм, не-эго, энтропия. Человекосмысл.

Шейла прибавила шагу.

Здание института выглядело более запущенным, чем гиганты Пятой авеню. Может быть, оттого, что им все еще активно пользовались; монументальное величие смерти обошло его стороной. Шейла вошла в фойе и не заметила там ни одной живой души. Лишь в углу что-то бормотала загадочная конструкция из мигающих огоньков и горящих ламп. Вызвать лифт Шейла не решилась и повернула к лестнице. Заранее не угадаешь, что они сделали с лифтом. Может, он теперь полностью автоматический и напрямую реагирует на мысленные команды, а может, им управляет собака.

На седьмом этаже, немного запыхавшись, она свернула в коридор. Здесь ничего не поменялось, у работающих тут людей и без того хватало забот. Вот только исчезли лампы дневного света, светился сам воздух. Или светились стены, пол и потолок? В этом море света без теней почему-то было трудно определить расстояние на глаз.

Шейла остановилась на пороге старой лаборатории мужа и проглотила подступивший к горлу ком. Не будь дурой, они тебя не укусят.

Расправив плечи, она постучала. Возникло едва заметное замешательство, потом чей-то голос произнес: «Войдите». Шейла повернула дверную ручку и вошла.

Кое-какие приборы, став ненужными, пылились в углу, зато три стола занимала новая неведомая штуковина. Так бывало и в прежние времена, когда она заскакивала к мужу на работу, – повсюду лежал всякий хлам неизвестного назначения. Комната та же – большая, в окна смотрело безжалостно яркое небо, вдали виднелись доки и склады, на покрытой пятнами стене висел видавший виды рабочий халат, в воздухе стоял запах озона и резины. На столе Пита по-прежнему лежали потрепанные справочники, стояла настольная зажигалка, – она подарила ее мужу на Рождество. Ох, как давно это было… Ее подарок постепенно тускнел рядом с пустой пепельницей. Стул был немного отодвинут, словно Питер выскочил на минуту и должен вот-вот вернуться.

Грунвальд оторвался от работы, близоруко заморгал – Шейла помнила это выражение. Ученый выглядел уставшим и сутулился больше обычного, но квадратное лицо и светлые волосы ни капли не изменились. Ему помогал смуглый молодой человек, которого она здесь прежде не видела.

Грунвальд сделал неуклюжий жест. (Вот так сюрприз, миссис Коринф! Чем обязаны? Проходите, не стесняйтесь.)

Помощник что-то хрюкнул. Грунвальд махнул на него рукой. (Это) «Джим Манцелли, – сказал он. (Джим мой новый помощник.) – Миссис Коринф». (Жена моего бывшего начальника.)

Манцелли кивнул. Коротко: (Рад познакомиться).

Грунвальд подошел, вытирая испачканные руки.

– Почему (вы пришли, миссис Коринф)?

Она ответила неторопливо, чувствуя, как от стеснения скребет в горле: (Я всего лишь хотела) «Осмотреться. (Я вас) Не отвлеку (слишком) надолго».

Переплетенные пальцы – мольба о снисхождении.

Грунвальд посмотрел внимательнее. Шейла прочитала выражение на его лице. Шок: Вы так похудели! Вас что-то гложет, ваши руки не находят покоя. Сочувствие: Бедняжка, вам пришлось очень несладко, да? Мы все без него скучаем. Обычная вежливость: (Надеюсь, вы преодолели свой) «Недуг?»

Шейла кивнула.

– (А где) Йохансон? – спросила она. (Лаборатория уже не та без его длинной мрачной физиономии. Или без Пита.)

– (Поехал помогать) В Африку, кажется. (Нам поручено задание огромной важности, причем срочное.)

(Вас не берегут!)

Кивок: (Да). Взгляд Манцелли: (вопрос).

Манцелли уставился на Шейлу с пытливой настойчивостью. Женщина поежилась, Грунвальд осуждающе глянул на помощника.

– (Я приехала) С Лонг-Айленда сегодня. – С горькой улыбкой она поджала губы. (Да, врачи решили, что меня можно выпустить на свободу. По крайней мере, они не имеют права меня принуждать и слишком заняты, чтобы долго со мной возиться.)

Лицо Грунвальда слегка посерело. (Вы пришли попрощаться?)

– (Я хотела увидеть) Это место (еще раз, хотя бы мельком. Он провел здесь так много дней).

Внезапно ее прорвало:

– Он погиб? Скажите правду.

Пожатие плечами, жалость: (Никто не знает. Корабль должен был вернуться еще несколько месяцев назад. Его могла задержать только крупная авария. Вопреки всем предосторожностям он где-нибудь в космосе мог попасть в) «Поле торможения».

Шейла медленно прошла к столу Пита и погладила спинку его стула.

Грунвальд кашлянул: (Вы) «Покидаете цивилизацию?»

Она молча кивнула. Она для меня слишком большая, слишком холодная и чужая.

– (Предстоит еще) Много работы, – сказал Грунвальд.

Шейла покачала головой. (Не для меня. Мне не нужна работа, и мне ни к чему ее понимать.) Взяв со стола зажигалку, она опустила ее в сумочку.

Грунвальд и Манцелли переглянулись. На этот раз Манцелли сделал подтверждающий жест.

– (Мы тут кое-над чем) Работаем. (Это может вас заинтересовать.) – сказал Грунвальд. Чтобы дать надежду. Вернуть вам будущее.

Карие глаза Шейлы смотрели сквозь него. Кожа – как белая бумага, обтягивающая кости. Кисть неизвестного китайского художника прочертила тонкие голубые линии вен на висках и тыльной стороне ее ладоней.

Грунвальд неуклюже попытался объяснить. После отправления космического корабля природу тормозящего поля удалось изучить еще лучше. Создавать поле искусственно и изучать его эффекты они умели и раньше. А теперь Грунвальд и Манцелли работали над проектом воспроизведения поля в большом масштабе. Потребуется много аппаратуры – возможно, несколько тонн. Но когда поле с помощью ядерного дезинтегратора, дающего необходимую энергию, наконец установят, то в дальнейшем его работу можно будет поддерживать за счет одной солнечной энергии.

Проект осуществлялся совершенно неофициально. Теперь, когда все насущные нужды были удовлетворены, ученым предоставили свободу изучать все, что их душа пожелает, а добывать материалы стало не так трудно. Все необходимое им поставляла одна небольшая организация, в институте Грунвальд и Манцелли всего лишь проводили испытания, сборка осуществлялась в другом месте. В глазах окружающих их работа в сравнении с тем, что происходило на других передовых рубежах, выглядела скучной. На них никто не обращал внимания, официальные заявления Грунвальда не подвергались сомнению.

Шейла мельком взглянула на него. Ее душа, казалось, витала в далеких неведомых краях.

– Зачем? – спросила она. – Чем вы тут на самом деле занимаетесь?

Манцелли жестко улыбнулся.

– (Разве не ясно? Мы намерены) Построить орбитальную космическую станцию (и поднять ее на несколько тысяч километров над земной поверхностью). (А на ней установить) Полномасштабные генераторы поля. (Для человечества вновь наступят) Прежние времена.

Шейла не вскрикнула, не охнула, даже не засмеялась. Она всего лишь кивнула, как если бы ей показали смазанную картинку, не имеющую смысла.

(Уход от реальности – вы случаем не потеряли рассудок?) – вопрошали глаза Грунвальда.

(От какой реальности?) – сверкнули в ответ ее глаза.

Манцелли пожал плечами. Он понял, что она их не выдаст, остальное для него не играло роли. Его мало трогало, что план не привел женщину в радостное восхищение, как рассчитывал Грунвальд.

Шейла отошла в другой конец комнаты. Аппаратура удивительным образом напоминала медицинскую. Здесь стояли кушетка с ремнями, шкафчик со шприцами и ампулами, у края стола притаился какой-то черный прибор.

– Что это? – спросила она.

По тону Шейлы ученые могли бы догадаться, что она и так все поняла.

– Модифицированная установка для лечения электрошоком, – объяснил Грунвальд. Он рассказал, что в первые недели после перемен была предпринята попытка изучения функциональных аспектов разума путем систематического уничтожения у животных клеток коры головного мозга и документирования эффектов. Однако эксперимент вскоре прекратили как негуманный и бесполезный.

– Я думал, вы знаете (о нем), – закончил он. – (Его проводили) Отделы биологии и психологии, когда Пит (был еще здесь. Помню еще, как он) решительно возражал (против эксперимента). Разве он (вам ничего не говорил)?

Шейла едва заметно кивнула.

– Перемены сделали (людей) жестокими, – сказал Манцелли. – (А) теперь и этого (больше нет. Люди перестали походить на людей, мир оторванного от своих корней интеллекта растерял прежние мечты и любовь. Мы хотим восстановить человечность).

Шейла отвернулась от уродливого черного прибора.

– До свиданья, – сказала она.

– Я… ладно. – Грунвальд потупился. – Будем на связи, хорошо? (Сообщите, где вас найти на случай, если вернется Пит.)

Ее улыбка была бесстрастна, как смерть. (Он не вернется. Так что прощайте.)

Шейла вышла из лаборатории в коридор. У лестничной клетки нашла санузел. Табличек «М» и «Ж» больше не было, подобное ханжество теперь отбросили даже на Западе. Она зашла в туалет и взглянула на себя в зеркало. На нее смотрело осунувшееся лицо, ломкие волосы безжизненно свисали на плечи. С помощью воды и гребня Шейла попыталась привести волосы в божеский вид, сама не понимая зачем, а затем спустилась по лестнице на первый этаж.

Дверь директорского кабинета была открыта, сквозняк свободно гулял между окнами и входом в здание. Внутри тихо жужжали машины, очевидно, заменявшие целую армию секретарш. Шейла прошла через приемную и постучала в открытую дверь кабинета.

Хельга Арнульфсен оторвала взгляд от стола. Она тоже похудела, заметила Шейла. Одета не так формально, как раньше, выглядит по-прежнему сильной и ухоженной. Хельга всегда говорила низким, хрипловатым голосом, но сейчас от неожиданности повысила его:

– Шейла!

– Как дела?

– Заходи. (Присаживайся. Я давно тебя не видела.) – Хельга с улыбкой вышла из-за стола, взяла Шейлу за руку холодными пальцами. Нажала кнопку, дверь закрылась. – (Теперь можно поговорить) без лишних ушей. (Это – знак «не беспокоить».)

Хельга пододвинула стул и присела напротив Шейлы, по-мужски закинув ногу на ногу.

– Как хорошо (тебя видеть. Надеюсь, что ты нормально себя чувствуешь).

– Я… – Шейла сцепила руки, потом расцепила, схватила лежащую на коленях сумочку. – Я… (Зачем я сюда пришла?)

Глаза: (Из-за Пита).

Кивок. (Да-да. Так и есть. Иногда я сама не знаю… Ведь мы обе его любили, правда?)

– Ты, – бесстрастно произнесла Хельга, – единственная, о ком он заботился. И ты делала ему больно. Твои страдания огорчали его.

Я знаю. Хуже этого ничего нет. (И все-таки.)

– Он перестал быть тем, кем был прежде, – сказала Шейла. – (Слишком сильно изменился. Как и весь остальной мир. Даже когда я обнимала его, он ускользал от меня, его уносил прочь поток времени.) Я потеряла его еще до того, как он погиб.

– Нет. Он был с тобой. Всегда. – Хельга пожала плечами. – Что ж, жизнь продолжается (даже в ампутированном виде. Мы едим, дышим, спим, работаем, и все это потому, что больше нечего делать).

– В тебе есть сила, – сказала Шейла. (Ты выстояла там, где я не смогла.)

– Я просто раз за разом переставляла ноги.

– У тебя есть завтрашний день.

– Пожалуй.

Улыбка задрожала на губах Шейлы. (Я счастливее тебя. У меня есть день вчерашний.)

– Они могут вернуться. (Невозможно сказать, что произошло. Тебе не хватает мужества подождать?)

– Нет. Вернуться могут их тела. (Но мой Пит уже не вернется. Он слишком сильно изменился, я не способна измениться вместе с ним. И обузой для него тоже не хочу быть.)

Хельга положила ладонь на плечо Шейлы. Как оно исхудало! Все кости под кожей можно пересчитать.

– Погоди. Терапия (развивается). Тебя вылечат через… несколько лет – не больше.

– Вряд ли.

В голубых глазах оттенок плохо скрываемого презрения. Нет терпения подождать будущего? Не хватает душевных сил поддерживать темп жизни?

– Что еще (остается) кроме ожидания? Разве что самоубийство…

– Нет, на это я тоже не пойду. (Ведь есть еще горы, глубокие ущелья, сверкающие реки, солнце, луна и высокое звездное зимнее небо.) Я найду способ… коррекции.

– Кирнс (часто бывает на связи. Он) считает, что ты (идешь) на поправку.

– О, да. Я научилась скрывать. В этом мире слишком много чужих глаз. Но я пришла поговорить не о себе, Хельга. (Я пришла сказать:) До свиданья.

– Куда (ты собралась? Мне нужно поддерживать с тобой связь, если он вернется). Я напишу (и передам тебе). Или пошлю сообщение через Чуткого. (Почтовая служба устарела.)

И она тоже? Я все еще помню старого мистера Барнвельдта, шаркающего по улице в своей синей форме. Я тогда была маленькой девочкой. Он всегда дарил мне леденцы.

– Слушай, я проголодалась, – сказала Хельга. – (Почему бы нам не сходить на) Обед?

(Нет, спасибо. Мне что-то не хочется.) Шейла поднялась.

– Прощай, Хельга.

– Не прощайся, Шейла. Мы еще увидимся, и ты выздоровеешь.

– Да. Со мной все будет в порядке. Но все равно прощай.

Она вышла из кабинета и здания. Прохожих стало больше, Шейла затерялась между ними. Подворотня на другой стороне улицы – удобное место для скрытого наблюдения.

Она не ощущала, что распрощалась насовсем. Внутри была пустота, как будто скорбь, одиночество и замешательство извели друг друга, ничего после себя не оставив. Время от времени на ум набегала тень, но это ее больше не пугало. Ей было даже где-то жалко свои чувства. Бедные призраки! Скоро они умрут.

Из института вышла Хельга и куда-то зашагала по улице, чтобы в одиночку проглотить обед и вернуться на работу. Шейла улыбнулась, немного покачав головой. Бедная практичная Хельга!

Вскоре вышли и повернули в том же направлении Грунвальд и Манцелли. Ученые что-то оживленно обсуждали. Сердце Шейлы екнуло. Ладони покрылись холодным потом.

Она подождала, пока физики скроются из виду, и вернулась в институт.

Каблуки громко стучали по ступеням. Шейла заставила себя дышать глубже, равномернее. Поднявшись на седьмой этаж, она постояла минуту, чтобы взять себя в руки. Затем двинулась по коридору в сторону лаборатории физики.

Дверь была приоткрыта. Она еще раз замешкалась, глядя на незаконченный аппарат внутри лаборатории. Кажется, Грунвальд что-то рассказывал о каком-то фантастическом замысле. А-а, какая разница. У них ничего не выйдет. Грунвальд и Манцелли, вся их шайка рецидивистов, просто сумасшедшие.

А я? Я сумасшедшая? Если да, то она чувствовала в себе странную силу. Сунуть в рот ствол пистолета и нажать на спуск – для этого требовалось меньше решимости, чем для того, что она задумала.

Шоковый прибор притаился рядом со столом как бронированный зверь. Шейла быстро покрутила настройки. В изоляции ее часто посещало воспоминание о том, как злился Пит, когда прибор не работал как надо. А Кирнс с удовольствием таскал ей всю литературу по ее запросу, радуясь, что пациентку хоть что-то реально интересует. Шейла еще раз улыбнулась. Бедный Кирнс! Как легко он повелся на обман.

Прибор, нагреваясь, загудел. Она достала из сумочки и развернула маленький сверток. Шприц, игла, пузырек с анестетиком, паста для электродов, веревка, чтобы привязаться к переключателю и потом повернуть его зубами. И таймер для переключателя. Длительность процесса нужно рассчитать правильно – когда он закончится, она будет без сознания.

Возможно, ее подстерегала неудача. Не исключено, что мозги просто изжарятся в черепе. Ну и что с того?

Делая укол, Шейла улыбнулась окну. До свиданья, солнце. До свиданья, синее небо, облака, дождь, воздушные трели летящих домой птиц. До свиданья и спасибо.

Сняв одежду, она легла на стол и прикрепила электроды. Они холодили кожу. Ремни нетрудно было затянуть, но правая рука… Впрочем, она кое-что приготовила на этот случай: длинный ремень, обмотанный вокруг запястья и пропущенный под столом, с навесным замком, который она могла защелкнуть одной рукой. Шейла гарантированно не могла пошевелиться.

В глазах потемнело, – начал действовать наркоз. Хорошо бы просто поспать.

Один быстрый рывок зубами.

ГРОМ, ОГОНЬ, РАЗБИТАЯ ВДРЕБЕЗГИ ТЬМА.

КРАХ, УЖАС, МОЛНИИ.

БОЛЬ, МУЧИТЕЛЬНАЯ БОЛЬ.

Глава 19

– Земля, Земля! Питер Коринф вызывает Землю с космического корабля номер один, возвращающегося из полета.

Шум и бормотание космических помех – звездный треп. На фоне ночного неба набухал ярко-голубой шар Земли, Луна жемчужиной прилипла к ее груди, Солнце изрыгало огонь.

– Земля, Земля, прием, прием. Вы меня слышите, Земля?

Щелк-щелк, з-з-з, м-м-м, голоса в небе.

Здравствуй, Шейла!

Планета увеличивалась в размерах. Двигатель урчал и рокотал, каждая часть обшивки дрожала, кристаллический металл пел на тонкой ноте. Коринф вдруг осознал, что тоже дрожит, но на этот раз решил не контролировать эмоции.

– Вызываю Землю, – монотонно повторял он по радио. Они летели намного медленнее скорости света, слепо отправляя сигналы в темноту за бортом. – Земля, вы меня слышите? Говорит космический корабль номер один, мы вызываем вас из космоса, возвращаемся домой.

Льюис что-то прорычал, что в переводе означало: может, после нашего отправления они и от радио отказались? Столько месяцев прошло…

Коринф покачал головой.

– Я уверен, у них должны быть какие-то системы слежения. – И снова в микрофон: – Земля, Земля, прием. Кто-нибудь на Земле меня слышит?

– Если сигнал перехватит пятилетний пацан-любитель в России, Индии или Африке, ему придется связаться с передатчиком, способным до нас достать, – сказал Льюис. – А это займет время. Не переживай, Пит.

– Все вопрос времени! – Коринф повернулся в кресле. – Ты прав, пожалуй. До посадки в любом случае еще несколько часов. Но я хотел бы, чтобы нас встретили как подобает!

– Дюжина лимфьордских устриц на скорлупках под лимонным соком, – мечтательно произнес Льюис. – И, конечно, рейнское, урожая 37-го года. Очищенные креветки в свежем майонезе на рогалике со свежевзбитым маслом. Копченый угорь с холодной яичницей-болтуньей на кусочке ржаного хлеба, и шнитт-лучок не забыть…

Коринф широко улыбнулся. Разум был занят мыслями о Шейле и видениями того, как они проводят время одни в каком-нибудь солнечном месте. Как им будет хорошо и необычайно тепло от болтовни на простые темы, даже когда разговор идет почти без слов, одной лишь сменой выражений на лицах. Всю долгую дорогу домой Коринф и Льюис спорили, как пьяные боги, измеряли глубину собственного интеллекта, что позволяло отгородиться от чудовищной мрачной тишины. Теперь они спешили к человеческому очагу.

– Привет, космический корабль номер один.

Астронавты резко обернулись к приемнику. Голос был слаб, его заглушали шумы солнца и звезд, но он определенно принадлежал человеку. Им ответили из дома.

– Ух ты, – в восхищении пробормотал Льюис. – У него даже бруклинский акцент.

– Привет, космический корабль номер один. Вас вызывает Нью-Йорк. Вы меня слышите?

– Да, – ответил Коринф с пересохшим горлом и стал ждать, когда сигнал долетит до адресата за миллионы миль от корабля.

– Чертовски трудно вас поймать, – непринужденно сообщил голос после паузы, заполненной трескучей пустотой. – Пришлось делать поправку на допплеровский эффект. Вы, видимо, несетесь так, словно за вами черти из Чикаго гонятся. – Говорящий даже не удостоил упоминанием инженерный гений, без которого этот сеанс связи вообще бы не состоялся. – Однако поздравляю! У вас все в порядке?

– Все хорошо, – ответил Льюис. – Мы живы-здоровы и надеемся на достойный прием. – Он замялся. – Как там Земля?

– Сносно. Но могу поспорить, что вы ее не узнаете. Перемены идут так быстро, что я даже рад поговорить с теми, кто еще помнит старые добрые Соединенные Штаты. Вы, наверное, последние. Что за чертовщина с вами случилась?

– Потом объясним, – не стал вдаваться в подробности Коринф. – А как наши… коллеги?

– Полагаю, в норме. Я их не знаю, я всего лишь оператор в Брукхейвене. Но кому надо передам. Вы же у нас будете садиться?

– Да, примерно через… – Коринф быстро решил в уме несколько дифференциальных уравнений, – …шесть часов.

– Хорошо, тогда… – Звук уплыл. Они успели расслышать единственное слово – «полоса», после чего наступила тишина.

– Нью-Йорк, мы потеряли луч, – сказал Коринф.

– А-а, брось. Выключи пока.

– А как…

– Мы долго ждали. Еще шесть часов как-нибудь перетерпим. Нет смысла напрягаться.

– Хорошо, – уступил Коринф. – Нью-Йорк, Нью-Йорк, говорит космический корабль номер один, конец связи.

– Я хотел поговорить с Шейлой, – добавил он.

– Времени у тебя будет достаточно, приятель. Сейчас надо бы провести еще одну серию наблюдений за двигателем. Он подозрительно дребезжит. Вдруг это что-нибудь да значит? Дольше нас его никто не эксплуатировал, может быть, накопились кумулятивные эффекты…

– Усталость кристаллической структуры, – предположил Коринф. – Ладно, твоя взяла.

Он занялся показаниями приборов.

Земля увеличивалась на глазах. Они за считанные часы проскакивали по нескольку световых лет, а тут приходилось тащиться домой со скоростью каких-то сотен миль в секунду. Даже обостренной реакции не хватало для управления кораблем на сверхсветовой скорости так близко от планеты. Их корабль, наверное, будет единственным, терпящим такие ограничения, подумал Коринф. Учитывая, какими головокружительными темпами шел вперед технологический прогресс в эпоху после перемен, следующий корабль должен стать верхом совершенства – как если бы братья Райт сразу построили вторую модель самолета, способную без посадки пересечь Атлантику. Коринф допускал, что еще при его жизни инженерное дело достигнет пика и наткнется на предел, продиктованный законами природы. Потом человеку придется искать новую сферу приложения своего интеллекта, и Питеру казалось, что он знает, что это за сфера. Он с нежностью смотрел на увеличивающуюся в размерах родную планету. Ave atque vale![7]

Серп по мере приближения к дневной стороне постепенно превратился в зазубренный, затянутый облаками диск. Вскоре астронавты услышали нарастающий визг разреженной атмосферы. Они пронеслись над просторами залитого лунным светом Тихого океана, замедлили ход, увидели Сьерру-Неваду. Внизу проплывала огромная, зеленая, прекрасная Америка. Из моря выросли шпили Манхэттена.

Сердце Коринфа колотилось о грудную клетку. Тихо, веди себя тихо и жди. Торопиться больше некуда. Он направил корабль к Брукхейвену, к серому мазку посадочной полосы, рядом с которой в тисках возвышался остроконечный остов. Видимо, заложили новый космический корабль.

Корпус их собственного корабля с легким толчком встал на посадочное место. Двигатели стихли, в ушах зазвенело от непривычной тишины. Астронавты настолько привыкли к постоянному гулу, что перестали его замечать.

– Идем! – Коринф соскочил с кресла еще до того, как Льюис успел пошевелиться. Дрожащими пальцами набрал сложный код электронного замка. Легко открылся внутренний люк, потом наружный, в лицо пахнуло соленым морским воздухом.

Шейла! Где Шейла?

Он кое-как спустился по лесенке – темный силуэт на фоне металлического корпуса. Поверхность корабля, побывавшего в далеких, причудливых краях, была покрыта щербинками и вздутиями, замысловатыми прожилками кристаллических структур. Соскочив на землю, Коринф потерял равновесие и упал, но тут же поднялся – еще до того, как кто-либо успел ему помочь.

– Шейла!

Вперед, выставив обе руки, вышел Феликс Мандельбаум, сильно постаревший и уставший. Ничего не говоря, Феликс взял руки друга в свои.

– Где Шейла? – прошептал Коринф. – Где она?

Мандельбаум покачал головой. Вниз осторожно спустился Льюис. К нему, не глядя на Коринфа, подошел Россман. За ним – остальные, сплошь сотрудники Брукхейвена, ни одного близкого друга. И все избегали встречаться взглядом с Питером.

У Коринфа застрял комок в горле.

– Умерла? – На ухо, шевеля волосы, что-то шептал ветер.

– Нет, – ответил Мандельбаум. – И с ума не сошла. Но…

Он еще раз покачал головой, лицо с крючковатым носом сморщилось.

– Что? – Коринф сделал глубокий вдох, от которого задрожали легкие. На лицо опустилось волевое спокойствие. Нет, он не позволит себе заплакать. – Рассказывай. Не молчи.

– Это случилось примерно полтора месяца назад, – сказал Мандельбаум. – Видимо, не смогла больше терпеть. Шейла завладела электрошоковой машинкой.

Коринф подчеркнуто медленно кивнул.

– И уничтожила свой мозг, – закончил он.

– Нет, не совсем. – Мандельбаум взял физика за рукав. – Просто она стала прежней Шейлой – как до перемен. Или почти.

Коринф втянул ноздрями живительный морской бриз.

– Ступай за мной, Пит, – предложил Мандельбаум. – Я отведу тебя к ней.

Коринф поплелся за ним.

Психиатр Кирнс встретил их в Белвью с деревянным лицом. На нем не было признаков стыда, а на лице Коринфа – упрека. Врач сделал, что мог, не имея исчерпывающих знаний, и потерпел неудачу – просто факт реальной жизни, не более того.

– Она меня обманула, – признался психиатр. – Я считал, что Шейла идет на поправку. Я не подозревал, насколько хорошо даже душевнобольной человек способен управлять собой с помощью измененной нервной системы. И как она все это время мучилась, тоже не разглядел. Ни один из нас, переживших перемену, не в состоянии понять, какой кошмар испытали те, кто не смог приспособиться.

Машут черные крылья, а Шейла одна. Опускается ночь, а Шейла одна.

– Она потеряла рассудок к тому времени, когда это сделала? – ровным голосом спросил Коринф.

– Возможно, она выбрала самый разумный путь. Стоило ли влачить такое существование, полагаясь лишь на смутную надежду, что однажды мы откроем подходящий способ лечения?

– Она сильно пострадала?

– Операция, конечно, была выполнена грубо. Несколько переломов из-за конвульсий. Если бы Шейлу вовремя не нашли, она бы умерла. – Кирнс положил руку на плечо Коринфа. – Конкретный объем уничтоженной мозговой ткани невелик, однако повреждения нанесены наиболее критической области.

– Феликс сказал, что она хорошо восстанавливается.

– О, да. – Кирнс криво улыбнулся, словно почувствовал на языке что-то кислое. – Теперь нам нетрудно разобраться в психологии прежнего человека. Я использовал тройной подход, разработанный после перемен Гравенстейном и де ла Гардом, – символогическую переоценку, кибернетическую нейрологию и соматическое координирование. У нее осталось достаточно здоровых тканей, способных – под тщательным надзором, когда пройдет психоз – взять на себя функции поврежденных участков. По моим прикидкам, мы сможем выписать ее через три месяца.

Врач тяжело вздохнул.

– Она будет обычным, здоровым человеком, как накануне перемен, с ай-кью около ста пятидесяти.

– Ясно, – кивнул Коринф. – А есть ли шансы восстановить ее полностью?

– В лучшем случае на это уйдут годы – понадобится воссоздавать нервную ткань. Она не регенерируется, знаете ли, даже с искусственной стимуляцией. Чтобы вырастить клетки головного мозга человека, нам, по сути, предстоит создать жизнь в пробирке, перескочить через миллиард лет эволюции и в точности скопировать генотип пациентки. И даже тогда… я не уверен.

– Ясно.

– Если хотите, ступайте к ней – ненадолго. Ей уже сказали, что вы живы.

– А она что?

– Очень много плакала. Это понятно, это здоровый симптом. Вы можете провести с ней полчаса, если не станете ее слишком будоражить. – Кирнс назвал ему номер палаты, а сам вернулся в кабинет.

Коринф поднялся на лифте и прошел по длинному тихому коридору, благоухающим розами после дождя. Подойдя к палате Шейлы, он заметил, что дверь приоткрыта, и, замешкавшись на пороге, сначала заглянул внутрь. Палата напоминала лесную беседку – папоротники, деревья, слабый щебет птиц, устраивающих гнезда, где-то шумел водопад, в воздухе витал аромат земли и зелени. Почти все искусственное, подумал он, но ей здесь уютно…

Питер подошел к кровати, стоящей под освещенной солнцем ивой.

– Здравствуй, милая.

Как ни странно, Шейла совершенно не изменилась. Она выглядела точно так же, как в день их свадьбы, молодо и свежо, волосы завивались мягкими кудряшками вокруг овала все еще немного бледного лица. Жена подняла на него блестящие глаза. В белой ночной рубашке, позаимствованной из домашнего гардероба, Шейла выглядела подростком.

– Пит.

Он наклонился и поцеловал ее, очень нежно. Она ответила, но как-то отстраненно, почти как чужая. Питер заметил, что на пальцах, гладивших его лицо, не было обручального кольца.

– Ты жив, – Шейла произнесла фразу с некоторым удивлением. – Ты вернулся.

– К тебе, Шейла, – ответил он и присел на край постели.

Она покачала головой.

– Нет.

– Я люблю тебя, – беспомощно произнес он.

– Я тебя тоже любила. – Голос звучал тихо, словно доносился издалека, в глазах светилась мечтательность. – Поэтому так и поступила.

Коринф выпрямился, отчаянно стараясь успокоиться. В голове грохотали громы.

– Я тебя плохо помню, – пожаловалась Шейла. – Кажется, немного задело память. Такое ощущение, что все это было много лет назад. Ты – мечта, в которую я когда-то была влюблена. – Она улыбнулась. – Как ты исхудал, Пит! И стал какой-то жесткий. Все стали такие жесткие.

– Нет. Все беспокоятся о тебе.

– Это беспокойство другого рода. Не то, какое я знала. Ты больше не Пит. – Шейла села на кровати, слегка повысила голос: – Пит умер во время перемен. Я сама видела, как он умирал. Ты хороший человек, и мне больно на тебя смотреть, но ты не Пит.

– Не волнуйся, дорогая.

– Я не могла без тебя жить. И не хотела вешать тебе – или себе самой – на шею такое бремя. Теперь я вернулась. Ты не представляешь, как это чудесно. Сиротливо, но чудесно. Я обрела покой.

– Я все еще хочу тебя.

– Не лги. Разве ты не видишь? В этом нет нужды. – Улыбка из тысячелетнего прошлого. – Ты можешь сидеть здесь с застывшим лицом, но меня не обманешь – ты не Пит. И все-таки я желаю тебе добра.

Он, наконец, дал волю чувствам, отринул самоконтроль и логику, опустился у кровати на колени и заплакал. Шейла утешала его, как могла.

Глава 20

В центре Тихого океана, рядом с экватором, вдалеке от населенного мира затерялся остров. Старые морские пути и сменившие их трансокеанские авиалинии обходили его стороной. Атолл пребывал в полном распоряжении солнца, ветра и крикливых чаек.

Люди долго о нем не знали. Коралловый риф слепо и терпеливо рос, дни и ночи волны перемалывали жесткие кораллы в подобие почвы, после долгого путешествия здесь находили свой дом семена растений. Прибой приносил кокосовые орехи, на острове выросли пальмы. Когда из-за горизонта появилось каноэ, пальмы простояли на острове не одну сотню лет.

На берег высадились полинезийцы, высокие коричневые люди, чье племя блуждало по свету в поисках Гаваики, прекрасной прародины.

Мужчины были покрыты солью и солнцем и не задумывались о том, что проделали путь в тысячи миль через пустоту, потому как им служили проводниками звезды, великие морские течения и собственные руки, чтобы грести, – тохиха, хиоха, итоки, итоки! Вытащив лодку на берег и принеся жертву богу с акульими зубами Нану, пришельцы вплели в волосы цветы гибискуса и пустились в пляс – новый остров им очень понравился.

Они уплыли, а на следующий год, или через два года, а может, и через три – океан велик, а у времени нет ни начала, ни конца – пришельцы вернулись и привезли с собой свиней и женщин. Ночью на пляже пылали высокие костры. Вскоре появилась деревенька, состоящая из крытых пальмовыми листьями хижин, в прибое резвились голые коричневые дети, рыбаки на входе в лагуну с веселым смехом ловили рыбу. Так прошло сто лет или двести, пока не появились бледнокожие люди.

Их большие каноэ с белыми крыльями заходили на остров всего несколько раз, тут нечем было поживиться, но и этого хватило, чтобы исправно доставить смертельный груз оспы, туберкулеза и кори, отчего коричневых людей осталось совсем мало. Благодаря притоку чужой крови у туземцев развился какой-никакой иммунитет; настало время плантаторов-заготовщиков копры, религии, дамских платьев и международных конференций, решающих вопрос о том, какой большой деревне на другом конце света должен принадлежать атолл – Лондону, Парижу, Берлину или Вашингтону.

Сложился местный modus vivendi, включавший в себя копру, христианство, табак и торговые шхуны. Островитяне, к этому времени представлявшие собой смесь нескольких рас, не жаловались, хотя подчас от тягот сводило скулы. Когда один из местных молодых людей, благодаря сложному стечению обстоятельств попавший на учебу в Америку, вернулся и начал вздыхать о прежних временах, его подняли на смех. Туземцы плохо помнили эти времена, о них рассказывали сменяющие друг друга миссионеры, а у тех была своя выгода.

И вот какой-то начальник в кабинете на другом конце света вдруг решил, что остров может принести пользу. То ли как база военно-морского флота, то ли как место для проведения испытаний – бледнокожие люди очень много воевали, а в свободное время только и делали, что готовились к новой войне. Кому и зачем понадобился атолл, уже не важно – людей на нем больше не было, а чайкам все равно. Туземцев переселили на другие земли, где они несколько лет мучились тоской по родине. Никто на это не обращал внимания, ведь остров был нужен для защиты свободы. Со временем старики вымерли, а молодые уже ничего не помнили. Тем временем бледнокожие немного побеспокоили чаек – понастроили высоких домов и наполнили лагуну кораблями.

Потом по неведомой причине остров бросили. Или согласно какому-то договору, или из-за проигранной войны, а может, в результате экономического краха. Зато ветер, дожди и ползучие растения, как оказалось, не проиграли схватку, а лишь на время отступили и теперь вернулись к своей разрушительной работе.

Люди несколько веков мешались под ногами у бесконечной смены дней и ночей, дождей и ураганов, но теперь ушли. Прибой набегал и грыз риф, прохладные подводные течения подтачивали его основание, однако кораллов было много, и они продолжали размножаться. Остров мог простоять добрый миллион лет, торопиться было некому и некуда. Днем в воде резвилась рыба, в воздухе висели чайки, пальмы и бамбук росли с невероятной скоростью. По ночам луна заливала прибой холодным светом, могучая акула, патрулирующая вход в лагуну, оставляла в воде фосфоресцирующий след. Мир и покой.

Из темноты со стороны высоких ярких звезд с тихим шелестом спустился аэроджет. Невидимые пальцы радара ощупали землю, оператор пробормотал: «Снижаемся, сюда, хорошо, аккуратнее». Джет подпрыгнул посреди прогалины и замер, из него вышли два человека.

Их встретили расплывчатые фигуры, помеченные пятнами лунного света. Один из встречающих заговорил с сухим австралийским акцентом:

– Доктор Грунвальд, доктор Манцелли, позвольте представить майора Розовского, шри Рамаваштара, мистера Хуанга Пу-И… – Вместе с двумя американцами набралось около двадцати человек.

Совсем недавно такую группу трудно было бы себе вообразить: русский офицер, индийский мистик, французский философ и теолог, ирландский политик, китайский комиссар, австралийский инженер, шведский финансист – как будто вся Земля тайком прислала своих представителей, чтобы поднять восстание. Все они потеряли то, что когда-то имели, и объединяла их ностальгия по утраченному.

– Я привез с собой модуль управления, – энергично объявил Грунвальд. – Как насчет тяжелых грузов?

– Все доставлено. Можно начинать в любую минуту, – сказал ирландец.

Грунвальд взглянул на часы.

– До полуночи остается несколько часов. Успеем приготовиться?

– Пожалуй, – кивнул русский. – Сборка практически завершена.

Он сделал несколько шагов по пляжу и указал на громоздкую черную конструкцию, лежащую в освещенной лунным светом лагуне. Он с товарищем еще несколько месяцев назад раздобыли пароход и оснастили его механизмами, позволившими вдвоем путешествовать в любую точку мира. В этом состояла их доля общей работы – не такая уж сложная задача для решительных людей в мире, растерявшемся от страха перед закатом цивилизации. Товарищи пересекли Балтику, забрали кое-какой груз в Швеции, по пути к условленному пункту назначения приставали во Франции, Италии, Египте и Индии. Последние дни работы по сборке космического корабля и его груза шли быстрыми темпами.

Прибой ревел и грохотал, гулко отдаваясь в дрожащей почве под ногами и плюясь белой пеной в далекие звезды. Под каблуками хрустели песок и кораллы, пальмы и бамбук сухо шелестели на слабом ветру, где-то в темноте возмущался потревоженный попугайчик. Помимо этих звуков остров был погружен в сонную тишину.

Чуть дальше от берега в объятии лиан медленно разваливались руины казарм. Грунвальд почуял кружащий голову запах цветов и гнилой сырости. По ту сторону развалин стояли недавно разбитые палатки, над ними возвышалась громада космического корабля.

Корабль был беспорочен и прекрасен – устремленная вверх колонна серого льда под лунным светом. Грунвальд смотрел на него со странной смесью ощущений – свирепым торжеством победителя, восхищением от захватывающей дух красоты, и сожалением, что очень скоро он не в силах будет понять сверхъестественную логику, давшую возможность быстро спроектировать и построить такое чудо.

Ученый взглянул на Манцелли.

– Как я тебе завидую, друг мой, – признался он.

Нескольким членам группы предстояло подняться на корабле, оседлать орбиту и выполнить заключительные работы по сборке и включению генератора поля на борту. Они были смертниками, потому что у них не было времени придумать, каким способом вернуться на Землю.

Грунвальд вообще ощущал время, как гончую, преследующую его по пятам. Очень скоро будет закончена постройка еще одного звездолета, повсюду на Земле закладывались новые космические корабли. После этого марш людского племени уже не остановить, и время не повернуть вспять. Сегодня вечером должна осуществиться последняя надежда человека – нормального человека. Не выйдет – второго шанса они не получат.

– По-моему, – произнес ученый, – еще до рассвета весь мир заплачет от облегчения.

– Нет, – покачал головой австралиец, – мы разворошим осиное гнездо. Пока они поймут, что спасены, пройдет какое-то время.

Ну что ж, времени у них как раз достаточно. Корабль был оснащен системой защиты, которую обычному человеку прежней эпохи не преодолеть и за сто лет. Автоматы уничтожат любые ракеты и корабли, запущенные с Земли. У человека, у всего живого появится шанс перевести дух, вспомнить о первичных ценностях, и поняв это, люди уже не захотят нападать на корабль.

Остальные члены группы разгрузили прибывший из Америки джет и перенесли драгоценный груз на место. Ящики опустили на землю, Грунвальд и Манцелли начали осторожно их вскрывать. Кто-то включил прожектор; в его резком белом свете все быстро позабыли о луне и окружающем их океане.

Не заметили они и продолговатый силуэт, бесшумно зависший, как небесная акула, над головой. Заговорщики подняли головы, только услышав голос с неба.

Усиленный динамиками голос обратился к ним мягко, даже с некоторым сожалением:

– Извините за неприятный сюрприз, но вы достаточно наломали дров.

Резко вскинув голову, Грунвальд увидел в небе стальной блеск, и его сердце словно дало осечку. Русский выхватил пистолет и открыл огонь, выстрелы потонули в мерном грохоте прибоя. Разбуженные птицы загомонили, захлопали крыльями, заглушая шелест пальм.

Манцелли выругался, развернулся на месте и побежал к стоящему на земле кораблю. На борту были установлены пушки, способные сбить эту летучую тварь. Грунвальд, прыгая в укрытие, успел заметить, как на боку корабля развернулась и нацелилась в небо орудийная башня. Он упал плашмя на живот. Орудие стреляло ядерными боеприпасами!

Из зависшего над головой летательного аппарата вырвался мощный ослепительный луч. Ствол пушки раскалился добела, покоробился. Тонкий палец луча провел по кораблю до самого основания, где находились конусы гравитационного двигателя. Здесь он немного задержался, походив туда-сюда. От жара плавящейся стали у людей на земле защипало лицо.

Гигантская атомно-водородная горелка, пронеслось в ошеломленном мозгу Грунвальда. Мы не сможем взлететь…

Постепенно докрасна раскалились даже стенки корабля. Швед с воплем сдернул с пальца кольцо. Манцелли с криками выскочил из корабля. Силовое поле погасло, механизмы начали остывать, люди же, стоящие внизу, напоминали поломанных роботов. Тишину нарушали только всхлипы Манцелли.

Воздушное судно противника – настоящий космический корабль, как они с опозданием заметили, – не сдвинулось с места, однако из брюха вылетела и начала плавно спускаться небольшая антигравитационная платформа. На ней стояли несколько мужчин и одна женщина. Никто из них не покинул платформу после приземления.

Грунвальд сделал шаг вперед и сгорбился.

– Феликс, – произнес он упавшим голосом. – Пит. Хельга.

Мандельбаум кивнул. Яркий свет прожектора отбрасывал на его лицо черные жесткие тени. Он ждал на платформе, пока три спокойных здоровяка, работавшие в прошлой жизни следователями, собирали оружие, которое заговорщики побросали на землю, когда оно раскалилось у них в руках. И присоединился к полицейским только после того, как они закончили. Коринф и Хельга поступили так же.

– Неужели вы рассчитывали, что вашу выходку никто не заметит? – спросил Мандельбаум голосом уставшего человека. – Наблюдатели следили за вашим жалким заговором почти с самого начала. Ваша конспирация вас и выдала.

– Почему же тогда вы не остановили нас раньше? – спросил австралиец, захлебываясь от злости.

– Отчасти, чтобы вы не придумали чего похуже, а отчасти для того, чтобы посмотреть, кого еще вы втянули в это дело. Мы откладывали визит до тех пор, когда у вас все будет готово.

– Какое коварство! – воскликнул француз. – Типичный для новых времен холодный расчет. Полагаю, что наиболее разумным и целесообразным вы посчитаете расстрел на месте.

– Нет, зачем же, – мягко возразил Мандельбаум. – Кстати, вкупе с полем, нагревающим металл, мы использовали гаситель химических реакций, чтобы ваши боеприпасы не взорвались и не ранили вас. Ведь вы еще должны рассказать о своих сторонниках. К тому же у всех у вас есть хорошие мозги, много энергии и мужества. Не ваша вина, что перемена свела вас с ума.

– Свела с ума?! – рявкнул русский, с трудом удерживая дрожь. – Это вы нас называете сумасшедшими?

– Ну, если вы вообразили, что имеете право принимать решения за все человечество и навязывать их силой, то что это, если не мания величия? Будь ваше дело справедливым, вы бы давным-давно представили его на суд всего мира.

– Мир ослеплен, – сохраняя достоинство, сказал индус. – Мир перестал видеть истину. В прошлом я прикоснулся к высшим сферам, а теперь потерял контакт, зато хотя бы понимаю, что именно я потерял.

– Другими словами, – холодно прокомментировал Мандельбаум, – ваш разум стал слишком силен, и в трансе, бывшем для вас главным занятием, отпала нужда, хотя привычка все еще не исчезла.

Индус презрительно пожал плечами.

Грунвальд посмотрел на Коринфа.

– А ведь я считал тебя другом, Пит. После того, что перемена сделала с твоей женой, я полагал, ты поймешь…

– Он тут вообще ни при чем. – Хельга выступила вперед и взяла Коринфа за руку. – Вас вела я, Грунвальд. Пита мы взяли с собой как физика, чтобы взглянуть на ваш аппарат и придумать, как его использовать для доброго дела. Трудовая терапия… ох, Пит, Пит, ты так настрадался!

Коринф тряхнул головой и заговорил с резкостью и гневом, не типичными для его мягкого характера:

– Не надо искать для меня оправдания. Если бы я знал, что ты замышляешь, я остановил бы тебя в одиночку. Ты подумал, в кого превратилась бы Шейла после возвращения старого мира?

– Вас вылечат, – сказал Мандельбаум. – Вы не прибегали к насилию. Новые методы психиатрии быстро прочистят вам мозги.

– Лучше бы вы меня убили, – сказал австралиец.

Манцелли никак не мог унять рыдания. Всхлипы терзали его, словно когти хищника.

– Как вы не понимаете? – возмутился француз. – Все славные свершения человека в прошлом – псу под хвост? Он даже обрел Бога, а теперь вы превращаете Бога в детскую дразнилку. Что вы дали человеку взамен роскоши искусства, плодов его рук и скромных маленьких радостей после трудового дня? Вы превратили его в арифмометр, его душа и тело зачахнут среди новых уравнений.

Мандельбаум пожал плечами.

– Не я вызвал перемену. Раз уж вы верите в Бога, это смахивает на Его рук дело и Его манеру подталкивать развитие.

– Развитием это можно назвать только с интеллектуальной точки зрения. С точки зрения близорукого, изнеженного, надутого как индюк профессора.

– Разве я похож на профессора? – хмыкнул Мандельбаум. – Пока вы читали первые книжки о красотах природы, я уже клепал железо. Пока вы писали о греховности гордыни и противления злу, мне били морду нанятые компанией бандюги. Вы были влюблены в рабочего человека, но не сели бы с ним за один стол, разве не так? Когда малыш Жан-Пьер, – до войны он был студентом семинарии – работая на наших, попал в руки немцев, он сутки продержался под самыми страшными пытками, чтобы дать нам возможность скрыться. В это время, если я правильно помню, вы сидели в Соединенных Штатах и строчили пропагандистские памфлеты. Какого черта! Почему бы вам хотя бы раз не примерить ваши рассуждения на себя?

Гнетущая усталость улетучилась, стоило Феликсу войти в подзабытый раж старой доброй драки. Голос окреп и стучал, как молот по железу:

– Проблема с вами и вам подобными в том, что вы боитесь смотреть жизни в лицо. Вместо того чтобы строить будущее, вы цепляетесь за прошлое. Старые иллюзии вы растеряли, а для того, чтобы создать для себя новые, получше, кишка тонка.

– Например, американскую иллюзию «прогресса», – огрызнулся китаец.

– А кто тут говорит о прогрессе? Это еще одно выброшенное на помойку старье. Еще один стереотип, порожденный глупостью, жадностью и самодовольством. Да, с нас содрано все прошлое. Да, это ужасное ощущение, ты чувствуешь себя голым и неприкаянным. А вы не допускаете, что человек способен прийти к новому равновесию? Не кажется ли вам, что мы, вырвавшись из кокона старого, способны создать новую культуру со своей собственной красотой, прелестями и мечтами? И вы верите, что люди, полные силы и надежд, люди всех рас и национальностей, захотят вернуться назад? Вот что я вам скажу – не захотят! И то, что вы пытались действовать тайком, показывает: вы прекрасно это знали.

Что старый мир давал девяноста процентам человечества? Тяжелый труд, неграмотность, болезни, войны, угнетение, нужду, страх, и так от рождения в грязи до жалкой могилы. Если вам повезло родиться в удачливой стране, вы по крайней мере могли набить брюхо и приобрести пару блестящих игрушек, но жизнь ваша была лишена перспективы и смысла. Тот факт, что одна цивилизация за другой рассыпались в прах, говорит, что мы не дозрели до уровня цивилизации, по своей природе мы оставались дикарями. Теперь у нас появилась возможность соскочить с карусели истории и прийти в новое место. Пока никто не знает, куда именно, никто не в состоянии даже предположить, что это такое; главное, что у нас открылись глаза, и мы больше не желаем их закрывать!

Мандельбаум замолчал и, вздохнув, повернулся к следователям.

– Уводите их, ребята.

Заговорщиков завели на платформу – без применения силы, в демонстрации жестокости или мстительности не было нужды. Мандельбаум проводил взглядом платформу, поднимающуюся к кораблю. Затем начал осматривать продолговатую металлическую конструкцию, лежащую на земле.

– Какой героический поступок! – бормотал он, качая головой. – Бесполезный, но героический. Нет, это ценные кадры. Надеюсь, нам удастся их спасти.

Коринф криво улыбнулся.

– Естественно, ведь наше дело правое.

Мандельбаум усмехнулся.

– Извини за нотации. Старые привычки трудно искоренить, факт должен быть снабжен ярлычком морали. Ну, ничего, люди вскоре и это преодолеют.

Физик посерьезнел.

– Какая-то мораль все равно нужна.

– Согласен. Как и мотивы для поступков. И все-таки, сдается мне, мы оставили позади чистоплюйский свод правил, допускавший крестовые походы, сжигание еретиков на костре и отправку инакомыслящих в концлагеря. Нам требуется больше личной и меньше общественной гордости.

Мандельбаум зевнул и потянулся так, что чуть не затрещали кости. Платформа вновь спускалась, пустая.

– Завалюсь-ка я спать. Эту рухлядь можно и утром осмотреть. Ты со мной?

– Я остаюсь, – ответил Коринф. – Устал что-то. (Надо подумать.) Пойду погуляю по пляжу.

– Хорошо. – Мандельбаум улыбнулся странной мягкой улыбкой. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Коринф развернулся и пошел к выходу с прогалины. Рядом с ним молча шла Хельга.

Они вышли из джунглей и остановились на песке, будто иней сверкавшем под луной. Вздымались и с грохотом опадали волны, океан пронизывали мерцающие фосфоресцирующие нити. Большие звезды висели невозможно высоко над головой, но само ночное небо было чистым, как хрусталь. Коринф ощутил на лице морской ветер, резкий и соленый, напитавшийся за тысячи миль пути влагой. За спиной бормотали джунгли, под ногами тихо поскрипывал песок. Все это он воспринимал с неестественной отчетливостью, как если бы из него вынули все содержимое, оставив один пустой сосуд для впечатлений.

Он взглянул на Хельгу, держащую его за руку. Лицо женщины четко выделялось на более темном фоне, распущенные волосы шевелились на ветру, совершенно белые под сказочным лунным светом. Две стоя́щие тени соединились на сверкающем песке в одну продолговатую голубую тень. Питер чувствовал ритм дыхания в прижавшейся к нему женской груди.

В словах не было нужды. Они долго вместе работали, вместе вели наблюдения и теперь могли просто постоять в тишине. Говорило море – размеренным пульсом волн, ударами о рифы, шипением отступающей воды. Над головой свистел и бормотал ветер.

Гравитация (Солнце, Луна, звезды, колоссальное единство пространства и времени) + сила Кориолиса (вращение планеты – много миль, много лет) + гидродинамическое трение (шлифование водами океана, водовороты, бурление в теснинах, пена и грохот вокруг скал) + перепад температур (солнечный свет как теплый дождик, лед и мрак, тучи, туманы, ветер и бури) + вулканическая деятельность (жар глубоко в недрах планеты, скольжение неохватных скальных масс, дым и лава, появление новых горных вершин с пластами снега на плечах) + химические реакции (темная, набухающая почва, очищенные выхлопы, красные, синие и охряные минералы, жизнь, мечты, смерть и возрождение, все яркие надежды) РАВНЯЕТСЯ нашему прекрасному справедливому миру. И все же мужчина чувствовал себя усталым и опустошенным. Спустя некоторое время он обратился за утешением к женщине.

– Легко, – сказал он. Слово и тон, которым оно было произнесено, означали: (И мы, и они легко отделались. Этими людьми двигало ощущение святого долга. Все это должно было закончиться иначе – огнем, яростью, местью, разрушением, непреодолимой гордыней человека перед ликом богов).

– Нет, – возразила она. – Так лучше.

Спокойно, невозмутимо: (Прощение и понимание. Мы больше не дикие звери, чтобы скалить зубы на судьбу).

Да. Это и есть будущее. Долой кровь и славу.

– Но что нам готовит завтра? – спросил он. (Мы стоим перед развалинами мира и смотрим в пустоту вселенной – заполнять ее придется нам самим. И никто нам не поможет.)

– Возможно, нам поможет судьба (Бог, рок, человеческая отвага), – сказала она.

– Возможно, – задумчиво ответил он. – Заведомо или нет, но вселенная вложена в наши руки.

Она промолчала, понимая, что для ответа на ее вопрос ему пришлось бы собрать в кулак все мужество. Есть ли у нас право взять в свои руки вселенную? Если мы станем стражами других планет, чем мы лучше Грунвальда с его слепой верой в причины и следствия, бесчувственной жестокостью случайного отбора, зацикленностью на себе бедного, больного разума?

– Представление о том, что мы хозяева судьбы, неверное. Мы будем вести других исподволь, а не навязывать свою волю, словно деспоты. Когда наша новая цивилизация будет построена, возможно, это станет единственной достойной ее задачей.

О, как ты восхитительна, судьба! Почему же я опечален в этот вечер? Почему на глаза мне наворачиваются слезы?

Хельга сообщила новость, которую не могла утаивать:

– Несколько дней назад выпустили Шейлу. Я плачу вместе с тобой, мой любимый, вокруг нас – тьма.

– Да, я видел, – кивнул Коринф. (Она выбежала из клиники, как маленькая девочка. Воздела руки к солнцу и засмеялась.)

– Она нашла свой ответ, а ты должен найти свой.

Разум ухватился за прошлое зубами, как собака за мозговую кость.

– Она не знала, что я за ней наблюдаю. Это было холодным светлым утром. С клена сорвался листок и прилип к ее волосам. Она когда-то вплетала в волосы цветы – ради меня. Шейла уже начала меня забывать.

– Ты сам просил Кирнса помочь ей забыть тебя. Доброта требует мужества. Но хватит ли тебе силы быть добрым к самому себе?

– Нет. Я не хочу, чтобы моя любовь к ней проходила. Извини, Хельга.

– За Шейлой будут присматривать. Хотя она об этом не знает, ее будут направлять Наблюдатели. Есть подающая надежды колония бывших дебилов… Тоска в душе… на север от города. Мы им потихоньку помогали. Их вожак – хороший человек, добрый. Кровь Шейлы – что дрожжи для их племени.

Коринф промолчал.

– Пит, пора тебе помочь самому себе.

– Нет. Ты тоже можешь измениться. Сделай над собой усилие, оставь меня.

– Не оставлю. Я нужна тебе, и ты это знаешь, однако по-прежнему цепляешься за мертвый символ. Пит, на этот раз именно ты боишься взглянуть жизни в лицо.

Наступило долгое молчание, говорили только ветер и море. Луна опустилась к горизонту, ее сияние наполняло глаза. Мужчина расправил плечи.

– Помоги мне, – сказал он, беря женщину за руки. – Я один не справлюсь. Помоги мне, Хельга.

Слова не нужны. Этого не выразить словами.

Два разума слились воедино, сплетая общую ткань. Новым для мира способом они объединили свою силу и вместе разорвали путы прошлого.

Любить, уважать и беречь, пока не разлучит нас смерть.

Какая старая история, мелькнула мысль посреди грозы. Самая старая и самая прекрасная история на Земле, а потому заслуживает старого языка. Море, звезды… даже полная луна и та здесь.

Глава 21

В воздухе пахло зимой. Опавшая листва кучами лежала под обнаженными черными деревьями, шипела и шуршала от малейшего дуновения. Лес сохранял лишь редкие пятна цвета на сером фоне – желтые, бронзовые, красные.

По небу на юг большими стаями летели дикие гуси. В небесах в этом году было больше живности. Видимо, охотников поубавилось, рассудил Брок. Далекий гогот спускался к земле, говоря о скитаниях и одиночестве. По белесому голубому небосводу катилось яркое колесо солнца, не давая тепла, проливая сверкающий свет на просторные, безлюдные поля. Дул сильный ветер, он щекотал щеки и трепал одежду, шумел в деревьях.

Под ногами хрустела жухлая трава, рядом трусцой бежал Джо. Из сарая послышался стук молотка по листовому железу, – Мегатавель и Мак мастерили угольный газогенератор. Они получали от работы настоящий кайф, а запасы бензина почти иссякли. Одни члены общины ушли в город, другие отсыпались после воскресного ужина. Брок подумал, не поболтать ли с Мегатавель. Нет, лучше не мешать, да и говорить-то особенно не о чем. Он решил прогуляться по лесу; дело шло к вечеру, а сидеть дома в такой погожий день не пристало.

Из коттеджа вышла Элла Мей и хихикнула, увидев Брока.

– Привет! – поздоровалась она.

– А-а, привет. Как дела?

– Все хорошо. Не зайдешь? Сейчас здесь никого нет.

– Нет, спасибо. Я… это… мне забор надо поправить.

– Можно я с тобой? – робко спросила Элла.

– Не стоит. Там свиньи, знаешь ли. Не исключено, что еще бегают по соседству.

Водянистые голубые глаза Эллы наполнились слезами. Она опустила свою уродливую голову.

– Ты никогда ко мне не заходишь, – пожаловалась она.

– Зайду, когда появится свободная минутка, – торопливо обещал Брок. – Просто сейчас я страшно занят. Ты же понимаешь.

Он заторопился прочь.

Надо найти ей мужа. Наверняка подобные ей до сих пор бродят по окрестностям. Нельзя допускать, чтобы она меня преследовала.

Брок ухмыльнулся. Быть вожаком – одни хлопоты и никакой награды. Он и командир, и стратег, и исполнитель, и учитель, и врач, и духовник. А теперь еще и сводник!

Пес лизнул его ладонь и радостно завилял хвостом. Иногда человеку чертовски трудно одному. Даже такой друг, как Джо, не способен удовлетворить все потребности. В этот день ветра, яркого солнца и листопада, день прощания, когда Земля покидает свой летний дом и отправляется неведомо куда, Брок ощущал одиночество как реальную физическую боль.

– Пошли, Джо. Прогуляемся.

Пес сделал четкую стойку, глядя в небо. Арчи перехватил его взгляд. Металл сверкал на солнце так ярко, что болело в глазах.

Какое-то воздушное судно. И оно идет на посадку!

Брок остановился, сжав кулаки, чувствуя, как ветер холодит кожу, и слыша, как он шумит в кронах деревьев. Сердце в груди словно распухло до безумных размеров, он дрожал, несмотря на теплую куртку, ладони вспотели.

Спокойно. Не дергайся. Это один из них. Никто тебя не укусит. До сих пор они нам не мешали и нас не трогали.

Аппарат тихо, точно падающий лист, приземлился рядом. Он напоминал яйцо, четкие очертания и закругления дышали симметричным изяществом. Что его приводило в движение, понять было невозможно. Брок твердым шагом направился к летательному аппарату. Револьвер, оттягивающий ремень на боку, делал его смешным в собственных глазах – словно его застали в детском карнавальном костюме.

К горлу внезапно подступила горечь. Пусть видят нас такими, как мы есть. Черта с два я буду расшаркиваться перед чертовыми воскресными туристами.

Бок аппарата заискрился, прямо сквозь стенку наружу вышел человек. Насквозь! Брок даже немного обиделся. Мужчина выглядел совершенно ординарно – среднего роста, крепыш, который скоро станет толстяком, неприметное лицо, обычный твидовый спортивный костюм. Когда Брок подошел, гость улыбнулся.

– Как поживаете?

– Нормально. – Арчи начал переминаться с ноги на ногу, потупился. Джо, почуяв неуверенность хозяина, приглушенно зарычал.

Незнакомец протянул руку.

– Меня зовут Льюис. Нат Льюис из Нью-Йорка. Прошу извинить за вторжение. Меня прислал Джон Россман. Он плохо себя чувствует, а то прилетел бы лично.

Брок пожал руку гостя, немного приободрившись от упоминания о Россмане. Старик был порядочным человеком, всегда хорошо к нему относился, да и Льюис вел себя учтиво. Арчи заставил себя посмотреть незнакомцу в глаза и назвал свое имя.

– Да, я узнаю вас по описанию Россмана, – подтвердил Льюис. – Его очень интересует, как вы здесь справляетесь. Не волнуйтесь, он не намерен забирать свою собственность. Это не более чем дружеское любопытство. Я работаю в его институте, и, честно говоря, мне тоже интересно, поэтому я согласился вас проведать.

Льюис произносил слова медленно, пользуясь устаревшей манерой речи с заметным усилием, но в его поведении не было и намека на высокомерие.

– Я слышал, что вы проделали огромную работу.

– Я не знал, что вы… ну-у… что мы… – Брок замялся и умолк.

– Да-да, мы за вами наблюдали одним глазком с тех пор, как немного разобрались со своими проблемами. Коих было навалом, можете мне поверить! Позвольте предложить вам сигару?

– Гм… – Арчи принял подарок, однако курить не стал. Он так и не приобрел привычку к курению. Сигара могла пригодиться кому-нибудь еще. – Спасибо.

Льюис ловко прикурил; зажигалка работала, несмотря на сильный ветер.

– Вы наверняка заметили, что все поселки вокруг эвакуированы, – продолжал он, попыхивая сигарой.

– Да, еще несколько месяцев назад. Мы брали там то, что могло нам пригодиться, – добавил Брок с вызовом.

– Ничего страшного, так и было задумано. Кстати, если хотите, то можете переехать в любой из этих поселков. Комитет расселения решил, что вас лучше освободить от присутствия таких… э-э… назойливых соседей. Людям все равно. На данном этапе развития им подходит что это место, что другое. – На лице Льюиса промелькнула ностальгия. – Мы безвозвратно потеряли свою привязанность к определенному клочку земли.

Признание слабости позволило Броку немного расслабиться. Он подозревал, что Льюис сказал это нарочно, и все же…

– Тех, кто прибивался к вам, тоже подчас незаметно направляли, – продолжал гость. – Если хотите, мы пришлем еще. По-моему, вам нужна помощь, а им – кров и безопасность.

– Это весьма… заботливо с вашей стороны, – произнес Брок.

– Только не подумайте, что мы ограждали вас от опасностей и делали за вас всю работу. Так не было в прошлом и не будет в дальнейшем. Просто мы… как бы сказать… иногда подбрасывали вам маленький шанс. Однако воспользоваться им – уже ваше дело.

– Понятно.

– Мы не в силах оказывать бо́льшую помощь. У самих слишком много дел, а людей, желающих ими заниматься, не хватает. И пути у нас разные. Впрочем, хотя наши дороги разошлись, Арчи, мы по крайней мере можем пожать друг другу руки и сказать «до свиданья».

Речь гостя согрела Брока, его душа оттаяла, и он улыбнулся. Арчи не прельщала идея быть растоптанным племенем новых богов. Еще меньше ему улыбалось провести остаток дней чьим-то нянькой. Льюис открыто говорил о различиях между ними, но не как сноб. В его словах не было претензии на превосходство.

Они продолжали беседу, расхаживая по усадьбе. Льюис услышал звон молотка в сарае и вопросительно взглянул на Брока.

– У меня там шимпанзе и дебил клепают газогенератор, чтобы ездить на угле, – объяснил Арчи. Его больше не коробило от слова «дебил». – Они сами вызвались поработать в выходной.

– Сколько народу здесь собралось?

– Десять мужчин, шесть женщин в возрасте от пятнадцати до… наверное, старше шестидесяти никого нет. По состоянию психики – от имбецила до дебила. Несколько детей родилось. Трудно сказать, где кончается человек и начинается животное. Например, приматы или Джо определенно умнее имбецилов. – Джо признательно завилял хвостом. – Я не провожу различий. Каждый делает то, к чему лучше пригоден, а делим все поровну.

– И вы здесь за главного?

– Получается, так. За советом приходят ко мне. Я не самый умный, однако от двух наших умников мало пользы.

Льюис кивнул.

– Ум в чистом виде ценится не так высоко, как личность, сила характера или обыкновенная способность принимать решения. – Он проницательно глянул на своего спутника. – Вы прирожденный лидер, вам не говорили?

– Я? Я только и делаю, что выкарабкиваюсь из разных передряг.

– Пожалуй, в этом и состоит суть лидерства, – усмехнулся Льюис. Он обвел взглядом постройки, широкий горизонт. – Вы организовали прекрасную счастливую общину.

– Где там счастливую! – искренне ответил Брок. Льюис вскинул брови, но ничего не сказал. – Действительность не дает расхолаживаться. Потом, когда лучше обустроимся, можно будет подумать об уюте, но пока что приходится вкалывать, чтобы просто выжить. Приходится мириться с жестокой правдой жизни, с тем, что некоторые из нас уроды, что приходится резать бедных животных.

– У вас… есть жена? – спросил Льюис. – Прошу прощения, что сую нос не в свое дело, у меня есть причина для такого вопроса.

– Нет. Здесь нет подходящих кандидатур. Ну да ничего, мне хватает дел, чтобы не отвлекаться на праздные мысли.

– Понятно…

Они подошли к хранилищу кукурузы; доски, прибитые к двум бочкам, защищали его от ветра. Мужчины молча присели в укрытии. Джо улегся рядом, внимательно наблюдая за обоими карими глазами.

Льюис затушил сигару и возобновил разговор.

– Вы и ваша живность извлекли максимум из нового положения. Пока оно было не очень к вам благосклонным. Вас не тянет вернуться к прежним временам?

– Меня нет.

– Я так и думал. Вы приняли выпавшую на вашу долю действительность со всеми бесконечными возможностями, которые она предоставляет, и обратили их в свою пользу. Моя часть человеческого рода пытается делать то же самое. И у вас, Арчи, возможно, получается лучше. Я не знаю. И, вероятно, никогда не узнаю – просто не доживу.

Но я хочу сказать вам одну вещь. Я побывал в космосе, между звезд, и другие теперь там тоже побывали. Мы обнаружили, что в галактике бурлит жизнь, однако вся она похожа на земную жизнь в прежние времена – много разновидностей, много цивилизаций, но нигде нет созданий, равных людям. Средний ай-кью по вселенной не превышает ста.

И что же нам, так называемому нормальному человечеству, делать со своими необычными способностями? Где найти что-то такое, что бросило бы нам вызов, нечто достаточно великое, чтобы сбить с нас спесь, предложить нам миссию, которой мы гордились бы? Мне кажется, ответ дают звезды. Нет, мы не собираемся устраивать галактическую империю. Завоевания – детская глупость, которую мы переросли. И я не хочу сказать, что мы превратимся в ангелов-хранителей бесчисленных миров, направляя и опекая, пока их народы не разжиреют до того, что не смогут держаться на своих ногах. Ничего подобного. Мы будем создавать свою собственную цивилизацию, которая расползется по звездам, у которой будут свои цели, созидание, борьба, надежды – человек еще долго будет окружен в основном себе подобными.

Но у этой цивилизации появится смысл жизни. Впервые в истории человек сможет путешествовать очень далеко, и я верю, что его новое призвание за тысячи и миллионы лет охватит всю досягаемую вселенную. Я верю, что он достигнет уровня гармонии, какого сегодня никто не способен вообразить.

Мы не станем богами, не станем даже наставниками. Мы лишь позаботимся, чтобы зло не слишком поднимало голову, чтобы надежда и шансы появлялись тогда, когда они больше всего нужны миллионам разумных существ, живущим, любящим, ведущим борьбу, познавшим смех и слезы. Нет, мы не станем воплощением Судьбы, но, может быть, начнем приносить Удачу. И еще – Любовь.

Льюис улыбнулся очень человечной улыбкой, как бы извиняясь за некоторую выспренность.

– Я слишком много говорю, не обращайте внимания. Осенний воздух пьянит, как вино, говорили в прошлом. Важно лишь, что мы, наша порода, на Земле не останемся.

Брок молча кивнул. Открывшиеся перед ним перспективы были слишком огромны, чтобы удивляться.

– Вас никто не будет беспокоить, – продолжал Льюис. – А через несколько лет, когда все будет готово, мы растворимся в небе. Землю оставим подобным вам и животным. И тогда вы станете полностью свободны. Вам и другим видам предстоит самостоятельно строить свою судьбу. А если иногда вам будет сопутствовать везение…

– Спасибо, – прошептал Брок.

– Ни меня, ни других благодарить не надо. Такова логика событий. И все же я желаю вам, каждому из вас всего наилучшего.

Льюис встал и направился к летательному аппарату.

– Мне пора. – Он сделал паузу. – Я был не совсем честен насчет причины моего приезда. Меня направило сюда не любопытство Россмана – он мог легко удовлетворить его, расспросив комитет расселения или приехав лично. Я… привез вам нового члена общины.

Брок недоуменно посмотрел на него. Льюис остановился у аппарата.

– Одна моя старая знакомая. Трагическая история – она сама ее расскажет, когда посчитает нужным. На нее можно положиться, это воистину прекрасная женщина, и все, кто ее знал, желают, чтобы она была счастлива.

Металлическая стенка начала искриться.

– Прощайте, – сказал Льюис и шагнул в кабину. Минутой позже летающий кокон взмыл к небесам.

Брок проводил его взглядом.

Повернув к дому, он заметил, что солнце опустилось к горизонту и морозец начал крепчать. Вечером придется затопить камин. По случаю прибытия новой участницы можно откупорить часть оставшегося эля, Джимми сыграет на гитаре, остальные споют. Песни были грубые – что можно ожидать от первопроходцев, – зато в них было много душевного тепла, твердости и товарищеского духа.

И тут он увидел ее. По дорожке шла новенькая. Арчи споткнулся, его сердце – тоже. Женщина была не очень высока, однако под зимней одеждой угадывалась стройная фигура, бронзовые волосы обвивали молодое и нежное лицо, на которое было приятно смотреть. Дни, проведенные на солнце и открытых дорогах, покрыли ее лицо с большими глазами легким загаром и веснушками. Брок, постояв с минуту на месте, бросился навстречу незнакомке, но когда остановился перед ней, не нашелся, что сказать.

– Здравствуйте, – робко поздоровалась она.

Арчи робко кивнул. Он не знал, что со стороны выглядит как физически сильный, располагающий к себе мужчина.

– Я слышала, что у вас здесь убежище? – спросила незнакомка.

– Да. Вы издалека?

– Из Нью-Йорка. – Она чуть-чуть передернулась. Брок подумал, что ей, вероятно, пришлось хлебнуть лиху. Или это просто от холода? Ветер дул немилосердно.

– Меня зовут Шейла.

– А меня… Арчи. Арчи Брок.

Ее рукопожатие оказалось крепким. На лице Шейлы не было испуга, и он сразу понял: если она и не умнее его, то во всяком случае ей хватит и ума, и воли, чтобы выжить на погружающейся в зиму планете.

– Добро пожаловать. Для нас появление новенького всегда большое событие. Работы очень много.

– Меня работа не пугает. Мне кажется, я вообще разучилась пугаться.

Арчи взял у нее мешок и повел женщину к дому. Небо на западе стало красным и золотым с оттенком зеленого.

– Я рад нашему знакомству, мисс… как, кстати, ваша фамилия?

– Шейла. Просто Шейла.

Они шли по дорожке к дому, а за ними по пятам следовали собака и ветер. Внутри их ждало тепло.

Долгая дорога домой

Глава 1

Космический корабль, выскочив из гиперпространства, завис в расшитой звездами темноте. После мгновения тишины кто-то робко спросил:

– А Солнце где?

Эдвард Лэнгли развернул пилотское кресло. В кабине наступила жуткая тишина, нарушаемая лишь шелестом вентиляторов да стуком собственного сердца. Бока щекотал пот, воздух нагрелся.

– Я… не знаю, – наконец признался Эдвард. Жесткие, гулкие слова. Экраны на панели управления давали полный обзор звездного неба. Сияли Андромеда и Южный Крест, гигантская каракатица Ориона, и только один огонек, который все они надеялись увидеть, нигде не мерцал в хрустальной темноте.

Невесомость ощущалась как бесконечное падение в бездну.

– Сектор правильный, – продолжил через минуту Лэнгли. – Созвездия – те же самые. Ну, или почти. А вот… – Он не договорил.

Четыре пары глаз жадно ощупывали экран.

– Здесь оно – в созвездии Льва, – выпалил Мацумото. – Самая яркая звезда.

Члены экипажа вперили взгляд в желтую искру.

– Цвет вроде бы правильный, – сказал Блостейн. – Но почему так далеко?

Выждав минуту, он хмыкнул и склонился над спектроскопом. Осторожно нацелив прибор на светило, Блостейн вставил пластинку с солнечным спектром и нажал кнопку режима сравнения. Красная лампочка не загорелась.

– Все сходится вплоть до линий Фраунгофера, – объявил он. – Линии одинаковой интенсивности в пределах нескольких квантов. Либо Солнце, либо его двойник.

– А расстояние? – прошептал Мацумото.

Блостейн прочитал показания фотоэлектрического анализатора и похлопал по ладони логарифмической линейкой.

– Примерно одна треть светового года. Не так уж далеко.

– Чертовски далеко, – буркнул Мацумото. – Оно должно быть в одной астрономической единице от нашего носа. Опять двигатель барахлит?

– Похоже на то, – пробормотал Лэнгли и потянулся к органам управления. – Скакнуть поближе?

– Нет, – отрезал Мацумото. – Если наша позиция настолько неточна, следующий скачок может закончиться прямиком в центре Солнца.

– А там жарко, как в аду. Или как в Техасе, – усмехнулся Лэнгли, хотя к горлу подступала тошнота. – Хорошо, парни, ступайте на корму и почините эту крысоловку. Чем быстрее устраните неисправность, тем скорее мы вернемся домой.

Члены экипажа кивнули, отстегнули ремни и покинули рубку пилота. Лэнгли вздохнул.

– Остается только ждать, Сарис.

Голатец не ответил. Он никогда не тратил слова попусту. Мощное, покрытое гладкой шерстью тело обмякло в приспособленном под его габариты кресле для коррекции перегрузок, но глаза смотрели настороженно. От существа исходил слабый запах – не сказать, чтобы неприятный, – напоминающий аромат бескрайней степи с нагретой солнцем травой. Существо выглядело чужим в этом узком железном гробу, его место было под открытым небом, на берегах быстрой реки.

Мысли Лэнгли отклонились. Треть светового года. Не так много. Я скоро вернусь, Пегги. Даже если всю дорогу домой придется ползти на брюхе.

Переключив корабль в автоматический режим на случай появления метеорита, Лэнгли выпростался из кресла.

– Ремонт не должен занять много времени. Разборку-сборку этой рухляди они довели до совершенства. В шахматишки, пока ждем?

Сарис Хронна и Роберт Мацумото были на борту «Разведчика» главными партнерами по игре в шахматы. Чудно́ за ними наблюдать: человек, чьи предки переселились из Японии в Америку, против существа с другой планеты за тысячи световых лет от Земли, вызволенного из ловушки давным-давно умершего охотника с Персея. Инопланетный гость внушал Лэнгли более сильное ощущение бесконечности и всемогущества времени, чем вся оставленная позади зияющая пустота, все вращающиеся во мраке и вакууме звезды и планеты, которые он повидал.

– Нет, сспасибо.

Сверкнули белые клыки; пасть и глотка Сариса с трудом выговаривали непривычные слова.

– Я лучше подождать, чем кончаться новый поворот в деле.

Лэнгли пожал плечами. Даже проведя в обществе инопланетянина несколько недель, он так и не привык к его характеру. Хищник, прежде в поисках добычи обнюхивавший лесные тропы, теперь часами сидел с дремотой в глазах, погруженный в непостижимые для людей философские размышления. Лэнгли хотя бы перестал вздрагивать от его вида.

– Ладно, чадо мое. Тогда сделаю запись в бортовом журнале.

Командир одной ногой оттолкнулся от стенки и вылетел через проход в узкий коридор. В его конце он натренированным движением ухватился за стойку и, крутнувшись вокруг нее, сел, скрестив ноги, на легкое сиденье, привинченное к полу перед столом.

Журнал был открыт, его удерживал на месте встроенный в корешок магнит. Лэнгли неторопливо, словно в пику собственному лихорадочному нетерпению, перевернул несколько страниц.

Титульная страница: Департамент астронавтики Соединенных Штатов Америки. МК «Разведчик», экспериментальный полет начат 25 июня 2047 года. Главная задача: оптимизировать силовую установку типа супердрайв. Вторичная задача: собрать информацию о звездных системах и их планетах, если таковые будут обнаружены.

Экипаж:

Капитан и пилот корабля: Эдвард Лэнгли, 32 года; домашний адрес: Ларами, штат Вайоминг; выпускник Академии Годдарда; воинское звание: капитан астрофлота, полеты в космос начал с юных лет. Большой послужной список пилота-испытателя, в том числе в экспедиции на Меркурий. Медаль за героизм, проявленный при спасении «Ареса». (Кому-то же надо было вызваться. Если бы они знали, как меня в тот момент трясло от страха…)

Инженер-электронщик: Роберт Мацумото, 26 лет; домашний адрес: Гонолулу, штат Гавайи, бывший военнослужащий космического корпуса морской пехоты; воинское звание: лейтенант запаса. Работал на Луне, Марсе, Венере, изобрел улучшенный инжектор топлива и установку для регенерации кислорода.

Физик: Джеймс Блостейн, 27 лет, домашний адрес: Рочестер, штат Нью-Йорк; гражданский. Работал на Луне. Политически активен. Сделал крупные открытия в области теоретической физики, создал несколько экспериментальных систем для их испытания.

Биолог: Томас Форелли… Увы, Тома больше нет. Умер на неизвестной планете, которую мы посчитали надежной, никто так и не понял, от чего – болезни, острой аллергии или одной из тысяч других причин, которые миллиарды лет инопланетной эволюции приготовили для выходцев с Земли. Там мы и похоронили Тома, предав его душу Богу, – хотя Он, похоже, редко наведывался в этот уголок с зеленым небом и красной говорящей травой – и полетели дальше. Оповестить близких о его смерти будет чертовски нелегко.

Лэнгли поднял глаза на фотографию над столом. Рыжеволосая девушка улыбалась сквозь пелену лет и парсеков. Пегги, дорогая моя Пегги, подумал Эдвард, я скоро буду дома.

Бедняжка, должно быть, похудела и, хотя никогда не жаловалась, наверняка тосковала от пустоты длинных ночей, часто прижимая к себе ребенка, которого он еще ни разу не видел. Астронавты не должны жениться. Тем более не должны выходить за пределы Солнечной системы на корабле с двигателем, чей принцип работы никто толком не понимал. Однако, когда Лэнгли предложили полет, Пегги увидела в глазах мужа такую отчаянную жажду, что сразу отпустила. Беременная и неуверенная в завтрашнем дне, она все равно отдала его далеким звездам, а себя – одиночеству.

О, кто же мой враг, подстроивший так,

Чтобы встретился я с бедой?

Чтобы вышли мы посреди зимы

Воевать с ледяной водой?[8]

Этот враг – ты сам, подумал Эдвард.

Ну ничего, нынешний полет – последний. Он стал слишком стар для такой работы, сила мышц и быстрота реакции исподволь таяли, а благодаря хорошей зарплате и премиальным накопилась приличная сумма. Эдвард вернется домой – невозможно поверить! – они купят ранчо и займутся разведением племенных лошадей. По ночам он будет смотреть на колеса созвездий в небе, курить трубку и перемигиваться с Арктуром.

Зато сыну достанется в наследство не только бесплодная Луна, холодный Марс и ядовитый ад Венеры. Сын унаследует блеск и таинственность всей галактики, его стальные кони будут пастись между звездами.

Лэнгли полистал журнал. Собственно журналом событий он был только наполовину, вторую половину занимали всякие данные – показания работы двигателя, точные координаты звезд, элементы планетных орбит, масса планет, их температурные и атмосферные характеристики – целая вселенная в наскоро записанных от руки цифрах. Их строгость согревала душу, превращала стужу черной бездны в легкий морозец, чьи щипки капитан мог перетерпеть.

Лэнгли набил трубку последними ошметками табака из кисета. Прикурить ее и не дать ей потухнуть в полной невесомости удавалось только с помощью особого трюка. Слава Богу, корабль был оснащен всем необходимым, на большинстве других кораблей курить вообще запрещалось – кислород был слишком дорог. Однако создатели «Разведчика» понимали, что звездолет отправится к далеким, неведомым берегам. Несмотря на небольшие габариты, корабль обладал двигателями и баками реактивной массы под стать крейсеру, был способен садиться прямо на поверхность планеты размером с Землю или меньше, до определенной степени маневрировать в атмосфере, обеспечивать многолетнюю жизнедеятельность экипажа и производить замеры всех мыслимых факторов окружающей среды. На то, чтобы его сконструировать, ушло шесть лет и десять миллионов долларов.

Лэнгли задумался об истории освоения космоса. Она насчитывала не так много лет. Большинство инженеров сомневались в целесообразности этой затеи. Космические станции приносили свою пользу, базы на Луне имели военное значение, но в остальном Солнечная система была враждебной пустыней, не представлявшей собой никакого интереса кроме чисто научного – разве что как источник делящихся материалов. И тут журналы по физике опубликовали новость из Парижа.

Лефевр, изучавший дифракционную картину электронных волн, всего лишь хотел испытать некоторые аспекты новой единой теории поля. Однако он использовал в высшей степени оригинальную схему, включавшую в себя гиромагнитный элемент. На фотопластинке совершенно неожиданно проявились размытые темные круги и пятна – драматическим эффект не назовешь. Ученый не смог объяснить явление и высказал догадку, что пучок электронов, видимо, мгновенно переместился из одной точки в другую, не заморачиваясь преодолением пространства между ними.

В Калифорнии построили большие ускорители, чтобы запустить пучок помощнее – почти целый грамм материи. Данные подтвердились. В Керенскграде теоретик Иванов воодушевился и предложил гипотезу, опирающуюся на известные факты: континуум не является четырехмерным, направлений не меньше восьми, и расположены они под прямым углом друг к другу… в общем, предложил новую версию квантовомеханической гипотезы о существовании параллельной вселенной. Материя прошла через «гиперпространство» относительно нашей вселенной и мгновенно оказалась в другой точке.

Мгновенно! Это означало, что до звезд и бесчисленных планет рукой подать!

Прошло десять лет упорного труда, и с космической станции неподалеку от Земли контейнер с приборами был заброшен чуть не на орбиту Плутона. Когда радиозонд нашел его, приборы показали, что переход вообще не занял никакого времени, и животные на борту целы и невредимы. Но возникла проблема: груз появился в нескольких миллионах миль от расчетного места. Повторные попытки выявили большие погрешности в позиционировании, которые на расстояниях в несколько световых лет грозили возрасти до безнадежно опасных размеров.

Иванов с инженерами сошлись во взглядах, что отклонения вызваны принципом неопределенности Гейзенберга, эффект которого многократно увеличивался в зависимости от используемой схемы. Считалось, что эта проблема – чисто инженерного свойства, и, если улучшить схему, корабль будет попадать почти туда, куда нужно.

Такой принцип работы требовал запаса надежности, чтобы корабль не врезался в поверхность планеты или, еще хуже, не очутился внутри нее. Приборную шкалу требовалось сделать достаточно масштабной, чтобы сверять показания и вносить в схему поправки. Вывод напрашивался сам собой: необходимо отправить корабль-лабораторию с экипажем экспертов, которые вносили бы усовершенствования по ходу полета и опробовали корабль в дальнем скачке, после чего его конструкцию следовало доработать. Идея воплотилась в межпланетный корабль США «Разведчик».

Лэнгли просмотрел записи последнего года – свидетельство сумасшедших скачков от звезды к звезде, пота и проклятий среди путаницы из проводов и трубок, синего пламени сварки, датчиков, логарифмических линеек… Изнуряющий путь к победе. Они изучили и отвергли несколько систем, хотя каждая новая была лучше прежней, пока не совершили последний скачок от Голата к Земле. Философы Голата с их неземным разумом взглянули на проблему под иным углом зрения и предложили последние, жизненно важные усовершенствования, и вот «Разведчик» возвращался, неся на борту огромный массив новой информации.

Мысли Лэнгли отвлеклись на чудны́е и прекрасные планеты, на которых он побывал, на скорбь и смерть – неизменных спутников великих свершений. Затем он открыл чистую страницу и написал:

«19 июля 2048 года, бортовое время 16:30. Вышли из гиперпространства в 0,3 светового года от Солнца; погрешность, очевидно, вызвана внезапной неполадкой двигателей. Предпринята попытка ее устранения. Наше положение…»

Командир корабля выругал себя за рассеянность и отправился в пилотскую рубку за данными о положении корабля относительно звезд.

Мимо проплыла полусогнутая долговязая фигура Блостейна, закончившего работу, – костистое лицо запачкано машинным маслом, волосы растрепаны больше обычного.

– Ни фига не нашел, – доложил физик. – Все проверили – от мостов Уитстоуна до неполадок в компьютере, даже ячейки гиромата открыли. Чем сложнее система, тем больше она умничает сама по себе.

– Ну да, – подколол Лэнгли, – блестящий интеллект, специально созданный, чтобы выводить из себя своих конструкторов. – Он снял координаты; эфемериды указывали положение Земли, двигатель был настроен для скачка с учетом возможной погрешности. – Господа, пристегните ремни и придержите головные уборы.

Никто ничего не почувствовал. Да и как что-то можно почувствовать, если в процессе не задействовано время? Вот только Солнце из искры превратилось в матовый пурпурный диск – экран защищал экипаж от слепящего света.

– Опа! – воскликнул Мацумото. – Встречайте меня в Гонолулу!

По спине Лэнгли пробежал холодок.

– Не может быть, – проговорил он.

– Что?

– Посмотри на солнечный диск. Он слишком маленький. Мы должны находиться от него всего в одной астрономической единице. А находимся, похоже, в одной и трех десятых.

– Какого черта, – пробормотал Мацумото.

У Блостейна нервно подрагивали губы.

– Не так уж плохо, – промямлил он. – Отсюда можно долететь на реактивной тяге.

– Не пойдет, – отрезал Лэнгли. – По нашим расчетам, погрешность должна составлять меньше одного процента. Ведь мы проверяли систему в солнечной системе Голата. Почему не получается в родной системе?

– Может быть, – лицо Мацумото стало задумчивым, – мы приближаемся к ней асимптотически?

От мысли о вечном продвижении навстречу Земле, не имея возможности окончательно ее достигнуть, бросало в холод. Лэнгли немедленно отринул навязчивое представление и начал по приборам выяснять местоположение корабля. Они находились в плоскости эклиптики. Быстрый круговой осмотр с помощью телескопа выявил Юпитер. Согласно таблицам, Марс должен был находиться тут, а Венера – там. Обеих планет не было на месте.

Через некоторое время Лэнгли спрятал таблицы. Его лицо вытянулось.

– Позиции планет не совпадают. Марс, кажется, на месте, но он… зеленый.

– Ты не пьян? – спросил Блостейн.

– Если бы, – ответил Лэнгли. – Сам посмотри. Вот планетный диск. С учетом нашего положения относительно Солнца и направления кроме орбиты Марса здесь ничего не может быть. Но Марс не красный, а зеленый.

В рубке наступила тишина.

– Есть соображения, Сарис? – спросил Блостейн упавшим голосом.

– Я лучше не говорить. – Хотя голос инопланетянина был подчеркнуто лишен всякого выражения, его глаза горели, выдавая глубину мысли.

– К черту! – Лэнгли лихо сократил расстояние на четверть. Солнечный диск на экране резко увеличился в размерах.

– Земля! – прошептал Блостейн. – Я ее где угодно узнаю.

Ярко-голубая планета висела на темном ночном фоне, Луна – застывшая золотая капля. Веки Лэнгли обожгли слезы.

Он вновь склонился над приборами, рассчитывая координаты. От цели их все еще отделяла половина астрономической единицы. Как соблазнительно плюнуть на неполадки в двигателе и махнуть домой на реактивной тяге. Однако лететь пришлось бы долго, а Пегги заждалась. Он ввел команду с расчетом выскочить через 5000 миль.

Скачок!

– Намного ближе, – прокомментировал Мацумото, – но все еще не долетели.

На мгновение в душе полыхнула злость на тупую машину. Лэнгли удержал себя в руках и вновь занялся приборами. Сейчас расстояние до планеты составляло 45 000 миль. Он произвел новый расчет, на этот раз учитывающий движение планеты по орбите и, когда часы показали нужное время, повернул выключатель.

– Получилось!

Перед ними висел гигантский щит, опоясанный облаками, разукрашенный геральдикой континентов, выпуклости океанов собирали солнечный свет, как увеличительное стекло. Лэнгли дрожащими пальцами снял показания радара.

Сопла плюнули пламенем, вжав астронавтов в кресла, корабль устремился вперед. Пегги, Пегги, Пегги, пела его душа.

Кто родился, мальчик или девочка? Он помнил каждую подробность, словно это происходило час назад, – как они пытались выбрать ребенку имя; им не хотелось, чтобы служащий, который явится с бланком свидетельства о рождении, застал их неподготовленными. Ох, Пегги! Как я по тебе соскучился!

Они вошли в атмосферу и, не заботясь об экономии топлива и торможении на эллиптической орбите, начали снижаться прямо на двигателях. За бортом корабля ревело и грохотало.

Корабль спускался по вытянутой спирали, выводящей к месту посадки через полпланеты. Снаружи слышался зловещий посвист разреженного воздуха.

Лэнгли был слишком занят, чтобы любоваться видом, зато Блостейн, Мацумото и даже Сарис Хронна припали к экранам. Первым заговорил голатец:

– Это ваш Нью-Йорк, о котором так много говорить?

– Нет, мы, похоже, над Ближним Востоком, – сказал Блостейн, вглядываясь в ночную поверхность и сгустки мерцающих огней. – Что это за город?

– Гм… не знаю… я не помню настолько больших городов, чтобы их можно было увидеть с высоты без телескопа, – ответил Мацумото. – Анкара? Видимо, ночь на редкость безоблачная.

Тикали минуты.

– Это Альпы! – воскликнул Блостейн. – Видите лунный свет на горах? Вот только… – Он вдруг заорал: – Боб, я точно знаю – там нет города такого размера!

– Господи! Не меньше Чикаго! – Мацумото на минуту замолчал и потом сдавленным голосом произнес: – Джим, ты успел как следует посмотреть на Землю до входа в атмосферу?

– Более или менее. А что?

– До меня только сейчас дошло. Полярных шапок нет.

– Что значит «нет»?

– От радости возвращения мы, конечно, не обращали внимания на подробности, да только Северную Америку я видел так же хорошо, как сейчас вижу тебя. Арктические льды пропали. Я миллион раз смотрел на них из космоса, а сейчас там всего несколько темных пятнышек. Острова есть, а снега нет.

Молчание. Блостейн быстро проговорил:

– Попробуй включить радио.

Они пролетели над Европой и Атлантикой, торможение все еще нагревало воздух в кабине, как в духовке. То тут, то там среди водяной пустыни возникали яркие жемчужины – плавающие города, которых в этих местах отродясь не было.

Мацумото покрутил настройки радиоприемника. В кабину ворвался неразборчивый галдеж.

– Что за дьявол? – пробормотал он. – Что это за язык?

– Могу точно сказать, что не европейский, – подхватил Блостейн. – И даже не русский. Я достаточно с ним знаком, чтобы не ошибиться. Какой-нибудь восточный?

– На японский или китайский не похоже. Попробую другую частоту.

Космический корабль достиг Америки одновременно с рассветом. Береговая линия заметно съежилась. Время от времени Лэнгли корректировал гироскопы и реактивную тягу. Рот сводило от холодной горечи.

На всех каналах трещала речь на неизвестных языках. Внизу расстилались зеленые холмы, поля и леса. А где же города, деревни, фермы? Где дороги? Куда подевался прежний мир?

Командир попытался без опоры на исчезнувшие ориентиры найти космопорт в Нью-Мексико, родную базу. Корабль пока еще летел достаточно высоко, чего, несмотря на дрейфующие облака, хватало для хорошего обзора. Появилась Миссисипи. Эдварду показалось, что он узнал реку Платт, и машинально направил корабль в ее сторону.

Внизу проплыл город – слишком далеко, чтобы разглядеть подробности, однако его очертания не напоминали ни один знакомый город. Пустыня Нью-Мексико зеленела, была исчеркана нитками оросительных каналов.

– Что произошло? – спросил Блостейн тоном человека, получившего удар под дых. – Господи, что здесь произошло?

В поле зрения показалась длинная черная сигара, нагнавшая их с непостижимой легкостью. Ни реактивных двигателей, ни ракетных сопл, ни пропеллеров… Чужой корабль легко поравнялся с «Разведчиком». Лэнгли заметил на его корпусе плоские орудийные башенки.

Мелькнула дикая мысль о вторжении из космоса чудовищ с далеких звезд, за один кошмарный год захвативших и переделавших на свой нрав всю Землю. Перед носом корабля мелькнула голубовато-белая вспышка, стало больно глазам, тело встряхнула взрывная волна.

– Предупредительный выстрел, – ледяным тоном сообщил Лэнгли. – Нас принуждают к посадке.

Внизу раскинулся комплекс зданий с незастроенными промежутками. Вся поверхность, похоже, была залита бетоном. Над ней в воздухе роились черные флайеры. Комплекс окружали высокие стены. Лэнгли наклонил «Разведчика» и произвел посадку.

Когда он выключил двигатели, в ушах зазвенело от тишины. Командир расстегнул ремень безопасности и поднялся.

Он был высок ростом. Полностью выпрямившийся Лэнгли выглядел композицией оттенков серого – серая форма, серые глаза, черные волосы с сероватыми вкраплениями седины, длинное лицо с крючковатым носом, потемневшее под лучами чужих солнц. А когда заговорил, тон тоже был блеклым, серым.

– Приехали. Вылезаем, надо узнать, чего от нас хотят.

Глава 2

Лорд Браннох дху Кромбар, адмирал флота третьей степени, вельможа Тора, посол Лиги Альфы Центавра в Солнечном Технате, не походил на сановника цивилизованной державы. При огромном – под два метра – росте широкие плечи делали его фигуру квадратной. Желтая грива торского вождя заправлена за уши, с которых до самых массивных ключиц свисали покрытые драгоценными камнями кольца. Добродушный взгляд синих глаз из-под леса густых бровей, простое, тяжелое лицо, покрытое загаром и старыми шрамами. Скроенная на центаврийский манер салонная пижама кричащей расцветки, обруч с бриллиантами на шее. Браннох пользовался славой спортсмена, охотника, дуэлянта, непревзойденного любовника и гуляки, завсегдатая злачных мест десятков планет. Огромное тело, казалось, целиком заполняло квартиру, украшенную яркими росписями, орнаментами и трофеями, но лишенную даже намека на книжные диски.

Внешний блеск подчеркивал натуру обитателя квартиры и в то же время служил маскировкой для острого ума, равного которому было трудно найти в разведанной вселенной.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что прохлаждающийся на балконе вельможа держит в руках бокал не с типичным пойлом родной планеты, а кое-что поэлегантнее, вино лучшего венерианского урожая, и попивает его с явным удовольствием. Однако наблюдать за ним было некому – разве что чудищам, сидящим в баке, но им не было дела до его вкусов.

Балкон заливал свет утреннего солнца, золотящий воздушные шпили и гибкие эстакады в умиротворенном небе Лоры. Браннох, как и подобало его рангу, жил на самых верхних этажах. Городской шум доходил сюда в виде шепота – отдаленной мелодии механизмов, составлявших сердце, мозг, нервы и мышцы города. И лишь в одной точке панорамы стройная гармония металла и тонированного пластика резко обрывалась – там, где город кончался километровым обрывом и сменялся внизу парковой зоной. Едва различимые немногочисленные фигурки людей на козырьках зданий и эстакадах напоминали муравьев. Мимо них проезжали роботы обслуживания, спеша на работы слишком сложные, чтобы поручить их рабам.

Браннох наслаждался расслаблением и покоем. Дела шли хорошо. Осведомители работали незаметно и результативно. Он собрал достаточно сведений о Солнечной системе, которые могли пригодиться в случае войны. Завалил дракона в африканском заказнике министра Танарака, по-крупному выиграл в «Лунном казино», пару дней назад купил неплохую рабыню. Последний почтовый корабль Альфы Центавра доставил новости о рекордном урожае в его личных угодьях на Фрее. Новостям, правда, исполнилось четыре года, но все равно приятно. Грех жаловаться.

Размышления прервал робкий зуммер робофона. Поленившись встать, хозяин квартиры доехал до аппарата в кресле. Звонил человек, знавший его особый, в высшей степени конфиденциальный номер, но таких людей тоже было немало. Браннох нажал кнопку, на экране появилось незнакомое лицо. Звонящий, прикрыв глаза рукой, отвесил ритуальный поклон и смиренно произнес:

– Прошу принять меня, милорд.

– Сейчас?

– С-сию минуту, милорд, если н-не возражаете.

Если закрытая линия прослушивалась, а Браннох в этом не сомневался, заикание могли принять за обычную нервозность мелкой сошки в присутствии благородной особы. На самом деле набор повторяющихся согласных служил условным паролем. Звонил Варис т’у Хайем, унтер-министр и капитан корпуса военно-технической разведки Солсистемы, переодетый в гражданскую одежду и живую маску. Раз Варис вышел на связь лично, значит, дело неотложное. Браннох разыграл спектакль, спросив, как зовут посетителя и по какому делу он явился. И лишь выключив канал, позволил себе нахмуриться.

Поднявшись, он тщательно проверил скрытые в стенах автоматические пулеметы и спрятанный под одеждой игломет. Если контрразведка Чантхавара что-то пронюхала, к нему могли подослать убийц. Да мало ли чего еще…

Он быстро припомнил характеристику на т’у Хайема и криво, почти сочувственно улыбнулся. Сломать землянина так легко. Невероятно легко.

Тебе на приеме попадается гордый, амбициозный аристократ, чьими единственными недостатками являются молодость и отсутствие жизненного опыта. Ты выделяешь его из толпы – о, это совсем просто сделать, достаточно подержать его вблизи, в ослепительном свете собственного происхождения и чина. Твои агенты в том корпусе, где служит аристократ, добывают его психологический портрет, и ты решаешь, что материал, пожалуй, тебе пригодится. Обрабатываешь его – совсем чуть-чуть, ведь голову кружит даже малый знак внимания, когда он исходит от представителя иностранной державы, высокородного вельможи, адмирала и посла. Пару раз, помогая ему, дергаешь за ниточки. Вводишь объект в высший круг роскошно одетых вельмож всех известных сословий с их блистательными женами, возвышенными разговорами, богатыми домами и редкими винами. Даешь ему понять, что он присутствует при обсуждении планов, от которых закачаются звезды. Разумеется, объект платит услугой за услугу; ничего такого, что нарушило бы его присягу – маленькая уступка здесь, небольшая натяжка там.

Ты водишь подопечного в дома удовольствий, где фантазия не знает пределов. Усаживаешь его за игорный стол, и поначалу он выигрывает огромные суммы. После чего наносишь разящий удар.

Проходит несколько дней, удача изменяет объекту, он проваливается в долговую бездну, начальство начинает подозревать его в симпатиях к тебе, кредиторы (действующие по твоей указке, но он об этом не знает) накладывают лапу на его собственность и жену. Он твой. Проходит три года, и молодой аристократ шпионит по твоему заданию в своем же корпусе, ведь ему не на кого больше положиться кроме тебя и твоей организации, а самый мелкий незаконный акт, который он совершает, чтобы тебе угодить, позволяет его же шантажировать. Когда-нибудь, если объект принесет какие-нибудь действительно ценные сведения, ты, возможно, даже выкупишь его жену (в которую он имел глупость влюбиться), ну или возвратишь ее на определенных условиях.

Все элементарно просто. От превращения человека в орудие Браннох не испытывал ни радости, ни угрызений совести. Работа как работа. Если он и питал к жертве какие-либо чувства, то исключительно презрение – нельзя же так глупо подставляться.

Внешняя дверь квартиры сканировала отпечатки пальцев и радужку т’у Хайема и пропустила посетителя в квартиру. Визитер вошел и поклонился с соблюдением всех правил. Браннох не предложил ему сесть.

– Да?

– Светлейший лорд, я принес информацию, которая может вас заинтересовать. Я решил доставить ее лично.

Браннох молча ждал. Ложное лицо-маска на посетителе подергивалась от подобострастия, которое многим показалось бы жалким.

– Милорд, как вам известно, я состою на службе в Меско-Филд. Позавчера в земную атмосферу вошел и был принужден сделать посадку чужой космический корабль. – Т’у Хайем достал из-за борта кителя диск и вставил его в сканер. У него дрожали руки. – Вот он.

Над крышкой стола повисло трехмерное изображение. Браннох присвистнул.

– Буря морская! Что это за посудина?

– Конструкция невероятно устарела, милорд. Обратите внимание, они еще пользуются ракетной тягой. Энергию поставляет ядерный реактор на уране, реакционная масса исторгается в виде ионов.

Браннох увеличил изображение и как следует его рассмотрел.

– Гм, вижу. Откуда он прибыл?

– Не знаю, милорд. Мы передали вопрос «Технону», в отдел учета. Они сказали, что конструкция относится к самому раннему периоду полетов в космос – в то время даже управление гравитацией еще не открыли. Возможно, он прилетел из какой-нибудь отделившейся колонии.

– Значит, экипаж вне закона. Вряд ли разведчики космоса отправились бы в полет, понимая, что вернутся лишь через много тысяч лет. Что с ними? – Браннох повернул тумблер, и появился очередной снимок – трое землян в нелепой серой форме, чисто выбритые и коротко подстриженные на манер министров Солсистемы. – Это все?

– Нет, милорд, иначе я не стал бы вас беспокоить. С ними находилось внеземное существо, его порода неизвестна даже отделу учета. У нас есть фотография, сделанная впопыхах.

Инопланетянин был заснят бегущим. Крупный зверь двух с половиной метров в длину, включая толстый хвост, двуногий, при ходьбе кренится вперед, две мускулистых передних конечности заканчиваются четырехпалыми руками. Судя по другим признакам – мужская особь, млекопитающее. По крайней мере, туловище покрывает гладкая шерсть оттенка красного дерева. Голова как у выдры – круглая, тупоносая, уши посажены высоко, над пастью и продолговатыми желтыми глазами – вибриссы.

– Милорд, – произнес т’у Хайем почти шепотом, – после прибытия экипаж задержали до дальнейшего выяснения обстоятельств. Инопланетянину удалось бежать. Он сильнее человека, сбил с ног трех вставших у него на пути охранников, невероятно шустр. В него стреляли усыпляющими зарядами. Вернее, пытались стрелять – оружие отказало! Я сам выстрелил в него из ручного бластера, и тоже осечка – схема вдруг отключилась. Со всеми остальными – та же история. Вдогонку зверю запустили снаряд-робот. Снаряд упал, не долетев. Пилотируемый самолет-разведчик спикировал на беглеца – бортовые пушки не сработали. В системе управления произошел сбой, самолет тоже упал. Ближайшие ворота были заперты, однако, стоило чужаку приблизиться, как они сами собой открылись. Один из наших людей направил на него прибор нейронного слежения – он включился только после того, как беглец вышел из зоны досягаемости. С тех пор мы никак не можем его обнаружить. Патрули разосланы по всему округу, он как сквозь землю провалился. Милорд, это просто невероятно!

Лицо Бранноха напоминало маску, вырезанную из черного дерева.

– Вот как? – пробормотал он, рассматривая снимок бегущего существа. – И практически голый. Ни оружия, ни посторонних предметов. Есть ли какие-нибудь оценки, на каком расстоянии действуют… его способности?

– Около 500 метров, милорд. Наша аппаратура переставала работать примерно на этой дистанции. Он перемещался слишком быстро, и за эти несколько секунд мы не успели привести в готовность оружие дальнего действия.

– А что члены экипажа?

– Они, похоже, шокированы не меньше нас. У них не было при себе оружия, и они не пытались сопротивляться. Их язык нам неизвестен. В настоящее время они проходят психосеанс, который, насколько мне известно, включает в себя курс солнечного языка, и у меня нет к ним доступа. Отдел учета сообщает, что на основании обнаруженных на борту документов они говорят на… – т’у Хайем напряг память, – древнеамериканском. Документы переведены, однако сообщений о том, что в них содержится, не поступало.

Древнеамериканский, подумал Браннох, сколько же лет этому кораблю? А вслух произнес:

– Что еще у вас есть?

– Копии всех документов, снимков и материалов, обнаруженных на борту, милорд. Мне… нелегко было их достать.

Браннох неопределенно хмыкнул.

– И больше ничего?

У т’у Хайема отвисла челюсть.

– Милорд, я и так сделал все, что мог.

– Все да не все, – отрезал Браннох. – Среди прочего мне нужен полный отчет о допросе, желательно подробная расшифровка аудиозаписи. Кроме того – точные сведения о принимаемых решениях и ежедневные донесения о ходе поисков чужака. Тогда будет все.

– Милорд, у меня нет допуска, чтобы…

Браннох назвал имя и адрес.

– Ступайте к этому субчику и объясните, в чем дело. Сейчас же. Он вам скажет, с кем связаться и на кого и как нажать.

– Милорд! – взмолился посетитель. – Я думал… может быть… м-моя жена…

– Я плачу по единой ставке в счет погашения ваших долгов. Если сведения окажутся ценными, я, возможно, добавлю кое-что сверху. Можете идти.

Т’у Хайем молча поклонился и попятился к выходу.

Когда он ушел, Браннох посидел несколько минут без движения и еще раз просмотрел копии материалов. Изображение было четким – страница за страницей на языке с непонятным алфавитом. Надо бы их перевести, подумал он и тут же вспомнил имя ученого, который мог бы это сделать.

Посидев еще немного, Браннох поднялся и подошел к северной стене комнаты. По ней двигалось стереоизображение – очень удобная вещь, однако за стеной был спрятан бак, наполненный водородом, метаном и аммиаком под давлением в тысячи атмосфер при температуре в минус сто градусов. К баку был подсоединен аппарат визуальной и слуховой связи.

– Привет, трымчане, – радушно поздоровался Браннох. – Вы все видели?

– Да, – откликнулся механический голос. Кто именно ответил, трымчанин номер один, два, три или четыре, невозможно было угадать, да этого и не требовалось. – Мы все соединились.

– Что думаете?

– Инопланетянин, очевидно, наделен телекинетическими способностями, – бесстрастно сообщили чудища. – Мы полагаем, что он способен управлять потоками электронных сигналов, потому что выводит из строя одну электронику. Для того чтобы управлять током в вакууме и захватить контроль над всем устройством, много телекинетической энергии не требуется. Следовательно, крайне вероятно, что он до определенной степени телепат, воспринимающий электрические и нервные импульсы и способный индуцировать такие же токи в чужой нервной системе. А вот читать мысли охранников он вряд ли умеет. Поэтому скорее всего постарается оставаться на свободе, пока не разберется в ситуации. Что он будет делать потом, без дальнейшего изучения его психики трудно предсказать.

– Да. Я тоже об этом подумал. А как насчет корабля – есть какие-нибудь соображения?

– Верификацию следует отложить до получения перевода документов, однако нам представляется возможным, что корабль прилетел не из отделившейся колонии, а с самой Земли – из ее далекого прошлого. В скитаниях по космосу экипаж наткнулся на планету чужака и взял его с собой. Расстояние до этой планеты зависит от возраста корабля, но учитывая, что он был построен около 5000 лет назад, эта планета должна находиться не далее 2500 световых лет от Земли.

– Далековато. Вселенная разведана всего на пару сотен световых лет.

Браннох прошелся по комнате, заложив руки за спину.

– Вряд ли члены экипажа представляют собой большой интерес. Особенно, если они действительно с Земли. В таком случае они не более чем научный курьез. А вот чужак… Его способность управлять электроникой – это что-то новенькое. Только представьте себе! – У Бранноха загорелись глаза. – Вывести из строя оружие противника или даже направить его против владельцев, обезвредить «Технон»… Отче милосердный!

– Несомненно, такая же мысль пришла в голову и властям Солсистемы, – подтвердили трымчане.

– Ага! Вот, почему они так настойчиво его преследуют. Если его не найдут, то друзья-земляне чужака, возможно, смогут подсказать, как это сделать. Даже если беглеца изловят, соратники по экипажу все еще могут на него повлиять. А значит, эти ребята важнее, чем мне поначалу показалось.

Браннох возобновил хождение, поворачивая мысль в уме и так, и эдак. Он вдруг почувствовал страшное одиночество. У него имелись советники, телохранители, агенты, своя шпионская сеть, но его группа была очень мала в сравнении с миллиардами враждебных обитателей Солнечной системы. Пока донесение дойдет до дома, минет четыре года. Столько же времени потребуется для отправки флота.

В уме внезапно всплыла картина родной планеты: крутые, продуваемые ветром вершины Тора, свистящие штормовые небеса, пустоши, леса и широкие светлые долины, серый океан, перекатывающий волны под притяжением трех лун. Он вспомнил зал предков. Массивные каменные и деревянные столбы, подпирающие закопченные стропила со свисающими древними боевыми стягами, свою конюшню и псарню, трубные звуки охоты, гордых, драчливых аристократов, солидных, неторопливых йоменов, великие зимние снегопады и первые зеленые языки весны. От любви к дому и тоски по родной планете защемило в груди.

И все-таки он был вождем, а путь монархов тернист. Кроме того, неплохо было бы однажды разграбить Землю… Мысль заставила Бранноха улыбнуться.

Задача внезапно упростилась. Достаточно переправить инопланетянина на Альфу Центавра. Пусть ученые исследуют его способности и превратят их в оружие. Если не выйдет, надо хотя бы помешать сделать то же самое Солсистеме – если потребуется, то и ценой убийства чужака. Браннох взвесил и отмел мысль об отправке в погоню собственных агентов – слишком заметно и слишком мало шансов на удачу. Нет, проще действовать через пленных землян.

Вот только что можно предложить тем, чей мир сошел в могилу еще пять тысяч лет назад?

Вернувшись к сканеру, он еще раз проиграл диск. В некоторые кадры попали изображения и предметы, очевидно, имевшие для членов экипажа какую-то личную ценность. В том числе фотография очень красивой женщины.

В голове посла зародилась мысль. Он вышел на балкон, взял бокал вина и, отрывисто хохотнув, в воображаемом тосте чокнулся с утренним небом. Да, хороший выдался денек.

Глава 3

Лэнгли, охнув, сел и посмотрел по сторонам. Никого.

Пилот немного подождал, пока память и мысли не просочатся на поверхность. Увиденное было слишком велико, чтобы сознание могло охватить все разом.

Земля изменилась до неузнаваемости. Полярные шапки исчезли, океаны отодвинули берега на много миль вглубь континентов, появились незнакомые города, незнакомый язык, незнакомые народы. Ответ напрашивался сам собой, но Лэнгли панически отмахивался от него.

Приземление прошло удачно, Сарис Хронна немедленно сбежал (интересно, почему?), Эдварда разлучили с товарищами. Люди в синей одежде говорили с ним в комнате, набитой загадочными жужжащими, щелкающими и мигающими аппаратами. Когда включили еще один, он провалился во тьму. В остальном память сохраняла лишь мешанину из чьих-то слов, словно обрывки сновидения. И вот он проснулся – один и совершенно голый.

Лэнгли внимательно осмотрел камеру. Помещение маленькое, места едва хватало для тахты и умывальника, который, казалось, рос из зеленоватого, мягкого, словно резинового, пола. Небольшая вентиляционная решетка в стене, ни одной двери.

По телу пробежала дрожь. Лэнгли постарался унять ее. Хотелось плакать, но слезы не пускала наружу сухая пустота внутри. Он подумал о Пегги. Даже фотографию забрали – все, что осталось от жены.

В дальней стене образовалась и начала шириться щель, пока не превратилась в дверной проем. В камеру вошли трое. Резкость, с которой он выпрямился, напомнила Эдварду, до какой степени были натянуты его нервы.

Он попятился, пытаясь рассмотреть незнакомцев. Почему-то это плохо получалось. Перед ним были выходцы из другой цивилизации. Одежда, тело, выражение лица – все было другим, не складывалось в привычную картину.

Двое – гиганты выше двух метров ростом, мускулистые фигуры затянуты в черную форму, головы обриты наголо. Через некоторое время Лэнгли заметил, что коричневые лица похожи друг на друга как две капли воды. Близнецы?

Третий был ниже среднего роста, пружинистый, грациозный. Одет в белый мундир, темно-синий плащ, на ногах – мягкие котурны, никаких украшений. Однако знак различия на груди – пучок солнечных лучей с глазом посредине – такой же, как у двух великанов. Третий был похож на двух остальных гладкой коричневой кожей, высокими скулами и слегка раскосыми глазами. А отличался прямыми черными волосами, зачесанными на круглый затылок. У него было красивое лицо, широкий низкий лоб, блестящие черные глаза, приплюснутый нос, решительный подбородок и широкий рот с полными губами. В движениях сквозила нервозность.

У всех троих на поясе – кобура с оружием.

Из-за наготы Лэнгли ощущал себя перед визитерами беспомощным и униженным. Он попытался принять невозмутимый вид и непринужденную позу, как за покерным столом. Насколько это получилось, было трудно судить. В горле застрял комок невыплаканных слез.

Старший слегка поклонился.

– Капитан Эдвард Лэнгли, – произнес он с сильным акцентом низким, зычным голосом, напоминающим хорошо отлаженный музыкальный инструмент.

– Да.

Незнакомец говорил на чужом языке, но Лэнгли понимал его как свой собственный. Новый язык был отрывист, изобиловал высокими нотами и флексиями, зато грамматика была проста и логична. После всех перемен Лэнгли почти не удивился тому, что понимает его. Наоборот – почувствовал облегчение, что не придется зубрить.

– Позвольте представиться. Я министр Чантхавар Танг во Лурин, главный полевой агент корпуса военно-технической разведки Солнечной системы и, надеюсь, ваш друг.

Мозги соображали туго. Лэнгли попытался воспользоваться знанием нового языка. В нем имелись три формы обращения – к вышестоящим, нижестоящим и равным по рангу. Чантхавар обратился к нему, используя третью форму, – жест ни к чему не обязывающей вежливости. Фамилия визитера «во Лурин» выдавала благородное происхождение, как это в прошлом делали приставки «фон» или «де». В то же время по фамилиям обращались только к младшим аристократам, представители высшего сословия носили имена-клички наподобие монархов древности.

– Благодарю вас, сэр, – натянуто ответил Лэнгли.

– Прошу извинить за беспардонное обращение с вами, – произнес Чантхавар с обезоруживающей улыбкой. – Ваши товарищи в безопасности, и вы вскоре с ними воссоединитесь. Как астронавт вы, конечно, понимаете, что мы не могли рисковать, встретив совершенного незнакомца.

Агент подал знак охраннику, тот положил на кровать комплект одежды. Она была такой же, как у Чантхавара, только без военных знаков различия и эмблемы с солнечными лучами.

– Будьте добры, наденьте эту одежду, капитан. Это стандартный наряд свободнорожденных. Боюсь, в вашей собственной одежде вы будете слишком сильно выделяться.

Лэнгли подчинился. Ткань оказалась мягкой и удобной. Чантхавар показал, где находятся застежки – своего рода модернизированные молнии. Затем по-свойски присел на кровать и жестом пригласил Лэнгли последовать его примеру. Охранники истуканами встали по обе стороны двери.

– Вам известно, что с вами произошло? – спросил главный полевой агент.

– Я… догадываюсь, – мрачно ответил Лэнгли.

– Прошу извинить за дурные новости. Ваш бортовой журнал перевели, из чего стало ясно, что вы не в курсе, как на самом деле работает супердрайв. Любопытно, что вы этого не заметили, ведь вы его создали.

– Была выдвинута адекватная теория. Она подразумевала, что корабль способен мгновенно перемещаться в гиперпространстве.

– Такого зверя, как гиперпространство, не существует в природе (буквально Чантхавар сказал: «Ваша идея – выжатый лимон»). Эта теория ошибочна, и вы вскоре сами бы это обнаружили. На самом деле корабль проецируется в виде волновой матрицы и заново формируется в точке назначения. Вопрос – в настройке гармоник внутри электронно-волнового цуга с целью последующего восстановления первоначальных связей в другой точке пространства-времени. Так мне, по крайней мере, объяснили процесс специалисты. Я не буду делать вид, что разбираюсь в математике. Как бы то ни было, для находящихся на борту время исчезает. Однако с точки зрения внешнего наблюдателя полет все равно происходит, не превышая скорости света. Лучшей системы до сих пор никто не изобрел и вряд ли когда-либо изобретет. Путешествие к ближайшей звездной системе Альфы Центавра занимает почти четыре с половиной года.

– Мы бы и сами заметили, – горько признал Лэнгли, – если бы не проблемы с позиционированием в космосе. Неполадки отвлекли нас от принципа, отняв возможность следить за реальным временем. Из-за неуверенности в позиционировании мы во время полета так и не смогли оценить, как много проходило времени. Неудивительно, что сближение с Землей, которую мы зовем домом, далось нам с таким трудом. И она, и Солнце продолжали движение по своим орбитам, а мы, возвращаясь домой, этого не учли. Домой! – не выдержал он со слезами на глазах. – Корабль преодолел расстояние в пять тысяч световых лет. Выходит, до нашего возвращения прошло столько же времени?

Чантхавар утвердительно кивнул.

– У вас, конечно, нет способа отправить нас обратно в прошлое? – упавшим голосом спросил Лэнгли.

– Увы. Путешествия во времени невозможны даже в теории. Мы многого добились по сравнению с вашим временем – научились управлять гравитацией, изобрели генную инженерию, превратили Марс, Венеру и спутники Юпитера в обитаемые планеты. Да, это несомненно великие свершения, но искусство путешествий во времени никто никогда не освоит.

Ты никогда не вернешься домой.

– Что произошло на Земле за это время? – сдавшись, спросил Лэнгли.

Чантхавар пожал плечами.

– Обычное дело. Перенаселение, истощение природных ресурсов, война, голод, болезни, депопуляция, коллапс, и потом все по новому кругу. Вряд ли люди за это время сильно изменились.

– Вы не могли бы меня научить?..

– Как языку? Как следует не получится. Обучение языку – стандартный гипнотический процесс, полностью автоматизированный и не затрагивающий центры высшей умственной деятельности. Заодно в состоянии гипноза был проведен ваш опрос. Более сложные виды обучения лучше вести постепенно.

В душе Лэнгли все умерло, сменилось полным безразличием. Он попытался не поддаваться апатии и сосредоточить разум на мелочах, на чем угодно, лишь бы это не касалось его лично.

– Как выглядит сегодняшний мир? И что мне в нем делать?

Чантхавар, опираясь локтями о колени, наклонился вперед и скосил глаза на собеседника. Лэнгли сделал усилие, чтобы не отвлекаться.

– Ну что ж. Межпланетная миграция началась примерно в ваше время. Поначалу она шла не очень активно из-за несовершенства супердрайва и небогатого выбора обитаемых планет. Позднее, в периоды волнений, переселение шло волнами, однако уезжали в основном недовольные, стремящиеся забраться подальше от Солнечной системы, чтобы их не нашли и даже не искали. Мы полагаем, что по галактике разбросано немало таких оторвавшихся колоний и что многие из них эволюционировали в цивилизации, очень непохожие на нашу. Та часть вселенной, о которой мы действительно что-то знаем и с которой поддерживаем непрямые контакты, находится в радиусе нескольких сотен световых лет. Какой смысл забираться дальше?

Что еще? Мировая война, почти отбросившая Солнечную систему в состояние варварства и уничтожившая колонии в ближайших звездных системах, кажется, была двадцать восьмой по счету. Восстановление продолжалось очень долго, однако около двух тысяч лет назад Солнечная система объединилась под управлением Техната и пребывает в этом состоянии до сих пор. Колонизацию возобновили с задумкой удерживать колонистов поближе к дому, под контролем. В то же время эмиграция должна была играть роль спускного клапана для избавления от тех, кто плохо уживался с новой системой.

Разумеется, идея провалилась. Расстояния чересчур велики, другая среда неизбежно порождала иной тип цивилизации, образ жизни и мышления. Примерно тысячу лет назад колонии отсоединились, и после очередной войны нам пришлось смириться с их независимостью. Сохранилась дюжина таких государственных образований, с некоторыми у нас налажены довольно тесные контакты, наиболее могущественное среди них – Лига Альфы Центавра.

Если хотите узнать, как живут люди в других точках космоса, поговорите с членом Коммерческого общества. Но я на вашем месте пока не стал бы этого делать и получше освоился с системой, существующей на Земле.

– Да, расскажите о ней. Что такое Технат?

– Технат – организация, воплощающая в жизнь решения «Технона». «Технон» – гигантский социоматематический компьютер, в который все ведомства непрерывно вводят имеющиеся данные, а он, рассмотрев их, определяет основы политики. Машина ошибается не так часто, как человек, не страдает эгоизмом, не берет взятки. – Чантхавар криво улыбнулся. – Кроме того, она избавляет людей от необходимости самостоятельно думать.

– Мне показалось, я заметил аристократию…

– Ну, их можно и так назвать. Кому-то же надо брать на себя ответственность за осуществление решений «Технона» и повседневное управление мелкими делами. Для этой цели существует класс министров. Ниже стоят мещане. Титулы аристократов переходят по наследству, однако система достаточно гибка, чтобы иногда позволять мещанам пробиваться в министры.

– В моем обществе, – осторожно произнес Лэнгли, – мы усвоили, что управление не следует отдавать на волю случая. Удачное наследование власти – непредсказуемая вещь.

– В наше время это уже не играет роли. Я уже упоминал о генной инженерии. – Главный полевой агент накрыл руку Лэнгли своей ладонью и слегка сжал. Этот жест – не более чем чужой обычай и не имеет отношения к женоподобности, сообразил Лэнгли. – Послушайте, капитан. Мне до ваших рассуждений нет никакого дела, но некоторых людей эта тема напрягает. Учтите на будущее.

– Чем же здесь могли бы заниматься я и мои друзья? – Лэнгли не мог скрыть сквозившие в голосе натянутость и раздражение.

– Ваш статус, скажем, не совсем обычен. Я назначил себя вашим опекуном, вам присвоены квазиминистерское звание и – временно – независимый личный доход. Кстати, это не благотворительность. Технат располагает специальным фондом для непредвиденных случаев. Ваше появление расценено как именно такой случай. Со временем мы что-нибудь придумаем. О переводе в статус мещан можете не беспокоиться. На худой конец вас с вашими сведениями о прошлом до конца жизни будут обхаживать историки.

Лэнгли кивнул. Какая, в конце концов, разница. Пегги больше нет. Мертва уже пять тысяч лет. Пегги – прах, в ее глазницах – тьма, губы съела плесень. Последние пять тысяч лет она существовала лишь в его памяти. До сих пор Эдвард отгораживался от этой мысли, отчаянно направляя внимание на потребности выживания. Теперь же правда ножом пронзила сердце.

Он никогда больше не увидит жену. Их ребенок тоже прах, друзья – прах, вся страна – прах, целый мир жизни и смеха, величественных зданий уместился на паре пепельно-серых страниц в заброшенном архиве. Так, должно быть, чувствуют себя призраки.

Эдвард наклонил голову и чуть не заплакал, но под чужими взглядами удержался.

– Хорошего мало, – посочувствовал Чантхавар. – Послушайтесь моего совета, на время сосредоточьтесь на текущих делах.

– Да, – ответил Лэнгли, не глядя на собеседника.

– Вы пустите у нас новые корни.

– Сомневаюсь.

– Вам будет полезнее меньше об этом думать. – В голосе министра прозвучала странная нотка ожесточения. – Развлекайтесь. Я покажу вам интересные места.

Лэнгли смотрел в пол.

– Одну небольшую услугу вы могли бы оказать мне прямо сейчас, – сказал Чантхавар. – Именно поэтому я сам пришел к вам, а не распорядился привести вас в мой кабинет. Меньше любопытных.

Лэнгли тронул свои губы, вспоминая, как Пегги – пятьдесят веков назад – гладила и целовала их.

– Вопрос касается Сариса Хронны, прилетевшего с вами инопланетянина. Кажется, он записан у вас под этим именем?

– Допустим. А что с ним?

– Сарис, как вам известно, сбежал. Мы его пока не нашли. Он опасен?

– Если его не дразнить, то вряд ли. Его род наделен острыми охотничьими инстинктами, в остальном они вели себя очень мирно и отнеслись к нам дружелюбно. Сарис отправился с нами, чтобы посмотреть на Землю, – как своего рода посол. По-моему, он убежал лишь потому, что захотел разобраться в ситуации. Испугался, что посадят в клетку.

– Он способен управлять электронными и магнитронными пучками. Вы об этом знали?

– Разумеется. Поначалу мы тоже удивились. Его род не телепаты в прямом смысле слова. Просто они чувствительны к нейронным колебаниям, особенно эмоциям, и умеют сами их излучать. Есть ли у него способность читать мысли человека, я не могу сказать.

– Мы должны найти его. У вас есть какие-нибудь догадки, куда он мог пойти и какие действия предпринять?

– Я… мне надо подумать. Я уверен, что Сарис не опасен, – ответил Лэнгли, вовсе не чувствуя такой уверенности. В конце концов, голатец не человек, неизвестно, что у него на уме. Как он себя поведет, поняв, зачем его ищут?

– Вы написали в журнале, что планета Сариса расположена на расстоянии около тысячи световых лет от Солнца. Нам она, разумеется, не известна. Мы не собираемся причинять чужаку вред, но должны его найти.

Лэнгли поднял глаза на собеседника. Подвижное лицо Чантхавара с приклеенной улыбкой напоминало лихорадочного больного. В глазах агента светился охотничий азарт.

– Чем вызвана такая спешка? – спросил астронавт.

– Рядом причин. Во-первых, Сарис может являться переносчиком возбудителей болезней, от которых у людей нет иммунитета. На Земле в прошлом случались подобные эпидемии.

– Мы провели на Голате несколько месяцев. Я даже не чихнул ни разу.

– И все-таки нужно принять меры предосторожности. К тому же как он будет добывать себе пропитание, если не грабежом? Этого тоже нельзя допустить. У вас есть соображения, где он мог бы прятаться?

Лэнгли покачал головой.

– Я пораскину мозгами, – уклончиво сказал астронавт. – Может быть, что-нибудь придумаю, но обещать не могу.

– Хорошо, – сухо ответил Чантхавар, – сойдет для начала. Идем, нас ждет ужин.

Он поднялся, Лэнгли пристроился за ним следом, охранники в ногу шагали сзади. Астронавт не обращал внимания на коридоры и антигравитационные лифты. Он с головой ушел в собственное горе.

Моя дорогая, я никогда не вернусь. Ты ждала, состарилась, умерла, а я так и не вернулся к тебе. Я… прости меня, моя бесценная, прости.

Глубоко внутри засела острая и холодная мысль-напоминание: будь начеку, не расслабляйся. Чантхавар повел себя достаточно обходительно. Он здесь большая шишка. С чего бы ему лично управлять охотой на Сариса? Жидковатые он привел причины – настоящая хорошо замаскирована.

И как к этому относиться?

Глава 4

Министр Юльен, верховный комиссар металлургии, устраивал прием в личной резиденции, на который пригласил сливки общества Солсистемы и других планет. Чантхавар решил привести с собой экипаж «Разведчика».

Лэнгли шел за агентом по высокой галерее с колоннами, воздух мерцал мягким светом, на сверкающих стенах постоянно менялись различные узоры. За спиной торчало полдюжины тело-хранителей, абсолютно похожих друг на друга великанов. Чантхавар объяснил, что это его личные рабы, продукт хромосомного клонирования. Клоны вели себя как роботы.

Астронавт преодолел ощущение неловкости, хотя торчащие из-под мундира тощие волосатые ноги не добавляли ему уверенности в себе. Он, Блостейн и Мацумото с тех пор, как им предоставили свободу, почти не выходили из своих дворцовых покоев. Друзья целыми днями сидели в полном молчании и лишь время от времени, когда боль становилась невыносимой, шепотом ругались. Поворот судьбы был все еще слишком свеж, ужасающе внезапен. Астронавты приняли приглашение Чантхавара без особого энтузиазма. Какое дело призракам до чужого веселья?

Им выделили роскошные апартаменты: мебель сама подстраивалась под контуры тела, приезжала на зов, там была кабина, моющая и скребущая кожу, подстригающая волосы, массирующая мышцы и опрыскивающая тело разными ароматами. Мягкость очертаний и теплые пастельные тона, куда ни брось взгляд. Память Лэнгли тем временем хранила клетчатую клеенку на кухонном столе в их доме в Вайоминге, банку пива, ночь за порогом и сидящую рядом Пегги.

– Чантхавар, – нарушил молчание Эдвард, – у вас еще сохранились лошади?

В местном новоязе слово «лошадь» существовало, так что…

– Не знаю, – слегка удивился агент. – Не припомню, чтобы я когда-нибудь видел живую лошадь – только в исторических программах. Вроде они есть… если не на Земле, то на Торе – для увеселений. Лорд Браннох нередко наводит скуку на гостей разговорами о лошадях и собаках.

Лэнгли вздохнул.

– Если в Солнечной системе не найдется ни одной особи, лошадь можно клонировать, – предложил Чантхавар. – У нас умеют неплохо изготавливать животных на заказ. На дракона не хотите поохотиться?

– Ладно, проехали.

– Сегодня вечером собралось много важных людей. Если вы приглянетесь одному из них, считайте, что вам повезло. Держитесь подальше от леди Халин. Ее супруг очень ревнив, вам сотрут мозг и превратят в раба, если только я не подниму шум. Не слишком удивляйтесь тому, что увидите. Многие молодые интеллектуалы любят высмеивать современное общество и будут рады найти у вас поддержку. Главное, не говорите ничего такого, что могут воспринять как враждебность. В остальном не тушуйтесь. Желаю приятно провести время.

Им не пришлось идти пешком. Гости сидели на удобных скамьях, которые движущийся пол нес в нужном направлении. При подъеме в гравитационном лифте возникло странное ощущение пустоты под ногами. В конце пути – по прикидке Лэнгли, длиной в три мили – их встретили ворота с искусственными водопадами по бокам. Группа прошла в зал мимо вооруженной охраны в золоченых ливреях.

Первым делом в глаза бросалась бесконечность пространства. Помещение составляло в диаметре около половины мили – круговорот сверкающих красок, несколько тысяч гостей. Крыша, похоже, отсутствовала, ее заменяло нежное ночное небо с луной и массой звезд. Лэнгли решил, что какой-то невидимый купол все же должен быть. Раскинувшийся далеко под ним город представлял собой прекрасную, сияющую огнями феерию.

В воздухе витал немного слащавый аромат, непонятно откуда лилась музыка. Лэнгли попытался прислушаться к ней, однако мелодия тонула в шуме голосов. К тому же тональность была совершенно непривычной. Он вполголоса шепнул Блостейну: «Я всегда считал, что после Бетховена не написано ничего стоящего. Похоже, я оказался прав на все времена и в отношении всей вселенной».

– Аминь, – ответил физик. На худом лице с длинным носом застыло тоскливое выражение.

Чантхавар представил астронавтов хозяину дома, лиловому толстяку, в чьих маленьких черных глазках светилась сила. Лэнгли припомнил правильное обращение подопечных одного министра к другому министру.

– Человек из прошлого, а? – откашлялся Юльен. – Интэрэсно. Очень интэрэсно. Надо с вами при случае поболтать. Хрмф. Ну и как вам здесь?

– Впечатляет, милорд, – с непроницаемой миной произнес Мацумото.

– Хм-м-м. Ха. Ну да. Прогресс. Новизна.

– Чем больше перемен, милорд, тем больше все остается по-прежнему, – вставил Лэнгли.

– Хмф. Хэх. Да. – Юльен повернулся к ним задом, чтобы поздороваться с новым гостем.

– Неплохо. Неплохо сказано, приятель, – насмешливым голосом произнес кто-то рядом. Лэнгли поклонился худому молодому человеку с рябыми щеками. – Вот, выпейте.

Подъехал столик, юноша взял с него два хрустальных бокала и один подал Лэнгли.

– Я ждал возможности встретиться с вами, как только услышал новость о вашем появлении. Я изучаю историю в здешнем университете – типичный предмет для всех мыслителей, пытающихся найти связь искусства с общим состоянием социума.

Чантхавар вскинул бровь. Его скромный наряд выглядел особняком на фоне мерцающих драгоценностей и вышитых узоров.

– И вы уже пришли к какому-нибудь выводу, друг мой? – спросил министр.

– Так точно, сэр. Я обнаружил двадцать семь книг, поддерживающих мысль о том, что маскулинный, инстинктивный этап культуры порождает соответствующий тип искусства – незатейливого и мощного. Избыточная орнаментация, как наша, олицетворяет состояние упадка, в котором разум уже преодолел мир-душу.

– Ах, вот как? А вы видели работы раннего периода покорения Тора, когда переселенцы воевали с природой и друг с другом и прослыли самым буйным двуруким племенем во вселенной? Основным узором им служили чрезвычайно искусные переплетения лоз, каких вы больше нигде не найдете. С другой стороны, в последние дни марсианской Гегемонии предпочтение отдавалось простоте кубических форм. Вы читали комментарии Сарду? А Шимаррина? Смотрели девять частей «Исследования Тэтэхэника»?

– Сэр, эти работы включены в мой список, однако даже с помощью роботов читать приходится так много, что я…

Чантхавар, явно забавляясь, процитировал полярные примеры из истории последних тридцати веков. Лэнгли воспользовался шансом и незаметно улизнул.

Женщина довольно приятной внешности с чуть выступающими глазами взяла его за руку и сообщила, что очарована видеть человека из прошлого, и что она уверена – в его интересную эпоху мужчины были куда мужественнее. Лэнгли успокоился, когда ее подозвал к себе старичок с заостренным лицом, и женщина, надув губки, ушла. Судя по всему, женский пол занимал в Технате подчиненное положение, хотя Чантхавар и упоминал, что в истории бывали выдающиеся женщины-лидеры.

Эдвард в мрачном настроении поплелся к буфету, где подкрепился вкусными блюдами и вином. Интересно, как долго будет продолжаться этот фарс? Он предпочел бы побыть где-нибудь наедине с собой.

За стенами стояла летняя погода. Благодаря вступлению планеты в межледниковый период и в результате того, что люди насытили атмосферу углекислым газом, лето на Земле никогда не прекращалось. Будь Пегги жива, какое славное путешествие можно было бы устроить! Увы, Пегги умерла и канула в небытие… Эдварду хотелось выйти наружу и погулять по земле, по которой много-много лет назад ступала его жена.

Какой-то дряблый тип, выпивший лишнего, поприветствовал Лэнгли, обняв за шею, и начал расспрашивать о сексуальных техниках его эпохи.

– К девочкам хотите? Министр Юльен очень гостеприимен. Идемте со мной, ловите кайф, пока нас не стерли в порошок центаврийцы.

– Ага, – поддержал гость помоложе. – Кстати, вы и есть причина, по которой они легко сдерут с нас шкуру. Капитан Лэнгли, в ваше время люди умели сражаться?

– Довольно сносно, когда это требовалось.

– Так я и думал. Бойцовская закваска. Вы покорили звезды, потому что не боялись дать по зубам. А вот мы боимся. Мы в Солсистеме обленились. Больших войн не было больше тысячи лет, а теперь, когда война назревает, мы не помним, как ее вести.

– Вы служите в армии? – спросил Лэнгли.

– Я? – Молодой человек искренне удивился. – В вооруженных силах Солсистемы служат рабы. Выращенные и обученные для этой цели, государственная собственность. Хотя старшие офицеры имеют ранг министров…

– Хорошо. Вы бы поддержали набор в армию выходцев из своего класса?

– От них мало толку. Они непригодны для службы. Им далеко до специальных рабов. А вот центаврийцы призывают своих свободнорожденных и любят воевать. Если бы нам так научиться…

– Чадо мое, – грубовато остановил его Лэнгли. – Вам приходилось видеть расколотые черепа, вывалившиеся кишки, проткнувшие кожу ребра? Вы когда-нибудь смотрели в лицо человеку, намеренному вас убить?

– Нет, конечно, нет! Но…

Лэнгли пожал плечами. Он и дома повидал немало таких типов. Пробормотав извинение, Эдвард отошел в сторону. К нему присоединился Блостейн, они перешли на английский.

– Где Боб? – спросил Лэнгли.

Блостейн криво улыбнулся.

– Последний раз я видел его уходящим с одной из артисток. Хорошенькая такая. Может быть, это правильное отношение.

– Для него – да.

– А я не могу. По крайней мере, сейчас, – с болезненным видом сказал Блостейн. – Я-то думал, раз уж наш мир сгинул, то люди чему-то научились. Я ведь был пацифистом, интеллектуалом. Просто потому, что видел: война – кровавый, безмозглый фарс, от которого нет проку никому, кроме кучки хитрых ребят. – Блостейн тоже хватил лишку. – А решение лежало на поверхности! Прямо под носом – всеобщее правительство с кулаками. Вот и все. Никаких больше войн. Никакой стрельбы, истощенных ресурсов и сожженных заживо детей. Я надеялся, что хотя бы за пять тысяч лет жизнь вобьет эту истину в башку нашему тупому племени. На Голате не было ни одной войны, не забыл? Неужели мы намного глупее?

– Межзвездную войну трудно вести. Несколько лет пути только в один конец.

– Ага. Экономических стимулов тоже мало. Колонизировать планету можно, лишь позволив ввести на ней самоуправление. Вот реальная причина, почему после отделения колоний новых войн не было уже тысячу лет.

Блостейн придвинулся, слегка покачиваясь на ногах.

– И все равно война назревает. Мы до нее, возможно, доживем. Планеты системы Сириуса богаты полезными ископаемыми, правительство у них слабое, а в Солнечной системе и на Центавре – сильное. Эти планеты нужны и тем и другим. Ни одна сторона не может позволить другой захватить их – слишком большая получится фора. Примерно так мне это объяснил один офицер, в придачу назвав центаврийцев «грязными варварами».

– И все равно непонятно, как можно вести войну на расстоянии в четыре с лишним тысячи световых лет? – не уступал Лэнгли.

– Отправляешь мощный флот вместе с припасами на грузовых кораблях. Встречаешь и уничтожаешь флот противника прямо в космосе. Бомбардируешь планеты противника с воздуха. Ты ведь слышал, что они научились полностью дезинтегрировать любые виды материи? Девять на десять в двадцатой степени эрг на грамм. А еще есть синтетические вирусы и радиоактивная пыль. Достаточно уничтожить на этих планетах цивилизацию, и делай с ними что хочешь. Проще грибов. Главное, не позволить вражескому флоту победить тебя в космосе, тогда под ударом окажется уже твоя планета. Солнечная система и Альфа Центавра интригуют и грызутся уже не первое десятилетие. Как только одна из систем приобретет заметный перевес – р-раз! Фейерверк.

Блостейн допил вино и потянулся за новым бокалом.

– Разумеется, – продолжал физик, – никогда нельзя исключить, что несколько кораблей противника уцелеют даже после разгрома, доберутся до твоей планеты, взломают оборону и разбомбят ее в пух и прах. В итоге к жизни в пещерах вернутся обе системы. Но разве такая перспектива когда-нибудь останавливала политиков? Или психотехнических администраторов, как их теперь называют… Оставь меня, я хочу нажраться в стельку.

Через несколько минут астронавта нашел и взял под руку Чантхавар.

– Идемте, – позвал он. – С вами желает поговорить Его Лояльность, глава корпуса слуг «Технона». Его Лояльность – очень важное лицо… Сиятельный Сулон, позвольте представить вам капитана Эдварда Лэнгли?

Сулон был высоким, худым стариком в простой синей мантии с капюшоном. Лицо в морщинах выдавало ум, но сжатые губы принадлежали безжалостному фанатику.

– Интересно, – отрывисто сказал старик. – Мне говорили, что вы побывали в дальнем космосе, капитан.

– Да, милорд.

– Ваши документы уже переданы «Технону». Каждая толика информации, даже на первый взгляд несущественная, представляет собой большую ценность. Ибо машина способна принимать взвешенные решения, лишь обладая всей полнотой фактов. Вы даже не представляете, сколько агентов заняты исключительно сбором данных. Государство благодарит вас за службу.

– Я не совершил ничего особенного, милорд, – с должным почтением ответил Лэнгли.

– Того, что вы совершили, уже много. «Технон» – основа Солнечной цивилизации. Без него мы погибнем. Его точное местонахождение неизвестно никому, за исключением высших чинов моего ордена, его слуг. Нас взращивают и воспитывают единственно для этой цели, и ради нее мы отказываемся от семейных уз и светских удовольствий. При попытке выжать из нас секреты силой и невозможности бежать мы невольно умираем – это свойство заложено в нас с рождения. Я это рассказываю, чтобы вы лучше поняли, что такое «Технон».

Лэнгли не нашелся, что ответить. Сулон служил доказательством, что Солнечная система не утратила жизнеспособность, однако от аскета веяло бесчеловечностью.

– Мне сообщили, что с вами на борту находилось инопланетное существо неизвестной породы, сбежавшее после посадки, – продолжал старик. – Я строго осуждаю этот поступок. Последствия такого побега совершенно непредсказуемы. В вашем журнале о нем мало сведений.

– Я уверен, что он безвреден, милорд, – ответил Лэнгли.

– Это еще предстоит выяснить. Сам «Технон» распорядился немедленно либо поймать, либо уничтожить беглеца. Вы как его знакомый можете подсказать, как это сделать?

Опять двадцать пять. Лэнгли стало не по себе. Сарис Хронна до смерти напугал всех этих шишек. А испуганный человек бывает жестоким.

– Обычные схемы поиска не сработали, – сказал Чантхавар. – Могу поделиться с вами секретом: он убил трех моих людей и угнал флайер. Куда он мог полететь?

– Я… должен подумать, – промямлил Лэнгли. – Мне очень неудобно, милорд. Поверьте. Я уделю этому вопросу все внимание. Коня можно пригнать на водопой, но насильно пить не заставишь.

Чантхавар улыбнулся. Пословица, давно умершая и теперь возрожденная, его позабавила. Лэнгли прикинул, что мог бы составить себе знатное реноме за счет одного цитирования Шоу, Уайльда и Ликока.

Сулон, поджав губы, сказал:

– Этой лошади лучше напиться воды побыстрее, сэр.

Затем, коротко кивнув, отошел.

Чантхавар встретил какого-то знакомого и углубился в оживленный спор о том, как правильно смешивать напиток под названием «рециклер».

Лэнгли оттащила в сторону пухлая, волосатая рука. Она принадлежала здоровенному, пузатому мужчине в иноземном наряде – серой робе и шлепанцах, со связками бриллиантов и рубинов на шее. Наряд дополняла массивная голова с огромным носом, растрепанные огненно-рыжие волосы и борода – первая, попавшаяся Эдварду на глаза в новой эпохе. Взгляд на удивление пронзительный и яркий. Незнакомец говорил высоким голосом с акцентом и явно неземными интонациями.

– Приветствую вас, сэр. Очень хотел с вами встретиться. Меня зовут Гольтан Вальти.

– Я ваш покорный слуга, милорд, – ответил Лэнгли.

– Нет-нет, у меня нет титула. Бедный старый проныра Гольтан Вальти не знатного рода. Я из Коммерческого общества, у нас нет аристократов. Они слишком дорого обходятся. В наши дни и без того трудно прожить честным трудом. И покупатели, и продавцы оставляют нашему брату лишь крохи прибыли на пропитание да содержание старой усадьбы в целое поколение лета отсюда. Ну, в моем конкретном случае полет занимает десять лет – я родом с Амона в системе Тау Кита. Прелестная планета, золотое пиво. И девушки, его подающие, ничуть не хуже, ах! Да-да.

Лэнгли ощутил пробуждение интереса. Он кое-что слышал об Обществе, но очень мало. Вальти усадил его на диван, они свистом подозвали проезжавший мимо столик с напитками.

– Я главный комиссионер Солсистемы, – продолжал Вальти. – Как-нибудь приходите посмотреть на наш офис. У нас там есть сувениры с сотен разных планет, я уверен, что они вас заинтересуют. Вы, конечно, много повидали, капитан, очень много. Эх, мне бы мою молодость…

Лэнгли отбросил церемонии и задал несколько вопросов в лоб. Вытягивание сведений из Вальти потребовало изрядного терпения: прежде чем получить что-нибудь ценное, приходилось выслушивать целый перечень жалоб, и все же картина постепенно прояснялась. Общество существовало тысячу или более лет, вербовало агентов на всех планетах, даже среди негуманоидов, в одиночку вело почти всю межзвездную торговлю и поставляло товары из малоизвестных районов галактики. Для сотрудников Общества большие космические корабли служили домом. У них имелись свои собственные законы, обычаи, язык. Торговцы никому не присягали на верность.

– Мы сами по себе цивилизация, капитан Лэнгли, горизонтальная цивилизация, пересекающаяся со всеми гордыми вертикальными цивилизациями, привязанными к своим планетам. Наш скромный образ жизни всех их переживет.

– А столица у вас есть? Правительство?..

– Это все мелочи, друг мой. О мелочах мы поговорим позже. Заходите в гости. Я одинокий старик. Возможно, я смогу предложить вам развлечение по вкусу. Вы случайно не останавливались в системе Тау Кита? Нет? Очень жаль. Она бы вас заинтересовала – двойное кольцо Осириса, туземцы Гора и распрекрасные долины Амона. Да-да.

Названия планет поменялись, но не настолько, чтобы Лэнгли не заметил связь с персонажами мифов. Вальти предавался воспоминаниям о мирах, которые повидал в – увы! – минувшей молодости. Лэнгли беседа оживила.

– Хо! Привет!

Купец вскочил и, сипло дыша, поклонился.

– Милорд! Вы оказали мне честь, которой я не достоин. С нашей последней встречи прошло так много времени.

– Всего две недели, – улыбнулся светловолосый великан в кричаще-красном пиджаке и синих штанах. В одной мускулистой руке он держал кубок с вином, другой прижимал к себе щиколотки миниатюрной танцовщицы, сидящей у него на плече и повизгивающей от смеха. – Вдобавок ты с помощью меченых костей выманил у меня тысячу солей.

– Благороднейший лорд, фортуна изредка улыбается даже при виде моей уродливой хари, а результат определен кривой распределения вероятностей. – Вальти потер руки. – Не желает ли милорд взять реванш вечерком на следующей неделе?

– Возможно. Опа! – Великан спустил девушку на пол и фривольным шлепком отправил восвояси. – Погуляй, Тхура, Колин или как там тебя. Потом позову. – Живые голубые глаза остановились на Лэнгли. – Это и есть тот гость, о котором все говорят?

– Да. Милорд, позвольте представить вам капитана Эдварда Лэнгли. А это лорд Браннох дху Кромбар, посол Альфы Центавра.

Вот, значит, как выглядел ненавистный, грозный посланец Тора. Он и Вальти были единственными представителями европеоидного типа, кого американец повстречал в новой эпохе. Очевидно, предки посла покинули Землю еще до того, как все расы, перемешавшись, создали почти однородное племя, а может, на их внешность повлияли экологические факторы.

Браннох весело улыбнулся, присел и рассказал очаровательно скабрезный анекдот. Лэнгли в свою очередь рассказал анекдот о ковбое и трех желаниях. От гогота Бранноха зазвенели бокалы.

– Значит, в ваше время еще ездили на лошадях? – спросил он, вдоволь насмеявшись.

– Да, милорд. Я вырос среди лошадей. Мы использовали их как дополнение к грузовому транспорту. Я тоже… собирался их разводить.

Браннох, похоже, заметил тоску в голосе астронавта и, проявив удивительный такт, рассказал о конюшне на родной планете.

– Думаю, Тор пришелся бы вам по вкусу, капитан. У нас пока еще есть где развернуться. Как эти двадцать миллиардов жирных туш способны дышать в Солнечной системе? Непостижимо. Почему бы вам не нанести нам визит?

– Был бы рад, милорд, – ответил Лэнгли без тени притворства.

Браннох откинулся назад, вытянул длинные ноги на полированном полу.

– Я тоже много бродяжничал. В прошлом пришлось на время покинуть систему, когда семье угрожала застарелая распря. Проторчал в космосе сто лет внешнего времени, пока не появилась возможность вернуться. Мое хобби – планетография, и я хожу на твои приемы, Вальти, старый пузатый жулик, только по этой причине. Скажите-ка, капитан, вам не приходилось посещать Процион?

Следующие полчаса беседа вращалась вокруг звезд и планет. У Лэнгли немного отлегло на душе. Его всегда увлекало многоликое разнообразие, рассеянное по бесконечной черной бездне.

– Кстати, – заметил Браннох, – я тут слышал слухи о каком-то сбежавшем инопланетянине. Это правда?

– О, да, – пробормотал Вальти в спутанную бороду. – Я тоже заинтригован. Очень, говорят, интересный экземпляр. Что его толкнуло на такой отчаянный шаг?

Лэнгли напрягся. Кажется, Чантхавар говорил, что побег держат в секрете? Разумеется, у Бранноха есть свои шпионы, а у Вальти – свои. Американец почувствовал холод могучего противостояния двух держав, бешеные обороты безжалостной машины.

– Я бы не прочь добавить его в свою коллекцию, – беззаботно проронил Браннох. – Нет, не подумайте чего – из чистого любопытства. Если он настоящий телепат, то ему нет равных.

– Обществу этот вопрос тоже интересен, – застенчиво признался Вальти. – На его планете, возможно, найдется какой-нибудь полезный товар, пусть даже путь туда неблизкий. – Сделав паузу, он мечтательно добавил: – За такую информацию прилично заплатили бы, капитан. У Общества есть свои причуды, одна из них – стремление к открытию новых видов. Да, это может принести много денег.

– Я бы и сам туда слетал, – сказал Браннох. – Несколько миллионов солей плюс мое покровительство. Времена сейчас тревожные, капитан. Влиятельными заступниками не следует разбрасываться.

– Наше общество, – заметил Вальти, – имеет экстерриториальные права. Ему позволено предоставлять убежище и эвакуацию с Земли тем, для кого обстановка стала нездоровой. Ну, и денежные премии, конечно – как насчет трех миллионов солей в виде инвестиции в новые сведения?

– Здесь неподходящее место для деловых разговоров, – сказал Браннох. – Но, как я уже говорил, Тор вам вполне может прийтись по вкусу. А если нет, то сами выберете, куда вас переправить. Три с половиной миллиона.

Вальти застонал.

– Милорд, вы решили пустить меня по миру? Мне нужно кормить семью.

– Ага. По одной на каждой планете, – хохотнул Браннох.

Лэнгли притих. Он догадывался, зачем им понадобился Сарис Хронна. Но ему-то как быть?

Из толпы вынырнула гибкая фигура Чантхавара.

– Ах, вот вы где! – Агент небрежно поклонился Бранноху и Вальти. – К вашим услугам, милорд и добрый господин.

– Спасибо, Чанти, – ответил Браннох. – Не присядете с нами?

– Нет, не могу. С капитаном желает встретиться еще одно лицо. Прошу нас извинить.

– Они предлагали выдать им инопланетянина? – уточнил Чантхавар, отойдя на безопасное расстояние.

– Да, – устало признался капитан.

– Я так и думал. Солнечное правительство пронизано шпионами. Не соглашайтесь.

В душе Лэнгли шевельнулась застарелая, на время притихшая злость.

– Послушайте, – сказал он, выпрямляясь и глядя на Чантхавара сверху вниз, – я ничем не обязан ни одной из здешних группировок. Почему бы вам не перестать обращаться со мной как с ребенком?

– Я не стану лишать вас общения с внешним миром, хотя мог бы, – мягко напомнил Чантхавар. – Оно того не стоит, потому что мы скорее всего быстро изловим эту зверюгу. Просто хочу предупредить: если вы встанете на чью-либо сторону кроме моей, вам не поздоровится.

– Так посадите меня под замок, и дело с концом.

– А если розыск не принесет успеха? Я не хочу наживать в вашем лице врага. Кроме того, это пошло. – Чантхавар сделал паузу и со странным нажимом продолжил: – Знаете ли вы, почему я играю в эти военно-политические игры? Может быть, вы думаете, что я стремлюсь к власти? Власть – для дураков, желающих командовать другими дураками. А вот игра – вещь увлекательная. Без нее жизнь превращается в кромешную скуку. Чем еще заниматься, если ты перепробовал за предыдущую сотню лет все на свете? Помериться силами с Браннохом и рыжебородым болтуном – отличное развлечение. Победа, поражение, ничья – любой результат интересен, хотя я лично намерен победить.

– А вы никогда не думали… о компромиссах?

– Не поддавайтесь на блеф Бранноха. Он один из самых хладнокровных и хитрых стратегов в галактике. Неплохой экземпляр – жаль будет его убивать. Однако… Ладно, проехали! Давайте лучше займемся серьезным делом – пьянкой.

Глава 5

Припавшего к земле Сариса Хронну окружала темнота. Влажный ветер, дувший с канала, нес тысячи запахов чужбины. Ночь пропиталась страхом. Он лежал на животе в траве и жидкой грязи на берегу канала и прислушивался.

Хотя Луна еще не взошла, высоко в небе уже появились чистые звезды. В отдаленном пульсирующем мареве на горизонте угадывалась городская окраина. Сарис неплохо видел в серых сумерках. Он взглянул на прямую ветку канала, упорядоченные ряды шуршащих на ветру злаков от края до края, круглую тушу чей-то хижины в трех милях отсюда. Ноздри втягивали прохладный сырой воздух, аромат зелени, теплые запахи мелкой дикой живности. Он слышал тихий, протяжный шелест ветра, далекие крики птицы, невероятно слабый гул какого-то летающего аппарата много миль над головой. Нервы Сариса вбирали в себя водовороты и пульс нервной деятельности других существ. Точно так же он, бывало, лежал, поджидая добычу, в засаде на Голате, полностью растворившись в ночных шорохах. Но на этот раз добычей был он сам и не мог слиться с земным окружением. Мир был слишком чужд: любой запах, любая картина, любой зыбкий нервный ток мыши или жука чиркал по сознанию зазубренным краем неведомого. Даже голос ветра был другим.

Под поверхностью ожидания и страха притаилась печаль. Сарис преодолел огромное пространство и время, родная планета, какой он ее помнил, вся родня, самка и детеныши остались тысячи лет в прошлом. Он впервые для своих собратьев по виду оказался один. Сам по себе, в полном одиночестве.

Сарис невесело вспомнил, что философы Голата отнеслись к появлению корабля землян с подозрением. Согласно их мировоззрению, вселенная, каждый ее объект и процесс имели неизбежный, логический конец. Концепция бесконечности, перенесенная из области теоретической математики в реально существующий космос, противоречила инстинктивной легкости понимания. Мысль о путешествии на расстояния в огромное число световых лет без малейших затрат времени не укладывалась в голове.

Ослепительная, как прямой солнечный свет, новизна этих идей подмяла под себя древнюю мудрость. Незнакомые существа, свалившиеся на своем корабле прямо с неба, стали слишком сильным откровением. С ними было очень интересно работать, учиться у них, находить решения проблем, которые не замечали их неголатские мозги. На время все позабыли об осторожности.

И вот результат: Сарис бегает по словно приснившемуся лесу, прячется, в него стреляют зарядами энергии, шипящими словно молнии, он мечется, шарахается из стороны в сторону, чтобы спасти свою жизнь, ощущает вкус пепла на языке.

Оскаленные собачьи клыки сверкнули в темноте. Нет, жить имело смысл даже сейчас. И убивать тоже.

Только бы вернуться… Мысль – как тусклая свеча в необъятной, штормовой ночи. Голат, если только туда не нагрянет еще один корабль землян, сильно не изменится даже за две тысячи лет. Его народ не застыл в развитии, прогресс шел постоянно. Однако такой вид эволюции был сродни медленному движению в такт временам года, урожаям, великому ритму времени. Место Сарису найдется.

Вот только…

В небе что-то шевельнулось. Сарис Хронна распластался, словно хотел зарыться в грязь. Глаза превратились в узкие желтые щелки, разум напряженно пытался нащупать призрака в небе.

Да, вот этот поток – не животное, а круговерть электронов в вакууме и газе, безжизненный пульс, скребущий по нервам, как гвоздь по стеклу. Небольшой летательный аппарат, решил Сарис, ходит медленными кругами, просматривает землю приборами, выслеживает его.

Может быть, стоило сдаться без боя? Экипаж «Разведчика» хорошо с ним обращался, Сарис даже полюбил Лэнгли. Может быть, и дальние родственники людей мыслят здраво? Нет! Слишком рискованно. На карту поставлена судьба его народа.

На Голате нет технологий, позволяющих летать к звездам. На его планете до сих пор пользовались инструментами из кости и кремня, передвигались либо пешком, либо в челноках под парусом и на веслах, держали огромные мясные стада животных, наполовину прирученных с помощью телепатических сигналов. В тишине родного зеленого леса один голатец был способен в одиночку выследить и убить десяток человек. Но единственный корабль землян, зависнув в небе, мог легко истребить на планете все живое.

Летательный аппарат начал удаляться. Сарис Хронна перевел дух, наполнив легкие воздухом.

Что делать? Куда податься? Как избежать поимки?

Разум вопил: сделайся снова маленьким, пушистым детенышем, лежащим на шкурах в пещере или в землянке, прижимающимся к огромной массе маминого тела. Он, всхлипнув, вспомнил те дни, когда катался и играл на солнышке, уютные зимние вечера, которые семья проводила под землей, песни, разговоры, великую теплоту всеобщего обмена эмоциями, то время, когда отец брал его с собой и показывал, как надо охотиться, даже свои пастушьи смены, что нагоняли на него такую скуку. На его планете сердцевиной общества была небольшая, самостоятельная семейная группа, без нее он никто. Увы, весь его семейный клан давно умер.

Аппарат вновь приближался. Вел поиск, летая по зигзагообразному маршруту. Сколько всего таких аппаратов? И как много миль они покрывают?

Разум трепетал – не столько от страха, сколько от обиды и одиночества. Жизнь на Голате была основана на порядке, церемониях, обмене знаками внимания между молодежью и стариками, самцами и самками, на спокойной пантеистической религии, утренних и вечерних семейных ритуалах, знании своего места, равновесии, гармонии, надежности, понимании, что жизнь – одно огромное целое. А теперь он заброшен в чужой темный мир, и на него охотятся, как на животное.

Устойчивая размеренность жизни ничуть не обременяла соплеменников. Напряжению время от времени давали выход на охоте и во время вольных оргий на ярмарках, где разные семьи встречались для торговли, сватовства молодежи, пьянок и веселья. А здесь, сейчас…

Летающая штуковина снижалась. Мышцы Сариса напряглись, сердце пылало огнем. Пусть подойдет поближе, он перехватит управление и разобьет ее о землю!

Нельзя сказать, что убийственный момент застал его неподготовленным. В семьях голатцев никто не командовал, не было жестоких отцов или придирчивых братьев, все члены семьи сохраняли равенство. Если кто-то проявлял особый талант, его без обид поддерживали, чтобы юнец мог оттачивать свою наклонность к искусству, музыке или мыслительной деятельности. Сарис проявил свой талант еще детенышем. Впоследствии закончил один из университетов.

В виде платы за право полежать в хижине философа, художника или резчика по дереву, поспорить с ними и поучиться у них он пас скот, изготовлял инструменты, мел полы. Его тянуло к естественным наукам.

Мы на Голате тоже кое-чему научились, примирительно подумал Сарис, следя за медленно опускающейся с неба железной смертью. Книги с полезными знаниями переписывались от руки на пергаменте. Астрономия, физика и химия по сравнению с земными находились в зачаточном состоянии, зато не содержали заблуждений. Биологические методы, разведение животных, понимание и использование экологии ни в чем не уступали, а возможно, и превосходили земные в тех областях, где не требовались сложные приборы и достаточно было увеличительного стекла и скальпеля. Математики Голата имели врожденные способности, о которых земляне могли только мечтать.

Лэнгли поразился, увидев, с какой быстротой голатцы изучили английский язык, а детеныши-недоросли осваивают неэвклидову геометрию и теорию функций. Землянин немного познакомился с различными философскими школами и оживленными дискуссиями, идущими между ними. Он с сожалением признал, что строгая логика, чрезвычайно развитая семантика, всеобщая приверженность эмпирическому здравомыслию служат голатцам более ценными инструментами, чем что-либо изобретенное в этой области людьми. Именно философ, первым указавший на связь между прерывными функциями и этикой, и предложил главное усовершенствование схемы «Разведчика».

Летательный аппарат завис, словно хищная птица перед броском. Все еще вне досягаемости… Видимо, у них есть инфракрасные или какие-то еще средства обнаружения. Сарис не решался пошевелиться.

Проще всего им было бы сбросить бомбу. Лэнгли рассказывал о бомбах. Это означало бы конец: свист, грохот, которые он не смог бы уловить, потом дезинтеграция и вечная тьма.

Что ж, размышлял Сарис, чувствуя, как слабый, грустный ветер шевелит усы, ему грех жаловаться. Он хорошо пожил. Стал бродячим ученым, исходившим родную землю вдоль и поперек, везде находя радушный прием благодаря новостям, которые он приносил, всюду подмечая что-то новое среди в целом похожих культур, очагами разбросанных по всей планете. Такие, как он, связывали жизнь на Голате воедино. Позже он остепенился, завел семью, преподавал в университете Танца-Солнца-под-Дождем… Даже если придется внезапно погибнуть в чужом краю, жизнь была к нему благосклонна.

Нет-нет! Рано думать о смерти. Надо сначала побольше разведать, убедиться, что бледные безволосые чудовища не причинят Голату вреда, найти способ предупредить и защитить сородичей. Мышцы напряглись для прыжка и бега.

Летательный аппарат спустился так быстро, что у Сариса перехватило дух. Он попытался ухватить потоки электрических и магнитных импульсов силовым полем своего мозга, но с содроганием отступил.

Нет. Надо подождать. Должен найтись способ получше.

Аппарат приземлился в поле в доброй сотне метров от его лежки. Сарис подобрал руки и ноги под себя. Сколько их там?

Трое. Двое вышли наружу, третий остался в машине. Из-за высоких посевов голатец не видел преследователей, однако чуял, что один из людей несет какой-то инструмент… Нет, не оружие. Значит, детектор. Ничего не видящие в темноте люди все равно могли его обнаружить.

Хотя откуда им знать, что они нашли именно его? С таким же успехом прибор мог засечь дикое животное или другого человека. Сарис чуял исходящую от чужаков острую адреналиновую вонь страха.

Он рванул на четырех конечностях сквозь посевы.

Кто-то вскрикнул. В хищника выстрелили пучком энергии, в месте попадания вспыхнула растительность, ноздри опалило озоном. Разум Сариса был не в состоянии обезвредить оружие, он уже сфокусировал внимание на двигателе и системе связи.

Сарис почти не почувствовал луч, скользнувший по ребрам и оставивший вздутую полосу горелого мяса. Он в прыжке сбил с ног первого человека, разорвал ему руками горло и отскочил в сторону, когда в него выстрелил второй.

Кто-то вскрикнул в темноте тонким, испуганным голосом. В носовой части аппарата застрекотал пулемет, поливая посевы кусочками свинца. Сарис запрыгнул на крышу машины. Второй человек, оставшийся снаружи, попытался поймать его лучом фонарика. Голатец хладнокровно оценил дистанцию. Слишком далеко.

Он с воем снова соскользнул на землю. Свет фонарика и луч бластера ударили в пространство, которое он занимал секунду назад. Сарис сократил расстояние в три прыжка. Поднявшись, резко взмахнул рукой, почувствовал, как под ладонью хрустнули шейные позвонки.

Теперь судно! Сарис обнюхал дверцу. Она была заперта. Замок чисто механический, неподвластный импульсам мозга. Голатец почувствовал животный ужас сидящего в кабине человека.

Он поднял с земли бластер. Быстро осмотрел его, следуя принципу «функция определяет форму». Рукоятка удобно легла в руку, один палец – на спуске, огонь вылетает из противоположного конца, а дульная насадка, очевидно, регулирует силу луча. Сарис немного поэкспериментировал, результат его удовлетворил. Вернувшись к летательному аппарату, он расплавил замок на двери.

Человек в кабине вжался спиной в дальнюю стенку, выставив руку с оружием, ожидая с пересохшим от подавленного крика горлом появления дьявола. Сарис телепатически вычислил, где именно он находился, – на корме. Отлично! Приоткрыв дверцу ровно настолько, чтобы просунуть руку, он согнул кисть и нажал на спуск. Бластер не был рассчитан на размер его руки, но хватило и одного выстрела.

Ноздри залепил запах горелого мяса. Теперь следовало действовать побыстрее, поблизости мог находиться еще один летающий корабль. Собрав оружие, голатец кое-как втиснулся в кресло пилота – оно было слишком мало для его габаритов – и осмотрел приборную доску.

Принцип работы был ему незнаком, до этого наука во времена Лэнгли еще не дошла. Прочитать надписи под органами управления Сарис тоже не мог. Однако, отследив электронные потоки и гиромагнитные поля и применив логику, он составил неплохое представление о том, как что работает.

Аппарат поднялся в воздух неуклюже, но Сарис быстро освоился. Вскоре он летел высоко в небе, со свистом рассекая окружающую тьму. По подсвеченной карте на экране двигалась красная точка, очевидно, означавшая его местоположение. Очень удобно.

В летающей машине нельзя было долго оставаться, ее вскоре обнаружат и собьют. Она пригодится, чтобы добыть пропитание и до наступления рассвета найти укромное место, после чего ее следовало отправить на запад и утопить в океане. Ему хватит умения правильно настроить автопилот.

Вот только куда лететь? И что делать?

Надо найти такое место, где можно залечь и подумать, откуда было бы легко ходить на разведку, куда можно вернуться после вылазки, и на худой конец, если изменит удача, удобное для последней схватки. На то, чтобы все исследовать и принять решение, потребуется время.

Земляне – странное племя. Сарис не понимал их. Он много беседовал с Лэнгли, и между ними завязалась дружба. В то же время в характере Лэнгли иногда проглядывали некоторые черты, от которых у Сариса скребло по нервам. Почти религиозное стремление исследовать весь космос просто так ради самого исследования было совершенно чуждо голатцам. Помимо поиска абстрактного знания в чистом виде разум обитателей Голата не был склонен к идеализму и находил нечто непристойное в одержимой преданности делу, не затрагивающему тебя лично.

Новые люди, заполонившие Землю, могут вознамериться покорить Голат. Расстояние огромно, но кто их знает.

Возможно, самый надежный и мудрый шаг – разрушить их цивилизацию целиком и полностью, отбросить их в каменный век. Слишком амбициозный проект, вряд ли он ему по силам, однако что-то он мог бы сделать – хотя бы стравить группировки друг с другом. Он неплохо представлял себе, почему земляне так старались поймать или уничтожить его.

Надо выждать, понаблюдать, подумать, а уж потом выбрать план действий. Для этого требовалось найти укромное место. Сарис догадывался, где лучше искать. По крайней мере, стоило попробовать. Он изучил развернутую карту, сравнил ее с той, что видел у Лэнгли и запомнил своей фотографической памятью, по аналогии перевел в уме новые символы и сделал допущение на возможные изменения, произошедшие за последние пять тысяч лет. После чего повернул летательный аппарат на северо-восток и стал ждать.

Глава 6

И все-таки прогресс был налицо. На следующее утро медицинский кабинет вытравил все признаки похмелья, а робот-слуга поставил на стол спущенный по желобу завтрак и убрал со стола его остатки. После этого не предвиделось никаких дел, кроме как сидеть сиднем и думать тяжкие думы. Пытаясь побороть депрессию, Лэнгли сделал вызов на книги – раб-управдом показал, как пользоваться аппаратурой квартиры. Машина пощелкала, перебирая в городской библиотеке микрофайлы на заданные темы, и тут же изготовила диски, которые астронавт вставил в читающее устройство.

Блостейн пытался читать повесть, потом поэзию, потом просто статьи и вскоре отказался от затеи – не имея опоры на знания о современности, он практически ничего не понимал. Физик пожаловался, что все сочинения выглядели в высшей степени стилизованными, вычурными по форме, изобиловали аллюзиями на классическую литературу двухтысячелетней давности. Авторы явно придавали этому больше значения, чем собственно предмету повествования.

– Поупу и Драйдену, – с отвращением пробормотал он, – по крайней мере было что сказать. А ты что открыл, Боб?

Мацумото, пытавшийся разобраться в современной науке и технологии, пожал плечами.

– Ничего. Все написано для специалистов. Предполагается, что читатель сам знает, о чем идет речь. Чтобы это понять, пришлось бы заново поступать в институт. Что за хреновина, например, матрица Цагана? Никакой популяризации. Видимо, только специалисты интересуются тем, как все устроено. У меня сложилось впечатление, что за последние несколько тысяч лет не было сделано никаких серьезных открытий.

– Окаменевшая цивилизация, – подытожил Лэнгли. – Установили равновесие, каждый занял свою нишу, все работает достаточно гладко. Нет ничего, что бы выбило ее из наезженной колеи. Не удивлюсь, если центаврийцы их действительно завоюют.

Он вновь занялся дисками по истории, стараясь восполнить сведения о том, что происходило после его эпохи. Занятие оказалось на удивление нелегким. Ему попадались сплошь научные монографии, предполагавшие невероятную начитанность в узкой сфере знаний. И ничего для простого человека, если такой зверь еще водился. По мере приближения к современности, ссылок становилось все меньше, что для цивилизации, чье будущее давным-давно наступило, было вполне объяснимо.

Как выяснилось, следующим по важности открытием после супердрайва стала параматематическая теория человека – как индивидуума, так и члена общества, – позволившая реорганизовать жизнь на стабильной, предсказуемой, логичной основе. Учредителям Техната не приходилось строить домыслы, не требовалось гадать, сработает ли конкретная схема производства и распределения, – они это знали. Такая наука не была, да и не могла быть точной. Периодически случались непредвиденные события вроде бунта колоний, и все же цивилизация сохраняла устойчивость, имела мощную отрицательную обратную связь и легко приспосабливалась к новым условиям.

Слишком легко. Разумные методы организации общества были использованы не для освобождения человека, а для ужесточения гнета. Естественно, планы наметила и осуществила маленькая когорта ученых, они или их потомки (разумеется, с помощью разумных, гуманных доводов, в которые сами же верили) сохранили власть за собой. Логично ведь – править должны сильные и умные, обычный человек просто не способен принимать решения в эпоху, когда жизнь можно одним махом уничтожить на всей планете. Логично также ввести некоторые правила. Генетический отбор, управляемая наследственность, психологическая обработка создали класс работоспособных и довольных своей участью рабов – и это решение тоже выглядело логично. Обычный человек не возражал против таких порядков. Наоборот – он принял их с готовностью, потому как концентрация и централизация власти, непрерывно нараставшая со времен индустриальной революции, выработала у него привычку к подчинению. Дай ему свободу, и он не поймет, что с ней делать.

Лэнгли не мог избавиться от мрачной мысли, что любые расклады привели бы к одному и тому же результату.

Позвонил Чантхавар, предложил провести на следующий день тур по городу – Лоре.

– Понятное дело, вы скучаете, – извинился министр. – Я сейчас очень занят, но завтра буду рад показать вам город и ответить на все ваши вопросы. Так вам будет легче ориентироваться.

Когда Чантхавар повесил трубку, Мацумото заметил:

– Похоже, он неплохой парень. Однако порядки здесь, как я догадываюсь, заточены под аристократов. Зачем ему так много хлопотать лично?

– Мы элемент новизны, а ему скучно, – ответил Блостейн. – Чего не сделаешь ради свежести ощущений.

– Кроме того, мы ему нужны, – пробормотал Лэнгли. – Я уверен, что под гипнозом или чем они сегодня пользуются они ничего не смогли из нас вытянуть, иначе бы мы теперь сидели в каталажке.

– Ты имеешь в виду историю с Сарисом? – с сомнением спросил Блостейн. – Эд, ты сам-то можешь сказать, где теперь эта выдра-переросток и что у нее на уме?

– Нет. Пока не могу, – ответил Лэнгли. Они говорили по-английски, хотя и не сомневались, что в комнате установлен транслирующий их разговор потайной микрофон. – Ума не приложу.

Лэнгли в душе сам удивлялся своей неоткровенности. Мир заговорщиков, шпионов и молниеносных смертельных выпадов был ему совершенно чужд. Он никогда не играл в подобные игры. Астронавт по определению должен быть неагрессивным интровертом, непригодным для закулисных интриг и офисной грызни. В свое время, когда что-то шло не так, он умел надавить своим авторитетом, но после не мог заснуть, размышляя, справедливо ли поступил, и гадал, что о нем подумают подчиненные. Теперь же он стал никем.

Как легко было бы уступить Чантхавару и плыть по течению. Откуда знать, что такой образ действий неправилен? Технат представлял собой известный порядок, цивилизацию, в некотором роде правосудие. Не дело Эдварда идти против двадцати миллиардов человек и пяти тысяч лет истории. Будь Пегги жива, он пошел бы на компромисс, не стал бы подставлять жену ради принципа, в котором и сам был не до конца уверен.

Но Пегги мертва, и жить имело смысл разве что из принципа. Корчить из себя Бога, даже маленького, ему не улыбалось, и все-таки Эдвард родился в обществе, накладывавшем на каждого своего члена обязательство думать и решать за себя.

Чантхавар, позевывая, зашел за ним на следующий день после полудня.

– Такая рань! – пожаловался агент. – Жизнь по-настоящему начинается только после заката. Ну что, пошли?

По дороге к ним пристроилась в хвост дюжина охранников.

– Зачем они нужны? – удивился Лэнгли. – Для защиты от мещан?

– Хотел бы я посмотреть на того мещанина, кто отважился бы хотя бы подумать о какой-нибудь выходке, – ответил Чантхавар. – Если, конечно, у него есть способность думать, в чем я сильно сомневаюсь. Нет, эти ребята охраняют меня от моих соперников. Например, Браннох с радостью шлепнул бы меня, чтобы на мое место назначили преемника поглупее. Я разоблачил кучу его агентов. Соперники есть и внутри Техната. Поняв, что на взятки и участие в заговорах я не ведусь, они могут попробовать пустить в ход более грубые методы.

– Какой им прок от вашего… устранения? – поинтересовался Блостейн.

– Власть, положение, возможно, часть моих владений. Или месть в чистом виде: по пути наверх мне многим пришлось дать по зубам, в наши времена влиятельных постов не так много. Мой отец служил младшим унтер-министром на Венере, мать была наложницей мещанина. Я добился чина, лишь выдержав экзамен и растолкав локтями парочку сводных братьев. – Чантхавар ухмыльнулся. – Весело было. Конкурентная борьба не дает моему классу расхолаживаться, поэтому Технат ее и дозволяет.

Движущаяся лента несла их на головокружительной высоте над городом. С этого расстояния было видно, что Лора с самого начала строилась как единое целое: ни одно здание не стояло в отрыве от других, все они были взаимосвязаны и спрятаны под общей крышей. Чантхавар указал на туманный горизонт, где маячил скелет одинокой высокой башни.

– Почти все, что вы здесь видите, принадлежит городу – государственному министерскому парку, а вон там пролегает граница владений Тарахо. Этот тип помешался на единстве с природой и выращивает на границе города злаки.

– Разве у вас нет мелких ферм? – спросил Лэнгли.

– Видит Космос, нет! – изумился Чантхавар. – Они есть на планетах Альфы Центавра, однако лично я не могу себе представить более неэффективную систему. Большая часть нашего питания производится синтетически, остальное мы выращиваем на министерских землях. Кстати, всеми рудниками и заводами, любыми предприятиями владеет один из министров. Таким образом наш класс поддерживает самих себя и мещан. Лица, проживающие в пределах Солсистемы, освобождены от налогов. Человек полностью сохраняет заработанное. А государственные расходы, в том числе военные, покрываются отраслями, право собственности которых принадлежит «Технону».

– А чем тогда занимаются мещане?

– У них есть работа, в основном в городах, у некоторых – в сельской местности. Часть работает на себя ремесленниками или медикотехниками… Смотрите, этот объект должен вас заинтересовать.

Они прибыли к музею. Планировка изменилась мало, зато в залах выставлялось множество незнакомых устройств. Чантхавар провел астронавтов в раздел истории и археологии, посвященный их родной эпохе. Вид того, как мало от нее уцелело, наводил тоску – несколько потемневших от времени несмотря на электролитическую реставрацию монет, треснувший стеклянный стакан, кусочек каменного карниза с остатками названия какого-то банка, найденный в Сахаре ржавый кремневый мушкет, мраморный огрызок, когда-то бывший статуей. Чантхавар сообщил, что египетские пирамиды, Сфинкс, остатки занесенных городов, руины плотин в Америке и России и несколько кратеров, оставленных водородными бомбами, уцелели, в основном же самые ранние находки датировались двадцать третьим веком. Время неумолимо, и предметы, которыми некогда гордилось человечество, бесследно исчезли.

Лэнгли тихо насвистывал, это помогало не впадать в уныние. Чантхавар вопросительно наклонил голову.

– Что это за мелодия?

– Финал девятой симфонии, «радость, пламя неземное…» – не слышали?

– Нет. – На костлявом лице министра появилось странное, тоскливое выражение. – А жаль. Мне нравится.

Они пообедали в ресторане на террасе, где роботы обслуживали нарядно одетых, чопорных клиентов-аристократов. Чантхавар, поведя плечами, оплатил счет.

– Терпеть не могу класть деньги в кошелек министра Агаца, он жаждет моей головы, но надо отдать ему должное – повар у него превосходный.

Охранники не притронулась к еде. Они были натасканы обходиться малым и неусыпно бдеть.

– На верхних этажах много интересного, – сообщил Чантхавар, указав на неброскую светящуюся вывеску увеселительного дома. – Только разнообразия мало. Давайте лучше спустимся вниз.

Гравитационный лифт опустил их на шестьсот метров. Сразу же за порогом лифта начинался другой мир.

Здесь не было ни солнца, ни неба. Стены и потолки – из металла, полы – мягкие и пружинящие, куда ни глянь, вычерченная по линейке серость. Воздух был достаточно свеж, однако дрожал и звенел от нескончаемого шума – работы насосов, стука, вибрации – гулкого сердцебиения огромного города-машины. Коридоры-улицы кишели людьми, все они куда-то торопились, двигались, громко говорили.

Вот, значит, как выглядят мещане. Лэнгли с минуту постоял у входа в лифт, наблюдая за толпой. Он не знал, кого встретит, – одетых в серое зомби? – и вид людей его удивил. Беспорядочная масса напоминала города, которые он видел в Азии.

Одежда – дешевая версия министерской, мундиры на мужчинах, длинные платья на женщинах. Похоже, форма была нескольких расцветок – зеленая, синяя и красная. Головы мужчин чисто выбриты, цвет кожи отражал мешанину рас, в которую превратилось население Земли. Прямо под ногами толпы играло невероятное количество голой детворы. Принудительного разделения по половому признаку, как на верхних этажах, здесь не существовало.

Будка, выступавшая из стены дома, была набита дешевыми горшками. Женщина с ребенком на руках торговалась с лавочником. Рослый, почти полностью обнаженный носильщик, потея, нес груз запчастей для машин. Два молодых человека сидели прямо на улице и играли в кости. У входа в таверну с бокалом в руке дремал старик. Между мужчиной в красном мундире и мужчиной в зеленом мундире завязалась неуклюжая драка, несколько зевак остановились поглазеть. Уличная проститутка приставала к дебильного вида рабочему. Худой остроглазый купец – с Ганимеда, как подсказал Чантхавар, – тихо разговаривал с местным толстым покупателем. Богач ехал по улице на крохотной двухколесной платформе, двое слуг освобождали ему дорогу. Ювелир в своей будке стучал молоточком по браслету. Трехлетка споткнулся, шлепнулся задом на землю и заревел – на него никто не обратил внимания. Плач ребенка потонул во всеобщем шуме и гаме. За мастером шел и нес ящик с инструментами подмастерье. Подпирал стену довольный пьяный. Уличный торговец толкал перед собой тележку с дымящейся едой, громко расхваливая свой товар на манер, существовавший еще до начала цивилизации. Лэнгли проводил его взглядом, и торговец растворился во всеобщей сутолоке.

Чантхавар предложил им сигареты, закурил сам и повел дальше под прикрытием охраны. Люди расступались, почтительно кланялись и возвращались к своим делам.

– Здесь приходится ходить пешком, – пояснил Чантхавар. – В этом месте нет движущихся дорожек.

– Что означает форма? – спросил Блостейн.

– Различные профессии – слесари, пищевики и так далее. Работники организованы в гильдии, все очень строго, вступающий должен несколько лет учиться, между гильдиями существует сильное соперничество. Пока мещане делают свое дело и не лезут на рожон, мы практически их не трогаем. Если возникают серьезные неприятности, полиция – муниципальные рабы – наводит порядок.

Чантхавар указал на здоровяка в стальной каске.

– То, что здесь происходит, не играет большой роли. У них нет ни оружия, ни образования, чтобы представлять собой серьезную угрозу. Созданный для них курс обучения закрепляет стремление встроиться в основную систему.

– А это кто? – спросил Мацумото, кивнув на мужчину в алой форме с маской на лице и ножом на поясе, спокойно расхаживающего между людьми. Встречные поспешно уступали ему дорогу.

– Гильдия наемных убийц; в основном, их нанимают для грабежей и избиений. Мещане не роботы, мы поощряем свободное предпринимательство. Им не разрешено иметь огнестрельное оружие, так что риск невелик, а другим – развлечение.

– Разделение, вы хотели сказать? – съязвил Лэнгли.

Чантхавар развел руками.

– А как поступили бы вы на нашем месте? Равенство недостижимо. История знает множество попыток обрести его, дать каждому по голосу – это неизменно заканчивалось крахом. Сменялось несколько поколений, и худшие политики вытесняли лучших. Все это потому, что по определению половина людей не дотягивает до среднего интеллекта, причем средний уровень сам по себе невысок. Деться людям тоже некуда – Земля перенаселена.

– Это вопрос культуры, – возразил Лэнгли. – В наше время существовало много стран, начинавших с прекрасных конституций, но в скором времени сваливавшихся в диктатуру. Однако это происходило, потому что у них не было основ, традиций. В некоторых странах, например в Великобритании, система проработала несколько столетий, потому что у них сложились традиционное общество и подход с позиций здравого смысла.

– Друг мой, цивилизацию невозможно переделать по желанию, – сказал Чантхавар. – Реформировать ее можно лишь с помощью того, что есть под рукой. Основатели Техната это понимали. А теперь уже поздно. И всегда было поздно. Оглянитесь по сторонам. Вы думаете, эти приматы способны принимать государственные решения? – Министр вздохнул. – Почитайте собственную историю и признайте: война, нищета и тирания – естественное состояние человечества. Так называемый золотой век – аномальное отклонение, он быстро приходит в упадок, потому как не устраивает тварей, чьи предки всего триста поколений назад жили в пещерах. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на попытки изменить законы природы. Безжалостное применение силы – один из таких законов.

Лэнгли решил больше не спорить и занять позицию туриста. Его интересовали фабрики, на которых люди суетились вокруг созданных ими железных гигантов, школы, где за несколько лет детям преподавались, в том числе с помощью гипнотического внушения, необходимые азы, темные, прокопченные, шумные таверны, жилища – маленькие перенаселенные квартиры с умеренным уровнем уюта и стереоскопическими экранами, поддерживающими должный уровень кретинизма, веселая, нетребовательная семейная обстановка в храмах, где толпа раскачивалась и пела гимны Отцу, что напомнило ему молебны на открытом воздухе времен его юности, маленькие лавчонки вдоль улиц – последнее пристанище кустарей, торговавшие на удивление красивыми поделками, рынок, занимающий территорию внутри гигантского разомкнутого круга. Да, здесь было на что посмотреть.

После ужина в заведении, куда захаживали более состоятельные мещане, Чантхавар улыбнулся.

– У меня сегодня ноги отвалятся. Как насчет развлечений? Город познается по его порокам.

– Ну-у… хорошо, – согласился Лэнгли. Он был немного пьян, крепкое острое пиво нижних этажей шумело в голове. Его не тянуло к женщинам, память все еще болела, как открытая рана. А вот поиграть во что-нибудь можно. Кошелек был набит банкнотами и монетами.

– Куда пойдем?

– В дом сновидений. Это место в почете на всех этажах.

Вестибюль тонул в туманном голубом свете, по обе стороны располагались маленькие комнаты. Они выбрали комнату и надели на лицо живые маски. Живая синтетическая плоть немного ущипнула, соединяя свои нервные окончания с кожей и сливаясь с ней.

– Здесь все равны, все анонимы, – объяснил Чантхавар. – Это бодрит.

– Чего изволите, господа? – прозвучал бестелесный голос, холодный и механический.

– Общий тур, – сказал Чантхавар. – Как обычно. Вот, положите в этот желоб по сто солей с человека. Недешево, зато скучно не будет.

Они расслабились и полетели ввысь на сухом пушистом облаке. Группа бесстрастных охранников маячила на некотором удалении позади. Перед ними открылись двери. Облако зависло под благоухающим небом с сюрреалистическими звездами и лунами, далеко внизу расстилался пустынный неземной ландшафт.

– Частично иллюзия, частично реальность, – прокомментировал Чантхавар. – За определенную цену вы можете получить здесь любые впечатления, какие захотите. Смотрите…

Облако проплыло сквозь каскады синего, красного и золотистого огня, языки пламени щекотали тело. Вокруг нарастали торжественные аккорды. Сквозь завитки пламени Лэнгли увидел девушек невероятной красоты, танцующих прямо в воздухе.

Затем они спустились под воду – так, по крайней мере, казалось – с плавающими в зеленоватой прозрачной среде тропическими рыбами, кораллами и развевающимися водорослями. Дальше была пещера с красным светом и музыкой, напоминающей горячий пульс крови. Они стреляли в пролетающие мимо контейнеры и когда попадали, те раскрывались, предлагая выпивку. Потом их окружила огромная веселая толпа людей, все пели, пили и плясали. Воздушная молодая женщина, хихикая, дернула Лэнгли за рукав. Он на мгновение стушевался – очевидно, в воздухе содержался какой-то наркотик, но тут же взял себя в руки и грубо крикнул: «Брысь!»

Они покружили над гремучим водопадом, скользя по воздуху такой плотности, что в нем можно было плавать, заглядывали в гроты и лощины, наполненные странными огнями, и окунулись в серый клубящийся туман. В сочащейся сыростью тишине, лишь намекающей на безграничность пространства, они остановились.

Неясная фигура Чантхавара сделала жест, в приглушенном голосе сопровождающего зазвучала подозрительная натянутость:

– Хотите поиграть в Творца? Я покажу, как…

У министра в руках возник шар бушующего огня, Чантхавар отщипывал от него и рассыпал в невидимой безбрежности звезды.

– Солнца, планеты, спутники, народы, цивилизации с их историей – вы можете лепить их на свое усмотрение.

Две звезды врезались друг в друга.

– Вы можете усилием воли заставить новый мир расти, увидеть его развитие в мельчайших подробностях – миллион лет в минуту – или растянуть минуту на миллион лет. Вы можете обрушить на него громы и молнии и наблюдать, как людишки ежатся от страха и молятся на вас.

Солнце в руках Чантхавара тускло светилось во мгле. Вокруг него вращались крохотные искорки планет.

– Позвольте мне разогнать туман. Да будет свет. Да будет жизнь и история!

Во влажном туманном воздухе произошло какое-то движение. Лэнгли заметил между новорожденными созвездиями чью-то тень высотой в тысячи световых лет. Его за плечо схватила чужая рука, за ней смутно угадывалось фальшивое лицо.

Капитан вывернулся, вскрикнул, вторая рука попыталась схватить его за шею. Из тумана змеей выползла петля, опутала его щиколотки. Он резко взмахнул кулаком. Удар пришелся в чью-то скулу, брызнула искусственная кровь.

– Чантхавар!

Грохнул выстрел из бластера – поразительно громкий и яркий. Лэнгли швырнул одно из солнц прямо в нависшее над ним чужое лицо. Сбросив обхватившую его за пояс руку, он двинул расплывчатую фигуру коленом и услышал, как нападавший хрюкнул от боли.

– Свет! – приказал Чантхавар. – Уберите туман!

Хмарь, медленно клубясь, расступилась. Возникла глубокая ясная чернота, мрак космического вакуума, в котором плавали светлячки звезд. После этого включили полное освещение.

У ног Чантхавара распростерся незнакомый человек. Пучок энергии разворотил его внутренности. Охранники неуверенно переминались с ноги на ногу. Больше вокруг никого не было. В помещении – пустота, холодный свет. В растерянном уме Лэнгли мелькнула мысль: как жестоко очнуться в пустоте, когда мгновение назад она была полна сновидений.

Капитан и министр молча переглянулись. Блостейн и Мацумото исчезли.

– Это… тоже часть аттракциона? – процедил сквозь зубы Лэнгли.

– Нет. – В глазах Чантхавара мелькнул охотничий азарт. Он усмехнулся: – Прекрасная работа! Я бы не прочь нанять этих парней к себе в штат. Ваших друзей оглушили и похитили прямо у меня из-под носа. Идем!

Глава 7

Наступил период шумного замешательства, Чантхавар бросал приказы в видифон, чтобы организовать погоню. Затем повернулся к Лэнгли.

– Я, разумеется, приказал обыскать этот балаган, хотя вряд ли похитители еще здесь. Роботы настроены так, чтобы не обращать внимания на личность и состояние входящих и выходящих, от них нет никакого толку. Служащего заведения, который помог подстроить похищение, я тоже не надеюсь установить. Однако я предупредил свою организацию – через полчаса здесь все перетряхнут. За Браннохом и его квартирой установлено плотное наблюдение.

– За Браннохом? – растерянно переспросил Лэнгли. Мозги не слушались, словно были чужие, он не мог освободиться от воздействия наркотика с такой же легкостью, как его спутник.

– Ну, конечно! За кем же еще? Не ожидал, что он собрал на Земле шайку, способную на такие дела… Разумеется, ваших друзей к нему не поведут, доставят в какое-нибудь тайное убежище на нижних этажах. Поди разыщи его среди пятнадцати миллионов мещан, но мы все равно попытаемся. Да, попытаемся!

Подбежал полицейский с маленьким предметом в металлической коробке и отдал его Чантхавару.

– Отлепите свою маску. Это – электронный уловитель запахов, мы постараемся взять след лицевой маски по характерному запаху, так что вашу лучше снять. Не думаю, что посетители сбросили маски еще в доме сновидений, иначе кто-нибудь мог заметить, что они кого-то волокут. Не уходите, вы можете понадобиться. За мной!

Их окружила молчаливая группа вооруженных мужчин в черном. Чантхавар направился к главному выходу. В нем было что-то от идущей по следу ищейки – один человек совмещал в себе эстета, гедониста, философа-вольнодумца и охотника на людей. На приборе зажегся индикатор.

– Ага, след взят, – пробормотал Чантхавар. – Главное, чтобы не остыл слишком быстро… Черт, зачем так хорошо вентилируют нижние этажи?

Он перешел на легкую рысь, его люди легко поспевали за ним. Толпа шарахалась в стороны.

Лэнгли был слишком потрясен, чтобы связно думать. События происходили быстрее, чем он мог уследить, наркотик дома сновидений все еще циркулировал в крови, лишая окружающий мир реальности. Великая тьма поглотила Боба и Джима, увидит ли он своих друзей?

Падая вниз, как осенний лист, в гравитационном лифте, Чантхавар на лету проверял каждый выход. Непрестанный гул машин становился все громче, все настойчивее. Лэнгли тряхнул головой, стараясь очистить мозги и взять себя в руки. Он был как во сне, безвольно плыл в окружении фантомов в черном.

Надо отделаться от них. Побыть одному, спокойно подумать. Желание превратилось в навязчивую мысль, вытеснившую из головы все остальные мысли. Ему снился кошмар, и он отчаянно хотел проснуться. Кожа стала липкой от пота.

Индикатор слабо мигнул.

– Сюда! – Чантхавар выскочил из портала. – След слабеет, но может быть…

Охранники устремились за начальником. Лэнгли остался в лифте, проехал еще один этаж и только тогда вышел.

Секция имела зловещий вид – плохо освещенная, грязная, на улицах практически ни души. Вдоль стен – запертые двери, под ногами крутился сор, всю вселенную наполнял стук и скрежет машин. Эдвард быстро прошел несколько поворотов, стараясь затеряться.

Постепенно мозги очистились. У порога, скрестив ноги, сидел старик и смотрел на него маслянистыми глазами. В резком свете потолочной лампы дневного света играла стайка чумазых детей. Сомнительного вида женщина, обнажив в механической улыбке гнилые зубы, двинулась было ему навстречу, но быстро отстала. Прислонившийся к стене оборванный, небритый юноша безучастно следил за его движениями. Лэнгли очутился в трущобах, самой старой части города, нищей и заброшенной, последнем пристанище неудачников. Сюда бежали те, кого сломала ожесточенная борьба за жизнь на верхних этажах, чтобы влачить существование, не представляющее интереса для «Технона». Никто не слышал их писка среди рева заводов и горнов.

Лэнгли остановился, чтобы отдышаться. Из узкого прохода высунулась ловкая рука, быстро ощупала его пояс в поисках кошелька. Он ударил по ней, из темноты послышалось удаляющееся шлепанье босых детских ног.

Глупый поступок, подумал Лэнгли. Меня могут убить из-за денег. Надо найти полицейского и побыстрее выбраться отсюда.

Он пошел вниз по улице. Безногий калека, скуля, просил подаяния, но Лэнгли не решился доставать деньги. Технология позволяла отрастить новые ноги, вот только стоило это дорого. Сохраняя дистанцию, за ним увязалась парочка оборванных субъектов. Где местная полиция? Есть ли кому-то дело, что происходит в этом районе?

Из-за угла вышло могучее существо на четырех ногах, с туловищем и двумя руками, однако голова не напоминала человеческую. Лэнгли помахал, чтобы его остановить.

– Где здесь выход? Где ближайший лифт наверх? Я заблудился.

Инопланетянин посмотрел на него в упор и двинулся дальше.

– Не говворить.

Где-то поблизости находился Этье-Таун – район, выделенный для посетителей с других планет. Там скорее всего безопасно, однако большинство отделений будут герметично опечатаны и содержать ядовитую атмосферу. Лэнгли направился туда, откуда пришел инопланетянин.

В открытых дверях бу́хала и завывала музыка. Бар и в нем люди – но не из тех, кого хочется попросить о помощи. Остатки дурмана окончательно рассеялись, и Лэнгли понял, что реально влип.

Из переулка вышли двое мужчин, рослые и слишком хорошо одетые для мещан. Один из них поклонился.

– Чем могу служить, сэр?

Лэнгли остановился, чувствуя, как холодеет на коже пот.

– Спасибо. Как выйти из этого района?

– Вы не местный, сэр? – Незнакомцы заняли места по обе стороны от Лэнгли. – Мы вас проводим. Сюда.

Чересчур услужливые!

– Что вы здесь делаете? – резко спросил Лэнгли.

– Смотрим по сторонам, сэр.

Язык слишком культурный, слишком вежливый. Они такие же мещане, как и я!

– Извините за вопрос… Просто подскажите, куда мне идти.

– О, нет, сэр. Слишком рискованно. В этом районе опасно находиться одному.

На плечо Лэнгли легла огромная ладонь.

– Нет! – Он остановился как вкопанный.

– Боюсь, мы должны настоять.

Заученный толчок, и его практически потащили волоком.

– С вами ничего не случится, сэр. Успокойтесь, вы не пострадаете.

Впереди показалась высокая фигура полицейского. Дыхание клокотало у Лэнгли в глотке.

– Отпустите меня. Отпустите, или я…

Пальцы сомкнулись на шее без особого нажима, но заставили его охнуть от боли. Выследили, с горечью подумал Лэнгли. Ну, конечно. Человеческая глупость не имеет предела, но я сегодня попытался его превзойти. И расплачиваться за глупость придется полной ценой!

Откуда ни возьмись появились еще трое человек в серой робе Техната.

– Ага! – сказал один из них. – Вы его нашли. Спасибо.

– Что это значит? – насторожились сопровождающие. – Кто вы такие? Что вам нужно?

– Мы хотим вернуть капитана домой, – ответил один из новоприбывших. На лице с аккуратно подстриженной бородкой играла улыбка, в руке говорящего сам по себе возник пистолет.

– Это оружие противозаконно…

– Может быть. Зато убьет насмерть, если не отпустите… Так-то лучше. Идите с нами, капитан. Сюда, пожалуйста.

Лэнгли вошел в лифт в компании новых похитителей. Выбирать не приходилось.

Глава 8

Незнакомцы молча спешили вперед. Они, похоже, знали здесь каждый пустынный переулок. Маршрут был окольным, зато по дороге не встретилось ни одного человека. Лэнгли постарался успокоиться и отдался на волю темного, неудержимого течения.

И снова верхние этажи, сияющие пики и кольца алмазного света на фоне звезд. Воздух теплый и вкусный – долго ли он будет им дышать? Неподалеку от лифта, над общей массой строений возвышалась мощная восьмиугольная башня. Ее архитектура выглядела чужеродной среди парящего величия произведений Техната. Вершину башни окаймляло кольцо яркого света, по которому бежали огненные буквы «Коммерческое общество». Подвижный мостик поднес четверку ко входу, расположенному на средней высоте башни.

Когда они вышли на козырек, рядом с ними бесшумно приземлился маленький черный летательный аппарат. Из него послышался голос, усиленный настолько, что он загремел в настороженной тишине:

– Ни шагу дальше. Полиция.

Полиция! У Лэнгли задрожали колени. Ясное дело: Чантхавар не оставил бы это место без наблюдения и, когда астронавт пропал, поднял тревогу. Организация сработала четко. Он спасен!

Трое торговцев застыли на месте с окаменевшими лицами. В стене прорезался дверной проем, из здания вышел еще один человек. Это был Гольтан Вальти. Из флайера вылезли пятеро одетых в черное рабов и сотрудник министерства. Вальти замер в ожидании, нервно потирая руки.

Министерский служащий отвесил легкий поклон.

– Добрый вечер, сэр. Я рад видеть, что вы обнаружили капитана. Вы заслужили похвалу.

– Спасибо, милорд, – поклонился Вальти. Голос у него был резким, почти визгливым, толстяк надул жирные щеки и раболепно затряс косматой головой. – Очень хорошо, что вы пожаловали сами, но мы обошлись бы и без вашей помощи.

– Мы забираем его с собой, – сказал сотрудник.

– О-о, сэр, я надеюсь, что вы позволите нам оказать гостеприимство несчастному чужеземцу. Общество твердо придерживается правила никогда не отпускать гостя без угощения.

– Извините! – Сотрудник сверкнул зубами в зыбком, мерцающем свете, в его голосе послышались жесткие нотки. – Потом – пожалуйста, а сейчас он должен лететь с нами. У меня приказ.

Вальти поклонился и шаркнул ногой.

– Я отношусь к вам со всей симпатией, сэр. Мои глупые глаза слезятся при одной мысли о несогласии с Вашим превосходительством, однако каким бы бедным, старым и беспомощным червяком я ни был, – нытье сменилось масляным воркованием, – я вопреки своей воле вынужден напомнить вам, милорд – исключительно ради поддержания добрых отношений, – что вы находитесь за пределами вашей юрисдикции. Согласно Лунному договору, Общество обладает экстерриториальными правами. Почтенный господин, я лелею надежду, что мне не придется просить вас предъявить паспорт.

Чиновник напрягся.

– Я вам уже сказал: у меня приказ.

Грузная фигура торговца внезапно загородила все небо. Борода ощетинилась. Но голос не изменился.

– Сэр, мое сердце обливается кровью. Прошу вас, однако, вспомнить, что это здание имеет вооружение и бронезащиту. На вас нацелен десяток тяжелых пулеметов и, если понадобится, я с сожалением исполню закон. Капитан подкрепится у нас. После этого мы отправим его домой, однако сейчас очень невежливо заставлять его торчать на сыром воздухе. Желаю приятно провести вечер, сэр.

Вальти взял Лэнгли под руку и повел его к двери. Трое охранников прикрывали их с тылу. Двери сомкнулись у них за спиной.

– Я так понимаю, – процедил Лэнгли, – мое мнение здесь никого не интересует?

– Я не рассчитывал на честь встретиться с вами для приватной беседы так рано, капитан, – ответил Вальти. – Надеюсь, вы не откажетесь поболтать за стаканчиком доброго амонского винца? За долгую дорогу оно самую малость подпортилось. Ваш тонкий вкус, разумеется, сразу же обнаружит изъян, однако я смиренно утверждаю, что вино не растеряло своих превосходных качеств.

В конце коридора перед ними раскрылись двери.

– Это мой кабинет, капитан. Проходите, прошу вас.

Большое, слабо освещенное помещение с низким потолком было уставлено полками, на которых лежали не только микродиски, но и настоящие бумажные тома. Кресла – старые, потертые и уютные, стол завален бумагами, спертый воздух пропах крепким табаком. Внимание Лэнгли привлек стереоскопический экран с движущейся по нему фигурой. Он не сразу понял, о чем говорил человек на экране.

Бытье иль пустота – таков вопрос,

Родившись вольным, покориться

Огню и бластерам случайностей судьбы

Или назло вселенной всей

Разделаться с проблемой навсегда?

Тут до него дошло. Это был актер, произносящий роль. На нем была меховая шапка, лакированный нагрудник и развевающийся плащ, рука лежала на кривой сабле. Кулисы напоминали греческий храм, но при всем при том это был Гамлет!

– Старинная народная пьеса, – сказал Вальти. – С недавних пор в моду вошел оживляж старины. Очень занятный материалец. Кажется, из эпохи марсианского междуцарствия.

– Нет, – возразил Лэнгли. – Эта вещь постарше будет.

– Вот как? Неужто из вашей эпохи? Как интересно! – Вальти выключил экран. – Прошу вас, устраивайтесь поудобнее. А вот и напитки.

В кабинет вошло существо размером с мартышку с клювом, странными светящимися глазами и маленькими усиками на бровях, худые лапки держали поднос. Лэнгли опустился в кресло и принял бокал вина со специями и тарелку с пирожными. Вальти, шумно дыша, осушил бокал.

– Ах! Хорошее средство от застарелого ревматизма. Боюсь, что медицина никогда не успеет за человеческим организмом. Он всегда найдет новый способ разладиться. Но хорошее вино, сэр, хорошее вино и красивая девчонка с теплого плоскогорья на родной планете – вот лекарство, лучше которого пока ничего не изобрели. Сигару? Тхакт, принеси.

Мартышкообразное существо в карикатурном прыжке вскочило на стол и достало шкатулку. Оба мужчины взяли по сигаре, табак Лэнгли понравился. Инопланетный зверек сел на плечо Вальти, хихикая и почесывая зеленый мех. Тхакт не спускал с астронавта глаз.

Последние несколько часов вымотали Лэнгли. Все желание сопротивляться улетучилось, он расслабился, позволяя усталости завладеть нервами и мышцами. При этом разум оставался невероятно ясным.

– По какому поводу была устроена вся эта свистопляска, мистер Вальти?

Торговец выпустил дым и откинулся назад, скрестив толстенькие ноги.

– События начали двигаться с неприятной быстротой, – спокойно проговорил он. – Я рад шансу встретиться с вами.

– Эти полицейские очень не хотели допускать нашу встречу.

– Еще бы. – В глубоко посаженных глазках сверкнул огонек. – Они еще долго будут напрягать свои условные рефлексы, которые считают мозгами, прежде чем решатся напасть на меня. К тому времени вы будете дома, я не задержу вас надолго. Старина Чантхавар, конечно, не стал бы тормозить, но он, к счастью, занят другими делами…

– Да… Он пытается найти моих друзей. – Лэнгли ощутил тупую боль в груди. – Вам известно, куда их увезли?

– Известно, – в голосе торговца прозвучало участие. – У меня есть свои агенты в силах Солсистемы, и я имею неплохое представление о том, что случилось сегодня вечером.

– Где они? Что с ними?

Губы, наполовину скрытые бородой, уныло скривились.

– Я за них очень переживаю. Похоже, они угодили в лапы лорда Бранноха. Не знаю… Их могут отпустить, но… – Вальти вздохнул. – У меня в его организации нет шпионов, у него в моей тоже. Надеюсь… Обе они слишком малы, слишком мало коррумпированы, слишком хорошо организованы, не то что органы Солсистемы. В отношении друг друга мы действуем в потемках.

– Вы уверены, что это он?

– Кто же еще? Чантхавару такое незачем устраивать, он всех вас мог арестовать в любое время. Ни одно иностранное государство тоже не замешано – они слишком слабы. Браннох возглавляет военную разведку Альфы Центавра в Солнечной системе, однако до сих пор был слишком хитер, чтобы оставлять улики, позволяющие его выдворить. Нет, единственные силы, которые что-то значат в этой части галактики, это Солнечная система, Альфа Центавра и Общество.

– Зачем мои друзья Бранноху? – осторожно спросил Лэнгли.

– Разве непонятно? Они могут знать, где прячется этот инопланетянин, Сарис Хронна. Так, кажется, его зовут? Вы себе не представляете, какой он вызвал ажиотаж. За вами каждую минуту наблюдали агенты всех трех сторон. Я и сам прикидывал, не похитить ли вас, однако Общество – слишком мирная организация и не привыкло проводить такие операции. Браннох нас опередил. Как только я узнал о случившемся, я отправил сотню человек, чтобы найти вас. К счастью, одной из групп это удалось сделать.

– Они чуть не опоздали. Им пришлось спасать меня от двух других типов. По-видимому, центаврийцев.

– Естественно. Ну… вряд ли Браннох решится штурмовать мою крепость, особенно если надеется вытащить сведения из ваших друзей. Думаете, у него получится?

– Это как посмотреть. – Лэнгли прищурился и сделал длинную затяжку. – Я лично сомневаюсь. Они не были с Сарисом очень близки. А я был, мы болтали часами, но и я до сих пор не понимаю, что им движет.

– Вот как? – Вальти шумно отхлебнул из бокала. Массивное лицо ничего не выражало. – Вы хотя бы знаете, почему его считают таким ценным кадром?

– Догадываюсь. Способности Сариса глушить или контролировать электронные импульсы – большая находка для военных. Удивительно только, что у вас нет аналогичных устройств.

– Наука давным-давно издохла. Я повидал немало миров, где она все еще прогрессирует, но сильно отстает от нашей, и знаю разницу между живой и мертвой наукой не понаслышке. Дух незашоренного отношения к новым идеям умер в человеческой цивилизации много веков назад. Это вызвано неповоротливостью общественных форм вкупе с тем, что исследователи перестали открывать что-либо, чего заранее не предсказала теория. Люди успокоились, признав, что разнообразие законов природы имеет свой предел и что этот предел достигнут. Исчезло само желание постигать что-то новое. Солсистема стагнирует, а в других системах за фасадом технологий скрывается варварство. Общество же имеет слишком рыхлую организацию, чтобы поддерживать научные круги. Тупик, да-да, никакого выхода.

Лэнгли старался думать об абстрактном, чтобы не поддаваться снедающему душу страху.

– И тут появляется нечто такое, что не укладывается в рамки стандартной теории. Все рвутся изучить это явление и воспроизвести его для военных целей. Ага, основную мысль я уловил.

Вальти посмотрел на гостя из-под приспущенных век.

– Есть способы, позволяющие разговорить любого человека. Нет, не пытки – никакой жестокости. Просто таблетки, которые развяжут язык. Чантхавар не решился давать их вам, потому что, если вы в итоге не сможете сказать, где искать Сариса, пришлось бы ставить подсознательную блокировку, запрещающую даже думать на эту тему. Хотя теперь он, возможно, отчаянно об этом жалеет. Чантхавар немедленно это сделает, если заподозрит, что вы пришли к какому-то заключению. Вы пришли?

– С какой стати я стану вам признаваться?

Вальти сохранил терпеливый вид.

– Потому что чудо-оружие можно доверить только Обществу.

– Речь всегда идет об одной стороне, – сухо заметил Лэнгли. – О какой именно, зависит от того, с кем ты разговариваешь. Я слышал эту песенку не один раз.

– Сами посудите, – бесстрастно произнес Вальти. – Солсистема – окаменевшая цивилизация, занятая исключительно поддержанием статус-кво. Центаврийцы много хвастают о напоре и передовых рубежах, но мозги у них точно так же давно высохли. В случае их победы начнется оргия разрушения, после чего установится точно такой же порядок, поменяются только хозяева. Если одна система заподозрит, что Сарис достался сопернику, она немедленно перейдет в атаку и развяжет самую разрушительную войну за всю историю, а уж разрушений история повидала столько, что вы не представляете. Прочие, более мелкие государства, имей они возможность завладеть новым оружием, повели бы себя ничуть не лучше.

– Как сказать. Похоже, сегодняшним людям не хватает хорошей встряски. Центаврийцы могли бы ее устроить.

– Вот только пользы от этого будет ноль. Что такое Альфа Центавра? Система из трех звезд. Альфа А имеет две обитаемые планеты – Тор и Фрею. Альфа В – две ядовитые планеты, которые они постепенно превращают в обитаемые. Проксима – тусклый красный карлик с единственной обитаемой планетой – холодным гигантом Трымом. На ней расположены лишь колонии шахтеров, да и те удается поддерживать с большим трудом. Обитатели Тора захватили и ассимилировали население других планет в незапамятные времена. Они установили контакт с трымчанами, показали им современные технологии, вскоре туземцы – и без того высоко развитые – догнали своих учителей. После этого Трым ввел запрет на колонизацию системы Проксимы. Вспыхнула война, официально закончившаяся взаимными уступками и объединением. Вообще-то победил Трым, и теперь их представители занимают ключевые посты в Лиге. У Бранноха на Земле есть советники с Трыма, и трудно сказать, кто у них кем заправляет.

Я отношусь к инопланетянам без предвзятости, однако трымчане не возбуждают у меня теплых чувств. Они слишком далеки от людей, и люди им нужны разве как инструмент для каких-то личных целей. Изучите нынешнее положение, историю, и вы со мной согласитесь. Победа центаврийцев помимо гибели нескольких миллиардов невинных землян не приведет к полезному кровосмешению с варварами, она станет лишь очередным ходом на очень старой и очень большой шахматной доске.

– Хорошо, – Лэнгли поднялся. – Возможно, вы правы. А на что претендует ваше Общество? Кто сказал, что вы раса… – Он замешкался, в современном языке не было таких слов, как «ангелы» или «святоши», и уныло закончил: – Что вы чего-либо заслуживаете?

– Нас не интересуют имперские притязания. Мы ведем меж-звездную торговлю…

– Вероятно, обчищая карманы обеих сторон.

– Ну, честному дельцу надо на что-то жить. Зато у нас нет своей планеты, и мы не стремимся ее заполучить, наш дом – космос. Мы никого не убиваем, за исключением случаев самозащиты. Обычно мы избегаем драки и просто отступаем. Во вселенной полным-полно места. Длинный скачок позволяет победить соперников уже тем, что мы попросту покидаем их время и продолжаем жить дальше, а они нет. Мы сами себе народ, со своей историей, традициями, законами – единственная гуманная и нейтральная сила во всей разведанной галактике.

– У вас должно быть центральное правительство, какой-то орган, принимающий решения и координирующий действия. Кто это? Где оно находится?

– Отвечу искренне, капитан, – понизил голос Вальти. – Я не знаю.

– То есть?

– И никто не знает. Экипаж каждого корабля сам управляет своими делами. Мы подаем отчеты в планетный офис, платим налоги, а куда эти отчеты и деньги потом поступают, я понятия не имею. Нелетающие клерки в офисе тоже не знают. Существует некая цепочка связи, тайная бюрократия вроде секты, за которой с расстояния в тысячи световых лет невозможно уследить. У меня высокий чин, я в настоящее время возглавляю наш офис в Солсистеме и могу лично принимать множество решений, но и мне иногда по закрытому контуру связи спускают приказы. Один из начальников, говорят, находится прямо здесь, на Земле, однако кто или что он и где его искать, я понятия не имею.

– Тогда каким образом правительство держит вас в подчинении?

– Мы послушный народец. Дисциплина на борту корабля – крепкая штука, даже для тех, кто, как я, были наняты с планеты, а не родились в космосе. Ритуалы, клятвы, психологическая обработка – я не знаю ни одного случая преднамеренного отказа выполнить приказ. В то же время мы свободные люди, у нас нет рабства и аристократов.

– Если не считать ваше начальство, – пробормотал Лэнгли. – Вы уверены, что оно действует в ваших интересах?

– Не стоит делать из обычных мер предосторожности какие-то зловещие или мелодраматические выводы, капитан. Будь местонахождение штаба либо личность наших руководителей известны, им бы грозил риск нападения и уничтожения. Перевод в руководящий аппарат требует, чтобы человек полностью растворился, возможно, даже поменял внешность хирургическим путем. Если мне когда-либо такое предложат, я с радостью соглашусь. Под руководством нашего начальства, как вы его называете, Общество процветало тысячи лет со времени его основания. Мы сила, с которой все считаются. Вы сами видели, как я поставил на место офицера полиции.

Вальти сделал глубокий вдох и заговорил о деле:

– Я до сих пор не получал никаких команд насчет Сариса. Если бы мне приказали взять вас в плен, можете быть уверены – вы бы не покинули это здание. Однако на данный момент я располагаю значительной свободой действий. Я предлагаю вот что. В разных местах на Земле у нас припрятаны небольшие межпланетные флиттеры. Вы можете покинуть Землю в любое время. За пределами земной орбиты есть надежно скрытый просторами космоса вооруженный крейсер, способный передвигаться со скоростью света. Если вы поможете мне найти Сариса, я эвакуирую вас обоих и сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти ваших товарищей. Сариса изучат, но ему не причинят никакого вреда. Если он пожелает, его потом вернут на родную планету. Вы можете вступить в Общество либо перебраться в колонию, заселенную людьми, в регионе, не знакомом ни Солсистеме, ни Альфе Центавра. Существует великое множество планет и культур, где вы будете чувствовать себя как дома. Приличное денежное вознаграждение даст вам хорошую фору.

По-моему, Земля вам больше не по нраву, капитан. Отвечать за развязывание войны, способной уничтожить обе планеты, вам тоже вряд ли улыбается. Ваш лучший выбор – остаться с нами.

Лэнгли уставился в пол. Он едва держался в кресле от усталости. Душа кричала: «Возвращайся домой, наплюй на световые годы и века, найди Пегги».

Вот только…

– Откуда мне знать, что вы меня не обманываете? – пробормотал Лэнгли и, руководствуясь инстинктом самосохранения, добавил: – К вашему сведению, я понятия не имею, где сейчас находится Сарис. Я его и сам не смог бы найти.

Вальти скептически вскинул бровь.

– Мне требуется время для размышлений, – попросил Лэнгли. – Утро вечера мудренее.

– Как угодно. – Вальти поднялся и порылся в ящике стола. – Только не забывайте, что Чантхавар и Браннох вскоре могут полностью лишить вас выбора. Если хотите принять свое собственное решение, его нельзя откладывать в долгий ящик.

Он подал Лэнгли маленькую плоскую пластмассовую коробочку.

– Это – коммуникатор, привязанный к частоте, постоянно меняющейся в произвольном режиме. Связь с ним возможна лишь посредством такого же устройства, которое есть у меня. Если я вам понадоблюсь, нажмите кнопку вызова. Подносить его ко рту необязательно. У меня есть возможность спасти вас от вооруженного захвата, но об этом лучше не распространяться. Вот, держите его в контакте с кожей, под одеждой, он сам к ней прилипнет, его невозможно засечь обычными шпионскими сканерами.

Лэнгли тоже встал.

– Спасибо, – пробормотал он. – Очень порядочно с вашей стороны отпустить меня.

Или это всего лишь трюк, чтобы меня обезоружить?

– Не стоит благодарности, капитан. – Вальти вразвалку направился к наружному выходу. Боевой флайер полиции висел у самого края козырька. – Такси до дома, как я вижу, подано. Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи.

Глава 9

Служба управления погодой решила, что сегодня должен идти дождь. Над Лорой висели низкие облака, и только самые высокие башни протыкали серую мглу насквозь. Глядя в окно, занимавшее всю стену, Браннох не мог различить ничего, кроме металлически влажного блеска отвесно падающего дождя. Время от времени сверкала молния. Он попросил окно открыться, и лицо обдало холодным сырым ветром.

Браннох чувствовал себя как в западне. Он непрерывно расхаживал по комнате с яростью в сердце и диктовал отчет таким тоном, словно каждое слово требовалось откусить и выплюнуть:

– Полный ноль. Ни малейшей зацепки. Они ничего не знают. Понятия не имеют, где эта тварь. Мы прочесали их память до клеточного уровня и не нашли ничего полезного.

– А Чантхавар что-нибудь подозревает? – спросил плоский механический голос.

– Нет. Мой агент в Меско сообщил, что в ночь, когда был угнан флайер, произошла кража со взломом на складе, похищено несколько ящиков космического питания. Этому существу осталось всего лишь припрятать его, отправить флайер на автопилоте куда подальше, сидеть и ждать. Все на это указывает.

– Было бы странно, если бы чужак мог выжить, потребляя лишь человеческую пищу, – возразили трымчане. – Расчет вероятностей подсказывает, что его гастрономические предпочтения несколько отличаются от ваших. В совокупности это постепенно приведет к анемии или отравлению. Существо в конце концов заболеет и умрет.

– До тех пор может пройти несколько недель, – прорычал Браннох. – За это время он запросто найдет то, что ему нужно, – какой-нибудь микроэлемент, титан там, что угодно. Или вступит в сделку с одной из разыскивающих его сторон. Нам нельзя терять время!

– Мы все это прекрасно понимаем. Вы наказали агентов, не сумевших захватить Лэнгли?

– Нет. Они старались. Просто им не повезло. Почти накрыли капитана в Старом городе, когда вмешались вооруженные члены Общества и увели его. Не поддастся ли он на посулы Вальти? Неплохо бы прихлопнуть этого жирного слизняка.

– Нельзя.

– Но ведь…

– Нельзя. Политика Совета запрещает убивать членов Общества.

Браннох с досадой пожал плечами.

– Боятся прекращения торговли с Альфой Центавра? Нам следует построить свои собственные купеческие корабли. Ни от кого не зависеть. Однажды наступит день, и Совет поймет…

– После того как вы создадите новую династию, чтобы править межзвездной гегемонией центаврийцев? Может быть! – В искусственном голосе мелькнула тень издевки. – А пока продолжайте доклад. Вы ведь знаете, что мы предпочитаем устное общение. Выходит, Блостейн и Мацумото вообще не выдали никаких полезных сведений?

– Ну-у… кое-что. Они сказали, что один Лэнгли в состоянии предсказать, где искать Сариса и что он будет делать. Мы упустили единственного человека, без которого нельзя обойтись. Теперь Чантхавар окружит его таким кольцом охраны, что не подступишься. – Браннох запустил руку в желтую шевелюру. – Я, разумеется, отправил не меньшее количество людей следить за ним. По крайней мере, Чантхавару будет трудно куда-то его увезти. На данный момент обе стороны в патовой ситуации.

– Что решено сделать с двумя пленниками?

– Оба пока на тайной квартире в Старом городе. Под наркозом. Я собирался стереть им память о происшествии и отпустить. От них нет никакого толку.

– Пленниками еще могут воспользоваться, – сказало чудище или все чудища вместе. – Если вернуть их Чантхавару, он получит двух заложников, которые помогут ему шантажировать Лэнгли. Мы не можем на это пойти, не рискуя обнаружить свое вмешательство. Нас могут депортировать. Однако держать их у себя тоже опасно и накладно. Убейте их, а трупы расщепите на молекулы.

Браннох остановился как вкопанный. После долгой паузы, во время которой барабанная дробь дождя по оконному стеклу казалась особенно громкой, он покачал головой.

– Нет.

– Почему нет?

– Ликвидация противника – это одно. Однако беспомощных пленников на Торе не убивают.

– Вашим мотивам недостает логики. Отдайте приказ.

Браннох промолчал. На стене потайной комнаты медленно вращались узоры украшений. По противоположной стене-окну сплошной серебристой рекой текла дождевая вода.

Браннох вдруг подумал, что никогда не видел обитателей Трыма живьем – только на стереограммах. На планету диаметром пятьдесят тысяч миль давил чудовищный груз атмосферы, тройная по сравнению с земной сила притяжения не позволяла людям выжить на ее поверхности. Чужой мир состоял из льда, формировавшего горные массивы, на реках и в морях жидкого аммиака бушевали бури, способные целиком поглотить Землю, жизнь на Трыме была основана на водороде и аммиаке вместо кислорода и воды, во мраке вспыхивали красные протуберанцы взрывающегося газа, популяция господствующего вида насчитывала пятьдесят миллиардов особей и миллионы лет истории, объединивших ее в одну нечеловеческую цивилизацию. Этот мир не был предназначен для людей. Иногда Браннох жалел, что люди отправили роботов для установления контакта с трымчанами и начали менять научные сведения на их химикаты, без которых электронные лампы не могли работать под таким давлением.

Посол попытался вообразить, что происходило внутри бака. Четыре толстых диска диаметром шесть футов, серо-голубые, как шифер, на шести коротких ножках с широкими когтистыми ступнями. Между каждой парой ног – по руке чудовищной силы с трехпалой кистью. Утолщение посреди диска служило головой без шеи, четыре глаза расположены вокруг хоботообразного щупальца в центре, вместо ушей – мембраны, рот – с нижней стороны диска, с еще одним хоботом, служащим для дыхания и захвата пищи. Одного трымчанина невозможно было отличить от другого ни по виду, ни по поведению. Кто из них говорил, трымчанин номер один или номер два, не играло никакой роли.

– Вы мысленно спорите с нами, не желая подчиняться, – произнес голос в динамике. – Мы вызываем у вас неприязнь.

И это тоже часть дьявольской сделки. На близком расстоянии трымчане умели читать мысли. Люди не могли скрыть от них свои планы. По этой причине они считались ценными советниками. Еще одна была связана с первой: соединив щупальца, трымчане обходились без устной речи и могли общаться напрямую с помощью мысли – одно нервное окончание с другим нервным окончанием. В процессе такой связи индивидуальность исчезала, и несколько умственно развитых узкопрофильных особей сливались в единый разум невероятной мощности. Советы такого сверхразума внесли большой вклад в нынешнее могущество Лиги Альфы Центавра.

Однако трымчане не люди. Далеко не люди. Между ними и людьми практически не было ничего общего. Выходцы с Трыма вели в Лиге торговлю, взаимный обмен дефицитными материалами, заседали в Совете, занимали руководящие посты. Способность объединять мозги делала разум трымчан, по сути, бессмертным и совершенно чуждым земному. Об их культуре, искусстве, амбициях не имелось никаких сведений, а эмоции отличались настолько, что общение с людьми могло осуществляться только на уровне ледяной логики.

Но вот проклятье – человек стоял выше машинной логики.

– Ваши мысли путаны, – сообщили трымчане. – Вы могли бы внести в них ясность, сформулировав ваши цели вслух.

– Я не стану убивать этих людей, – отрезал Браннох. – Это вопрос этики. Я не смогу забыть своей поступок.

– Ваше общество воспитало вас на произвольных началах. Как и большинство ваших понятий из сферы отношений, ваша этика лишена смысла и противоречит выживанию. В объединенной цивилизации, недоступной для людей, подобная этика иногда бывает оправдана, но здесь не тот случай. Вы обязаны убить этих людей.

– А если я откажусь? – тихо спросил Браннох.

– Когда Совету доложат о вашем неподчинении, вас отзовут, и все ваши шансы на исполнение личных амбиций улетучатся.

– Совету не обязательно об этом знать. Я мог бы сделать дырку в вашем баке. Вас разорвет на куски, как глубоководную рыбину. Несчастный случай – что поделаешь.

– Вы этого не сделаете. Без нас вы не справитесь. Кроме того, все трымчане, входящие в Совет, как только вы перед ними предстанете, немедленно поймут, какой поступок вы совершили.

Браннох опустил плечи. Он был у трымчан под контролем, и они это знали. Согласно полученным из дома приказам, за «советниками» оставалось последнее слово. Всегда и во всем.

Браннох наполнил бокал крепким зельем и залпом выпил. Затем нажал кнопку на специальном переговорном устройстве.

– Говорит Янтри. Избавьтесь от этих двух моторов. Разберите их на части. Немедленно. У меня все.

Дождь шел нескончаемым потоком. Браннох, ничего не видя, смотрел в окно. Дело сделано. Я хотя бы попытался.

Ему стало тепло от выпитого алкоголя. Пришлось поступиться убеждениями, однако убивать ему приходилось и раньше, в том числе своими руками. Какая разница, какой смертью умрут пленники? На карту поставлено кое-что поважнее – разве можно позволить, чтобы его народ, гордое племя, превратился в придаток Солнечной цивилизации, этого ходячего трупа? Что важнее – жизнь двух человек или целой культуры?

И еще земля. Она всегда была важна – как жизненное пространство, житница, место, где можно пустить корни, построить дом, вырастить сыновей. Город – это химера. Деньги – лихорадочный бред, мираж, погубивший множество жизней. Сила есть только в почве.

На земной поверхности много акров добротных угодий.

Браннох встряхнулся, прогоняя остатки застрявшего в крови холода. Впереди еще так много дел.

– Полагаю, вам известно, что ко мне сегодня придет Лэнгли.

– Мы прочитали ваши мысли. Непонятно, почему Чантхавар это позволил.

– Разумеется, чтобы меня обставить, разнюхать, что я буду делать. Кроме того, ему бы пришлось нарушить указания начальства, часть которого получает от меня деньги, распорядившегося на время предоставить Лэнгли полную свободу. Этот выходец из прошлого пробудил немало сентиментальности. Чантхавар на нее наплевал бы, если бы от этого была какая-то выгода. Сейчас он попросту использует Лэнгли как приманку – подсовывает оголенный высоковольтный провод, чтобы я за него схватился.

Браннох криво улыбнулся, внезапно ощутив себя в хорошем настроении.

– А я подыграю министру. Я вовсе не возражаю против того, чтобы он заглянул мне в карты, потому как он не сможет ничего изменить. Я всего лишь пригласил Лэнгли поболтать. Если капитан знает, где прячется Сарис, то вы прочитаете это в его мыслях, – я специально направлю разговор в нужное русло. А если не знает, у меня есть хитрый план, чтобы все выяснить в тот момент, когда он, наконец, поймет суть проблемы и то, как ее нужно решать.

– Положение очень щекотливое. Стоит Чантхавару заподозрить, что мы его опережаем, как он сразу же примет меры.

– Знаю. И я намерен поднять на ноги всю организацию – шпионов, саботажников, подрывные элементы – по всей Солнечной системе. Это добавит ему хлопот, вынудит отложить арест и допрос Лэнгли, пока он не будет уверен, что тот располагает нужными сведениями. Тем временем мы… – Зазвонил звонок. – Наверное, это он и есть, внизу у лифта. Лед тронулся!

Лэнгли вошел в комнату неуверенно, замявшись на пороге. Астронавт выглядел очень усталым. Мало того, что он не принадлежал к смешанной расе, неместного в нем выдавали походка, жесты, тысяча других мелочей. Браннох с искренней симпатией подумал, как одиноко он должен себя чувствовать. Но тут же, мысленно усмехнувшись, сказал про себя: «Мы это скоро исправим!»

Центавриец в красном развевающемся плаще сделал шаг вперед и улыбнулся.

– День добрый, капитан! Я очень рад, что вы пришли. Давно хотел с вами поговорить.

– Я ненадолго.

Браннох бросил взгляд в окно. За ним висел в воздухе боевой корабль, дождь ручьями стекал по круглым бокам. Земляне повсюду расставили своих людей, направили лучи перехвата разговоров, оружие. О похищении нечего было и думать.

– Присаживайтесь. Угощайтесь. – Браннох тоже грузно опустился в кресло. – Могу представить, как вам надоели расспросы о вашем времени и о том, как вам здесь нравится. Я вас от них избавлю. Однако я хотел бы спросить о планетах, которые вы посетили.

Осунувшееся лицо Лэнгли напряглось.

– Слушайте, – медленно произнес он, – я пришел к вам по единственной причине – попросить вас освободить моих друзей.

Браннох пожал плечами.

– Мне очень жаль, – мягко ответил он. – Видите ли, их у меня нет. Не буду скрывать, я хотел их захватить, но меня опередили.

– Это мало похоже на правду, – холодно заметил астронавт.

Браннох пригубил напиток.

– Доказать я ничего не могу. Я не обижаюсь на вас за подозрительность. Но с какой стати обвинять меня одного? Другие старались не меньше. Коммерческое общество, например.

– Они… – Лэнгли замялся.

– Знаю. Они вас перехватили пару дней назад. Ходят такие слухи. Заговорили вам зубы. Откуда вам знать, что они не врут? Гольтан Вальти известен своим коварством. Он любит корчить из себя паука в центре паутины, и это неплохо у него получается.

Лэнгли смерил Бранноха измученным взглядом.

– Мои друзья у вас? – напрямик спросил он.

– Клянусь честью, их у меня нет. – Когда речь заходила о дипломатии, Браннох не ведал угрызений совести. – Я не имею к событиям того вечера никакого отношения.

– Там находились две группы. Одна – из Общества. А вторая?

– Возможно, обе – агенты Вальти. Хитрец хотел представить дело так, чтобы вы считали его спасителем. Или еще вариант: похищение устроил сам Чантхавар. Хотел провести допрос, а вас приберег на потом. Когда вы от него сбежали, банда Вальти воспользовалась случаем. А может, сам Вальти работает на Чантхавара или, как бы фантастично это ни звучало, Чантхавар работает на Вальти. Чудеса коррупции… – ухмыльнулся Браннох. – Воображаю, вам досталось на орехи, когда вы вернулись к вашему другу Чанти.

– Да. И я сказал ему, куда идти. Мне надоели эти игры.

Лэнгли сделал мощный глоток.

– Я занимаюсь этим делом, – сообщил Браннох. – Я и сам должен разобраться. Пока что я не обнаружил никакой конкретики. Не то чтобы улик было мало – их слишком много.

Лэнгли сцепил пальцы.

– Как вы полагаете, я еще увижу своих друзей?

– Трудно сказать. Однако питать большие надежды и поддаваться на обещания сохранить им жизнь в обмен на сведения не следует.

– Я не собираюсь… не стал бы… Слишком многое поставлено на карту.

– Согласен, – пробормотал Браннох. Он расслабился и вбросил ключевой вопрос: – Так вы знаете, где находится Сарис Хронна?

– Нет, не знаю.

– И даже не догадываетесь? У вас нет на примете вероятного места?

– Нет.

– Не исключено, что вы тянете время. Не стану вас донимать расспросами. Просто не забывайте: в обмен на эти сведения я готов предложить очень щедрое вознаграждение, защиту, отправку на любую планету по вашему выбору. Этой планетой могла бы стать и Земля… через пару лет.

– Значит, вы все-таки планируете нападение?

Черт бы побрал этого парня! Ум цепкий, как челюсти бульдога. Браннох искренне улыбнулся.

– Вы наслушались о нас всякой всячины от наших врагов. Должен признать: мы не отличаемся мягким нравом. Мы народ фермеров, рыбаков, рудокопов, механиков, наша аристократия скорее напоминает древних землевладельцев, только площадь земельных угодий побольше. Почему бы вам не взять в библиотеке книгу о нашей планете, отсеять всю пропаганду и посмотреть на нас своими глазами?

С того момента, как мы обрели независимость, Солсистема не оставляла попыток вернуть нас обратно. «Технон» допускает только одну идею: существование объединенной – с ним в центре – цивилизации. Все прочее слишком большой риск. Мы же придерживаемся другой идеологии – все зрелые культуры имеют право на свой образ жизни, и к черту риск. Людей невозможно объединить, не лишив их разнообразия и оттенков, ради чего только и стоит жить. А главное – их нельзя объединить под гнетом думающей вместо них железяки.

Солсистема угрожает нашему чувству собственного достоинства. Мы не против, чтобы она каменела и постепенно умирала от атеросклероза, но участвовать в этом – увольте. И когда она пытается навязать нам свои порядки, мы вынуждены сопротивляться. В итоге, возможно, придется разрушить «Технон» и оккупировать эту систему. Честно говоря, невелика будет потеря. Стадо овец на низших этажах еще можно превратить в людей. Мы не хотим войны. Видит Отец, нам хватит дел в нашей собственной системе, однако все указывает на то, что войны не избежать.

– Я слышал подобные доводы еще в своем времени. Веков прошло много, а согласия и поныне нет.

– И оно никогда не наступит. Люди по природе своей бунтари. Сторонники разнообразия, нонконформисты всегда были и будут, как и те, кто стремится насаждать конформизм силой. Признайте, капитан, этот извечный спор лучше многих других.

– Пожалуй… – Лэнгли посмотрел собеседнику в глаза. – Но помочь вам я так и так не в силах. Мне неизвестно, где прячется Сарис.

– Ну, я обещал не докучать вам вопросами и не буду. Успокойтесь, капитан. Вид у вас, как у перестоявшего яблочного пюре. Лучше выпейте еще стаканчик.

Они говорили еще около часа, в основном о разных звездах и планетах. Браннох был само обаяние и заранее праздновал победу.

– Мне пора, – наконец сказал Лэнгли. – Мои няньки, должно быть, места себе не находят.

– Как угодно. Заходите в любое время. – Браннох проводил гостя до двери. – Да, кстати, я оставил для вас подарок. Надеюсь, он вам понравится.

– Что?

– Это не взятка. Никаких обязательств. Если откажетесь, я не обижусь. Просто все вокруг пытаются использовать вас как инструмент и ни на минуту не задумались о вас как о человеке. – Браннох похлопал капитана по плечу. – Пока. Желаю удачи.

Когда гость ушел, посол Тора немедленно повернулся к тайным слушателям. В его душе горел огонь нетерпения.

– Узнали? – рявкнул он. – Перехватили его мысли?

Возникла пауза. «Чантхавар ничего не знает, – сквозь пьяный дурман подумал Браннох, – иначе бы ни за что не позволил Лэнгли прийти сюда. Даже на Торе не сразу поняли, что трымчане телепаты, а узнав, постарались не разглашать тайну. Так что…»

– Нет, – ответил голос. – Мы не смогли прочитать ни одной его мысли.

– Что-о?

– У него в голове совершенная белиберда. Ничего невозможно понять. Придется переходить к вашему плану.

Браннох бессильно рухнул в кресло. На секунду его охватило смятение. Почему? Неужели человеческий мозг так сильно изменили постепенно накопившиеся мутации? Он не знал ответа, а трымчане никому никогда не рассказывали, как работает их телепатия.

Ну что ж. Лэнгли все же человек. Шанс еще есть. И очень неплохой шанс. Браннох шумно выдохнул и постарался распустить узел в груди.

Глава 10

Полицейский конвой преследовал его до самого дома. Кроме полиции в толпах на эстакадах за ним наблюдали и другие пары глаз – скрытые за мутной пеленой дождя, стекающего по прозрачным стенкам. О покое и личной неприкосновенности можно было забыть. Разве что пойти на попятную и рассказать, о чем он думал на самом деле.

А ведь придется, иначе в скором времени его мозги вскроют, как консервную банку, и вытряхнут содержимое наружу. До сих пор Лэнгли неплохо удавалось притворяться, имитировать озадаченность. Это оказалось не так трудно. Он прибыл из другой цивилизации, даже самому опытному психологу нелегко было разобраться в его интонациях и жестах. К тому же он хорошо играл в покер.

Но кому довериться? Чантхавару, Бранноху, Вальти? А как насчет мнения самого Сариса? Может быть, новая сила никому не должна достаться, и лучше всего сжечь Сариса лазерным лучом, да и дело с концом? Даже если так, как это устроить?

Лэнгли покачал головой. Решение больше нельзя откладывать. Если бы он хотя бы прочитал парочку этих на удивление сложных книг, узнал о новом мире хоть что-то, самую малость, чтобы прикинуть, кому довериться. Или просто снять колоду наобум? Такой шаг мало чем отличался бы от слепых шараханий, определявших судьбы человечества в прошлом.

Последствия его решения останутся с ним до конца жизни.

Лэнгли вышел на площадку башни-дворца, взлетел на лифте на свой этаж. За ним шли, не отставая, четверо охранников нечеловеческой комплекции в жестких черных бронекомплектах. В квартиру не полезли и на том спасибо.

Лэнгли остановился, позволив двери сканировать лицо.

– Сезам, откройся, – произнес он усталым голосом и шагнул через порог. Дверь закрылась за спиной.

В мозгах вдруг зажглись бенгальские огни, глаза застила колючая темнота.

Мрак рассеялся. Лэнгли покачивался на ногах, не сходя с места, ощущая, как по лицу текут слезы.

– Пегги, – прошептал он.

Она шагнула ему навстречу все с той же запавшей в память длинноногой, неловкой грацией. Простое белое платье, перехваченное поясом в узкой талии, падающие на плечи рыжие волосы. Большие зеленые глаза, мягкие пухлые губы, скошенный нос, на переносице – россыпь веснушек. Подойдя вплотную, девушка преклонила колено. Свет скользнул по глянцевым волосам.

Лэнгли протянул руку, словно желая дотронуться, однако замер на полпути. Внезапно у него, словно от жуткого холода, застучали зубы. Он зажмурился.

И бил кулаками о стену, едва касаясь ее, переключая бушевавшую в нем силу на контроль за мышцами, рвущимися разнести этот мир в пух и прах. Прошла целая вечность, прежде чем он снова смог взглянуть на гостью. Девушка терпеливо ждала.

– Ты не Пегги, – сказал Лэнгли сквозь слезы. – Ты не она.

Девушка не знала английского языка, но, очевидно, уловила смысл. Она ответила низким – почти как у Пегги – голосом:

– Сэр, меня зовут Марин. Меня прислал вам в подарок лорд Браннох дху Кромбар. Я с радостью буду вам служить.

По крайней мере, подумал Лэнгли, Бранноху хватило ума дать ей другое имя.

Бешено бьющееся в клетке с ребрами-прутьями сердце начало давать сбои, заставив Лэнгли хватать ртом воздух.

– Дай мне успокаивающее, – промямлил он роботу-слуге. – Я не хочу спать, только успокоиться.

Собственный голос звучал в ушах как чужой.

Проглотив жидкость, Лэнгли почувствовал, как откуда-то снизу наползает тьма. Ладони пощипывало от возвращающегося тепла. Сердцебиение замедлилось, легкие задышали свободнее, по вспотевшей коже побежали мурашки облегчения. В душе наступило равновесие – словно горе состарилось на много лет.

Он рассмотрел девушку, та робко улыбнулась. Нет, это не Пегги. Лицо, фигура – да, но ни одна американская женщина не улыбалась на такой манер, приподнимая уголки губ под таким углом. К тому же незнакомка была немного выше, ее походка не выдавала в ней свободно рожденную, а голос…

– Откуда ты? – спросил Лэнгли, сам удивляясь спокойствию своего тона. – Расскажи о себе.

– Я рабыня восьмого класса, сэр, – ответила Марин – смиренно, но не без чувства собственного достоинства. – Нас разводят как разумных обходительных спутниц. Мне двадцать лет. Лорд Браннох приобрел меня несколько дней назад, внес хирургические изменения, провел психологическую обработку и отправил вам в подарок. Я готова исполнять ваши приказы, сэр.

– Все, что пожелаю, так, что ли?

– Да, сэр. – В глазах девушки мелькнул испуг. Очевидно, в центрах клонирования и психологической обработки ходили всякие слухи о хозяевах-извращенцах и садистах. И все-таки Лэнгли нравился задор, с которым на него смотрела рабыня.

– Не волнуйся. Тебе нечего бояться. Можешь вернуться к лорду Бранноху и передать ему, что он потерял последний шанс – если он вообще был – привлечь меня в союзники.

Марин покраснела, из глаз брызнули слезы. По крайней мере, у нее имелась гордость, – ну еще бы, Браннох и тот мог догадаться, что бездушная кукла не заинтересует Лэнгли. Девушка с заметным усилием выговорила:

– Значит, я вам не нужна, сэр?

– Нужна, но только для того, чтобы передать сообщение. Ступай.

Девушка поклонилась и повернулась к выходу. Лэнгли прислонился к стене, сжав кулаки. Ох, Пегги, Пегги!

– Погоди! – произнес он не своим голосом. Рабыня остановилась.

– Да, сэр?

– Скажи… что с тобой сделают?

– Не знаю, сэр. Лорд Браннох может наказать меня… – Марин тряхнула головой с откровенным упрямством, не вяжущимся с образом раба. Пегги тоже такой была. – Нет, сэр. Он поймет, что я не виновата. Может быть, подержит у себя, может быть, продаст. Я не знаю.

К горлу Лэнгли подступил ком.

– Нет уж. – От улыбки стало больно губам. – Извини. Ты… застала меня врасплох. Не уходи. Присядь.

Он пододвинул стул. Марин, подвернув стройные ноги под себя, села перед ним прямо на пол. Лэнгли очень мягко коснулся головы девушки.

– Тебе известно, кто я? – спросил он.

– Да, сэр. Лорд Браннох говорил, что вы астронавт из далекого прошлого, что вы заблудились и… что я похожа на вашу жену. Наверное, скопировал меня с фотографии. Он предположил, что вам понравится похожая на нее женщина.

– Что еще? Какие еще указания ты получила? Уговорить меня, чтобы я ему помог? Он надеется на мою помощь в одном важном деле.

– Нет, сэр. – Марин выдержала его взгляд. – Я всего лишь обязана исполнять ваши желания. Он… – Она чуть-чуть сдвинула брови – точно так же делала Пегги. Сердце Лэнгли екнуло в груди. – Возможно, он рассчитывал на ответную благодарность.

– Черта с два! – Лэнгли раскинул мозгами. Браннох – реалист и циник, вряд ли он стал бы ожидать, что астронавт распустит нюни и прибежит к нему. Или стал бы? Некоторые черты человеческого характера изменились вместе с обществом. Может быть, современный землянин так бы и поступил.

– Ты тоже считаешь, что я перед ним в долгу? – медленно проговорил он.

– Нет, сэр. С какой стати? Я не очень дорогой подарок.

Лэнгли пожалел, что у него нет с собой старой трубки. «Надо бы заказать особого нарезанного табака», – рассеянно подумал он. Трубку больше никто не курил.

– Расскажи мне о себе, Марин. Как ты до этого жила?

Девушка описала свою жизнь – умело, без обид и даже с юмором. Центр совершенно не отвечал стереотипным представлениям Лэнгли. Он мало походил на вертеп, скорее – на учреждение со свободными нравами. За ограждениями имелись рощи и поля, в которых разрешалось бродить, питомцы получали отличное образование. Никаких попыток повлиять на естественное развитие личности за исключением внушения принятия своего статуса как чужой собственности не делалось – несмотря на то, что в итоге всем девушкам предстояло играть роль высококлассных наложниц.

С вызванной успокаивающим средством беспристрастностью Лэнгли решил, что Марин может оказаться полезной. Он задал несколько вопросов об истории и текущих событиях, она давала очень дельные ответы. Ее умом можно было воспользоваться, чтобы выработать план действий.

– Марин, – мечтательно спросил Лэнгли, – ты когда-нибудь ездила верхом на лошади?

– Нет, сэр. Я могу управлять автомобилем или флайером, однако никогда не сидела верхом на животном. Интересно было бы попробовать. – Она совершенно расслабилась и улыбалась.

– Кончай называть меня «сэр». Обращайся со мной на «ты». Меня зовут Эдвард или для краткости – Эд.

– Да, сэр… Эдви. – Марин нахмурилась с детской серьезностью. – Постараюсь не забыть. Прости меня, если я иногда буду ошибаться. Хотя на людях все же лучше придерживаться установленных правил.

– Хорошо. А сейчас… – Лэнгли не нашел в себе сил заглянуть в открытые глаза и посмотрел на дождь за окном. – Ты хочешь быть свободной?

– Что, сэр?

– Эд!.. Я полагаю, что имею право отпустить тебя на волю. Ты бы не хотела стать независимой?

– Это… очень мило с твоей стороны. Но только…

– Что?

– Чем я буду заниматься? Мне пришлось бы спуститься на нижние этажи, выйти замуж за мещанина, стать прислугой или проституткой. Других вариантов нет.

– Хорошенькая у вас система. Наверху ты по крайней мере под защитой и окружена равными по уму. Ладно, выбрось из головы. Можешь считать себя частью домашней обстановки.

– Ты… хороший, – хихикнула Марин. – Мне сильно повезло.

– Какое там к черту везение! Видишь ли, я согласился тебя оставить, потому что мне не хватило духу тебя выгнать. Однако быть со мной опасно. Я нахожусь в самом разгаре межзвездной партии в покер… Если запахнет жареным, я постараюсь тебя не впутывать, но получится или нет, предугадать не могу. Честно скажи, тебя не пугает перспектива быть убитой или чего похуже?

– Нет, Эдви. В этом суть моей подготовки. Мы не знаем будущего и должны иметь смелость его принять.

– Мне не нравится ход твоих мыслей, – мрачно заметил он. – Впрочем, ты, пожалуй, иначе не можешь. Люди в низах не изменились, а вот верхушка думает по-другому. Что поделаешь…

– Какая опасность тебе грозит, Эдви? Я чем-то могу помочь? – Девушка положила на его колено ладонь. Она была узкой, но с сильными короткими пальцами. – Я хочу помочь. Правда, хочу.

– Нет. Я не скажу тебе больше того, что нужно, потому что как только люди поймут, что ты что-то знаешь, ты немедленно превратишься в игровой чип. – Он невольно вставил в речь английское слово. – И не пытайся дойти своим умом. Это тоже опасно.

Девушка поднялась и без видимого умысла наклонилась и погладила Эдварда по щеке.

– Извини, – прошептала она, – для тебя, наверное, ситуация очень неприятная.

– Ничего, переживу. Продолжим обсуждение. Я не желаю тебе зла, но сейчас я под воздействием успокоительного. Твое появление меня шокировало, и шок пройдет не сразу. Держись поодаль, Марин. Если я начну швыряться всякими предметами, прячься. Не пытайся проявлять сочувствие, не лезь ко мне в душу. Усекла?

Рабыня молча кивнула.

Несмотря на принятое успокоительное, голос Эдварда звучал с хрипотцой. Грудь все еще болела, как от удара ножом.

– Спать будешь вон в той комнате.

– Хорошо, – спокойно ответила Марин. – Я понимаю. Если передумаешь, я тоже пойму.

И после паузы:

– Если хочешь, можешь поменять мою внешность еще раз.

Лэнгли не ответил, но задумался. Отрицательный ответ напрашивался сам собой. Забыть уже не получится. Он не верил, что от фактов можно отвертеться.

Дверь издала звон и сообщила: «Вас желает видеть министр Чантхавар Танг во Лурин, сэр». На экране сканера промелькнуло лицо агента. Оно было перекошено от едва сдерживаемой ярости.

– Хорошо, впусти.

Марин ушла в другую комнату. Лэнгли не стал вставать при появлении Чантхавара и попросту ждал, когда тот заговорит первым.

– Вы были сегодня у Бранноха.

Лэнгли приподнял брови. Он все еще не растерял холодность, позволяющую остужать горячее негодование.

– Разве я нарушил закон?

– Что он от вас хотел?

– А вы как думаете? То же самое, что Вальти, вы и все остальные. Я ответил «нет», потому что мне нечего предложить.

Темный гладкий череп Чантхавара наклонился вперед.

– Неужели? Сомневаюсь! Очень сомневаюсь. До сих пор мое начальство не разрешало вскрыть ваш разум. В случае, если вы точно не знаете, но могли бы догадаться, где прячется Сарис, процедура навсегда лишила бы вас такой возможности. Ощущение, скажу вам, не из приятных. Вы уже никогда не будете прежним человеком.

– Валяйте! – бросил вызов Лэнгли. – Я не в состоянии вам помешать.

– Будь у меня время переспорить начальство, я бы так и сделал, – не стал скрывать Чантхавар. – К сожалению, все события происходят одновременно. Сегодня был взорван склад боеприпасов на Венере. Я расследую подпольную организацию, которая пытается взбаламутить и вооружить мещан. Естественно, постарался Браннох. Он поставил на кон всю свою шайку, лишь бы отвлечь меня от поисков Сариса. А следовательно, верит, что его можно найти.

– Я уже говорил: я думал до посинения и… ничего не придумал. – Жесткие серые глаза Лэнгли выдержали взгляд разъяренных черных глаз. – Вы же не считаете, что я нарываюсь на неприятности по глупости? Если бы я знал, то давно бы сказал – не тому, так другому – и не стал бы валять дурака.

– Допустим, – угрюмо произнес Чантхавар. – И все-таки я вас предупреждаю: если в ближайшие дни вы не посоветуете что-нибудь путное, я лично займусь вашим допросом. Охота продолжается, но мы не можем заглянуть в каждый уголок и закоулок на планете, тем более когда так много влиятельных министров капризничают по поводу осмотра своих владений. Сариса мы все равно найдем, даже если ради этого придется прочесать всю Землю. И ваши мозги в придачу.

– Я сделаю все, что смогу.

– Хорошо. Я потерплю – немного, очень немного. И еще: мои наблюдатели сообщили, что Браннох прислал вам рабыню. Я хочу ее видеть.

– Послушайте…

– Без разговоров. Зовите ее.

Марин вошла, не дожидаясь приказа. Она поклонилась Чантхавару и спокойно выдержала его ищущий взгляд. Возникла долгая пауза.

– Ага, – прошептал агент. – По-моему, я понял. Что скажете, Лэнгли? Решили оставить ее у себя?

– Да. Если вы не согласны, то гарантирую, что сделаю все, чтобы вы никогда не нашли Сариса. Хотя я не намерен рисковать ради нее судьбой всей цивилизации.

– Ну, этого я не боюсь. – Чантхавар стоял, широко расставив ноги, сложив руки за спиной, хмуро глядя в пол. – Просто мне интересно, о чем он думал? Это у него такое чувство юмора? Не знаю. За ней тоже будут присматривать.

Агент на минуту замолчал. Лэнгли попытался представить себе, что за мысли бродят в круглом черепе.

Чантхавар поднял голову, в его глазах промелькнуло загадочное оживление.

– Ладно, – сказал он. – Я тут вспомнил один анекдот. Посидите и как следует подумайте, капитан. Мне пора идти. Желаю приятно провести время.

Чантхавар четко поклонился и вышел.

Глава 11

Ближе к закату дождь стих, но над городом по-прежнему нависали тучи и мгла. Лэнгли и Марин в одиночестве поужинали в квартире. Действие успокаивающего закончилось, капитану приходилось напрягать мозги, чтобы сохранить беспристрастность, – он все еще не мог думать о Марин как о реальном человеке. Лэнгли задавал ей вопросы, девушка отвечала. Услышанное подтвердило рассказ Вальти об Обществе: это были настоящие кочевники с самобытной культурой, патриархальной и полигамной, владеющие космическими кораблями, но избегающие войн. Правители неизвестны, история туманна. О центаврийской культуре и ее намерениях Марин отзывалась менее лестно, чем Браннох, но иного и не следовало ожидать.

– Две межзвездные империи, которые скоро столкнутся лбами, – подытожил Лэнгли. – Тор выглядит в моих глазах лучше Земли, однако… Может быть, я сужу предвзято.

– И неудивительно, – серьезно ответила Марин. – Общество Тора имеет архаичную основу, оно ближе твоему периоду, чем нынешняя Земля. И все-таки в случае их победы трудно себе представить какой-либо прогресс. Они тоже застыли, у них ничего не происходит добрых пятьсот лет.

– Прогресс какой ценой? – пожал плечами Лэнгли. – Я стал плохо думать об изменениях ради самих изменений. Застывшая цивилизация, возможно, единственный конечный вариант развития человечества – при условии сохранения подобия гуманности. Я не вижу большой разницы между нынешними двумя великими державами.

Несомненно, их разговор подслушивали, но Лэнгли давно махнул на это рукой.

– Найти бы мышиную нору, заползти в нее и забыть обо всех этих распрях, – с сожалением сказала Марин.

– Наверное, этого всегда желали девяносто девять процентов человечества. Лень и трусость навлекают еще большую беду – бедняг заставляет шевелиться хлыст правителя. Мира и свободы не будет, пока каждый отдельный человек из подавляющего большинства не согласится думать сам за себя и поступать сообразно. Боюсь только, что этот день никогда не наступит.

– Говорят, существуют тысячи потерянных колоний, – мягко возразила рабыня с мечтательным выражением в глазах. – Тысячи небольших групп, отправившихся на поиски своей утопии. Наверняка кто-то пошел другим путем.

– Возможно. Да только мы сейчас здесь, а не с ними. – Лэнгли поднялся. – Пошли спать. Спокойной ночи, Марин.

– Спокойной ночи, – ответила она с робкой улыбкой, словно не до конца была уверена в его отношении к ней.

В спальне Лэнгли надел пижаму, забрался в постель и закурил сигарету. Пора принимать решение. Чантхавар подарил ему несколько дней, дальше блефовать не получится, агент догадывался, что у Лэнгли есть ответ, как найти Сариса. Нет смысла подвергать себя опытам, калечащим мозг и личность.

Логика подсказывала, что правду лучше рассказать Чантхавару. С точки зрения личной безопасности, он все еще находился на Земле. Несмотря на гнезда, свитые Браннохом и Вальти, главная сила здесь принадлежала министру. Бегство же потребует вступать в контакты, скрываться.

С точки зрения гуманности Солсистема защищала свой статус-кво, не проявляла откровенной агрессивности, как центаврийцы, и попросту довольствовалась своим перевесом. Если дело вопреки всему дойдет до войны, Солнечная система располагала бо́льшими людскими ресурсами, чем Альфа Центавра. Бранноху понадобится почти девять лет, прежде чем депеша дойдет до родной планеты и оттуда пришлют флот. За девять лет эффект Сариса успеют превратить в унифицированное оружие. (Надо сказать, оружие мягкое, которое само по себе не наносит вреда людям.)

С точки зрения истории и Солсистема, и Альфа Центавра зашли в тупик. Коммерческое общество слишком непонятное, слишком непредсказуемое. Кроме того, центаврийцы находятся под влиянием Трыма, чья природа и конечные намерения для всех остаются загадкой. Солсистема по крайней мере проста и понятна.

С точки зрения Сариса Хронны, который был для Лэнгли другом… Что ж, он всего лишь отдельно взятое существо. Лучше отдать его на вивисекцию, чем позволить, чтобы в огне ядерной вспышки плавилась кожа и закипали глаза миллиардов людей.

У Лэнгли имелся надежный, очевидный, удобный выбор – изложить свои догадки Чантхавару, найти на Земле нишу и жить там до конца своих дней. Через пару лет такая жизнь ему, конечно, надоест, зато он будет в безопасности и лишен необходимости думать.

Эх. Лэнгли закурил новую сигарету. Утро вечера мудренее, вот только заснуть бы для начала.

Где сейчас Боб и Джим? В каком темном углу они лежат, обуреваемые страхом? Или уже ушли в ночь, из которой нет возврата? Вряд ли он их снова увидит. Если бы он знал, кто их убил, то скорее наложил бы на себя руки, чем стал помогать этой стороне, однако, вероятнее всего, придется до конца жизни пребывать в бессильном неведении.

Лэнгли закрыл глаза и попытался вызвать образ Пегги. Она умерла так давно, что ее кровь растворилась в человечестве. Вполне возможно, что все, кто ему встречался – Чантхавар, Браннох, Вальти, Марин, Юльен, безликие мещане, ютящиеся на нижних этажах, родились благодаря одной единственной проведенной с Пегги незабываемой ночи. Странная мысль. Интересно, вышла ли она замуж еще раз? Лэнгли надеялся, что вышла, нашла хорошего мужа и что ее жизнь сложилась счастливо.

Он попытался представить себе жену – образ получался нечетким. На него наслаивался облик Марин, словно размытая по краям копия, не до конца совпадающая с очертаниями оригинала. Улыбка Пегги совершенно не похожа на улыбку Марин. Или все-таки похожа?

Лэнгли вяло выругался, затушил сигарету и выключил свет, льющийся из потолка и стен. Сон не желал приходить, в голове ворочались ржавые цепи мыслей.

Когда раздался взрыв, прошло не меньше нескольких часов.

Он сел на постели, слепо глядя в темноту перед собой. Выстрел из бластера! Что за черт?

Новый раскат грома, топот ботинок по полу. Лэнгли вскочил на ноги. Вооруженное вторжение, реальная попытка похищения несмотря на охрану! Энергетический заряд полыхнул в соседней комнате. Послышалось гортанное проклятье.

Лэнгли прижался к дальней стене, стиснул кулаки. Лучше без света. Если это за ним, пусть сначала найдут и вытащат его силой.

Суматоха в гостиной. Вскрикнула Марин.

Лэнгли подскочил к двери.

– Откройся, черт возьми!

Дверь уловила его присутствие и раздвинулась. Рука в железной рукавице толкнула его обратно, на пол.

– Оставайтесь на месте, сэр, – рявкнул хриплый голос под шлемом с маской. – Они прорвались…

– Пустите! – Лэнгли налег всем туловищем на гигантскую фигуру полицейского. Куда там – раб стоял твердо, как скала.

– Извините, сэр, у меня приказ…

Пространство вспорол яркий голубоватый луч. Лэнгли успел заметить выскакивающую из окна фигуру в скафандре с извивающейся Марин в охапке. Второй полицейский преследовал ее, бешено стреляя.

И вдруг – тишина.

Охранник поклонился.

– Они отступили, сэр. Если хотите, можете теперь покинуть комнату.

Лэнгли вышел в разгромленную гостиную. В воздухе плавал дым, пахло горелым пластиком, горько воняло озоном. В комнату набились грузные фигуры в бронекостюмах. Казалось, что это они растоптали мебель.

– Что случилось? – громко спросил Лэнгли.

– Спокойствие, сэр. – Командир отряда откинул шлем назад. Бритая голова, торчащая из металла и толстой ткани, окутавших тело, казалась крохотной. – Опасность миновала. Желаете успокаивающее?

– Я спросил, что здесь случилось! – Лэнгли хотелось врезать по безучастной физиономии. – Рассказывайте. Я приказываю.

– Хорошо, сэр. Нас снаружи атаковали два небольших вооруженных космических корабля. – Командир указал на разбитое окно. – Пока один отвлек наши корабли, второй высадил несколько человек в космической броне на антигравитационных летающих платформах, и они прорвались в квартиру. Часть из них поставила заслон у входной двери на пути наших подкреплений, один схватил вашу рабыню, потом мы поднажали, прибыл новый отряд, и они отступили. Ни одна из сторон потерь не понесла. Бой был очень коротким. К счастью, они до вас не добрались, сэр.

– Кто это был?

– Не знаю, сэр. У них нестандартное снаряжение, такого нет ни у военных, ни у полиции. Кажется, одно из наших судов успело поймать их лучом слежения, но мы не можем их преследовать за пределами атмосферы. Они определенно ушли в космос. Не волнуйтесь, сэр. Вы в безопасности.

Ага, в безопасности. Закашлявшись, Лэнгли отвернулся.

Чантхавар явился час спустя и осмотрел разгром, постаравшись убрать с лица все эмоции.

– Да, им удалось уйти, – признал он. – Однако это мало что значит – задачу они не выполнили.

– Кто они такие – вы знаете? – вяло спросил Лэнгли.

– Нет. Трудно сказать. Может, центаврийцы. Может, Общество. Мы, разумеется, проведем расследование. – Чантхавар закурил сигарету. – По-своему это хороший знак. Когда шпион прибегает к насилию, это обычно означает, что он дошел до ручки.

– Слушайте! – Лэнгли схватил его за плечо. – Вы должны их найти. Должны вернуть эту девушку. Вы понимаете?

Чантхавар сделал глубокую затяжку, втянув щеки так, что выступили острые скулы, и пытливо глянул на американца.

– Она уже так много значит для вас?

– Нет… Этого требует элементарная порядочность! Нельзя им позволить раздирать ее на куски, пытаясь выжать то, чего ей не дано знать.

– Она всего лишь рабыня, – пожал плечами Чантхавар. – Судя по всему, ее прихватили просто так, на ходу, отступая. Невелика потеря. Если она так вам дорога, я пришлю вам новую. Такую же.

– Нет!

– Хорошо, как пожелаете. Но если вы попытаетесь выменять рабыню на информацию…

– Я этого не сделаю, – солгал Лэнгли. Ложь превратилась для него в условный рефлекс. – К тому же мне нечего за нее предложить. Пока нечего…

– Я сделаю все, что в моих силах. – Чантхавар с неожиданной приветливостью быстро похлопал Лэнгли по плечу. – А теперь возвращайтесь в постель. Прописываю вам снотворное на двенадцать часов сна.

Лэнгли не стал упираться. Препарат поможет избежать ощущения собственной беспомощности. Он провалился в пропасть, лишенную сновидений и воспоминаний.

Проснувшись, Лэнгли обнаружил, что везде успели сделать ремонт – как будто ночной схватки не было в помине. Послеобеденное солнце золотило бока плавающих за окном патрульных кораблей. Охрану удвоили. Поздно запирать сарай, когда лошадь уже украли. Минутку, лошадь-то как раз еще на месте!

Разум пытался разгрызть проблему, как собака старую кость, в которой не осталось ничего питательного. Марин приблизилась к нему и теперь тоже ушла в ночь. За проявленную к нему доброту в награду ей достались страх, плен и мучения. Так чувствует себя игрок, кому сдали самые поганые карты.

В том ли дело, что она похожа на Пегги? Или дело в ней самой? Или в принципе? Чем бы ни было вызвано негодование в его душе, оно было искренним.

Лэнгли подумал, не позвонить ли Бранноху и Вальти, не бросить ли им в лицо обвинения. И что потом? Оба будут все отрицать. К тому же ему больше не позволят с ними встречаться. Лэнгли несколько раз звонил в офис Чантхавара, и всякий раз раздражающе вежливый секретарь сообщал, что министр уехал по делам. Капитан выкурил бесчисленное количество сигарет, исходил квартиру вдоль и поперек, садился в кресло, снова вскакивал. Время от времени перебирал весь репертуар ругательств и проклятий. Ничего не помогало.

Наступил вечер, Лэнгли оглушил себя новой дозой снотворного. Возможно, он так и умрет – от наркотиков или, что проще и менее хлопотно, покончит с собой. Он подумал, не спрыгнуть ли с балкона. Прекратить этот кошмар одним махом.

После полудня раздался звонок. Лэнгли бросился к телефону, споткнулся, упал на пол и, выругавшись, вскочил. У него бесконтрольно дрожали руки.

Лицо Чантхавара светилось непривычной теплотой.

– У меня есть для вас хорошие новости, капитан. Мы обнаружили девушку.

Некоторое время мозг отказывался принять известие. Колея отчаяния стала такой глубокой, что Лэнгли не мог из нее выбраться. Он стоял, разинув рот, и вслушивался в слова, словно их произносили издалека.

– Она сидела на мосту немного одуревшая, когда ее нашли. Это – реакция на наркоз, девушка уже приходит в себя. Я уверен, что ее мозг не исследовали глубоким методом, разве что дали мягкий наркотик. Насколько я могу судить, ваша рабыня совершенно не пострадала. Все время была без сознания, ничего не помнит. Я сейчас пришлю ее обратно.

Чантхавар растянул рот в улыбке.

Смысл постепенно просочился сквозь заслоны помешательства. Лэнгли упал на колени, желая плакать или молиться, но ни слезы, ни молитвы не желали приходить. Тогда он захохотал.

Ко времени появления Марин истерика улеглась. Следуя самому естественному в мире порыву, Эдвард обнял ее. Девушка прижалась к нему.

Наконец, держась за руки, они присели на диван. Марин рассказала все, что видела.

– Меня схватили, втащили на корабль, кто-то использовал электрошокер. И все. Помню еще, как сидела на скамье. Меня, очевидно, привели туда как сомнамбулу и бросили. Голова сильно кружилась. Потом появился полицейский, он доставил меня в офис министра Чантхавара. Министр расспросил меня, провел медосмотр, сказал, что не нашел повреждений. И отправил к тебе.

– Не понимаю, – признался Лэнгли. – Совершенно ничего не понимаю.

– Министр Чантхавар сказал, что меня схватили, надеясь, что я представляю какую-то ценность… потому что им не удалось схватить тебя. Я не приходила в сознание, поэтому не могла никого опознать, меня допросили под наркозом, а потом отпустили, поняв, что от меня нет толку. – Девушка вздохнула и неуверенно улыбнулась. – Я рада, что я снова свободна.

Лэнгли понял, что она радуется за них обоих.

Он допил приготовленный коктейль и долго ничего не говорил. В голове наступила необыкновенная ясность, хотя атмосфера кошмара никуда не делась.

Вот что означала эта игра – безжалостную схватку за власть между Солсистемой и Альфой Центавра, в которой к людям относятся как к разменным пешкам и допускаются самые коварные ходы. Заскорузлая цивилизация-автомат, которой место давно в могиле, под чьей защитной броней все разъела коррупция, против драчливого смертоносного варварства, застойного и бесплодного несмотря на провозглашаемую мужскую доблесть. Кучка амбициозных деятелей на одной чаше весов и миллиарды безобидных людей, удел которых превратиться в радиоактивную пыль, – на другой. Как только одна из сторон почувствует, что у нее появилось преимущество, она ударит другой стороне в спину, и схватка между ними опустошит планеты.

Лэнгли пока еще слишком мало знал об Обществе. Они не очень походили на чистосердечных альтруистов. Однако Общество сохраняло нейтралитет и не гонялось за имперскими химерами. Уж они-то знали галактику лучше других и располагали молодыми планетами, где можно снова почувствовать себя человеком.

Лэнгли решился. Придется иметь дело с целой палитрой различных оттенков смерти, однако есть вещи пострашнее гибели.

Капитан взглянул на чистый девичий профиль. Его подмывало спросить, что думает и что бы выбрала Марин. Он ее совсем не знал. Уши за стенами не позволяли это сделать. Придется решать одному за двоих.

Зеленые глаза Марин спокойно встретили его взгляд.

– Не мог бы ты объяснить, что происходит, Эдви? Я, похоже, рискую не меньше тебя и хотела бы знать, из-за чего.

Он уступил и рассказал ей о Сарисе Хронне и охоте на него. Марин быстро все поняла, спокойно кивнула и не стала спрашивать, знает ли он ответ и как намерен поступить.

– Очень серьезное дело, – только и сказала она.

– Да. И скоро станет еще серьезнее.

Глава 12

В стенах могли быть спрятаны не только уши, но и глаза. Лэнгли лег спать сразу после заката. Вальти говорил, что шпионские лучи «не видят» коммуникатор. Лэнгли на всякий случай надел пижаму – одеялами в любом случае никто больше не пользовался. Он пролежал час, ворочаясь с боку на бок. Потом вызвал громкую музыку. Завывания певцов замаскируют тихий разговор.

Лишь бы напряжение, узлом скручивающее желудок, не проявилось на лице.

Делая вид, что почесывается, Эдвард нажал кнопку коммуникатора, после чего закурил сигарету, лег и стал ждать.

Микроскопический голос ощущался как вибрация внутри головы. Очевидно, звуковые лучи накладывались на несущую частоту и проецировались прямо на кости черепа, хотя он узнал бы манеру речи Вальти где угодно.

– Ах, капитан Лэнгли. Вы оказали мне беспрецедентную честь. Ваш звонок поднял меня с теплой постели, а я все равно рад-радешенек. Позвольте дать вам совет – говорите, не разжимая губ. Качество передачи от этого не пострадает.

– Хорошо. – Оставалось задать всего один безнадежный вопрос. – Я готов вступить с вами в сделку. Но сначала скажите – Блостейн и Мацумото у вас?

– Нет, не у меня, капитан. Вы поверите мне на слово?

– Я… пожалуй. Ладно. Я приведу вас туда, где, как я думаю, прячется Сарис, – прошу учесть, что это не более чем предположение, – и помогу вам его найти. Взамен я хочу, чтобы в дополнение к предложенным деньгам, защите и эвакуации меня и еще одного человека – девушки-рабыни, находящейся со мной в квартире, вы сделали все возможное для спасения моих друзей.

Если восторг, охвативший толстяка, и передался голосу купца, это трудно было заметить.

– Отлично, капитан. Обещаю, что вы не пожалеете. Практические соображения подсказывают, что вы должны просто исчезнуть.

– Я не уверен, Вальти, что подобный пустячок легко устроить. Меня, по сути, держат под домашним арестом.

– Не сомневайтесь, вас вывезут сегодня же ночью. Дайте подумать… через два часа выходите вместе с девушкой на балкон. Только, ради Отца, ведите себя естественно! Оставайтесь на виду, что бы ни случилось.

– Хорошо. Через два часа. В 23:27? До встречи!

Теперь оставалось только ждать. Лэнгли достал новую сигарету и лежал, делая вид, что слушает музыку. Два часа! За это время я превращусь в седую развалину.

План мог сорваться по множеству причин. Меняющаяся частота коммуникатора якобы неуловима, но кто его знает. Спасательная операция могла окончиться провалом. Чантхавар мог потерять терпение и вытащить его на допрос до начала операции. Вальти могли выдать внедренные к нему шпионы. Мог, могла, могли… возможно все! Животным проще, чем людям, они не переживают о будущем.

Время ползло, как улитка. Каждая минута длилась бесконечно. Лэнгли выругался, вышел в гостиную и вызвал книгу – «Основы современной физики». Учитывая, как медленно тянулось время, за два часа можно было набраться достаточно знаний, чтобы стать доктором наук. Эдвард поймал себя на том, что последние пятнадцать минут пялится на одну ту же страницу. Отбросив учебник, вызвал другую книгу. Увлеченный вид следовало сохранять, даже если чтение не лезло в голову.

В книге упоминалось имя Иншен, кому приписывали открытие риманова пространства, которое теперь называли «сарленовым пространством». Прошла минута, прежде чем Лэнгли сообразил – речь шла об Эйнштейне! Кое-что из его времени, пусть в искаженном виде, все-таки сохранилось. Капитан улыбнулся, ощущая прилив грусти. Интересно, каким двадцать первый век представила бы современная историческая повесть. В центре сюжета – поединок Линкольна и Сталина за обладание ракетными базами на Луне, а главный герой лихо разъезжает на верном велосипеде. Нет, вряд ли такая книга могла быть написана. Его век забыли, подробности давно поглотило время. Если он кому-то и интересен, то лишь кучке археологов. Представьте себе человека периода первой династии египетских фараонов, перенесенного в 2047 год. На короткое время он произведет сенсацию, но кому он в действительности нужен?

Лэнгли посмотрел на часы, мышцы живота напряглись. Ждать еще двадцать минут.

Надо вывезти Марин, нельзя оставлять ее в этой адской дыре, причем сделать это требовалось так, чтобы не вызвать подозрений у охраны. Некоторое время Эдвард сидел и думал. Существовал единственный способ, и он ему не нравился. Далекий новоанглийский предок, сердито поджав губы, попытался его остановить…

Лэнгли подошел к двери спальни Марин. Дверь перед ним открылась. Он остановился у кровати рабыни. Марин спала. Медные волосы облепили умиротворенное лицо. Стараясь не сравнивать ее с Пегги, он тронул девушку за руку.

Рабыня села в кровати.

– Ох… Эдви. – Поморгав, она широко открыла глаза. – Что такое?

– Извини, что разбудил, – смущенно пробормотал он. – Не могу заснуть. Выйдешь, поговоришь со мной?

Девушка посмотрела на него с оттенком сочувствия.

– Да. Да, конечно.

Набросив поверх тонкой ночной рубашки халат, она вышла за ним на балкон.

Над головой светили звезды. На фоне далеких городских огней маячил акулий силуэт патрульного корабля. Легкий ветерок шевелил волосы. Интересно, где в точности расположена Лора? Кажется, неподалеку от древнего Виннипега.

Марин прислонилась к нему, Эдвард обнял ее за талию. В нечетком свете губы девушки кривились в невеселой, неуверенной улыбке.

– Хорошо здесь, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Да… – Она ждала продолжения. Лэнгли понимал, какого именно, как понимали это и сидящие перед экранами наблюдения соглядатаи Чантхавара.

Он нагнулся и поцеловал ее. Марин осторожно, поначалу неуклюже ответила. Потом Эдвард долго смотрел ей в лицо, не находя, что сказать.

– Прости, – наконец пробормотал он.

Сколько еще ждать? Пять минут? Десять?

– За что? – спросила она.

– Я не имею права…

– Очень даже имеешь. Ты ведь знаешь, что я твоя. Я для этого и существую.

– Замолчи! – прохрипел он. – Я имею в виду моральное право. Рабство, как ни крути, несправедливое дело. У меня есть предки, которые воевали за отмену рабства при Геттисберге, в Германии, на Украине.

– То есть ты не хочешь заставлять меня силой. Очень мило с твоей стороны, но ты зря волнуешься. Мне это нравится, это моя функция.

– Все то же рабство – только хуже, чем если бы тебя просто заковали в цепи.

Марин положила руки на плечи Эдварда и посмотрела ему в глаза – спокойно и серьезно.

– Выбрось из головы. Все так или иначе к чему-то приучены – ты, я, любой человек. Жизнь делает это разными способами. Какая разница, каким именно. Но я нужна тебе, а ты… я очень хорошо к тебе отношусь, Эдви. Любой женщине нужен мужчина. Разве этого мало?

В висках Лэнгли стучали молотки.

– Идем. – Марин взяла его за руку. – Давай вернемся в комнату.

– Нет… погоди пока, – запинаясь, сказал он.

Марин послушалась. Заполнить паузу было нечем, и он против воли снова начал ее целовать.

Пять минут? Три? Две? Одна?

– Пойдем, – выдохнула она. – Иди ко мне.

Он отстранился.

– Подожди… подожди…

– Ведь ты меня не боишься. В чем дело? Я не понимаю…

– Тихо! – шепнул он.

В воздухе распустился огненный бутон. Через мгновение Лэнгли ощутил сотрясение, как от удара кулаком. Он отодвинулся и увидел стреляющий в патруль космический корабль. Вокруг бушевал ветер.

– Пусти меня, Эдви…

Марин устремилась в комнату, под прикрытие стен. Лэнгли схватил ее за волосы и оттащил назад, на открытое место. Атакующий корабль скрылся.

Но что-то схватило Лэнгли и потащило вверх.

Захватывающий луч, мелькнула сумасшедшая мысль, направленная гравитация. Перед ним разверзлась черная бездна, какой-то портал, Лэнгли влетел в него, и воронка закрылась.

Придя в себя, он услышал пульсирующий шум мощных двигателей. Марин сидела, съежившись, у его ног. Он помог ей подняться; девушка дрожала в его объятиях.

– Все хорошо, – бормотал он, – все хорошо. Мы убежали. Надеюсь.

В маленькую стальную камеру вошел человек в сером комбинезоне.

– Здорово сработано, сэр! Кажется, преследования нет. Прошу вас следовать за мной.

– Что происходит? – испуганно спросила Марин. – Куда мы летим?

– Я договорился с Обществом. Мы оба получим свободу.

Хотя в душе он все еще сомневался.

Они прошли по длинному коридору, сопровождаемые монотонным гулом корабля. Корабль, очевидно, летел с бешеным ускорением, однако никакого давления они не ощущали – или внутри корпуса создавалось компенсирующее гравитационное поле, или двигатель одинаково воздействовал на любую массу. Коридор привел их в маленькое помещение, утыканное сверкающими приборами. На одном из экранов расстилался звездный простор открытого космоса.

Гольтан Вальти вскочил с кресла, похлопал Лэнгли по спине, страстно пожал его руку и проревел приветствие:

– Великолепно, капитан! Превосходно! Прошу простить меня за несдержанность, сработали вы четко!

Лэнгли охватила слабость. Он присел и, не задумываясь, усадил Марин на колени.

– Что конкретно произошло?

– Я и еще несколько человек украдкой покинули башню Общества. На скоростном воздушном судне прилетели в усадьбу… сочувствующего министра, где у нас оборудована небольшая крепость. Потребовалось привлечь два космических корабля. Один, чтобы выполнить отвлекающий маневр, и второй, чтобы вытащить вас во время переполоха.

– А что будет с другим кораблем? Его не захватят?

– Мы подготовились. Одно удачное попадание, и он будет сбит. На борту бомба, корабль управляется автоматом и очищен от каких-либо улик за исключением одного-двух намеков, указывающих на его принадлежность центаврийцам. – Вальти поморщился. – Жалко терять такой хороший корабль. Он обошелся в добрых полмиллиона солей. Прибыль в наши дни нелегко дается, можете мне поверить на слово, сэр.

– Как только Чантхавар обнаружит, что вас не было на месте…

– Мой дорогой капитан! – обиделся Вальти. – Вы принимаете меня за любителя. Мой двойник спокойно спит, не нарушая законы, в моей жилой половине. Разумеется, – задумчиво добавил он, – если мы найдем Сариса, то придется покинуть Солсистему насовсем. Надеюсь, мой преемник сумеет сохранить торговлю с Венерой. Очень нелегкая задача, баланс легко может стать отрицательным.

– Ладно, – смирился Лэнгли. – Дело сделано. От своих обещаний я не отказываюсь. Каков ваш план действий?

– Смотря где находится Сарис и какие средства понадобятся для установления контакта. Наш флиттер летает быстро и бесшумно, экранирован от радиации, на борту отряд из тридцати вооруженных человек. Думаете, этого хватит?

– Пожалуй… Принесите карту района Меско.

Вальти кивнул сидящему в углу Тхакту, маленькому существу с зеленым мехом. Зверек хихикнул и убежал.

– Очаровательная леди, – поклонился Вальти. – Позвольте спросить, как ее зовут?

– Марин, – назвалась девушка слабым голосом. Она слезла с колен Лэнгли и прислонилась к стене.

– Все в порядке, – сказал ей астронавт. – Не бойся.

– Я не испугана, – попыталась улыбнуться она. – Я ошарашена.

Тхакт вернулся со стопкой бумаг. Лэнгли нахмурился, пытаясь разобраться в изменившейся географии.

– Однажды на Голате, – сказал он, – мы с Сарисом взяли день отдыха и поехали на рыбалку. Он показал мне пещеры. Я рассказал ему о Карлсбадских пещерах в Нью-Мексико, и он очень заинтересовался. Позже, незадолго до отправления на Землю, он опять завел о них речь, и я обещал его туда сводить. Когда мы показывали карты Земли голатским философам, я указал Сарису местоположение пещер. Если он раздобудет карты современного мира, то увидит, что Карлсбад не так уж далеко, и вспомнит, что этот уголок был мало изучен. Разумеется, сегодня он, возможно, полностью освоен или не существует вообще, и все же…

Вальти посмотрел в точку, на которую указывал палец Лэнгли.

– Да. Я слышал об этом месте! – воскликнул он, заметно воодушевившись. – Пещеры Коррада… Значит, Сарис там?

Лэнгли взял карту с масштабом покрупнее.

– Думаю, да.

– Ах, тогда я знаю, где эти пещеры. Это часть владений министра Ранулла, он поддерживает бо́льшую часть своей территории в состоянии дикой пустыни. Иногда водит в пещеры Коррада гостей. Они не суются слишком далеко, почти все время там никого нет. Блестящее умозаключение, капитан! Поздравляю.

– Если Сариса там не окажется, то я не знаю, где его искать.

– Давайте сначала попытаемся. Вознаграждение вы получите в любом случае. Отправимся туда сейчас же. Нельзя терять время. Хотите стимулирующее средство? Вот… На несколько часов оно придаст вам сил и заострит внимание. А сейчас прошу меня извинить – мне нужно отдать кое-какие распоряжения.

Вальти ушел, Лэнгли остался наедине с Марин. Девушка некоторое время смотрела на него, ничего не говоря.

– Ну хорошо, – не выдержал он. – Хорошо. Я сделал выбор. Решил, что Общество воспользуется способностями Сариса лучше других. Но ты, конечно, гражданка Солнечной системы. Если ты не одобряешь мои действия – извини.

– Я не знаю. Ты берешь на себя очень большую ответственность. – Марин покачала головой. – Я вижу, чем продиктовано твое решение. Может быть, ты прав, а может, ошибаешься. Трудно сказать. Но я с тобой, Эдви.

– Спасибо, – сказал он дрогнувшим голосом, мысленно взвешивая, не влюбился ли в нее вопреки всему. Эдвард невольно представил, как они вдвоем начинают новую жизнь – где-то далеко, по другую сторону неба.

Да только для начала надо выбраться из Солнечной системы!

Глава 13

Лэнгли с радостью сменил слишком яркую пижаму на летный комбинезон, ботинки, шлем астронавта и кобуру – все-таки о людях судят по одежке. Однако бродя во тьме по бескрайним пустотам, ощущая подземный холод и прислушиваясь к издевательскому эхо, он вновь начал чувствовать, как горло сдавливают беспомощность и неуверенность.

В пещерах на много миль вглубь были развешаны трубки освещения, однако их нельзя было включать. Трубки лишь указывали на те места, где Сариса точно не могло быть. Лэнгли сопровождали шесть человек, свет фонариков в сумраке делал их лица похожими на физиономии призраков. Все они были незнакомыми членами экипажа. Вальти объявил, что он слишком стар и труслив, чтобы лично лазить по пещерам. Марин хотела пойти, но ей не разрешили.

В лучах фонарей мелькали фантастические нагромождения известняка, огромные шершавые колонны и наросты. Что-что, а это место мало изменилось, думал Лэнгли. За пять тысяч лет медленное стекание и испарение холодных капель здесь чуть-чуть добавило, там чуть-чуть убавило. Земля была стара и терпелива. Казалось, где-то в этом лабиринте похоронено само время.

Человек с нейронным датчиком поднял голову.

– Ни единого проблеска. – Подсознательно он говорил в полголоса, словно боясь обрушить давящий на него пласт тишины. – Как далеко мы зашли? Коридоры очень длинные и столько разветвлений… Даже если он здесь, мы вряд ли его когда-нибудь найдем.

Лэнгли продолжал идти вперед. А что еще оставалось делать? Он полагал, что Сарис не станет забираться под землю дальше, чем нужно. Голатцы не страдали клаустрофобией, однако любили открытые просторы и небо. Долгое сидение под землей противоречило их инстинктам. Инопланетянин скорее всего выберет место, которое легко оборонять, со множеством путей отступления, например небольшую пещеру с двумя-тремя туннелями, ведущими на поверхность. Здесь можно было найти сотни таких мест, а подробной карты пещер не существовало.

Лэнгли призвал на помощь логику. У Сариса тоже не было карты. Он, как и нынешняя группа поиска, наверняка вошел в лабиринт пещер через главный вход, потому что не знал другого пути, а затем стал искать обитаемое помещение с выходами и источником воды.

Лэнгли повернулся к спутнику с аппаратом «волшебная лоза».

– Здесь поблизости есть какой-нибудь водоем или река?

– Да, река в том направлении. Проверим?

– Ага. – Лэнгли на ощупь двинулся к очередному туннелю. В его конце проход резко сужался, пришлось ползти. – Кажись, то, что надо, – сказал он. Любое слово отзывалось вибрирующим эхо. – Сарис тут легко пролезет, он в любой момент может опуститься на четвереньки, а человеку пройти трудно.

– Минутку… возьмите датчик, капитан, – раздался голос сзади. – Кажется, стрелка шевельнулась, вот только люди передо мной создают помехи.

Согнувшись в три погибели, Лэнгли взял прибор. Направив его перед собой, он, прищурившись, посмотрел на зеленую светящуюся шкалу. Стрелка реагировала на близкие источники импульсов нервной системы и действительно отклонилась больше обычного!

Он в возбуждении пополз дальше. Спину царапал жесткий, мокрый свод. Свет фонарика белым копьем вонзался во тьму. Дыхание громко скрипело в горле.

Проход неожиданно закончился, и Лэнгли чуть не свалился вниз, – туннель обрывался в паре метров от земли.

– Сарис!

Волнами прокатилось эхо – зал был приличных размеров. Где-то шумела проточная вода.

– Сарис Хронна! Ты здесь?

Полыхнул заряд бластера. Лэнгли увидел вспышку, перед глазами еще несколько минут плясали яркие точки, лицо опалило жаром. Он выключил фонарик и спрыгнул вниз, отчаянно надеясь, что до земли не слишком далеко. Что-то ободрало ногу, от резкого удара щелкнули зубы, он растянулся на невидимом полу пещеры.

В горловину туннеля ударил еще один заряд. Лэнгли почувствовал, как по и́кре течет горячая, липкая кровь. Голатец прекрасно знал расположение входов и выходов, он мог выстрелить в потолок туннеля, заряд срикошетирует и сожжет людей внутри.

– Сарис! Это я, Эдвард Лэнгли. Твой друг!

Эхо насмешливо залаяло в ответ, танцуя в бескрайней темноте: «Друг, друг, друг!» Подземная река что-то бормотала холодной скороговоркой. Если беглец сошел с ума от страха и одиночества или из-за помутнения сознания решит убивать всех, кто сюда сунется, то Лэнгли придет конец. Последнее, что он почувствует в этой жизни, будет раскаленный меч энергетического луча или внезапно сомкнувшиеся на горле зубы. И все-таки нельзя не попытаться…

– Сарис! Я пришел тебя вызволить! Я отвезу тебя домой!

В темноте пророкотал ответ. Откуда именно, невозможно было понять из-за множественного эха.

– Это ты? Что тебе надо?

– Я договорился… ты можешь вернуться на Голат… – крикнул Лэнгли на английском – единственном языке, который знали они оба. Голатское наречие слишком сильно отличалось от земных языков. Эдвард заучил на нем всего несколько фраз. – Мы твои друзья. Других у тебя здесь нет.

– Ахха. – Что выражала эта интонация, невозможно было понять. Лэнгли показалось, что он чувствует по колебаниям воздуха, как к нему в темноте подкрадывается на мягких лапах сильное тело. – Я не уверен. Пожалуйста, сситуацию описать честно.

Лэнгли изложил суть дела в нескольких словах, животом ощущая холодный влажный камень.

– Другого шанса нам с тобой не дадут. Если не согласишься выйти, то будешь сидеть здесь, пока не умрешь или пока тебя отсюда не вытащат силой.

Наступило молчание, после чего последовал ответ:

– Тебе я верить, тебя я знать. А если другие тебя обманывать? Возможно?

– Я… что? А-а… ты имеешь в виду, не разыгрывает ли меня Общество как последнего дурачка? Да, все может быть. Хотя вряд ли.

– Я не хотеть вивисекцию.

– Тебя не будут резать. Они хотят тебя изучить, понять, как ты это делаешь. Ты говорил, что ваши философы неплохо себе представляют, как действует этот эффект.

– Да. Из анатомии моего мозга нельзя понимать ничего. Я думать, что машина, какой твой… друзья хотеть, можно легко строить. – Помедлив, Сарис добавил: – Хорошо, я должен брать на ссебя риск, что бы ни сслучаться. Пусть так быть. Всем можно заходить.

В свете фонарей возник Сарис, гордо выпрямившись, со спокойным достоинством своего племени, среди ящиков с провизией – единственной гарантией выживания. Он взял в свои руки ладонь Лэнгли и потерся носом о его щеку.

– Хорошо тебя сснова видеть.

– Прости меня за то, что вышло. Я не знал…

– Да. Вселенная полный ссюрпризы. Если я домой ехать, то не сстрашно.

Астронавты при виде Сариса не выказали особого удивления, они привыкли к неземным формам жизни. Перевязав Лэнгли, спутники окружили его и Сариса и отправились в обратный путь. Вальти поднял корабль в воздух, как только группа ступила на борт, и устроил небольшое совещание.

– Сарис Хронна, вы в чем-нибудь нуждаетесь? – спросил купец через американца.

– Да. Два витамин, который нет в земной химии. – Сарис нарисовал схему на листе бумаги. – Это сструктура в ссимволах Лэнгли.

Члены экипажа перечертили схему на современный лад. Вальти кивнул.

– Их нетрудно синтезировать. У меня в убежище есть генератор молекул. – Купец пощипал бороду. – Сначала придется слетать туда, подготовить эвакуацию. У меня на секретной орбите ждет крейсер, передвигающийся со скоростью света. Вас примут на борт и отправят на нашу базу в системе 61 Лебедя. База находится далеко за пределами сфер влияния Солсистемы и Альфы Центавра. Там мы спокойно изучим ваши способности, сэр, а вы, капитан Лэнгли, получите вознаграждение.

Сарис выдвинул собственные условия. Он соглашался сотрудничать только в том случае, если его потом отправят на Голат с командой технологов и материалами. Голат находился слишком далеко от местных звезд, однако на планету могла наткнуться шайка бродячих конкистадоров. Родина Сариса не имела защиты от бомбардировки из космоса. Это положение требовалось исправить. Боевые спутники-роботы не остановили бы настоящий флот вторжения, его никто не смог бы остановить, кроме разве что другого такого же флота, зато спутники могли оградить планету от мелких разбойных групп – единственной реальной угрозы.

Вальти поморщился.

– Капитан, понимает ли ваш друг трудности полета в такую даль? Представляет ли он себе, во что обойдется создание таких станций? Может быть, он пощадит старика, изнывающего под угрозой переучета?

– Боюсь, что нет, – ухмыльнулся Лэнгли.

– Ах… Какие гарантии ему нужны, чтобы он поверил обещанию выполнить нашу часть сделки?

– Он возглавит разработку нейтрализатора. Без него, его опыта и теоретических знаний у вас ничего не получится, так что с этим все ясно. Когда проект подойдет к завершению, Сарис желает, чтобы корабли ждали наготове к отправлению. Еще он желает, чтобы на борту одного из них была бомба под его управлением. Пока техники будут выполнять работу на Голате, их жены и дети будут ждать на борту. При первых признаках измены он взорвет корабль.

– Батюшки светы! – Вальти страдальчески покачал головой. – Ваш товарищ жутко недоверчив. Я думал, что одного взгляда на мое честное лицо… Ладно, ладно, так и быть. Вот только страшно подумать, какую дыру это проделает в нашем бюджете.

– Вы можете растянуть этот долг на две тысячи лет… Итак, куда мы летим в первую очередь?

– Есть небольшое убежище в Гималаях. Никакой дворцовой роскоши, запросы у нас скромные, зато место надежное. Я должен подготовить отчет для своего начальства на Земле, получить от них добро и отправить документы в офис на Лебеде. Постараюсь быстро.

Лэнгли отправился в лазарет. Современная медицина легко справлялась с ранениями и порезами – скобки, чтобы соединить края раны, инъекция искусственных ферментов, чтобы стимулировать восстановление тканей. Следы самых серьезных операций исчезали всего за несколько часов.

За обедом Лэнгли поделился впечатлениями с Вальти. Корабль во избежание обнаружения, прежде чем вернуться на Землю, описал большой эллипс в космосе.

– Я пребываю в некотором недоумении насчет концепции прогресса, – признался Лэнгли. – Навскидку кажется, что человечество ни капли не продвинулось в моральном развитии. При этом я вижу такой прогресс, как в медицине, и сразу вспоминаю потрясающие инновации в сельском хозяйстве и машиностроении. Не слишком ли я нетерпелив? Может быть, если дать человеку еще несколько тысячелетий, он займется самим собой и сменит образ мыслей с животного на человеческий.

Вальти шумно отхлебнул пива.

– Не разделяю вашего оптимизма, друг мой. Я родился более шестисот лет тому назад, много помотался по пространству и времени, повидал немало исторических событий, и, на мой взгляд, цивилизация – любая цивилизация на любой планете – подчиняется закону смертности. Какими бы умными мы ни стали, мы неспособны задавать взаимосвязь массы и энергии, выращивать что-то из ничего, делать так, чтобы тепло само собой передавалось от более холодного более теплому телу. Есть пределы, установленные законами природы. Человека невозможно сделать бессмертным, даже если биохимия это допускает. Емкость мозга конечна, количество клеток, способных хранить воспоминания, ограничено. К чему тогда пытаться создавать бессмертную цивилизацию, такую, которая охватила бы всю вселенную?

– По-вашему, рост, упадок и крах, войны и страдания неизбежны?

– Либо это, либо то, к чему стремится «Технон», – смерть под маской механистического подобия жизни. Мне кажется, вы заходите не с той стороны. Эти перемены, мучительное восхождение к обрыву – не есть ли они реальная суть жизни? В космосе существует гармония, которая важнее любой планеты, любого вида живых существ. Полагаю, жизнь зародилась, потому что она была нужна вселенной, причем нужны ей именно те характерные особенности жизни, что наносят вред отдельно взятому индивидууму. Нет, я не верю в Отца. Сознания вне органики не существует. И все же неодушевленная вселенная породила жизнь во всем ее многообразии, потому что это – необходимый шаг эволюции на пути от огромного газового облака к конечному, очищенному от шлака вакууму. – Вальти вытер нос и хохотнул. – Прошу прощения. Старики любят всякие небылицы. Однако тот, кто провел всю жизнь в дальних путешествиях, знает о некой силе, которую невозможно объяснить с помощью теоретической физики. Я считаю, что Общество выживет, потому что оно отделено от пространства и времени. Причем только оно одно, хотя век Общества тоже не бесконечен.

Хозяин корабля поднялся.

– Прошу меня извинить. Скоро посадка.

Лэнгли нашел Марин в салоне в средней части судна. Он присел рядом и взял ее за руку.

– Уже недолго осталось. Мне кажется, мы выбрали лучший вариант – вытащили Сариса из такого места, где его способности привели бы к одним разрушениям. Теперь мы встали на свой собственный путь.

– Да. – Девушка на него даже не глянула. Ее лицо побледнело и вытянулось.

– В чем дело? – встревоженно спросил Лэнгли. – Тебе нехорошо?

– Я… не знаю, Эдви. Все такое странное, словно во сне. – Она смотрела перед собой невидящим взглядом. – Не правда ли? Я где-то сплю и сейчас…

– Нет. Что с тобой? Ты можешь описать свои чувства?

Марин покачала головой.

– Как будто кто-то другой проник в мой разум, сидит там и ждет. На меня вдруг нашло какое-то напряжение. Ничего страшного, пройдет.

Лэнгли нахмурился. Его терзала тревога. Что, если она заболела?

Отчего Марин вдруг приобрела для него такую важность? Он что, влюбился? Это легко могло случиться. Девушка была красива, отважна, умна и обладала чувством юмора. Эдвард был не прочь провести с ней остаток жизни.

Пегги, Джим, Боб. Лишь бы не она тоже. Хватит жертв!

Корабль резко тряхнуло, гул двигателей стих. Сарис Хронна просунул в дверь усатую морду.

– Приземляться. Выходить.

Корабль покоился в ярко освещенной пещере, как в колыбели. В склон горы были вмонтированы огромные бетонные ворота. Убежище находилось высоко на крыше мира, где, вероятно, еще уцелели снежные поля и ледники. Холод, ветер, пустота – в таком месте можно было прятаться годами.

– У вас есть система обороны? – поинтересовался Лэнгли, обходя с Вальти вокруг корабля.

– Зачем? Лишний металл только облегчит обнаружение сверху. Насколько допустимо, здесь все сделано из пластмассы или камня. Я мирный человек, капитан, и привык полагаться на кору головного мозга, а не оружие. Наше гнездышко за целых пятьдесят лет никто не обнаружил.

Они вошли в коридор со множеством дверей. Лэнгли заметил радиорубку. Ей, очевидно, пользовались только в крайних случаях. Люди Вальти разбрелись по своим комнатам. Члены Общества, похоже, чурались праздной болтовни, тем не менее вели себя непринужденно. Почему бы и нет? Они чувствовали себя в безопасности.

Марин дернулась, ее зрачки расширились.

– Что с тобой? – спросил Лэнгли хриплым, треснувшим голосом.

– Я… не знаю. – Девушка с трудом удерживала слезы. – Очень странно себя чувствую.

Ее взгляд потерял четкость. Она переставляла ноги, как лунатик.

– Вальти! Что с ней?

– Увы, я не знаю, капитан. Может быть, реакция на опасность человека, не привыкшего к конфликтам и напряженной обстановке? Уложите ее в постель, я пришлю корабельного врача.

Прибывший врач немного смутился.

– Психика не моя сфера. Персонал Общества редко страдает от умственных расстройств, поэтому среди нас нет хороших психиатров. Я дал ей успокаивающее. Если до завтра не станет лучше, поищем специалиста. – Врач кисло улыбнулся. – Слишком много знаний. Слишком много чертовых знаний. Один человек не способен все удержать в голове. Я могу вылечить перелом или бактериальную инфекцию, но когда с катушек съезжает разум, я в состоянии лишь пробормотать несколько полузабытых мудреных терминов.

Победа Лэнгли на глазах рассыпалась в прах.

– Идите со мной, капитан. – Вальти взял его под руку. – Сделаем для Сариса Хронны его витамины, после чего вам самим не мешало бы поспать. Через двадцать четыре часа мы будем за пределами Солнечной системы.

Они работали в лаборатории, как вдруг Сарис напрягся.

– Она мимо проходить. Ходить круго́м, ее ум очень сстранный.

Лэнгли выскочил в коридор. Марин перевела на него узнающий взгляд.

– Где я? – вяло спросила она.

– Иди за мной. Возвращайся в постель.

– Я почувствовала себя лучше. На мозг что-то надавило, все потемнело, но теперь… я чувствую себя прежней.

Стакан с лекарством стоял у постели нетронутый.

– Выпей, – попросил Лэнгли. Марин подчинилась и с улыбкой на губах заснула. Он удержался, чтобы ее не поцеловать.

Вернувшись в лабораторию, Лэнгли увидел, как Сарис прячет в висящую на шее сумку флакон с пилюлями. Вальти ушел заниматься бумагами, они остались одни в окружении машин.

– Я чувствовать, как ее разум сстать ясный, пока я сслушать. Люди часто так болеть?

– Бывает иногда. Сдвиг по фазе. Мы не так хорошо устроены, как ваш брат.

– Вы тоже могли бы. Мы убивать сслабый в детстве.

– В прошлом мой род иногда так поступал, но обычай не прижился. В нашей природе есть что-то такое, что противится убийству детей.

– Зато вы сспособны разрушать целый мир ради амбиций. Я никогда вас не понять.

– Мы и сами себя не в силах понять. – Лэнгли, задумавшись, потер шею. – Может быть, потому что мы не телепаты? Каждая особь отделана от других, и каждый человек развивается по-своему. Ваш род наделен эмоциональным сопереживанием, трымчане, говорят, обмениваются мыслями напрямую. В таких ситуациях отдельная особь как бы контролируется всем обществом. Люди же всегда одиноки, каждому из нас приходится искать свой собственный путь, каждый человек развивается индивидуально.

– Возможно. Я удивлен тем, что узнать о вашем разнообразии. Я иногда думать, ваш народ – отчаяние и надежда вселенной одновременно.

Лэнгли зевнул. Действие стимулятора закончилось, он валился с ног от усталости.

– К черту! Пора на боковую.

Несколько часов спустя его разбудил грохот взрыва. Сев на кровати, Эдвард услышал залпы бластеров.

Глава 14

Еще один взрыв потряс стены и нутро Лэнгли. Кто-то кричал, кто-то ругался, из коридора слышался топот. Астронавт быстро натянул одежду и выхватил оружие, испытывая жуткую тошноту. В чем-то они просчитались, бунт пешек подавлен, партия еще не закончена.

Эдвард привалился к старинной неавтоматической двери и чуточку приоткрыл ее. Из коридора пахнуло вонью горелого мяса. На полу распластались два трупа в сером, однако схватка кипела уже в другом месте. Лэнгли вышел.

Сверху, со стороны зала заседаний послышался шум. Он побежал туда, смутно надеясь зайти атакующим в тыл. Горький ветер относил дым в сторону, и все же вдруг стало трудно дышать. Очевидно, ворота на входе взорваны, и внутрь устремился разреженный горный воздух.

Лэнгли ворвался в дверной проем и нажал на спуск. Отдачи не последовало, луч бластера прошипел далеко от врага. Прежде чем он разобрался в правилах стрельбы, один из нападавших с разворота ловко выбил ногой бластер у него из рук. Оружие с лязгом отлетело в сторону, в лицо нацелилась дюжина стволов.

Люди Вальти, обступившие Сариса Хронну, угрюмо подняли руки. Силы были не равны, пришлось сдаться. Голатец стоял на четвереньках, глаза сверкали желтым огнем.

Браннох дху Кромбар гомерически захохотал.

– Вот вы где! Приветствую, капитан Лэнгли! – Посол возвышался над тесно сомкнутыми рядами из пятидесяти человек. Лицо в шрамах лучилось радостью. – Приглашаю вас на бал.

– Сарис… – сдавленно процедил американец.

– Эко вы… – Браннох растолкал бойцов и двинулся ему навстречу. – Не считайте меня идиотом. Для половины отряда я несколько дней назад заказал чисто механическое оружие – с капсюлями из гремучей ртути, вызывающими химический взрыв. Из него чертовски сложно попасть в цель, но, стреляя в упор, мы легко напичкаем вас свинцом, и ваш друг не сможет этому помешать.

– Ясно. – Лэнгли почувствовал, как уходит желание сопротивляться, ломаются последние надежды. – Как вы нас нашли?

На пороге появилась Марин. Лицо девушки застыло, превратившись в маску. Лицо рабыни.

Браннох ткнул в нее большим пальцем:

– Через девчонку, разумеется. Это она нас навела.

Выдержка оставила Марин.

– Нет! – пролепетала она. – Я никогда не…

– Не сознательно, милая, – перебил ее Браннох. – Когда тебе делали последнюю операцию, в обучающую машину ввели постгитпнотическую команду. Очень сильную, такого приказа невозможно ослушаться. Если Сариса найдут, сообщить мне об этом при первой же возможности. Что, как я вижу, ты и сделала.

Девушка смотрела на Бранноха с немым ужасом. Лэнгли буквально слышал раскаты грома в ее голове.

Между тем центавриец продолжал говорить:

– Теперь уже можно сказать, капитан. Это я захватил ваших друзей. Они ничего не смогли сообщить и, хотя я был против, погибли. Прошу прощения.

Лэнгли отвернулся. Марин заплакала.

Вальти кашлянул.

– Блестящий маневр, милорд. Превосходно выполнен. Однако встает вопрос о гибели нескольких моих людей. Боюсь, Общество не одобрит подобного образа действий. Вам придется возместить ущерб.

– В том числе за Сариса Хронну? – холодно улыбнулся Браннох.

– Конечно. Плюс репарации согласно приложению о вергельде к договору. В противном случае Общество введет против вашей системы санкции.

– Откажетесь с нами торговать? – фыркнул Браннох. – Мы обойдемся без ваших грузов. И только попробуйте применить военную силу!

– О, нет, милорд, – добродушно произнес Вальти. – Мы не звери какие-нибудь. Зато мы контролируем большую часть экономики любой планеты, где у нас есть офис. Через инвестиции и принадлежащие нам местные компании. Если понадобится, мы можем нанести вашей экономике удручающие потери. Она не такая заскорузлая, как в Солсистеме, знаете ли. Вряд ли ваше население благосклонно отнесется, скажем, к катастрофической инфляции, когда мы выбросим на рынок несколько тонн празеодима, служащего для вас денежным стандартом, после чего, когда несколько ключевых корпораций прекратят деятельность, возникнут депрессия и безработица.

– Ясно, – безразлично произнес Браннох. – Я не собирался применять к вам больше силы, чем требовалось, но вы сами меня вынуждаете. Что, если все ваши находящиеся здесь люди исчезнут без следа? Надо подумать. Мне будет не хватать вас как партнера по азартным играм.

– Я уже отправил доклад моему начальству, милорд, и всего лишь ждал окончательных указаний. Они знают, где я нахожусь.

– Но знают ли они, кто совершил налет? Мы могли бы подбросить улики, указывающие на Чантхавара. Кстати, блестящая идея.

Браннох повернулся к Лэнгли. Ему пришлось тряхнуть астронавта за плечо, чтобы завладеть его вниманием.

– На меня смотрите! Эта ваша зверюга умеет говорить хоть на одном современном языке?

– Нет, и, если вы думаете, что я буду вам переводить, подумайте еще.

Массивное лицо болезненно исказилось.

– Пожалуй, вам пора перестать считать меня вашим другом. У меня есть определенные обязанности. Я не обижаюсь на вас за попытку улизнуть от меня. Если вы согласитесь сотрудничать, мое предложение остается в силе. Если нет, мне придется вас ликвидировать, и вы ничего не добьетесь. Вы в состоянии лишь немного замедлить процесс. – Он сделал паузу. – И заранее предупреждаю: если вы попытаетесь саботировать проект, вас строго накажут.

– Валяйте! – ответил Лэнгли. Он устал тревожиться. – Что вы хотите ему сказать?

– Мы хотим увезти его на Тор, где он поможет нам создать нейтрализатор. Если Сарис что-то сделает не так, он умрет. Мы отправим автоматические корабли, и они разбомбят его планету. Полет займет тысячу лет, но мы все равно их отправим. С другой стороны, если он нам поможет, мы вернем его домой. – Браннох пожал плечами. – Какая ему разница, чья сторона победит? Его рода война не коснется.

Лэнгли перевел сказанное на английский почти слово в слово. Сарис минуту постоял молча, потом сказал:

– В тебе говорить горе, друг мой.

– Да. Пожалуй. Что ты намерен делать?

Голатец задумался.

– Трудно ссказать. Ссейчас маленький выбор. Из того, что я знать о ссовременной вселенной, плохо помогать и Ссолсистеме, и Центавру.

– Доводы Бранноха имеют смысл. Ваш род война не затронет. Общество предложило сделку получше, но твой народ не пострадает в обоих случаях.

– Нет, мой род пострадать. Неправота есть неправота везде в космосе. Ссуществовать шанс, что однажды кто-то придумать, как путешествовать быстрее ссвета. Один род на неправом пути – угроза для всех. И для ссебя тоже – возмущенные планеты объединиться и уничтожить его.

– Что мы сейчас можем сделать, кроме как совершить героическое самоубийство?

– Нет, я не видеть выход. Но это не значить, что его нет. Когда искать новую тропу, лучше ходить на сстарый запах.

Лэнгли безразлично кивнул. Вся эта гнусь надоела ему до чертиков. Пусть победит Альфа Центавра. Они не хуже и не лучше других.

– Хорошо, Браннох, – сказал он. – Мы согласны.

– Превосходно! – Гигант задрожал, словно не мог сдержать избыток чувств.

– Вам должно быть ясно, – заметил Вальти, – что это означает войну.

– Конечно, а что же еще? – искренне удивился Браннох.

– Войну, которая разорит цивилизации обеих систем. Как вам понравится, если жители Проциона придут и захватят радиоактивные руины Тора?

– Вся жизнь – азартная игра. Если бы вы не играли заряженными костями и краплеными картами, – я чертовски хорошо знаю, что вы это делаете! – то сами бы это давно поняли. До сего момента силы были относительно равны. Теперь у нас появится нейтрализатор, это сильно склонит чашу весов в одну сторону, если им правильно воспользоваться. Оружие не абсолютное, но все равно довольно мощное.

Браннох закинул голову и зашелся в беззвучном смехе. Насмеявшись, он сказал:

– Ладно, у меня есть своя нора в Африке. Сначала отправимся туда, чтобы закончить приготовления, – в частности, изготовим красивую синтетическую копию мертвого Сариса для Чантхавара. Мне нельзя улетать с Земли прямо сейчас – слишком подозрительно. Фокус состоит в том, чтобы раскрыть карты ровно настолько, чтобы меня объявили персоной нон грата и с позором выгнали. А потом я вернусь и приведу с собой флот!

Лэнгли вытолкали наружу, на горный склон, где под ногами скрипел снег, а на темном небосводе сверкали звезды. Изо рта повалил белый пар, холодный воздух щекотал носоглотку, по телу поползли мурашки. Марин потихоньку подошла к нему, словно желая согреться, он отодвинулся. Марионетка!

Нет, он был несправедлив к девушке. Марин предала его под воздействием газа, имея не больше свободы воли, чем человек с приставленным к затылку пистолетом. Но он все равно не мог смотреть на нее без отвращения.

Прямо над землей завис космический корабль. Лэнгли поднялся по трапу, сел в кресло и постарался выбросить все мысли из головы. Марин бросила на него взгляд, полный боли, и села поодаль от остальных. У дверей в небрежной позе стояла пара вооруженных охранников, высокомерных светловолосых парней, очевидно, уроженцев Тора. Сариса увели в другое место. Его положение нельзя было назвать совершенно безвыходным, один выход все же был – Сарис мог покончить с собой, вызвав аварию корабля, но Браннох, по-видимому, был готов пойти на такой риск.

Горы под килем ушли вниз. Корабль взмыл над атмосферой и лег на орбиту, ведущую к Центральной Африке.

Лэнгли размышлял, куда себя деть в оставшиеся годы жизни. Вполне возможно, что Браннох высадит его на какой-нибудь планете, похожей на Землю, оставленной для последующего захвата, в пределах досягаемости Тора и Солнечной системы. Он не так себе представлял выход на пенсию.

Всю жизнь ему будут сниться кошмары, в которых лопается небо и сжигают миллиарды людей. Он пытался помешать – ничего не вышло… Разве этого мало?

Мало, отрезал английский предок.

Я не просил взваливать на себя такую ношу!

Ни один человек не просит о рождении, и все-таки ему приходится выбирать свой путь в жизни.

Но я пытался. Пытался!

А все ли ты сделал?

Что еще тут можно сделать?

Не опускать руки.

Медленно текло время. Еще на несколько минут ближе к смерти, устало подумал Лэнгли. Африка находилась на дневной стороне, однако корабль Бранноха без опаски пошел на снижение. Лэнгли подозревал, что они использовали какой-то трюк. Фальшивые опознавательные сигналы, чтобы обмануть воздушный патруль? На обзорном экране показалась широкая река. Конго? Насколько хватало глаз тянулись аккуратные квадраты плантаций, по всему континенту были разбросаны города среднего размера. Корабль не обращал на них внимания и продолжал лететь на малой высоте, пока не показалась группа куполообразных построек.

– Ага, – подал голос Вальти. – Административный центр плантации, причем, несомненно, настоящей. Зато под землей – хм-м-м.

На участке пыльной равнины разжались стальные челюсти, корабль опустился в подземный ангар. Лэнгли вышел вместе со всеми в аскетичное помещение. Коридор заканчивался большим залом, в котором стояла офисная мебель и огромный бак.

Лэнгли посмотрел на бак с внезапно пробудившимся интересом. Стальная коробка внушала уважение – шесть метров в ширину и пятнадцать в длину. Конструкция покоилась на отдельных антигравитационных салазках. К бокам лепились баллоны с газом, насосы, моторы, датчики и шкала, показывающая внутреннее давление – более тысячи атмосфер. Интересный фокус. За счет чего это достигалось – силового поля или успехов современной металлургии? Все устройство представляло собой огромную самодвижущуюся машину, припавшую к земле, словно живое существо.

Браннох вышел вперед и весело помахал рукой. Победа придавала ему мальчишеское пижонство.

– Они перед вами, трымчане. Взяли всех.

Глава 15

Обезличенный механический голос произнес:

– Вы уверены, что это не ловушка, что за вами не следили, и все в порядке?

– Естественно! – Веселость Бранноха дала осечку. Он вдруг нахмурился. – Если только никто не заметил вас, летающими в вашем корыте.

– Мы не летали. Зато после прибытия провели проверку. Заведующий плантацией проявляет удручающую расхлябанность, а значит, и вы тоже. За последнюю неделю он принял на работу двух рабочих, но забыл обработать их, чтобы они не вспоминали о нас и наших действиях.

– Ну-у, рабы на плантации! Их никогда не пускают на базу.

– Вероятность мала, но она существует, и от нее следует предохраниться. Ошибка исправлена, распорядитесь наказать управляющего пятиминутным нервным шоком.

– Слушайте… – Браннох оскалил зубы. – Муджара проработал у меня пять лет, служил верой и правдой. Хватит и выговора. Я не стану…

– Станете.

На мгновение великан застыл в вызывающей позе, как перед врагом. Потом у него внутри что-то поддалось, он пожал плечами и горько улыбнулся.

– Хорошо. Как скажете. Не стоит раздувать из мухи слона. У нас много других дел.

Разум Лэнгли очнулся и начал набирать обороты. Он все еще ощущал опустошенность, однако к нему вернулась способность думать, и приходящие в голову мысли были не очень приятны. Вальти тоже намекал. Эти супчики, сидящие в гигантском мусорном ведре, вовсе не советники Бранноха. Они его хозяева. Это они исподтишка управляют балаганом. Чего они добиваются? Зачем им это надо? Какая им выгода от войны? Тору пригодятся новые земли, но для тех, кто дышит водородом, Земля непригодна.

– Подойди, чужак, – произнес машинный голос. – Дай нам лучше рассмотреть тебя.

Сарис под направленными на него стволами мягко шагнул вперед. Коричневое тело припало на задние конечности, застыло в неподвижности, и только жадно вилял кончик хвоста.

– Да, – после длинной паузы сказали трымчане. – В нем что-то есть. Мы никогда прежде не ощущали такие жизненные токи, хотя встречали сотни племен. Он, вероятно, опасен.

– Для нас он полезен, – возразил Браннох.

– Можно ли эффект воспроизвести механически? – перебил его Вальти елейным тоном. – Что, если только нервная система живого существа способна вырабатывать такое поле или управлять им? Управление – вот что сложнее всего. Оно может потребовать наличия настоящего мозга, который наука пока не смогла заменить на искусственный.

– Это вопрос для исследователей, – пробормотал Браннох. – Пусть разбираются ученые.

– А если у ваших ученых не получится? Вам не приходила в голову такая мысль? Тогда вы развяжете войну, не имея преимущества, на которое возлагали надежды. Боевые силы Солсистемы крупнее и лучше организованы, чем ваши, милорд. Они способны нанести вам сокрушительное поражение.

Лэнгли невольно восхитился гибкостью, с какой Браннох реагировал на внезапные повороты событий. Посол постоял, глядя себе под ноги, сжимая и разжимая кулаки.

– Не знаю, – наконец тихо сказал он. – Я не ученый. Что думаете, трымчане? Это осуществимо?

– Мы взвесили возможность того, что задача неразрешима, – ответили из бака. – Такая вероятность существует.

– Ну-у… может, тогда следует распылить его на атомы? Ставки слишком велики – я не смогу дурачить Чантхавара бесконечно. Лучше притормозить, накопить обычные вооружения…

– Нет, – ответили чудища. – Все факторы учтены. Оптимальный срок начала войны очень близок, независимо от наличия нейтрализатора.

– Вы уверены?

– Не задавайте ненужных вопросов. Вам потребуется не одна неделя, чтобы вникнуть в суть нашего анализа. Действуйте по плану.

– Что ж, как скажете!

Решение за него приняли, и Браннох азартно приступил к делу, словно хотел избавиться от необходимости самостоятельно думать. Он пролаял несколько приказов, и пленников развели по камерам. Лэнгли успел увидеть Марин, после чего его и Сариса впихнули в маленькое помещение. Дверь с лязгом захлопнулась, у порога встали двое часовых.

Камера была мала, лишена обстановки и не имела окон – унитаз, пара коек и все. Лэнгли присел и устало улыбнулся голатцу, клубком свернувшемуся у его ног.

– Это напоминает мне полицейских моего времени и то, как они перевозили задержанных из тюрьмы в тюрьму подальше от адвокатов и пересмотра меры пресечения.

Сарис не попросил объяснить смысл термина, он лежал на удивление спокойно. Через некоторое время Лэнгли продолжил:

– Интересно, почему нас поместили в одну камеру?

– Потому что мы оба уметь говорить.

– А-а… Ты чуешь в стене микрофоны и записывающие устройства? Но ведь мы говорим по-английски.

– Конечно, они есть. Как и линия ссвязи. Нашу беседу записывать и передавать. Может быть, завтра.

– Хм-м-м, да. У нас так и так нет серьезных тем для разговора. Давай обмениваться замечаниями о предках центаврийцев, их внешности, морали.

– О, нет. У нас много есть что говорить, мой друг.

Лэнгли жестко усмехнулся.

– Птички за стеной все равно не рубят по-английски.

– Надо проверить, можно ли вызвать их на разговор. Особенно я хотеть знать мотивы трымчан.

– Вот как? Я-то полагал, тебя больше волнует, что произойдет с тобой. Вообще-то, они обсуждали, не убить ли тебя.

– Это не так важно, как ты думать. – Сарис прикрыл глаза.

Лэнгли бросил на спутника недоумевающий взгляд. Я никогда не пойму эту тварь божью. Проблеск надежды заставил его немного воспрянуть духом. Лэнгли поднялся и подошел к двери.

Один из часовых нервно повел стволом. Оружие выглядело нестандартно – гладкоствольное, возможно, изготовленное для этого конкретного случая.

– Спокойно, чадо мое, – сказал Лэнгли. – Я не кусаюсь… как правило.

– У нас строгий приказ, – ответил выходец с Тора. Он был молод, немного напуган и от этого говорил с сильным акцентом. – Если что-то пойдет не так, по вашей вине или нет, вас обоих приказано пристрелить. Не забывай.

– Не хотите рисковать, а? Ну, как угодно. – Лэнгли прислонился к решетке. – Хотел только спросить… Вам-то, ребята, какой от этого прок?

– Что ты имеешь в виду?

– Я думал, что вас прислали сюда с дипломатической миссией или как резерв. Когда вы прибыли на Землю?

– Три года назад, – сказал второй часовой. – Служба за пределами планеты обычно длится четыре года.

– Не учитывая перелета, – заметил Лэнгли. – В итоге дома вы будете отсутствовать тринадцать лет. Родители состарятся или умрут. Подружка выйдет замуж за другого. Там, откуда я прилетел, это считалось длинным сроком.

– Заткнись!

Реакция последовала слишком быстро и слишком резко.

– Я не подговариваю вас на бунт, – успокоил их Лэнгли. – Просто мне интересно. Наверно платят хорошо, компенсируют?

– За службу вне планеты полагаются надбавки, – сказал первый часовой.

– Большие?

– Ну…

– Ага! Не существенные, не достаточные, чтобы что-то изменить. Молодым приходится уезжать на несколько десятилетий, старики закладывают ферму, чтобы свести концы с концами, молодые возвращаются без денег, не могут вернуть долг и остаток жизни горбатятся на дядю, какого-нибудь банкира, кому хватило ума никуда не ездить. Богатеи богатеют, нищие нищают. Так было и на Земле еще семь тысяч лет назад. В месте под названием Рим.

На грубых лицах упертых йоменов обозначилось движение мысли, они напрягались, пытаясь найти, чем покрыть довод, но ничего не могли придумать.

– Прошу прощения, – сказал Лэнгли. – Я не собирался вас подкалывать. Просто мне интересно. Похоже, что Альфа Центавра всех поборет, вот я и решил изучить, как у вас все устроено. Вы лично, как я думаю, получите по куску хорошей земли в Солсистеме. Но почему вас поддерживают трымчане?

– Трым входит в состав Лиги, – ответил один из часовых. Лэнгли заметил в его голосе колебания. – Они наши союзники… куда они денутся.

– У них есть право голоса? Трымчане могли бы выступить против экспедиции. Или им обещали отдать Юпитер?

– Не, Юпитер их не устроит. Воздух не тот. Кажись, слишком мало аммиака. Им не подходит ни одна планета в этой системе.

– Тогда какой им интерес завоевывать Солсистему? Почему они поддерживают вас? Солсистема их никогда не трогала, а вот Тор не так давно с ними воевал.

– Они потерпели поражение.

– Черта с два, чадо мое. Победить планету с таким уровнем единства, как у них, невозможно. Война закончилась вничью, и вы это знаете. Лучшее, что Тор и Земля могли бы сделать, это выставить на Трыме заставы, чтобы местные вели себя тихо. В одиночку Тору пришлось идти на уступки. Трымчане своего добились – вы же знаете, что в системе Проксимы нет человеческих колоний. Вот я и думаю – какой Трыму прок от этой затеи?

– Довольно болтать! – разозлился охранник. – Иди в камеру.

Лэнгли еще немного постоял, оценивая обстановку. Кроме двух часовых в блоке не было других солдат. Дверь закрывалась на электронный замок, Сарис мог открыть его одним усилием воли. Однако оба молодых человека были взвинчены чуть ли не до истерики и при первой же неожиданности откроют стрельбу.

Капитан обернулся к Сарису.

– Расплел мысли?

– Более или менее. – Голатец сонно посмотрел на него. – Ты удивляться, что я ссейчас ссказать.

– Не стесняйся.

– Я не могу читать разум человека, его мысли. Я чувствовать только его присутствие и эмоциональное ссостояние. Ссо временем я научиться, но времени мало – даже с твоей помощью. Зато трымчане долго изучать ваш род.

– Выходит, они умеют читать наши мысли? Хм-м-м. Могу поспорить, что Чантхавар не в курсе! Значит, проверка, о которой они говорили, производилась через разум управляющего. Ты в этом уверен?

– Да. Это данность. Я объяснить.

Объяснение было кратким и точным. Нервная система любого существа излучала определенную энергию. Энцефалография обнаружила электрические импульсы в человеческом мозге еще во времена Лэнгли. Кроме того, существовали инфракрасные лучи. Еще более тонкие и проникающие излучения имелись в гиромагнитном спектре. Конкретные характеристики, однако, сильно различались – у каждого рода живых существ свой диапазон. Оператор энцефалографа с Земли не обнаружил бы альфа-колебания, свойственные мозгу человека, у голатца.

Обитатели большинства планет не обладали чувствительностью к такого рода излучениям. Эволюция сформировала реакцию на свет и звук, чего было вполне достаточно для выживания, и не развила способности «прислушиваться» к нервным импульсам. За исключением редких подозрительных фриков тема экстрасенсорного восприятия вызывала лишь дебаты и недоумение – люди всегда были глухи к чужим мыслям. Однако на некоторых планетах в результате статистически маловероятных мутаций экстрасенсорные органы развились почти у всех живых существ, в том числе у разумных животных, если они там встречались. В случае с Голатом это развитие приобрело уникальные черты: местный разум не только был способен воспринимать чужие нервные импульсы, но на близком расстоянии мог их сам индуцировать. В этом заключалась разгадка эмоциональной восприимчивости голатцев. По этой же причине Сарис мог влиять на электронно-вакуумные приборы. Словно подчиняясь некому закону компенсации, это свойство плохо работало на уровне вербального общения, и голатцы, не имея возможности четко выражать свои мысли телепатическим путем, прибегали к помощи речи.

Телепатия трымчан была «обычного» рода – чудища умели слышать мысли, но не могли на них повлиять иначе, как соединив нервные окончания щупалец.

Однако и телепат не воспринимает мысль в чистом виде. «Мысль» не существует как предмет реального мира, она есть лишь процесс мышления, поток импульсов в синапсах. Трымчане читали не собственно мысли, а отслеживали структуру мысленной речи. Осознанно мыслящий человек «говорит сам с собой» – двигательные импульсы направляются мозгом к горлу, как если бы человек собирался говорить вслух, но подавляются по пути. Именно эти импульсы умели перехватывать и интерпретировать трымчане.

Поэтому, чтобы прочитать мысли другого существа, им надо было сначала изучить его язык. Сарис и Лэнгли мыслили на языке, которого трымчане не знали. Для них английский звучал как набор бессмысленных звуков.

– Точно, – кивнул Лэнгли. – Все сходится. Я однажды читал о случае, произошедшем за несколько сотен лет до моего рождения. Мнимый телепат демонстрировал свое умение папе римскому, в то время папа был главный шишка в религии. Телепат смущенно признался, что ничего не понимает. Папа сказал, что думал на латыни. Так что здесь та же история, – закончил Эдвард с мрачной улыбкой. – Никто не влезет нам в мозги – хоть какое-то утешение.

– Здесь появляться другие, – ответил голатец. – Я должен предупредить. Сскоро начинаться атака.

– Что-что?

– Не волноваться. Но твоя женщина… Марин? Я обнаруживать в ней электрическую ссхему.

Лэнгли шумно втянул в себя воздух. Нервы охватил странный зуд.

– Это невозможно. Она…

– В нее хирургически вставить предмет. Передатчик с изменяющейся частотой. Его можно отследить. Сследовало ссказать Вальти, но я тогда не быть знаком с человеческой нервной ссистемой. Я думать, что для ваших женщин это нормально. Наши женщины тоже не такие, как мужчины. Теперь я много видеть и понять правду.

Лэнгли невольно поежился. Опять Марин! Но как это произошло?

И тут он понял. Рабыню захватили, потом вернули. Нападение имело конкретную цель, и этой целью был отнюдь не захват Лэнгли. Автоматический коммуникатор наподобие того, что дал ему Вальти, был с помощью современной хирургии вживлен в тело Марин. Вот в чем дело.

Работало устройство только на близком расстоянии, то есть следить за ним позволяла лишь система, охватывающая всю планету. Такая система имелась только у Чантхавара.

– Для кого еще Марин сыграла роль козла-вожака, ведущего стадо на убой? – простонал Лэнгли.

– Надо приготовиться, – спокойно сказал Сарис. – Охранники в таком сслучае пытаться нас убивать, так? Мы знать заранее, поэтому…

– Может, предупредить Бранноха? – Лэнгли поиграл этой мыслью и, в конце концов, отбросил ее. Нет. Даже если центаврийцы смогут оторваться, за ними погонится флот Солсистемы. Война, бессмысленная и дикая, налетит, как горная лавина.

Пусть победа достанется Чантхавару. Какая разница.

Лэнгли закрыл лицо руками. К чему продолжать сопротивление? Получить заряд свинца с гордо поднятой головой, и дело с концом.

Нет. В глубине души шевелилась потребность остаться в живых. Он получил в современной истории пусть незначительную, но особую роль. Продолжать выступление или нет, зависело от него самого.

Прошло около часа. Сарис ткнулся в него носом, чтобы привлечь внимание.

– Гравитационные вибрации. Время настать.

Глава 16

Взвыла сирена. По коридору прокатилось эхо. Охранники вскинулись, на мгновение оцепенев.

Дверь распахнулась, из нее выпрыгнул Сарис Хронна. Прыжком тигра он отбросил одного из часовых к противоположной стене. Второй крутнулся на месте и попытался отступить на метр, доставая оружие. Удержавшись на ногах, часовой начал поднимать ствол. В этот момент на него бросился Лэнгли.

Астронавт не владел приемами бокса или борьбы. Он схватил ствол одной рукой, отвернул его в сторону и въехал кулаком в челюсть охранника. Солдат заморгал, сплюнул кровь, но не сдвинулся с места. Наоборот, пнул ботинком в лодыжку Лэнгли. Американец отшатнулся, боль пронзила ногу, словно копьем. Центавриец сделал шаг назад, поднимая мушкет. Сарис в прыжке оттолкнул Лэнгли в сторону и отправил стрелка в нокдаун.

– Ты в порядке? – Он обошел вокруг Лэнгли. – Болеть?

– Пока живой. – Лэнгли тряхнул головой, чувствуя во рту едкий привкус поражения. – Пошли… застанем остальных врасплох. Может быть, в неразберихе сможем убежать.

В других помещениях грохотали взрывы и выстрелы. Мимо пробежал Вальти, наклонив, как бык, всклокоченную рыжую голову.

– Сюда! – рявкнул он. – За мной! Здесь должен быть черный вход.

Пленники устремились за ним по коридору к открытой Сарисом двери. В воздухе злыми пчелами мелькали черные патрульные корабли. Рядом с одним из зданий стоял флайер. Сарис поскакал к нему огромными прыжками. Голатец проделал половину пути, как вдруг бледно-голубой луч рассек судно пополам.

Зарычав, Сарис развернулся и, сосредоточившись, заставил себя успокоиться. Внезапно один полицейский корабль дернулся и врезался в другой. Оба упали, объятые пламенем. Сарис подскочил к окраине участка, попадавшиеся навстречу люди ахали от изумления. Путь ему преградила пелена огня. Вальти что-то крикнул, указывая назад. Они увидели солдат-рабов в черном, выбегающих из подземной части здания.

– Останови их оружие! – выкрикнул Лэнгли. Он приложил захваченный с собой мушкет к плечу и выстрелил. Треск выстрела, отдача вызвали ощущение праздника. Солдат описал пируэт и рухнул.

– Сслишком много. – Сарис, припав к земле, тяжело дышал. – Больше, чем я могу ссправиться. Надежда на побег так и так маленький.

Лэнгли отбросил оружие в сторону, проклиная день, когда родился.

Их окружили настороженные бойцы.

– Господа, вы арестованы, – произнес их командир. – Следуйте за нами.

За ними, тихо плача, побрела павшая духом Марин.

Чантхавар сидел в офисе плантации. Вдоль стен стояли охранники, среди них – мрачный Браннох. Агент сохранял безукоризненные манеры и ничем не выказывал ликования по случаю победы.

– Как дела, капитан Лэнгли? – спросил он. – О, Гольтан Вальти тоже здесь!.. Кто бы сомневался. Итак, господа, я, похоже, прибыл как нельзя более кстати.

– Можете нас расстрелять, и дело с концом, – сказал астронавт.

Чантхавар вскинул брови.

– Откуда у вас такая тяга к драматическим эффектам?

Вошел офицер и с поклоном сделал доклад. Убежище захвачено, личный состав противника либо убит, либо арестован, собственные потери: шестеро убитых, десять раненых. По приказу Чантхавара Сариса посадили в специальную клетку и вынесли ее из офиса.

– Если угодно знать, капитан, я вас обнаружил благодаря…

– Я знаю как, – ответил астронавт.

– О? Ах, ну да. Сарис обнаружил устройство. Я играл вслепую, надеясь, что он не успеет сообразить, он и не успел. У нас имелись и другие методы слежения, однако сработал именно этот. – Губы Чантхавара сложились в характерную располагающую улыбочку. – Я не в обиде, капитан. Уверен, вы избрали лучший, на свой взгляд, вариант действий.

– А что будет с нами? – пробормотал Браннох.

– Ну, милорд, ваши поступки тянут на депортацию.

– Хорошо. Отпустите нас. У меня есть корабль.

– О, нет, милорд. Мы не настолько неучтивы. Транспорт для вас приготовит Технат. Это займет некоторое время, пожалуй, несколько месяцев.

– Тем временем вы получите фору в создании нейтрализатора. Ясно.

– А до тех пор прошу вас и ваших людей не покидать свои жилые покои. Я выставлю часовых, чтобы… вам не мешали.

– Ладно. – Браннох выдавил кислую улыбку. – Мне, очевидно, полагается сказать «спасибо». На вашем месте я бы расстрелял нас без разговоров.

– Возможно, наступит такой день, милорд, когда ваша смерть пригодится. Но сейчас я кое-чем вам обязан. Эта история хорошо отразится на моей карьере, вы же понимаете. Есть должности выше моей, и они скоро будут для меня открыты.

Чантхавар повернулся к Лэнгли.

– Для вас все готово, капитан. Ваши услуги больше не потребуются. Мы нашли пару ученых, способных общаться на староамериканском языке. С помощью этих людей и гипнотических установок Сарис почти в совершенстве овладеет современным языком в считанные дни. Для вас приготовлена должность и квартира при Университете Лоры. Историки, археологи и планетографы ждут не дождутся записаться к вам на консультацию. Зарплата невелика, зато вы сохраните статус свободнорожденного.

Лэнгли промолчал. Его выводили из игры… Это конец, возвращайся в коробку, пешка.

Вальти откашлялся.

– Милорд, – высокопарно произнес он, – я должен напомнить вам, что Общество…

Чантхавар вперил в купца жесткий взгляд прищуренных глаз. На гладком лице не отразилось ни единой эмоции.

– Согласно законам Солсистемы вы совершили уголовное преступление.

– Право экстерриториальности…

– Здесь оно не действует. В лучшем случае вас депортируют. – Чантхавар, очевидно, решил не развивать мысль. – Тем не менее я готов отпустить вас. Соберите ваших людей, возьмите на плантации флайер и возвращайтесь в Лору.

– Милорд очень милосерден. Позвольте спросить почему?

– Неважно. Идите.

– Милорд, я уголовный преступник. Я это признаю. Я хочу справедливого суда, как указано в статье VIII, разделе 4 Лунного договора.

Взгляд Чантхавара остался холодно-невозмутимым.

– Убирайтесь вон, или я вышвырну вас силой.

– Я требую, чтобы меня арестовали! – воскликнул Вальти. – Настаиваю на моем праве и привилегии очистить совесть. Если вы меня не задержите, я лично обращусь к «Технону».

– Ладно! – бросил Чантхавар. – У меня есть приказ непосредственно от «Технона» отпустить вас на все четыре стороны. Почему, я не знаю. Приказы не обсуждают. Я получил его, как только доложил обстановку и сообщил о моем намерении предпринять рейд. Вы удовлетворены?

– Да, милорд, – пресным тоном ответил Вальти. – Благодарю вас за доброту. Всего хорошего, господа.

Он неуклюже поклонился и вышел.

Чантхавар расхохотался.

– Старый наглый жук! Я не хотел говорить раньше времени, но он все равно выпытал. Пусть теперь гадает вместе с нами. «Технон» подчас принимает загадочные решения. Полагаю, что интеллект, выстраивающий планы на тысячу лет вперед, иначе не может. – Министр встал и потянулся. – Пошли. Может быть, я еще успею на концерт в Сальме.

На улице Лэнгли зажмурился от солнечного света. За последние пять тысяч лет в тропиках стало еще жарче. При виде группы вооруженных мужчин, садящихся во флайер, у него защемило на сердце.

– Чантхавар, позвольте мне попрощаться с Сарисом.

– Нет. – Агент не без сочувствия покачал головой. – Я знаю, что вы друзья. Но мы и так сильно рисковали.

– Я его когда-нибудь увижу?

– Не исключено. Мы не дикари, капитан. Если Сарис согласится сотрудничать, его никто не обидит. – Чантхавар махнул в сторону небольшого летательного аппарата. – Кажется, это ваш. До свиданья, капитан. Надеюсь, что при случае мы еще увидимся.

Агент повернулся и быстро зашагал прочь.

Лэнгли и Марин сели во флайер. К ним присоединился молчаливый охранник. Он ввел команду в автопилот, машина плавно поднялась в воздух, охранник сел впереди, чтобы с заученным терпением ждать окончания полета.

Девушка долго молчала.

– Как они нас нашли? – наконец спросила она.

Лэнгли рассказал.

На этот раз Марин не заплакала. Видимо, исчерпала запас слез до конца. За целый час полета они не обменялись ни словом.

Из-за ночного горизонта, точно гордый, устремленный ввысь фонтан из металла, появилась Лора. Флайер сделал пару кругов, прежде чем нашел козырек на одной из башен поменьше в северной части города. Охранник кивнул им.

– Вам выделена квартира номер 337. Прямо по коридору, сэр. До свиданья.

Лэнгли вышел первым. За открывшейся дверью он обнаружил четыре уютные комнаты. В квартире имелся робот-слуга, живые рабы людям его чина явно не полагались.

Кроме…

Он обернулся и с минуту молча смотрел на Марин. Девушка твердо выдержала взгляд; ее лицо побелело, в глазах застыла темнота. Нет, это бледное существо не Пегги, подумал Эдвард.

Бешенство и горечь подступали к горлу, как рвота. Вот и все. Героическая сага закончилась. Как он ни старался, все мечты пошли прахом, причем разрушила их именно она!

– Уходи, – приказал он.

Марин молча поднесла руку ко рту, словно ее ударили.

– Повторять не буду. – Лэнгли подошел по пружинящему полу к окну. – Я возвращаю тебе свободу. Ты больше не рабыня. Поняла?

И опять никакого ответа.

– Нужно выполнить какие-то формальности?

Марин ответила безжизненным голосом. Лэнгли набрал номер отдела записей и подал заявку о том, что он, владелец имущества за номером таким-то, предоставляет ей полную свободу. Закончив звонок, он не посмел взглянуть в зеленые глаза.

– Ты не виновата, – сдавленным голосом проговорил Лэнгли. В висках стучало, ноги подгибались. – Никто не виноват. Все мы несчастные жертвы обстоятельств, и мне осточертела эта роль. Естественно, тебя использовали как инструмент против твоей воли – я тебя не осуждаю. И все-таки я не в силах мириться с твоим присутствием. Ты всегда будешь напоминать мне о провале. Ты должна уйти.

– Мне очень жаль, – прошептала Марин.

– Мне тоже, – искренне признался Лэнгли. – Ступай. Найди, чем заняться.

Едва отдавая себе отчет, он раскрыл и бросил ей кошелек.

– Вот. Здесь приличная сумма денег. Возьми, на первое время хватит.

Девушка взглянула на него с замешательством, которое, впрочем, быстро прошло.

– До свиданья, – сказала Марин. И вышла с высоко поднятой головой.

Лэнгли не сразу заметил кошелек, валявшийся там, куда он его бросил.

Глава 17

Новый день, потом еще один и еще один. Так наступает конец света.

В университете работали тихие, приятные люди с хорошими манерами, без лишнего формализма, проявляющие чуткость к человеку из прошлого. Лэнгли помнил, как сам когда-то проходил практику аспирантом в колледже, где успел познакомиться с факультетскими повадками. Здесь, однако, не было ни сплетен, ни мелких интриг, ни ханжеских чаепитий. Как не было исследовательского азарта и интеллектуальных приключений. Все было давно изучено и разложено по полочкам, оставалось только добавлять мелкие нюансы. В двадцать первом веке предметом для насмешек служили докторские диссертации, посвященные расстановке запятых в трудах Шекспира. В современности в них не нашли бы ничего смешного.

Библиотека поражала воображение своими размерами: миллиард томов на магнитных носителях, любой можно было мгновенно найти и скопировать нажатием пары кнопок. Роботы могли даже прочитать книгу вслух и подготовить конспект, а если ввести нужную команду, то и сделать выводы – с соблюдением правил логики, ничего не добавляя от себя. Профессуру, которую называли титулом, обозначающим «кладезь знаний», набирали из мещан, среди преподавателей попадались и мелкие аристократы. Все проходили тестирование на равных, без скидки на происхождение. Правила преподавательского ордена запрещали им заниматься политикой. Редкие студенты, как дилетанты, так и серьезные молодые люди, мечтали о профессорской карьере. Сыновья министров занимались с частными учителями, после чего поступали в особые академии. Университет был умирающим рудиментом прежних времен и пока еще жил благодаря тому, что «Технон» не распорядился его упразднить.

Несмотря на все это, Лэнгли нашел в седеющих, одетых в коричневые робы людях компанию единомышленников. Он особенно подружился с историком Джантом Мардосом, маленьким сухим человечком с огромной лысиной. Джант обладал необыкновенной эрудицией и едким чувством юмора. Они проводили за разговорами по нескольку часов кряду, каждая их беседа записывалась для последующего разбора.

В такие вечера Лэнгли чувствовал себя хуже всего.

– Попадания в настоящую ситуацию, разумеется, невозможно было избежать, – вещал Мардос. – Чтобы не закоснеть, общество должно обновляться – как ваше. Однако рано или поздно наступает момент, когда дальнейшие преобразования становятся непрактичными, и в любом случае наступает застой. Например, объединение Земли требовалось для выживания человечества, однако со временем унификация разрушила культурное многообразие и культурный обмен, прежде отвечавшие за прогресс.

– И все-таки, как мне кажется, вы еще могли провести реформы, – ответил астронавт. – По меньшей мере политические.

– Какого сорта? Вы должны признать: Технат – наилучшая форма управления из всех возможных. Если мы ее сломаем, произойдет возврат к коррупции, некомпетентности, междоусобным распрям. Они, конечно, и сейчас есть, но мало на что влияют, ведь политику определяет умная, неподкупная, бессмертная машина.

– И все же почему бы не дать послабление мещанам? Зачем вынуждать их проводить всю жизнь на нижних этажах?

Мардос вскинул брови.

– Мой дорогой идеалистический друг. А что им еще делать? Вы думаете, они способны взять на себя административные функции? Средний ай-кью среди мещан составляет около 90 баллов, а средний для министерского класса ближе к 150. – Ученый сложил пальцы домиком. – Полная автоматизация позволит людям Солсистемы не работать. Все потребности будут удовлетворяться бесплатно. И чем тогда заниматься вашему мещанину с ай-кью 90 баллов? Играть в шахматы и писать эпические поэмы? Сейчас даже министрам не хватает работы. Вот почему среди них можно видеть столько прожигателей жизни и политических интриганов.

Признайте: человек в разведанной вселенной исчерпал потенциал своей культуры. Уж не надеялись ли вы, что он будет бесконечным? Количество форм, которые можно вырезать из мрамора, ограничено. После того как скульпторы нашли лучшие из них, последующие мастера сталкиваются с выбором между тупой имитацией и ребяческими экспериментами. То же самое применимо ко всем видам искусства, науки и пермутациям межличностных отношений. А что касается политики… пусть наша цивилизация закостенела, зато она устойчива, и большинство этим довольны. Для обычного человека нестабильность, перемены несут изгнание с насиженного места, войну, неуверенность в завтрашнем дне, нищету и смерть.

Лэнгли покачал головой.

– Вселенная больше человечества. Всегда можно найти что-то новое, начать сначала.

– Уж не о пропавших колониях вы говорите? – фыркнул Мардос. – О них написаны тонны романтической чепухи. На самом деле это были люди, которые не смогли найти свое место дома и попытались убежать от самих себя. Сомневаюсь, что их участь стала лучше в другом месте.

– После вашего собственного периода колонизации прошло довольно много времени, – заметил Лэнгли. – В мою эпоху колонизация еще не стерлась в памяти. По-моему, прогресс, новый взгляд на жизнь, свежее начало всегда бывают вызваны похожими неудачами.

– Вот как? – Мардос навострил уши. – На каком основании?

– Ну… на основании моих собственных познаний в истории. Взять хотя бы Исландию. Первыми колонистами были сильные мужчины, даже мелкие царьки, которых выгнали из Норвегии за отказ объединяться. Они основали первую республику со времен древних греков, имели изящную литературу, едва не преуспели в колонизации Гренландии и Америки.

Или взять самих американцев, мой народ. Некоторые из них были религиозными диссидентами, поссорившимися дома с церковью. Другие были депортированы как преступники. Последующая эмиграция в основном состояла из обнищавших бедолаг с примесью либералов, которых не устраивали европейские порядки. Тем не менее эта шайка бунтарей и мещан захватила полконтинента, основала республиканское правление, развила промышленность и технологии, перетянула на себя лидерство в международных делах… Причем они его не захватывали и даже не добивались этого, оно само свалилось им в руки, потому что никто другой не желал жонглировать этой горячей картофелиной.

Потом возникли первые межпланетные колонии – их я видел собственными глазами. Персонал состоял не из беженцев, их туда направили на работу, но отбирали таких, кто лучше всего подходил к новой среде и кто был бы недоволен, если бы их отправили обратно на Землю. Средний ай-кью был довольно высок.

– Возможно, вы правы, – задумчиво сказал Мардос. – Я допускаю, что некоторые из колоний нашли путь лучше нашего. Например, если отправить целый корабль самых умных людей, и у них под ногами не будут мешаться кретины…

– Почти все бунтари очень умны, – вставил Лэнгли. – Будь они тупыми и бесхребетными, они бы не стали бунтовать и приняли бы порядки как должное.

– Кому охота тратить тысячи лет внешнего времени на поиски идеала? Это бегство от действительности в чистом виде.

– У меня есть подозрение, что историю делают как раз такие беглецы.

– Коммерческое общество бороздило космос в пределах сотни световых лет, но так и не нашло ничего похожего на вашу мечту.

– Естественно. Группа, желающая оторваться от, по их мнению, цивилизации зла, полетела бы еще дальше. Им интереснее, что находится за известными пределами…

– Это показатель незрелости!

– Не забывайте, незрелость человека или социума означает, что они все еще находятся в процессе роста. Однако я хотел бы побольше узнать о Коммерческом обществе. У меня есть подозрение, что…

– О них мало сведений. Они ведут себя довольно скрытно. Говорят, вышли отсюда, с Земли, тысячу или около того лет назад, но точно никто не знает.

– В это трудно поверить. Разве «Технон» не обязан хранить подробные сведения обо всех важных событиях? А уж события важнее создания Общества надо еще поискать. Любой дурак мог предсказать, что они превратятся в важную величину.

– Библиотека к вашим услугам, – пожал плечами Мардос. – Вы будете удивлены.

Лэнгли нашел свободный стол и вызвал библиографический список. Он был поразительно скуден. По сравнению с ним список ссылок на работы о Тау Кита IV, жалкой планетке, лишенной какой-либо ценности, был в несколько раз длиннее.

Лэнгли несколько минут сидел неподвижно, раздумывая об эффектах культурного застоя. Нехватка информации буквально вопила: «Здесь что-то скрывают!» Так называемые светочи мысли, окружавшие его, мимоходом отмечали, что да, книг и статей действительно мало, и тут же забывали о предмете.

Капитан стал упорно читать все, что мог найти на данную тему, – экономическую статистику, те случаи, когда Общество вмешивалось в местную политику на той или иной планете в целях самозащиты, дискурсы о психологии людей, долгое время находившихся на борту корабля, и единственную статью, опубликованную тысячу девяносто семь лет назад, о том, как некий Хардис Сандж, представитель группы межзвездных торговцев (список имен прилагался), подал заявку на регистрацию устава особой организации и что заявка была удовлетворена. Лэнгли прочитал устав. Это был поразительный документ. Его безобидный на первый взгляд язык предоставлял полномочия, которым мог позавидовать любой министр. Тремя веками позже «Технон» признал Общество независимым государственным образованием. Другие планеты сделали это еще раньше, все остальные почти сразу последовали их примеру.

Лэнгли застыл в неподвижной позе. После четырехдневных поисков начала складываться общая картина.

Пункт первый: «Технон» позволил создать Общество без малейших возражений, хотя его политика была направлена на постепенное объединение доступной части галактики.

Пункт второй: сегодня Общество насчитывало несколько сотен миллионов членов, в том числе представителей многих негуманоидных рас. Каждый член Общества располагал крайне скудной информацией о других членах.

Пункт третий: рядовые члены Общества вплоть до судовых офицеров не знали, кто ими управляет, и тем не менее привыкли подчиняться, не задавая лишних вопросов.

Пункт четвертый: отпустить Вальти без привлечения к ответственности Чантхавару приказал непосредственно «Технон».

Пункт пятый: экономические данные показывали, что в долгосрочной перспективе все больше планет начинали зависеть от поставок Обществом какого-нибудь элемента, без чего не могла обойтись местная промышленность. Проще и дешевле было покупать сырье у кочевников, чем куда-то летать и добывать его своими силами. К тому же Общество соблюдало нейтралитет…

Черта с два!

Лэнгли не мог понять, почему никто другой не заподозрил подвоха. Разве что Чантхавар… Но, каким бы он ни был умным, его психику тоже обработали. Задача министров – всего лишь осуществлять политику, выработанную машиной, а не копаться в подробностях. И разумеется, ни один министр не должен знать правды. Те, кто на нее время от времени натыкались, исчезали. Разгадай непосвященное лицо тайну, и все вышло бы наружу, новость расползлась бы по всем планетам, а Общество потеряло бы свою полезность.

Полезность для «Технона».

Ну конечно! Общество было основано вскоре после отрыва колоний. В обозримом будущем вернуть их не представлялось возможным. Однако организация, способная проникнуть куда угодно и отправлять оттуда донесения в главный офис, организация, которую все, включая ее подданных, считали непредвзятой и неагрессивной, служила прекрасным посредником для наблюдения за другими планетами и постепенного их подчинения.

Какой совершенный механизм этот «Технон»! Какой величественный монумент, какой великий последний аккорд умирающей науки! Его создатели превзошли самих себя, их детище выросло, научилось думать на тысячелетия вперед, пока не сложится реальная цивилизация. Лэнгли ощутил внезапное иррациональное желание увидеть этот гигантский плод инженерной мысли.

Разве эта штука, состоящая из импульсов энергии и металла, настоящий разум с настоящим сознанием? Нет. Вальти говорил, а библиотечные сведения подтвердили, что живой разум с его бесконечными возможностями так и не удалось ни разу воспроизвести. То, что «Технон» мыслил и рассуждал в пределах своей функции, не вызывало сомнений. Для управления планетами и создания таких схем, какие придумывало Общество, требовался аналог творческого воображения. «Технон» оставался автоматом, суперкомпьютером. Он принимал решения строго на основе введенных в него данных и ошибался ровно настолько, насколько ошибочны были данные.

Этот компьютер – ребенок, огромный, почти всемогущий, лишенный чувства юмора ребенок, устраивающий жизнь человечества, сложившего с себя всякую ответственность за свою судьбу. Нерадостная мысль.

Лэнгли закурил сигарету и откинулся назад. Хорошо. Он сделал открытие, способное потрясти всю империю. У него получилось это сделать, потому что он жил в другую эпоху с другим образом жизни и мышления, обладал непокорным интеллектом свободнорожденных, но был свободен от их психологических шор. Его мир имел за плечами историю последовательной, нередко насильственной эволюции и превратил прогресс в идола, потому Лэнгли мог сегодня наблюдать происходящее с большей отстраненностью, чем люди, стремившиеся в последние два тысячелетия исключительно к состоянию покоя.

Вот только что делать с этой находкой?

Нигилист в душе нашептывал сообщить об открытии Вальти и Чантхавару. Взорвать все нафиг. Нет, он лишь опрокинет повозку с миллиардами жизней, да и сам скорее всего не уцелеет. Не ему судить, он не Бог, его желания не более чем реакция бессильной ярости.

Лучше помалкивать. Если заподозрят, что я узнал правду, то я не проживу и минуты. Одно время меня тоже считали полезным, а в итоге вон что получилось.

Сидя вечером один в квартире, Эдвард рассмотрел себя в зеркале. Лицо похудело и лишилось загара. В волосах появились седые пряди. Он чувствовал себя старым и уставшим.

Душу разъедала досада. Зачем он застрелил этого человека на плантации? Бессмысленный поступок, как все то, что он делал в этом чужом мире. Он оборвал жизнь или по крайней мере причинил боль без какой-либо пользы.

Просто ему здесь не место.

Она присела рядом,

Взяла мою ладонь.

Сказала: «Ты нездешний,

Здесь не твой дом».

Чем сейчас занята Марин? Жива ли вообще? Если только существование на нижних этажах можно назвать жизнью. Вряд ли она станет торговать своим телом – Эдвард видел в ней злую гордость, – однако в Старом городе всякое могло случиться.

Его терзали муки раскаяния. Не надо было ее выгонять, вымещать свою неудачу на человеке, всего лишь желавшем разделить его бремя. Нынешней зарплаты едва хватало на одного, но они могли бы что-нибудь придумать.

Лэнгли вслепую набрал номер главного управления полиции города. Вежливый раб на экране сообщил, что закон не позволяет следить за мещанами, если те не совершили преступления. Для этого существовала платная услуга, раб назвал сумму – таких денег у Лэнгли не было. Тогда извините, сэр.

Надо занять, украсть, спуститься на нижний этаж самому, посулить награду, все, что угодно, лишь бы разыскать Марин!

А захочет ли она возвращаться?

Лэнгли заметил, что дрожит.

– Так не пойдет, чадо мое, – вслух произнес он, бросая вызов пустоте комнаты. – Ты быстро сходишь с ума. Сядь и в кои веки подумай.

Увы, все мысли катились по наезженной колее. Он был чужаком, белой вороной, инородным телом, которое терпели только из милосердия и некоторого научного интереса. Лэнгли ничего не умел, ничему не был обучен, не имел родственников или связей. Не будь университета – еще одного анахронизма, – он оказался бы в трущобах.

Укоренившееся упрямство не позволяло наложить на себя руки. Лэнгли высунулся из окна – балкона у него не было – и вдохнул полной грудью. Даже на такой высоте он внятно ощущал запах земли и молодых растений. Над головой, дразня расстоянием, мерцали звезды.

Что-то мелькнуло, какая-то летучая тень. Тень приблизилась, и Лэнгли с удивлением различил человека в космическом скафандре на личном антигравилете полицейского образца. За кем они явились на этот раз?

Человек в черных доспехах быстро приблизился, влетел прямо в окно и приземлился со стуком, от которого задрожал пол.

– Какого черта… – Лэнгли подошел ближе.

Рука в металлической перчатке отстегнула и откинула назад угловатый шлем. Из копны рыжих волос торчал большущий нос.

– Вальти!

– Собственной персоной, – подтвердил купец. Он поляризовал окно и приказал ему закрыться. – Как поживаете, капитан? У вас утомленный вид.

– Я… – Сердцебиение постепенно набирало обороты, нервы натянулись. – Что вам нужно?

– Немножко поболтать, капитан. Небольшая личная беседа. Хорошо еще, что в нашем местном офисе есть кое-какое оборудование – люди Чантхавара проявляют нездоровый интерес к нашим перемещениям, от них трудно скрыться. Я надеюсь, мы можем поговорить без помех?

– Д-да, наверно. Но ведь…

– Угощений не надо, благодарю. Я ненадолго. Снова начинают происходить интересные вещи. – Вальти усмехнулся и потер руки. – Да-да. Я и раньше знал, что Общество протянуло свои щупальца в высшие сферы, однако не предполагал, что наше влияние настолько велико.

– П-п-п… – Лэнгли замолчал, набрал в легкие воздуха и заставил себя успокоиться. – Говорите по существу. Что вам от меня нужно?

– Скажите честно, капитан, вам здесь нравится? Вы еще не отказались от мысли начать жизнь сначала где-нибудь в другом месте?

– Ага, вижу, что мне снова предлагают старый вариант. Почему?

– Ах, мое начальство решило, что Сариса Хронну и нейтрализатор нельзя уступать без борьбы. Мне приказано забрать его из заточения. Хотите верьте, хотите нет, но приказ поступил с подлинными, неподдельными верительными грамотами «Технона». Очевидно, в руководстве Солсистемы, возможно, даже в корпусе Служителей у нас есть очень ловкие агенты. Они сумели ввести в машину ложные сведения, и она автоматически решила, что лучше будет забрать Сариса у Чантхавара.

Лэнгли подошел к роботу-слуге и взял напиток покрепче. Лишь проглотив его, он осмелился вновь заговорить:

– И вам нужен я.

– Да, капитан. Операция опасна во всех отношениях. Если Чантхавар узнает, он, естественно, воспримет это как личную обиду и все остановит, пока не расспросит «Технон». Получив новые сведения, «Технон» распорядится провести расследование и узнает правду. Поэтому действовать надо быстро. Вы нужны как друг Сариса, которому он доверяет, и как носитель редкого языка, на котором вы можете с ним общаться. Он теперь и наш язык изучил. Сарис поймет, в чем дело, и поможет нам.

Опять «Технон»! Ум Лэнгли лихорадочно заработал. Какую новую фантастическую схему задумал этот супермозг?

– Полагаю, затем мы отправимся в созвездие Лебедя – как намечалось раньше?

– Нет. – Пухлое лицо напряглось, голос купца едва заметно дрогнул. – Я и сам ничего не понимаю. Нам предписано передать Сариса центаврийцам.

Глава 18

Лэнгли не ответил. Просто не нашел, что сказать.

– Причина мне неизвестна, – признался Вальти. – Мне часто кажется, что у Общества есть свой «Технон». Решения подчас выглядят бессмысленно, хотя в итоге всегда идут нам на пользу. Если одна из сторон получит нейтрализатор, это означает войну. Почему же преимущество отдают варварам?

– Действительно, почему? – прошептал Лэнгли.

Наступила полная тишина.

– Это не более чем моя догадка. Солсистема – неповоротливая культура, представляющая для нас долгосрочную угрозу. Если она одержит верх, то, возможно, выступит против нас, попытается включить Общество в свой застывший порядок. В историческом плане вероятно было бы лучше, если на время бразды правления достанутся Альфе Центавра.

– Ну да.

Какой облом! Все его догадки рассыпались в прах. Похоже, «Технон» вовсе не главный босс купцов-кочевников. И все-таки…

– Скрывать ничего не буду, – продолжал Вальти. – Конечно, проще держать вас в неведении, но это слишком рискованно. Узнав, что мы замышляем, вы на пару с Сарисом можете устроить неприятности. Лучше уж с самого начала заручиться вашим согласием.

В обмен на помощь, капитан, вам предоставят космический корабль с экипажем. Если вам не понравятся предложенные нами планеты, можете выбрать любую на свой вкус. Сариса вы тоже не предаете. Ему что на Земле, что на Торе – все едино. Кроме того, у вас будет возможность поторговаться и договориться, чтобы с ним хорошо обращались. Однако решение придется принять прямо сейчас.

Лэнгли покачал головой. Слишком много всего, слишком неожиданно.

– Дайте хоть немного подумать. А что шайка Бранноха? Они выходили на связь?

– Нет. Мне приказано вытащить центаврийцев из посольской башни, где их держат под домашним арестом, и предоставить транспорт до Тора – больше я ничего не знаю. У меня есть письменное распоряжение «Технона», которое позволит это сделать, если правильно им воспользоваться.

– Они даже ни с кем не связывались?

Скафандр скрывал движения, однако Лэнгли показалось, что Вальти пожал плечами.

– Официально – нет. По крайней мере с нами. На практике же трымчане могут иметь в своем баке, куда земная полиция не в состоянии сунуться, средства связи с изменяемой частотой. Вероятно, с их помощью трымчане установили контакт со своими земными агентами. О чем они договорились, я не знаю. Чантхавар, скорее всего, тоже догадывается, но не может ликвидировать трымчан, не нарушив джентльменское соглашение. Высокопоставленные властители разных стран уважают права друг друга. Никогда не знаешь, не попадешь ли сам в такой же переплет.

– Ага. – Лэнгли не сдвинулся с места. Осознание подступало к горлу, как волна, ему хотелось выкрикнуть правду вслух.

Нет, он не ошибся. «Технон» действительно управлял Обществом. Однако должна существовать еще одна загвоздка, и ему показалось, что он понял главную причину.

– Повторяю вопрос, капитан. Вы нам поможете?

– Если не помогу, – сухо ответил астронавт, – то вы от разочарования, чего доброго, примените силу.

– С бесконечным сожалением, – бормоча, подтвердил Вальти, трогая бластер на боку. – Некоторые секреты слишком драгоценны. Тем не менее, если вы согласитесь, я готов поверить вам на слово. Вы из тех, кто держит обещания. Кроме того, выдав нас, вы ничего не выиграете. Или выиграете, но очень мало.

Лэнгли принял решение. Оно означало прыжок в неизвестность, и все же в душе крепло спокойствие, возвращалась уверенность, от которой переставали дрожать руки. Хватит топтаться на месте. Следующий шаг, возможно, ведет в пропасть, однако пора, наконец, выходить из лабиринта и двигаться вперед как свободный человек.

– Да, – сказал он. – Я с вами. Только…

Вальти терпеливо ждал.

– …На тех же условиях, что и прежде. Мы должны взять с собой Марин. Сначала нужно ее найти. Она больше не рабыня, живет где-то на нижних этажах. Как только она вернется, я буду готов к отправлению.

– Капитан, поиски могут отнять не один день.

– Ничего не поделаешь. Дайте мне горсть монет, и я попробую сам ее разыскать.

– Операция намечена на завтрашний вечер. Успеете?

– Пожалуй. Если хватит денег.

Вальти издал жалобный стон, однако запустил руку в мошну – прицепленный к поясу объемистый кошелек. Он также подал маленький бластер в кобуре, который прятал под накидкой.

– Ну что ж, капитан, желаю удачи. Завтра буду ждать вас в ресторане «Две Луны» в девять вечера. Если вы не…

– Знаю. – Лэнгли чиркнул себя пальцем по шее. – Приду.

Вальти поклонился, опустил шлем и улетел тем же способом, что и прибыл.

Лэнгли хотелось плакать и выть от возбуждения, но на это не было времени. Он вышел из квартиры. Коридоры в этот час пустовали. По эстакадам еще разгуливали толпы, однако в лифте на нижние этажи он оказался единственным пассажиром.

В мещанском квартале царили шум и гам. Лэнгли обтекала толпа, унылая университетская роба никому не внушала большого уважения, ему приходилось прокладывать дорогу локтями. А вот и Этье-Таун.

Район находился на границе трущоб, и все же полиция поддерживала здесь порядок. Кое-кто из жильцов нанимал прислугу. Негуманоиды были равнодушны к земным женщинам, которые вызывали у них интерес разве что в качестве служанок, поэтому для девушки, изгнанной с верхних этажей, надежнее места было трудно найти. Логика подсказывала начать поиск именно с этого района.

До сих пор Лэнгли чувствовал себя неуклюжим любителем, чей ум впал в ступор из-за постоянных неудач в мире профессионалов. Теперь это чувство исчезло. Размах собственной решимости внушал ему такую уверенность в своих силах, что она немного пугала. Сейчас он был готов затоптать любого, кто встанет на его пути.

Лэнгли вошел в таверну. Завсегдатаи состояли в основном из чешуйчатых двуногих субъектов с вытянутыми мордами, не нуждавшихся в особой атмосфере или температурном режиме. Он прошел через лабиринт мокрых губчатых диванов, которые нравились этим тварям, и на него никто не обратил внимания. В тусклом красном свете было трудно что-то разглядеть.

В углу сидели и пили несколько землян в ливреях наемных слуг. Компания дружно уставилась на него – видать, профессура сюда никогда не заглядывала.

– Можно присесть? – спросил Эдвард.

– Здесь и так слишком много народу, – огрызнулся хмурый мужчина.

– Прошу прощения. Я хотел всем проставить, но если так…

– А-а, ну тогда садись.

Возникшая несколько натянутая пауза не смутила Лэнгли. Наоборот, она была ему на руку.

– Я ищу женщину, – объявил он.

– Отсюда – пятая дверь.

– Нет… не вообще. Конкретную женщину. Высокую, с темно-рыжими волосами, говорит с акцентом верхних этажей. По моим прикидкам, появилась здесь две недели назад. Никто не видел?

– Нет.

– За информацию я предлагаю награду – сто солей.

У компании полезли глаза на лоб. Он заметил, как у некоторых зрачки засветились жадностью, и небрежно откинул полу плаща, показывая оружие. Иметь при себе оружие в таком месте считалось серьезным правонарушением, однако звать полицию никто не торопился.

– Если вы не в состоянии помочь, то я поищу в другом месте.

– Погодите минутку, сэр. Не спешите. Вдруг мы поможем. – Угрюмый окинул взглядом своих спутников. – Кто-нибудь о ней слышал? Нет? Ничего, можно навести справки.

– Конечно. – Лэнгли отсчитал десять банкнот по десять солей каждая. – Это на справки. Премия – отдельно. Одно условие: обещание действует только… м-м-м… три часа.

Компашку как ветром сдуло. Лэнгли опустился на стул, заказал выпивку еще раз и попытался совладать с нетерпением.

Время тянулось очень медленно. Какая большая часть жизни уходит на ожидания!

Подошла девушка, предложила себя. Лэнгли отправил ее куда подальше. Он растягивал бокал пива – сейчас как никогда раньше следовало сохранять трезвый ум.

Через два часа восемнадцать минут к столику подбежал запыхавшийся человечек.

– Нашел!

У Лэнгли екнуло сердце.

– Сам видел?

– Нет. Слизняк, купец со Сриниса, завел себе домработницу, подходящую под ваше описание. Всего одиннадцать дней назад. Мне повар рассказал, а его для меня выследил другой человек.

Астронавт кивнул. Он не ошибся – среди слуг ходило больше слухов, чем сумел бы собрать целый полк полиции. Люди ни капельки не изменились.

– Пошли, – бросил он, направляясь к выходу.

– А как же премия?

– Получишь, когда я сам ее увижу.

Пять тысяч лет назад один друг-библиофил дал ему почитать потрепанную книжонку, изданную целым веком раньше, – «Школу частных детективов». Друг утверждал, что в анналах порнографической литературы ей не было равных. Лэнгли книга показалась скучной. Теперь же, узнав в себе повадки главного героя, он улыбнулся. Ничего, в хаотичном мире нижних этажей приемлемы любые повадки.

Провожатый остановился перед дверью.

– Вот это место. Как попасть в дом, я не знаю.

Лэнгли нажал кнопку сканера. Дверь открылась, на пороге стоял дворецкий-землянин внушительных размеров. Американец был готов, если потребуется, оттолкнуть его, лишь бы попасть внутрь. Однако дворецкий не был рабом. Инопланетянам не разрешалось владеть таким имуществом, как живые люди. Слуга работал по найму и, очевидно, собирался делать это и в дальнейшем.

– Прошу прощения, – сказал Лэнгли. – У вас есть новая служанка, высокая такая, рыжая?

– Сэр, мой работодатель ценит тайну личной жизни.

Лэнгли провел пальцем по крупным купюрам в пачке.

– Как жаль. Для меня это очень важно. Я всего лишь хотел с ней поговорить.

Его впустили; осведомитель остался дрожать от нетерпения за порогом. Дом наполнял густой влажный воздух и зеленовато-желтый свет, от которого болели глаза. Инопланетяне нанимали земную прислугу в основном ради престижа, но обычно неплохо платили. Мысль о том, что Марин отправил в это искусственное болото он сам, сидела в душе, как заноза.

Девушка стояла в комнате, наполненной туманом. На волосах осели и поблескивали капли влаги. Эдвард наткнулся на равнодушно-сердитый взгляд.

– Я пришел, – прошептал он.

– Я знала, что ты придешь.

– Я… Ты позволишь мне извиниться?

– В этом нет нужды, Эдви. Забудь.

Они вышли на улицу. Лэнгли расплатился с информатором и взял у него адрес отеля. Они шли молча, взявшись за руки, пока не остались одни.

Тогда Лэнгли поцеловал ее, в душе опасаясь, что она отстранится. Марин ответила с неожиданной жадностью.

– Я люблю тебя, – признание получилось свежим и неожиданным для него самого.

Марин улыбнулась.

– И это чувство, похоже, взаимно.

Он подробнее рассказал обо всех событиях. В глазах девушки словно кто-то зажег свет.

– Мы сможем улететь? – осторожно спросила она. – Начать все сначала? Если бы ты знал, как я об этом мечтала. С первой минуты.

– Не забегай наперед. – К нему вернулась угрюмость, отчего голос стал резким. Лэнгли нервно сплел пальцы. – Ситуация крайне сложная. Мне кажется, я знаю, что за ней стоит. Надеюсь, ты поможешь заполнить пробелы.

Я нашел доказательства, что Общество основал «Технон» и использует его для шпионажа и экономической инфильтрации. Однако сам «Технон» не может выбраться из какой-нибудь пещеры, где его держат. Не может выйти и вести наблюдение, ему приходится полагаться на информацию, доставляемую агентами. Часть из них – официальные лица, госслужащие Солсистемы, часть – полуофициальные, члены Общества, а третья часть – совершенно неофициальные, шпионы на других планетах.

В игру же всегда играют как минимум две стороны. Существует еще один вид существ, по своим умственным способностям не сильно отличающийся от «Технона», – холодный, безликий, массовый разум, строящий планы на столетия вперед и способный бесконечно долго ждать, когда посеянное зернышко, наконец, прорастет. Это трымчане. Такую возможность им дает способность объединять мозги в одно целое. По отдельности они ничего не значат, потому что индивид в буквальном смысле является не более чем клеткой огромного организма. Хороший пример их действий дает Лига, где они потихоньку захватили руководящие посты и стали хозяевами положения так незаметно, что жители Тора до сих пор этого не замечают.

– Ты думаешь, они проникли в Общество?

– Не думаю – знаю. Иного ответа нет. Общество не стало бы отдавать Сариса Бранноху, обладай оно подлинной независимостью. Вальти изо всех сил старался понять, в чем дело, но я знаю больше, чем он. Я знаю, что «Технон» все еще считает, будто командует Обществом и что оно ни за что не уступит центаврийцам.

– Но оно именно так и поступило!

– Верно. Я вижу объяснение вот в чем: в Общество входят множество разных видов живых существ, в том числе трымчане. Не исключено, что они на самом деле вовсе не уроженцы Трыма. Их могли переселить с похожей планеты, внеся некоторые хирургические изменения, чтобы они выдавали себя за местных жителей. Трымчане проникли в бюрократический аппарат купцов-кочевников обычным способом – за счет продвижения по службе и с их способностями поднялись достаточно высоко, чтобы понять истину – балом правит «Технон».

Какая неожиданная удача! Трымчане проникли в Общество на общих основаниях в надежде подчинить себе еще одну группу людей, а заодно получили доступ к «Технону». Они фабрикуют донесения Общества. Не все подряд, но и тех, что присылают, достаточно. Свой потенциал трымчане берегут для особого случая, потому что в машинный разум встроен узел сравнения данных. Чтобы выполнять свою работу, он должен уметь «подозревать». И такой особый случай наступил.

Чантхавар, Браннох и Вальти занимались самодеятельностью, потому что у них не было времени проконсультироваться с «Техноном». Иначе он приказал бы Вальти не совать нос не в свое дело или сотрудничать с Чантхаваром. Когда «Технону» сообщили об их действиях, компьютер распорядился отпустить Вальти.

Однако в дело вмешались трымчане. Даже находясь под арестом, они, видимо, сумели связаться со своими агентами, в том числе высокопоставленными трымчанами в составе Общества.

Я не знаю, какую именно историю скормили «Технону». Наверное, примерно такую: торговый корабль принес известие о новой планете, населенной существами, подобными Сарису. Их изучили и выяснили, что воспроизвести нейтрализующий эффект искусственно нет никакой возможности. Могу поспорить, что трымчане вполне способны сварганить такое донесение вместе с количественными данными и приправой из математической теории.

Допустим, что это донесение – возможно, напрямую от Общества – дошло до «Технона». Машинный ум принимает логичное решение отдать Сариса центаврийцам, пусть они тратят время, гоняясь за несбыточными мечтами. Все должно выглядеть реально, чтобы Браннох ничего не заподозрил. Поэтому действия предпринимает Вальти, в обход Чантхавара.

Но в итоге Альфа Центавра получит нейтрализатор! И впервые «Технон» узнает об этом, когда появится вражеский флот вторжения, способный вывести из строя все корабли Солсистемы!

Марин слушала, не перебивая. Затем кивнула.

– Звучит логично. Теперь я припоминаю… Когда я была у Бранноха, накануне отправки к тебе он разговаривал с баком и упоминал, что Вальти создает ему проблемы и неплохо было бы его ликвидировать, однако бак запретил. Мы сообщим Чантхавару?

– Нет.

– Разве ты не хочешь, чтобы победил Чантхавар?

– Категорически нет. Я против любой войны. Если выпустить эти сведения прежде времени, войны не избежать. Немедленно начнутся бешеная гонка, укрывательство, чистки, превентивные удары – лишь бы не проиграть первыми.

Браннох тоже блуждает в потемках, он не посвящен в чрезвычайно важные дела Общества. Значит, трымчанам наплевать на Лигу. Лига не более чем средство для достижения более значительной, более зловещей цели.

Лэнгли вскинул голову.

– До сегодняшнего дня, дорогая, все мои попытки участвовать в этой игре начисто провалились. Я рискую твоей и моей жизнью ради будущего человечества. Глупо звучит, правда? Один никчемный человечек считает, что способен в одиночку изменить ход истории. Подобное заблуждение не раз создавало много неприятностей.

Я делаю ставку на то, что на этот раз не ошибся и смогу сделать что-то действительно полезное. Как ты думаешь, есть ли у меня право сделать еще одну попытку?

Марин подошла и прислонилась щекой к его щеке.

– Да, – прошептала она. – Да, мой милый.

Глава 19

Лэнгли не требовалось вести Марин в квартиру тайком – даже если бы их заметили, то не обратили бы особого внимания. И все же он не хотел лишний раз попадаться на глаза. И ночью спал лучше, чем в предыдущие недели.

На следующий день он изготовил микрокопии всех библиотечных данных об Обществе, попросил робота сделать конспект и сунул записанный диск в бумажник. Тревожила мысль, что его надежды имеют под собой довольно зыбкий фундамент. Взять хотя бы характер Вальти. Лэнгли рассчитывал, что купец стряхнет с себя внушение, которому подвергался всю жизнь, посмотрит фактам в лицо и сделает разумные выводы. Но так ли оно будет?

Мардос вызвал астронавта на еще одну беседу. По мере появления новых и новых неизвестных ранее дат историк становился все нетерпеливее. Он немного растерял свой настороженный скепсис.

– Подумать только! Заря эпохи развитых технологий и полетов в космос, самая главная эпоха после изобретения сельского хозяйства, и вы в ней жили! Известно ли вам, что вы опрокинули добрый десяток укоренившихся гипотез? Мы, например, никак не предполагали, что в ваше время существовало столько культурных различий между разными странами. Это объясняет многие последующие исторические загадки.

– Книгу будете писать? – спросил Лэнгли. Он с трудом заставлял себя не отвлекаться и удерживался от того, чтобы в ожидании вечера не бегать туда-сюда по комнате и не курить сигареты одну за одной.

– А? Да-а… – На лице Мардоса появилось смущенное выражение. – Ну, поначалу я рассчитывал извлечь из этого немного славы и продвижение по службе. Теперь мне все равно. Важен сам труд, приобретенные знания. Вы немного показали мне, как обстояли дела в ваше время, вашу жажду открытий. Я никогда раньше не испытывал подобного счастья.

– Э-э…

– На то, чтобы составить стройную картину, уйдут годы. Сказанное вами предстоит увязать с археологическими находками. Никакой спешки, вас никто не торопит. Почему бы не поужинать у меня сегодня вечером? Расслабимся, выпьем, послушаем музыку…

– Э-э… нет. Спасибо. Я занят.

– Тогда, может, завтра? Моя жена желает с вами познакомиться. Видит Отец, я дома ни о чем другом последнее время не говорю.

– Хорошо.

Лэнгли чувствовал себя последней дрянью. Когда беседа закончилась, он едва удержался, чтобы не сказать «прощайте».

Солнце скрылось за горизонтом. Лэнгли и Марин поужинали в квартире, не ощущая вкуса еды. Девушка задумчиво смотрела в сумерки за окном.

– Ты будешь скучать по Земле? – спросил он.

Марин слабо улыбнулась.

– Буду. Немного. Иногда. Но не часто, пока ты со мной.

Лэнгли достал женское платье из желоба для доставки одежды. В наброшенном на голову капюшоне Марин имела привлекательный мальчишеский вид юной ученицы.

– Пора, – сказал он.

Они вышли по коридору на козырек здания и оттуда – на подвесной мост. Вокруг смеялась и весело шумела пестро одетая толпа искателей удовольствий. Освещение напоминало спятившую радугу в тумане.

Лэнгли старался подавить растущую в душе напряженность. Дрожать от мыслей о противостоящих силах не было никакого смысла. Расслабь мышцы, вдохни поглубже, ощути вкус вечернего воздуха, посмотри на звезды и шпили. Может, завтра тебя уже не будет.

Не тут-то было. Лэнгли надеялся, что натянутые, как проволока, нервы не выдадут его с головой. Шагай медленно, со значением, как подобает ученому мужу. Забудь, что под мышкой у тебя спрятано оружие.

«Две Луны» пользовались репутацией сомнительного заведения. Таверна примостилась на крыше комплекса нижних этажей, прямо под гигантской металлической башней «Межпланетной корпорации». Внутри астронавта встретил марсианский интерьер – сочное зеленовато-голубое небо, современный канал, древний кусочек красной пустыни. В воздухе витали пахучий дымок и минорные завывания марсианской народной музыки. Вдоль стены тянулись индивидуальные кабинки, стилизованные под пещеры в песчаном откосе. Напротив кабинок располагались барная стойка и сцена, на которой со скучающим видом извивалась стриптизерша. Музыка заглушала извечный шум и гам популярного питейного заведения.

2045 год, да и только. Лэнгли протиснулся к стойке.

– Два пива! – заказал он.

Робот выдвинул руку с бокалами, наполнил их из той же руки и протянул металлическую ладонь за деньгами.

С Лэнгли кивком поздоровался загорелый мужчина с долговязой марсианской фигурой.

– Не часто увидишь профессора в таком месте.

– Я сегодня гуляю.

– И я, пожалуй. Но все равно тянет домой, слишком тяжелая ваша планета. Конечно, на Марсе тоже места живого не осталось. Мы одно время управляли Солсистемой. Вот была лафа! А сегодня мы, как и все остальные, послушные детки «Технона».

У них за спиной появился человек в черной форме. Марсианин тут же прикусил язык, напустив на себя невинный вид.

– Извините, сэр, – сказал полицейский и тронул Лэнгли за плечо. – Вас ждут.

У Лэнгли задрожали колени, но только на мгновение; он узнал лицо под шлемом, на этот раз безбородое. Это был тот самый человек, что бластером отпугнул агентов Бранноха в трущобах.

– Да, конечно, – ответил капитан и пошел за полицейским. Марин не отставала. Они вошли в одну из кабинок.

В ней было полно людей в форме. На одной из грузных туш был надет защитный боекомплект. Из-под шлема послышались интонации Вальти.

– Добрый вечер, капитан. Добрый вечер, леди. Все чисто?

– Да. Все готово.

– Сюда. Я договорился с хозяином. – Вальти нажал пальцем на точку в декоративном орнаменте. Задняя стенка отодвинулась. Лэнгли впервые за время, проведенное в этой эпохе, увидел лестничный пролет. Ступени вели наверх, в маленькую комнату, где наготове лежали два комплекта формы военных офицеров в звании министра.

– Прошу вас надеть мундиры, – предложил Вальти. – Ваши повадки скорее выдают аристократа, чем раба. Главное, ни с кем не вступайте в разговоры сами – кроме Сариса.

– Хорошо.

Марин сбросила платье и переоделась в мундир без тени стыда. Волосы, убранные под кепи серо-стального цвета, небрежно накинутый плащ делали ее похожей на юную аристократку со статусом министра, воспользовавшуюся своим положением, чтобы принять участие в выполнении щекочущего нервы задания.

Вальти объяснил план действий, после чего они спустились в зал и вышли на улицу. Группа насчитывала двадцать человек – слишком мало, чтобы противостоять мощи Солсистемы.

Пока подвижная лента моста несла их в направлении военного научно-исследовательского центра на западной окраине города, никто не проронил ни слова. Лэнгли хотелось взять Марин за руку, однако момент был совершенно неподходящий.

Их путь вел к башне, торчащей из похожего на скалу городского ограждения. Она стояла поодаль от соседей; за гладким фасадом из пластика наверняка скрывались пулеметы и бронеколпак. Когда группа Вальти направилась ко входу, из боковых ниш выдвинулись три раба-охранника. Рабы синхронно поклонились, один из них спросил о цели прибытия.

– Особое и очень срочное задание, – заявил Вальти. Динамик шлема превращал его голос в бурчание. – Нам приказано тайно переместить определенный объект в более надежное место. Вот наши документы.

Один из охранников выкатил столик с приборами. Микрокопию разрешения вставили в сканер. Лэнгли сообразил, что на документах, выданных «Техноном», должен быть какой-то невидимый код, который каждый день меняли в случайном порядке. Сканер снял изображение сетчатки глаза посетителей и сравнил его с данными в разрешении. Старший охранник кивнул.

– Отлично, сэр. Вам потребуется помощь?

– Да. Вызовите для нас грузовой флайер. Мы долго не задержимся. И никого не впускайте, пока мы не выйдем.

Лэнгли подумал об автоматическом оружии, спрятанном за стенами. Вопреки опасениям двери раздвинулись и впустили Вальти с его группой в коридор. Они прошли мимо нескольких будок с часовыми, после чего остановились перед вторым пропускным пунктом. Оттуда группа прямиком направилась к месту заточения Сариса, точно указанному в документах.

Голатец лежал на диване в камере с решеткой. Почти все место в камере занимали загадочного вида лабораторные приборы. Она охранялась часовыми, вооруженными как механическим, так и электрическим оружием. За столом работали несколько техников. Прежде чем отпустить Сариса, техники связались с начальством.

Лэнгли подошел к решетке. Сарис ничем не показал, что узнал друга.

– Привет, – тихо произнес астронавт на английском. – Ты в порядке?

– Да. Пока что быть только электрические и другие измерения. Но в клетке тяжело ссидеть.

– Тебя обучили местному языку?

– Я теперь его лучше знать, чем английский.

У Лэнгли полегчало на сердце. Весь рискованный план держался на этом допущении и способностях голатца к изучению иностранных языков.

– Я пришел освободить тебя. Однако это не так просто. Тебе придется подыгрывать, подставлять собственную шею.

В басовитом урчании послышались нотки горечи.

– Только мою шею? И все? Это не так много… на ссей момент.

– Я уже рассказал Марин суть дела и свой замысел. Пора рассказать и тебе. Нас всего трое – против всех.

Капитан быстро обрисовал основные пункты своего открытия и плана действий. Золотистые глаза голатца загорелись ярким, неистовым светом, под шерстью заиграли мускулы.

– Хорошо. Мы пытаться, – произнес Сарис безразличным тоном существа, попавшего в безвыходное положение.

Вальти выиграл словесную дуэль с начальством. Длинный металлический ящик с дырками для воздуха задвинули на антигравитационные салазки. Сариса пересадили в него прямо из камеры и немедленно заперли дверцу.

– Можно идти, милорд? – спросил Вальти.

– Да, – ответил американец. – Я обо всем договорился.

Несколько человек повели парящий над полом ящик по коридорам. Даже при нулевом весе инерция оставалась значительной, а если включить реактивную тягу, это могло вызвать автоматический сигнал тревоги. Над козырьком здания в ожидании завис большой черный флайер. Ящик с голатцем поместили в задний отсек, часть людей забрались туда же, часть – в кабину. Вальти направил флайер к посольству Альфы Центавра.

Купец сдвинул шлем назад, открыв вспотевшее лицо, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– С каждой минутой все щекотнее и щекотнее, – пожаловался он. – Вот если бы сразу попасть на мой флиттер! Заведующий лабораторией скоро позвонит Чантхавару, тогда – даю нос на отсечение – запахнет жареным.

Лэнгли прикинул, не осуществить ли свой замысел прямо сейчас, еще до того, как они столкнутся с очередным противником. Не обойти ли Бранноха стороной? Нет. На это не оставалось времени. К тому же Сарис сидел в ящике с механическим замком и ничем не мог помочь. Астронавт закусил губу и решил ждать.

Грузовой флайер опустился перед посольской башней, в которой Лига снимала под квартиры и офисы верхнюю треть. Им еще раз пришлось предъявить бумаги и пройти проверку. Чантхавар окружил посольство вооруженным кордоном. На этот раз приказ однозначно предписывал забрать и выдворить вон группу ключевых сотрудников центаврийского посольства. Командир отряда довольно ухмыльнулся.

– Занесите ящик, – попросил Лэнгли.

– Что? Зачем, милорд? – удивился Вальти.

– Они могут пойти на отчаянный поступок. Кто их знает. Для них это настоящий шок. Лучше не рисковать.

– А устройство… сработает, милорд?

– Сработает. Я проверял.

Вальти заколебался, Лэнгли почувствовал, как вспотели ладони. Если купец ответит «нет»…

– Хорошо, милорд. Пожалуй, мысль неплохая.

Ящик медленно выплыл из открытого люка. Рядом никого не было, всякая мелюзга, видимо, спала по домам. Они подошли к частному входу Бранноха. Дверь открылась при их приближении, на пороге маячила гигантская фигура хозяина квартиры.

– Это еще что? – ледяным тоном спросил Браннох. Мощные мышцы напряглись под пижамой сумасшедшей раскраски, готовые к последнему отчаянному прыжку. – Я вас сюда не приглашал.

Вальти откинул шлем.

– Вы не пожалеете о нашем визите, милорд.

– А-а… это вы. И Лэнгли с вами. И… Заходите! – Гигант впустил их в квартиру. – В чем дело?

Вальти объяснил. На лице Бранноха вспыхнуло звериное торжество.

Лэнгли стоял у висящей в воздухе железной коробки. У него не было возможности что-то сказать Сарису, предупредить или скомандовать «действуй!». Голатец сидел в железной темнице, полагаясь лишь на способность своего разума выходить за пределы собственного тела.

– Слыхали, трымчане? – воскликнул Браннох. – Едем! Я позову людей, чтобы…

– Нет!

Браннох замолчал на полуслове.

– В чем дело?

– Не зовите людей, – произнес искусственный голос. – Мы это предвидели. Мы знаем, что надо делать. Вы ступайте с ними, а мы – за вами, на наших салазках.

– Ради всего космоса, какое…

– Быстрее! На карту поставлено больше, чем вам известно. В любой момент может появиться Чантхавар, а нам еще многое предстоит сделать.

Браннох заколебался. Если бы ему дали хоть одну минуту на размышления, он бы вспомнил о способностях Сариса, заметил в речи трымчан неизвестно откуда взявшийся акцент. Но посол только что проснулся и привык повиноваться приказам.

Вальти пихнул великана в бок. На раскрасневшемся лице читалось заметное облегчение.

– Они правы, милорд! Вывезти их бак незаметно чертовски трудно. А на то, чтобы собрать ваших людей, тоже уйдет несколько минут. Лучше отправимся без промедления!

Браннох надвинул обувь, шагнул за порог и прошел между часовыми. Лэнгли бросил взгляд на Марин. Лицо девушки побелело от напряжения.

Пока все шло по плану. Остановки у посольства нельзя было избежать, силы противника увеличились лишь на одного человека. И совесть Лэнгли приказывала рассказать этому человеку всю правду.

Сарис должен был не только захватить контроль над микрофонами трымчан, но и закоротить схему управления антигравитационных салазок – трымчане беспомощно застряли бы на месте. Получилось ли? Хватило ли его способностей?

Оставалось только надеяться.

В то же время трудно было вообразить, что такие хитрые и недоверчивые существа безоговорочно примут положение, в котором они могли оказаться в плену из-за банального отказа техники. У них наверняка имелись способы ремонта устройства, автоматические инструменты, управляемые из бака. К тому же трымчане могли объявить тревогу целой сети шпионов и саботажников и пожертвовать ей в поединке с людьми Чантхавара, лишь бы перебраться на замаскированный корабль и удрать.

Трымчане выберутся, их бегство невозможно предотвратить. Возможно, даже устроят погоню. Чантхавар тоже не будет сидеть на месте сложа руки. Вопрос в том, успеет ли группа Вальти выйти из зоны лучей слежения до того, как опомнится одна из сторон.

Интересно, кто из них очухается первым, подумал Лэнгли.

Глава 20

В его родном, канувшем в прошлое мире им бы не позволили далеко уйти. Где-нибудь нашелся бы человек с независимым складом ума, который затормозил бы их продвижение, пока связывался с начальством. По счастью, рабов не обучают самостоятельно думать. Возможно, именно поэтому свобода, шаткая, неэффективная, не раз затоптанная в грязь, снова и снова поднимала голову в истории человечества.

Грузовой флайер быстро скользил над ночной поверхностью планеты. Лора съежилась до яркого скопления огней на горизонте и вскоре исчезла совсем. Вокруг расстилалась ночь. Лэнгли не сомневался, что видел город последний раз. Несколько недель яркие огни Лоры мелькали в его жизни, а теперь казалось, будто весь город вместе с миллионами обитателей ему приснился. Этот эффект позволял лучше понять философию Вальти, готовность принять бренность и обреченность как существенную часть всеобщего расклада.

Резкий профиль Бранноха четко вырисовывался на фоне тени, отбрасываемой тусклым светом приборной панели.

– Почему Общество согласилось нам помогать? – спросил он.

– Не знаю, милорд, – ответил купец.

– Это дело пахнет деньгами – вот почему. Большущими деньгами. Если только вы не замышляете измену… – Белые зубы посла на мгновение сверкнули в полумраке – Браннох улыбался. – Да нет, стали бы вы со мной связываться, если бы в этом не было для вас выгоды.

– Вы правы, милорд. Надеюсь, Лига оценит мои старания?

– О, да, вы получите свой навар, не волнуйтесь. Я взыщу убытки с Земли. Надеюсь, вы понимаете, что войну теперь ничто не остановит. Но если я хорошо изучил этих толстозадых министров, они будут до последнего держать флот в пределах Солсистемы для защиты своей шкуры, и мы успеем создать нейтрализатор. – Браннох угрюмо уставился в темноту за окном. – Не пойму, почему решили остаться трымчане. Как велика их паутина на самом деле? Однажды с ними тоже надо будет что-то делать. Чертовы пауки!

Флайер спустился к небольшой роще. Вальти выскочил наружу, едва аппарат приземлился.

– У меня здесь флиттер. Прошу следовать за мной, господа!

Бластер срезал замок на ящике с Сарисом. Голатец выпрыгнул наружу, группа вслепую двинулась вперед между деревьями.

– Здесь у всех электрическое оружие, – по-английски пробормотал инопланетянин. – У всех, кроме вон того, высокого. Ты ссправиться с ним?

– Придется, – процедил сквозь сжатые зубы Лэнгли.

В темноте угадывалась похожая на черную колонну громадина флиттера.

– А где остаток вашей банды? – спросил Браннох, поднимаясь по лестнице к воздушному шлюзу.

– Сладко спят в кроватках, – ответил Вальти.

В бесконечной тишине его голос прозвучал громко и без выражения. Где-то вдали стрекотали цикады. Возможно, я слышу пение цикад последний раз в жизни, подумал Лэнгли.

– Мне, конечно, придется покинуть Солнечную систему, но это не повод ломать всю организацию, – добавил Вальти.

Трое против двадцати человек!

Космический челнок был создан для быстроты передвижения, а не удобства. В одном просторном салоне помещались и пассажирские сиденья, и место пилота. Вальти стащил с себя доспехи и опустил широкий зад в кресло, толстые пальцы с удивительной грацией заплясали на панели управления. Челнок вздрогнул и с ревом устремился в небо.

Атмосфера откатилась назад. На фоне темного полога с раскаленными добела звездами вращался огромный и чудесный голубой шар Земли. Лэнгли смотрел на родную планету с раздирающей душу прощальной тоской.

Прощай, Земля. Прощайте, холмы и леса, высокие горы, продуваемые ветром равнины, великие, сверкающие под луной океанские просторы. Прощай, Пегги.

О чем-то тихо стрекотал компьютер. На панели мигали огоньки. Вальти зафиксировал переключатель, порывисто вздохнул и повернулся в кресле.

– Порядок. Включен автопилот, максимальное ускорение. До корабля доберемся за полчаса. Можно расслабиться.

– Проще сказать, чем сделать, – пробурчал Браннох.

В узкой металлической кабине стало совсем тихо.

Лэнгли бросил взгляд на Сариса. Голатец едва заметно кивнул. Марин заметила и тоже повела головой. Решающий момент настал.

Лэнгли прислонился к стене рядом с панелью управления и достал оружие.

– Не двигаться, – приказал он.

Кто-то выругался. Еще один человек мгновенно выхватил свой бластер. Осечка.

– Сарис взял под контроль все оружие на борту кроме моего и Марин, – предупредил Лэнгли. – Лучше сидите тихо и слушайте. Нет! Не стоит! – Он направил шипящий луч на высокого человека с механическим оружием. Торговец взвыл и выронил пистолет из обожженных пальцев.

– Прошу прощения, – понизил голос Лэнгли. По лицу струился пот. – Я никому не хочу причинять зло. Однако на карту поставлено очень многое. Вы дадите мне возможность объясниться?

– Капитан… – Вальти, шаркая, двинулся было навстречу Лэнгли. Марин яростным жестом заставила его отступить. Сарис сидел на корточках в кормовой части и дрожал от усилия.

– Выслушайте меня. – Лэнгли ощутил легкую досаду от того, что говорит просительным тоном. Разве человек с ружьем не является беспрекословным авторитетом?

Маленькие глазки Вальти бегали туда-сюда, выискивая малейшую слабину. Браннох уперся ступнями в пол под креслом, готовый к прыжку. Торговцы скалили зубы, набираясь решимости, чтобы одновременно броситься на астронавта.

– Я всего лишь хотел сообщить вам кое-какие факты. Вы все пали жертвой самого крупного и самого наглого обмана в истории человечества. Вальти, Браннох, вы думаете, что действуете в своих собственных интересах – я докажу вам, что это не так. Ждать в любом случае еще полчаса, так что можете и послушать.

– Валяйте, – глухо произнес Браннох.

Американец судорожно вздохнул и начал рассказ о том, как чужеземная враждебная держава, действуя в своих интересах, проникла в Лигу, Технат и Общество. Лэнгли подал Вальти прихваченный с собой диск, тот вставил его в сканер и начал просматривать материалы со сводящей с ума обстоятельностью. Часы лениво отсчитывали минуты, Земля уменьшалась в размерах за кормой челнока. В помещении было жарко и непривычно тихо.

Вальти поднял голову.

– Что вы будете делать, если я откажусь сотрудничать?

– Я вас заставлю. – Лэнгли помахал оружием.

Косматая рыжая голова отрицательно походила туда-сюда, тучная фигура неожиданно приосанилась.

– Прошу прощения, капитан, но у вас ничего не выйдет. Вы не умеете пилотировать современный космический корабль, у вас нет нужных знаний, а моя старая тушка не настолько драгоценна, чтобы я стал делать это за вас.

Браннох ничего не сказал, он не сводил с говорящих голубых, как кусочки слюды, глаз.

– Разве вы еще не поняли? – вскричал Лэнгли. – Вы думать умеете?

– Ваши улики очень скудны, капитан. Все эти факты можно интерпретировать по-разному.

– Из двух противоречивых гипотез выбирают ту, что проще, – неожиданно вмешалась Марин.

Вальти опустился в кресло, подпер подбородок кулаком, прикрыл глаза и на глазах постарел.

– Возможно, вы правы, – признал Браннох. – Я и сам давно подозревал эти ходячие блины. Мы с ними потом разберемся, когда Тор займет более сильные позиции.

– Нет! – воскликнул Лэнгли. – Слепой глупец, разве вы не видите? Именно они затеяли эту войну. Они держат людей за надоедливых вредителей. Справиться с нами своими силами не получилось, вот они и решили стравить нас, чтобы мы пустили друг другу кровь. А потом они явятся и зачистят остатки!

Раздался сигнал тревоги. Лэнгли обернулся на окрик Марин. Браннох в мгновение ока бросился к нему. Капитан навел на центаврийца оружие, заставив отступить назад, и лишь одному Вальти позволил взглянуть на показания приборов.

Купец обыденным тоном объявил:

– Нас поймали лучом слежения. За нами кто-то гонится.

– Кто? Далеко? С какой скоростью? – Браннох лаял вопросами, как злой пес.

– Кто, не знаю. Может, ваши приятели с Трыма. Может, Чантхавар. – Вальти повертел ручки настройки. – Посудина приличных размеров. Быстрее нашей, но на свой корабль мы успеваем. Чтобы сделать межзвездный скачок, сначала надо разогреть генераторы, так что придется принимать бой. – Он твердо посмотрел на Лэнгли. – Если наш добряк-капитан разрешит.

Американец судорожно вздохнул.

– Ага. Я позволю им нас расстрелять.

Вальти хмыкнул.

– Знаете, капитан, а я вам верю. И вашей несколько фантастической гипотезе.

– Вы должны это чем-то доказать.

– Докажу. Народ, бросайте оружие на середину салона. Пусть капитан сторожит нас, если ему не надоело.

– Минуточку… – Один из кочевников вскочил с места. – Вы решили не подчиняться приказу руководства?

– Да – во благо Общества.

– Я против!

Ответ Вальти щелкнул, как пистолетный выстрел.

– Вы сделаете так, как я сказал, иначе я лично сломаю ваш хребет о колено. Капитан в этом полете я. Вам зачитать положения устава о неподчинении капитану корабля?

– Я… согласен подчиниться, сэр. Но я подам жалобу…

– Как будет угодно, – повеселел Вальти. – Явимся в офис вместе, вы подадите свою жалобу, я – свою.

Бластеры с лязгом полетели под ноги Лэнгли. Сарис лежал на полу, дрожа от изнеможения.

– Свяжите Бранноха, – распорядился американец.

– Разумеется. Прошу прощения за вольное обращение, милорд. Мы вас оставим во флиттере, вы сможете освободиться и улизнуть.

Браннох бросил на них убийственный взгляд, однако подчинился.

– Вы удовлетворены, капитан? – спросил Вальти.

– Допустим. Почему вы мне вдруг поверили?

– Отчасти я поверил доказательствам, отчасти – вашей искренности. Я уважаю ваш ум.

Лэнгли вернул бластер в кобуру.

– Ладно!

Поступая так, он рисковал, однако Вальти всего лишь кивнул и снова занял пилотское кресло.

– Почти прилетели, – сообщил он. – Пора тормозить и выравнивать скорость для стыковки.

Глыба космического корабля быстро росла перед глазами – длинный черный цилиндр, плавающий в океане созвездий. Орудийные башни четко выделялись на фоне Млечного Пути. Легкий толчок, скрежет металла, и челнок пристыковался к воздушному шлюзу корабля.

– Боевой расчет, по местам! – рявкнул Вальти. – Следуйте за мной, капитан.

Лэнгли остановился напротив Бранноха. Великан встретился с ним взглядом и свирепо улыбнулся.

– Неплохая работа, – сказал он.

– Слушайте, когда вас отпустят, отойдите отсюда на некоторое расстояние, но не слишком далеко. Послушайте радиообмен. Подумайте над тем, что я сказал. Потом, если вы не дурак, свяжитесь с Чантхаваром.

– Пожалуй.

– Да поможет вам Бог, если вы этого не сделаете. Прощайте, Браннох.

Лэнгли прошел через шлюз на корабль. Он шел последним, наружный люк захлопнулся за его спиной. Схемы корабля он не знал и пошел по коридорам, следуя интуиции. Вокруг гудели механизмы, корабль готовился к бою.

Через несколько минут Эдвард нашел главную рубку управления. Вальти сидел в кресле, Сарис и Марин стояли поодаль. Чтобы всего один человек мог управлять таким судном, как это, оно должно было полностью состоять из автоматических систем. Звездная сфера над пультом управления имитировала холодную черную бездну с точками звезд за бортом. Вальти обнаружил движущуюся светлую точку и увеличил разрешение экрана. К ним приближался космический корабль в форме стального шара.

– Трымская модель, – сделал вывод Вальти. – Я эти очертания ни с чем не спутаю.

Он нажал несколько кнопок радиосвязи.

Трымчане! Очевидно, чудища вырвались почти сразу же, сломали сопротивление с помощью припрятанного в баке оружия, пересели на секретный корабль и теперь летели по космосу с невероятной скоростью. Координаты корабля Вальти им скорее всего выдал «Технон». Лэнгли поежился, Марин прижалась к нему.

– Привет, трымчане! – с налетом бравады сказал в микрофон Вальти. Тем временем его глаза и руки не переставали двигаться, он нажимал кнопки, корректировал показания, следил, как один за другим зажигаются огоньки готовности различных систем.

В канале связи раздался трескучий машинный голос:

– Вас преследуют. Хотите поступить мудро – немедленно сдавайтесь. Патрули Солсистемы поймали нас лучом слежения и идут за нами по пятам. Мы скорее вас уничтожим, чем позволим им догнать вас.

Лэнгли присвистнул. Чантхавар тоже не прохлаждался. Еще бы – побег трымчан не мог остаться незамеченным.

– На бал прибыло слишком много народу, – пробормотал Лэнгли.

Вальти опустил переключатель. В астрономической сфере замелькали крохотные вспышки – отметки сокрушительных взрывов.

– Корабли сами ведут бой, – спокойно заметил Вальти. – Экипажу практически нечего делать, кроме как стоять наготове к переходу на ручное управление в случае попадания.

Оба корабля маневрировали, выбирая позицию поудобнее, многотонные туши танцевали в космосе с грациозностью фехтовальщиков. Вспыхивали хвосты ядерных ракет, их в свою очередь уничтожали противоракетные комплексы. Энергетические лучи дальнего действия молниями пронизывали пространство. Со своего места Лэнгли видел лишь сумасшедшую пляску вспышек внутри сферы да слышал вой генераторов и щелчки бешено работающего компьютерного мозга.

Сарис жадно оскалил зубы.

– Если бы я ссам мог там быть! Почесать бы о них зубы!

Лэнгли прижал к себе Марин.

– Нас могут растереть в пыль прежде, чем мы получим свободу, – посетовал он. – Я чувствую себя совершенно бессильным.

– Ты прекрасно справился, Эдви.

– Ну, я старался. Из любви к тебе, Марин.

Девушка вздохнула от избытка счастья.

– Ты сделал достаточно много.

Стенки корабля задрожали, воздух накалился от злости. Сдавленный голос доложил по бортовому радио:

– Непрямое попадание в седьмой отсек, сэр. Наружная обшивка продырявлена, всплеск радиации. Утечки воздуха нет.

– Так держать, – скомандовал Вальти.

Чтобы причинить серьезный ущерб в вакууме, даже ядерный взрыв должен произойти относительно близко. Однако, если хотя бы один снаряд угодит прямо в корпус, от корабля останутся брызги расплавленного металла.

– А вот и Чантхавар, – заметил Вальти. – У меня есть мысль. Он тоже слышит переговоры по радио, так что… – Вальти щелкнул переключателем. – Привет, трымчане! Люди Солсистемы будут здесь через минуту. Они нравятся мне еще меньше, чем ваш брат. Может, договоримся и отложим нашу вражду на потом?

Никто не ответил. Трымчане никогда не болтали попусту, на такой грубый финт они бы не поддались.

Зато земные крейсеры были на подходе и все слышали. Ближайший из них описал элегантную дугу, невыполнимую без гравитационного двигателя, и открыл огонь по кораблю трымчан. Вальти заулюлюкал и включил ускорение. Один корабль не мог устоять против двух противников сразу.

Экраны не отразили ослепительную вспышку. Не выдержав нагрузки, они на секунду погасли, а когда снова заработали, трымчане превратились в быстро растущее облако газа.

Два земных корабля сделали несколько осторожных кругов, выпустив наудачу пару снарядов и выстрелов лучами. Заухала сирена. Вальти захохотал.

– Супердрайв готов к полету! Нас больше ничто не держит.

– Погодите, – остановил его Лэнгли. – Вызовите их. Я хочу с ними поговорить.

– Пока мы будем болтать, они могут атаковать нас с двух сторон.

– На Земле тоже должны знать! Вызывайте!

Чантхавар опередил их. Четкий голос по радио произнес:

– Привет, Общество! Приготовиться к инспекции.

– Полегче, не спешите. – Лэнгли наклонился над плечом Вальти, чтобы быть ближе к микрофону. – Мы можем нажать кнопку и окажемся за десять световых лет отсюда, однако я должен вам кое-что сказать.

– А-а… это вы. – В голосе Чантхавара проклюнулось легкое удивление. – Опять! Мое уважение к непрофессионалам сегодня заметно возросло. Жаль, что вы играете не в моей команде.

– Не жалейте. Просто выслушайте.

Лэнгли скороговоркой выпалил все, что знал. Наступила тишина. Затем Чантхавар медленно произнес:

– У вас есть доказательства?

– Вы сами их можете найти. Прочитайте документы, которые прочитал я. Вычислите всех шпионов центаврийцев и опросите их – у трымчан наверняка были среди людей платные агенты. Предъявите факты и гипотезу «Технону» и попросите сделать повторный анализ. Он сумеет все просчитать как дважды два.

– Вы… похоже, правы, Лэнгли.

– Даже не сомневайтесь. Мы трымчанам ни к чему. В их глазах мы такие же чудища, как они в наших, а война, которую им пришлось с нами вести, убедила их, что нас не так-то легко прижать к ногтю. Их цель скорее всего состоит в ликвидации всего человечества. Я могу ошибаться, но готовы ли вы быть оптимистом в таком деле?

– Нет, – спокойно ответил Чантхавар. – Вряд ли.

– Задержите Бранноха. Он болтается где-то поблизости. Вы, он, Общество – каждый должен похоронить свои мелочные амбиции. Не похороните – вам конец. Зато вместе вам никакая опасность не страшна.

– Нам понадобится нейтрализующий эффект.

– Нет, не понадобится. Завоевать планету таких размеров, как Трым, невозможно. Можно только, объединив силы, загнать их обратно. И потом вам будет безопаснее жить, зная, что где-то в галактике есть планета свободных людей, обладающих оружием, против которого вы бессильны. Неровен час задумаетесь о собственной свободе. Прощайте, Чантхавар. Желаю удачи!

Лэнгли выключил радио и выпрямился, вдруг ощутив бесконечный покой.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь поехали.

Вальти бросил на него странный взгляд. Лишь намного позднее Лэнгли понял, что так смотрят на вожаков.

– Для начала – в созвездие Лебедя. Надо сообщить правду в Общество, настоящее Общество, – предложил Вальти.

– Да, – согласился Лэнгли. – Потом на Голат, построим систему обороны, как обещали. Ты вернешься домой, Сарис.

Большая коричневая голова потерлась о колени астронавта.

– А что потом? – спросил Вальти, настраивая алгоритм скачка.

– Потом, – со счастливым смехом сказал Лэнгли, – мы с Марин подыщем себе планету, где сможем чувствовать себя как дома.

– Захватите меня с собой? – шепотом спросил Вальти.

Марин взяла Лэнгли за руку. Они долго смотрели друг на друга, не замечая ничего вокруг. А когда оторвались, увидели в небе новое солнце.

Планета, с которой не возвращаются

(Вопрос и ответ)

Глава 1

Где-то щелкнуло реле, забормотал себе под нос робот. Лампы аварийной сигнализации пронеслись через весь спектр и запылали яростно-красными вспышками, глупо заухала сирена.

– Бегите!

Три техника побросали свои занятия и в поисках опоры поплыли к ближайшей стене. Панель управления пульсировала алым. Невесомые тела толкались в содрогавшемся от сирен воздухе, пробираясь к двери.

– Эй, вы, вернитесь!

Техники исчезли, прежде чем смолк рев Кемаля Гуммус-лугиля. Он плюнул им вслед, потом схватился за кольцо для рук и подтянулся к панели управления.

Радиация, радиация, радиация, визжала сирена. Радиация, способная прожечь все защитные экраны и вихрем ворваться в машинное отделение, ионизировав воздух и сведя с ума аварийную сигнализацию. Однако эффекты были кумулятивными: Гуммус-лугиль подобрался достаточно близко к датчикам, чтобы прочесть показания. Интенсивность росла, но он мог выдержать полчаса без особых проблем.

Почему на него повесили стадо криворуких идиотов, которые настолько боялись гамма-излучения, что сбежали при первой же проблеме с реактором-конвертером?

Гуммус-лугиль выставил вперед руки, используя кончики пальцев и трицепсы, чтобы замедлить свободное падение. Дотянулся до ручного выключателя и со щелчком опустил его. Почему-то автоматические предохранители не сработали, и ядерный удар превращал конвертер в маленькое солнце, но, проклятье, его все равно можно было вырубить вручную.

Включились другие реле. Потокорегулирующие перегородки вошли в пазы, отсекая поступление топлива. Отдаваемая мощность конвертера была перенаправлена на генераторы для создания полей гашения, которые должны были остановить реакцию…

Но не остановили.

Гуммус-лугиль понял это через несколько секунд. Воздух вокруг него, внутри него был насыщен смертью; для глаза, воспринимавшего высокие частоты, его легкие светились бы, но теперь интенсивности следовало падать, поле гашения должно было замедлять ядра, пока их скорость не упадет ниже резонансной, и тогда он сможет заняться поиском неисправности. Он пробрался вдоль огромной панели управления к датчикам автоматических предохранителей, чувствуя, как струйки пота щекочут подмышки.

Он и его команда всего лишь тестировали только что установленный конвертер. С какой-то деталью могли возникнуть проблемы, но огромный комплекс централизованных управляющих элементов, представлявший собой регулятор двигателя, должен был быть саморегулируемым, безопасным в использовании и…

Сирена заухала громче.

Гуммус-лугиль почувствовал, как взмокло все тело. Да, поступление топлива прекратилось, но реакция продолжалась. Никаких полей гашения! За обшивкой пылали огни самого ада. Они будут гореть еще несколько часов, и за это время на судне не останется ни одного живого человека.

Мгновение он просто висел, испытывая чувство бесконечного падения в невесомости, слушая шум, глядя на злобные красные огни. Если они покинут корабль на орбите, в ближайшее время радиационный фон останется высоким, и конвертер будет загублен. Его нужно слить немедленно!

За спиной сомкнулись экранированные переборки, стихло мерное жужжание вентиляционной системы. Роботизированные устройства мониторинга не позволят отраве слишком быстро распространиться по всему судну. По крайней мере, они еще работали. Но им было плевать на него, а радиация разъедала его плоть.

Стиснув зубы, он принялся за работу. Руководство действия по устранению аварий по-прежнему выглядело разумно.

– Гуммус-лугиль – мостику, – произнес он в ларингофон. – Я собираюсь слить эту чертову штуковину. Соответственно, внешняя оболочка будет «горячей» на протяжении нескольких часов. Снаружи кто-то есть?

– Нет. – Голос бригадира был тихим и испуганным. – Мы все находимся у спасательных шлюзов. Вы не думаете, что нам следует покинуть корабль и дать ему выгореть?

– И уничтожить двигатель за миллиарды соларов? Нет, спасибо! Стойте, где стоите, и вам ничего не грозит.

Несмотря на ситуацию, инженер фыркнул. И принялся вращать главное сливное колесо, упершись ногами, чтобы не дать собственному телу вращаться в противоположном направлении.

Все вспомогательные приспособления были механическими и гидравлическими – хвала разработчикам, ведь электроника обезумела. Гуммус-лугиль крякнул, напрягая мускулы. В борту распахнулись отверстия. Потоки раскаленных до предела газов хлынули в пустоту: яркая вспышка во мраке – и больше ничего, что мог бы различить человеческий глаз.

Постепенно красные огни пожелтели, уханье сирены стало тише. Уровень радиации в машинном отделении уже снижался. Гуммус-лугиль решил, что не получил опасной дозы, хотя врачи, вероятно, на пару месяцев отстранят его от работы.

Он выплыл через специальный аварийный выход; в находившейся за ним камере снял одежду и отдал роботу. Дальше следовали три помещения для дезактивации; лишь через полчаса счетчик Гейгера счел его пригодным для человеческого общества. Он надел комбинезон, который вручил ему очередной робот, и направился на мостик.

Когда он появился, бригадир едва заметно отпрянул.

– Ну ладно, – насмешливо сказал Гуммус-лугиль, – знаю, я еще немного радиоактивный. Мне нужно расхаживать с колокольчиком и кричать: «Нечистый! Нечистый!» Но сейчас я хочу связаться с Землей.

– А… о, да, да. Конечно. – Бригадир торопливо проплыл к переговорному устройству. – С кем именно?

– Штаб-квартира Института Лагранжа.

– Что… пошло не так? Вы знаете?

– Все. Случайно так не бывает. И если бы я не оказался единственным человеком на борту в компании слизняков, корабль был бы брошен, а конвертер загублен.

– Вы же не хотите сказать…

Гуммус-лугиль выставил пальцы и принялся загибать по одному.

– С-А-Б-О-Т-А-Ж. Получается саботаж. И я доберусь до мерзавца, который это устроил, и повешу его на собственных кишках.

Глава 2

Когда раздался звонок, Джон Лоренцен смотрел в окно своего номера. Он находился на пятьдесят восьмом этаже, и отвесно падавшая вниз стена вызывала у него легкое головокружение. На Луне таких высоких зданий не строили.

Под ним, над ним, вокруг него раскинулись городские джунгли, изящные гибкомосты петляли между башнями; город пылал и горел огнями, уходя за пределы видимости, за горизонт. Белая, золотая, алая и ярко-синяя иллюминация была прерывистой – там и тут зияла чернота парков, в центре которых бил фонтан огня или светящейся воды, – однако огни тянулись на многие километры. Кито никогда не спал.

Близилась полночь, время отбытия множества ракет. Лоренцен хотел увидеть это зрелище; слава о нем гремела по всей Солнечной системе. Он заплатил двойную цену за номер с окнами на стену космопорта – не без угрызений совести, ведь расходы покрывал Институт Лагранжа, но все же заплатил. Детство на захолустной ферме на Аляске; долгие, трудные годы в университете, бедным студентом, перебивающимся благодаря стипендиям и работе ассистентом; затем годы в Лунной обсерватории – там не было ничего подобного. Он не жаловался на жизнь, но и не мог назвать ее особо захватывающей, и если ему предстояло отправиться в великую тьму за Солнцем, сперва он должен был увидеть полночный космопорт Кито. Другого шанса может не представиться.

Мелодично зазвонил телефон. Он вздрогнул, выругавшись из-за собственной нервозности. Бояться нечего. Его никто не укусит. Но его ладони вспотели.

Он подошел к телефону и неловко передвинул переключатель. Произнес:

– Алло.

На экране возникло лицо. Не слишком запоминающееся: гладкое, круглое, курносое. Редкие седые волосы, приземистое и коренастое на вид тело. Голос был высоким, но не визгливым.

– Доктор Лоренцен? – спросил мужчина на североамериканском английском.

– Да. Кто… простите, с кем я говорю? – В Лунополисе все друг друга знали, а поездки в Лейпорт и Сьюдад-Либре были редкостью. Лоренцен не привык к такому наплыву незнакомцев.

И не привык к земной силе тяжести, и капризной погоде, и разреженному холодному воздуху Эквадора. Он чувствовал себя потерянным.

– Эвери. Эдвард Эвери. Я работаю на правительство, а также на Институт Лагранжа, вроде как обеспечиваю взаимодействие между ними, и я участвую в экспедиции в качестве психмена. Надеюсь, я не вытащил вас из постели?

– Нет… вовсе нет. Я привык к ненормированному режиму. На Луне иначе не получается.

– Уж поверьте, в Кито тоже, – ухмыльнулся Эвери. – Слушайте, может, заедете ко мне?

– Я?.. Ну… Сейчас?

– Почему бы и нет, если вы не заняты? Мы можем немного выпить и поболтать. В любом случае, я должен с вами познакомиться, пока вы в городе.

– Что ж… да, конечно, наверное. – Лоренцен окончательно растерялся. После ленивых лет на Луне он не мог приспособиться к скорости жизни на Земле. Ему хотелось плюнуть кому-то в глаза и предложить для разнообразия приспособиться к его, Лоренцена, темпу, но он знал, что никогда этого не сделает.

– Ладно, хорошо. Спасибо. – Эвери продиктовал ему адрес и отключился.

Комнату заполнил низкий гул. Ракеты! Лоренцен поспешил обратно к окну и увидел экранирующую стену, казавшуюся краем мира, черную на фоне яркого огня. Одна, вторая, третья – дюжина металлических пик взметнулась в небеса из огня и грома, пронеслась мимо холодного щита Луны высоко над городом. Да, это стоило увидеть.

Он вызвал аэротакси и накинул пальто поверх тонкого домашнего костюма. Несколько минут спустя коптер завис перед его балконом и выдвинул мостик. Он прошел внутрь, чувствуя, как нагревается подпитываемое энергией пальто, уселся и набрал адрес.

– Dos solarios y cincuenta centos, por favor[9].

Механический голос заставил его смутиться; он едва удержался от извинений, кладя в слот десятку. Автопилот выдал ему сдачу, и такси взмыло в небо.

Его высадили у другого отеля – очевидно, Эвери не жил в Кито постоянно, – и он прошел по коридору к нужному номеру.

– Лоренцен, – сказал он двери, и та открылась. Он вошел в прихожую, отдал плащ роботу, и Эвери встретил его.

Психмен действительно оказался невысоким. Пожимая ему руку, костлявый Лоренцен смотрел на него сверху вниз. Он был раза в два моложе Эвери, высокий, не знавший, куда девать ноги, тощий молодой человек с взъерошенными каштановыми волосами, серыми глазами и грубоватым, бесхитростным лицом, которое покрывал ровный загар от лунных флуоресцентных ламп солнечного типа.

– Я очень рад, что вы смогли прийти, доктор Лоренцен. – Эвери с виноватым видом понизил голос до шепота. – Боюсь, я не смогу предложить вам выпить прямо сейчас. Тут еще один член экспедиции, зашел по делу… ну, знаете, марсианин.

– Э-э? – Лоренцен вовремя одернул себя. Он не знал, понравится ли ему работать с марсианином, но теперь было поздно об этом думать.

Они вошли в гостиную. Второй гость уже уселся и не встал при их появлении. Он тоже был высоким и худым, но его черты отличались жесткостью, которую лишь подчеркивал узкий черный наряд Ноева пуританина; его лицо, казалось, состояло из одних углов: выступающий нос и подбородок, суровые черные глаза под коротко стриженными темными волосами.

– Иоав Торнтон, Джон Лоренцен. Прошу, садитесь.

Эвери сам опустился в кресло. Торнтон чопорно сидел на краю своего кресла, очевидно не одобряя мебель, которая подстраивалась под форму тела.

– Доктор Торнтон – физик, специалист по излучению и оптике из Университета Нового Сиона, – объяснил Эвери. – Доктор Лоренцен работает в обсерватории в Лунополисе. Разумеется, вы оба, джентльмены, отправитесь с нами в Лагранж. Так что можете познакомиться прямо сейчас. – Он выдавил из себя улыбку.

– Торнтон… вы случайно не связаны с рентгеновской фотографией? – спросил Лоренцен. – Кажется, мы использовали ваши результаты для исследования спектров жесткого излучения звезд. Они нам очень помогли.

– Спасибо. – Губы марсианина изогнулись вверх. – Это не моя заслуга, а заслуга Господа.

Ответить на такое было нечего.

– Прошу меня извинить. – Торнтон повернулся к Эвери. – Я хочу решить один вопрос, и мне сказали, что в этой экспедиции вы – официальное лицо для подачи жалоб. Я только что просматривал список персонала и сверялся с записями. У вас есть инженер по имени Рубен Янг. Он новый христианин по вероисповеданию, если это можно так назвать.

– Э-э-э… да. – Эвери опустил взгляд. – Я знаю, что ваши секты не ладят, но…

– Не ладят! – На виске Торнтона начала пульсировать вена. – Это новые христиане заставили нас переселиться на Марс, когда были у власти. Это они извратили доктрину до такой степени, что люди начали испытывать к реформизму омерзение. Это они спровоцировали нас на войну с Венерой. – (Вовсе нет, подумал Лоренцен: отчасти причина заключалась в борьбе за власть, отчасти – в работе земных психменов, желавших, чтобы их хозяева сыграли роль килкеннийской кошки[10].) – Это они продолжают оговаривать нас перед всей Солнечной системой. Это из-за их фанатиков я вынужден ходить на Земле с оружием. – Он сглотнул и сжал кулаки. Затем негромко продолжил: – Я человек терпимый. Только Всевышний может отличить праведника от грешника. Можете взять с собой столько иудеев, католиков, мусульман, атеистов, коллективистов, себастьянистов и не знаю кого еще, сколько пожелаете. Но, присоединяясь к этой экспедиции, я беру на себя обязательство вместе работать, а быть может, и вместе сражаться и спасать жизнь любого, кто будет на борту. Я не могу принять это обязательство по отношению к новому христианину. Если едет Янг, значит, я не еду. И точка.

– Ну, ну. – Эвери провел рукой по волосам, и этот жест выглядел странно беспомощным. – Мне жаль, что вы так считаете…

– Правительственные идиоты, предположительно занимавшиеся подбором персонала, должны были понимать это с самого начала.

– Быть может, вы рассмотрите…

– Нет. У вас есть два дня, чтобы сообщить мне об исключении Янга. По истечении этого срока я куплю обратный билет на Марс. – Торнтон встал. – Я прошу прощения за свою грубость, но таково положение дел, – закончил он. – Поговорите за меня со штаб-квартирой. А сейчас мне лучше уйти. – Он пожал руку Лоренцену. – Рад познакомиться, сэр. Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при более приятных обстоятельствах. Я бы хотел немного расспросить вас о той рентгеновской работе.

Когда он вышел, Эвери шумно вздохнул.

– Как насчет выпить? Лично я в этом отчаянно нуждаюсь. Что за ханжа!

– С реалистической точки зрения он прав, – осторожно заметил Лоренцен. – Если эти двое окажутся на одном корабле, дело кончится убийством.

– Надо полагать. – Эвери взял встроенный в кресло микрофон и переговорил с «ОбслужНомом». Потом вновь повернулся к гостю: – Понятия не имею, как произошла эта оплошность. Но меня это не удивляет. Похоже, весь проект проклят. Все идет наперекосяк. Мы на год отстаем от исходного расписания, а стоимость почти вдвое превышает расчетную.

Из «ОбслужНома» выскочил поднос с двумя стаканами виски с содовой и приземлился на столик на колесиках, который подъехал к мужчинам. Эвери взял стакан и жадно выпил.

– Придется избавиться от Янга, – сказал он. – Он всего лишь инженер, а их навалом. Без физика уровня Торнтона нам не обойтись.

– Удивительно, что столь одаренный человек – вы ведь знаете, что он еще и математик высшего звена? – оказался… пуританином.

– Ничего удивительного. – Эвери мрачно отпил виски. – Человеческий разум – странная, коварная штука. Вполне можно одновременно верить в десяток взаимоисключающих идей. Немногие люди учатся думать по-настоящему; большинство используют лишь поверхность своего разума. Все прочее – условные рефлексы и рационализация тысяч подсознательных страхов, отвращений и желаний. Мы наконец приближаемся к науке о человеке – настоящей науке, – начинаем понимать, как нужно растить ребенка, чтобы он стал поистине разумным. Но пройдет немало времени, прежде чем результаты проявятся в больших масштабах. Наша история оставила нам слишком много безумств, они встроены в саму структуру человеческого общества.

– Э-э. – Лоренцен неловко поерзал. – Надо полагать, вы правы. Но, э-э, по поводу более насущных вопросов. Вы хотели меня видеть…

– Лишь для того, чтобы выпить и поговорить, – ответил Эвери. – Моя работа – узнать каждого человека на борту лучше, чем он сам себя знает. Но на это требуется время.

– У вас есть мои психотесты, которые я прошел, когда подал заявку на участие в экспедиции, – сказал Лоренцен. Его лицо пылало. – Этого недостаточно?

– Нет. Пока вы – лишь набор баллов, многомерных профилей, эмпирических формул и чисел. Я бы хотел узнать вас как человека, Джон. Я не хочу лезть не в свое дело. Я просто хочу подружиться.

– Ладно. – Лоренцен сделал большой глоток. – Валяйте.

– Никаких вопросов. Это не осмотр, а беседа. – Эвери снова вздохнул. – Господи, жду не дождусь, когда мы окажемся в космосе! Вы понятия не имеете, какими крысиными бегами обернулось все это дело, с самого начала. Если бы наш друг Торнтон знал все детали, возможно, он бы пришел к выводу, что Господь не желает, чтобы человек отправился на Троаду. И, быть может, не ошибся бы. Иногда я сам начинаю сомневаться.

– Первая экспедиция вернулась…

– Это была не экспедиция Лагранжа, а корабль, набитый астрономами, которые просто исследовали звезды в скоплении Геркулеса. Они обнаружили систему Троада – Илион в ходе изучения солнц Лагранжа и собрали в космосе некоторые данные – достаточно, чтобы оправдать планетографическую разведку. Но они не садились.

– Первая настоящая экспедиция Лагранжа не вернулась.

В комнате повисла тишина. За большими окнами город пылал огнями на фоне тьмы.

– А мы – вторые, – наконец произнес Лоренцен.

– Да. И говорю вам, все идет наперекосяк. Сначала у Института ушло три года на то, чтобы собрать деньги. Потом имела место невероятная неразбериха в администрации. Потом начали строить корабль – нельзя было просто купить его, все корабли оказались заняты, – и весь процесс сопровождался задержками. Этой детали не было в наличии, ту деталь нужно было делать под заказ. В итоге время строительства и затраты сильно выросли. Потом – это секретная информация, но вам я могу сказать – имел место саботаж. Главный конвертер сошел с ума на первом испытании. Мы не лишились его только потому, что один человек все-таки исполнил свой долг. Но все равно ремонт и задержка истощили казну Института, и последовала очередная задержка, в ходе которой шел сбор денег. Это было непросто: интерес общества к самой идее колонизации падает с каждой неудачей. Однако теперь почти все готово. По-прежнему остались проблемы – сегодня вы видели лишь одну из самых простых, – но дело почти сделано. – Эвери покачал головой. – Повезло, что директор Института, капитан Гамильтон и некоторые другие проявили такое упорство. Обычные люди сдались бы много лет назад.

– Лет… ведь с исчезновения Первой экспедиции прошло около семи лет? – спросил Лоренцен.

– Ага. И пять лет с тех пор, как Институт начал планировать эту.

– А кто… кто устроил саботаж?

– Неизвестно. Быть может, какая-то группа фанатиков, по своим ущербным мотивам. Их ведь полно. А может… нет, это слишком фантастично. Я скорее предположу, что Вторая экспедиция Лагранжа столкнулась с полосой неудач, и буду надеяться, что эта полоса подошла к концу.

– А Первая экспедиция? – негромко спросил Лоренцен.

– Я не знаю. И никто не знает. Это один из вопросов, на которые нам предстоит ответить.

Они надолго умолкли. В воздухе витала невысказанная мысль: казалось, будто кто-то или что-то не хочет пускать людей на Троаду, но кто, и почему, и как?

Требовалось найти ответ. Но также требовалось вернуться с ним. А Первая экспедиция, оснащенная не хуже Второй, не вернулась.

Глава 3

– …Колоссальные межзвездные расстояния почти перестали иметь значение с изобретением подпространственного двигателя. На преодоление ста тысяч световых лет требуется ненамного больше времени и энергии, чем на преодоление одного светового года. Само собой, посетив ближайшие звезды, исследователи из Солнечной системы принялись изучать наиболее интересные объекты в галактике, хотя многие из них находятся очень далеко от дома, и на время забыли про миллионы более близких, но вполне обычных солнц. За двадцать два года после первой экспедиции к Альфе Центавра человек посетил сотни звезд; и если надежда обнаружить похожие на Землю планеты для колонизации не оправдалась, это с лихвой компенсировали накопленные научные знания.

– Первая экспедиция к скоплению Геркулеса была чисто астрономической, экипаж интересовали только астрофизические характеристики скопления – плотной группы из миллионов звезд, относящихся к населению II, в то время как окружающее пространство было странным образом лишено пыли и газов. Однако, огибая двойную звезду Лагранж, ученые обнаружили планету и исследовали ее. Планета также оказалась двойной, и большая из двух удивительно напоминала Землю. Из-за троянского положения[11] эту планету назвали Троадой, а ее меньшую спутницу – Илионом. Не имея возможности совершить посадку, экспедиция ограничилась исследованиями из космоса…

Лоренцен со вздохом отложил брошюру. Он уже почти выучил ее наизусть. Спектральные характеристики атмосферы, да, и растительность, которая вроде бы содержала хлорофилл. Расчеты массы и тяготения на поверхности. Термопары подтверждают показания карт: мир еще покрыт льдом, но экваториальные области прохладны и живительны; климат, в котором есть не только снег и бури, но и летнее цветение. Быть может, мир, в котором люди смогут не носить с собой оружие и строить дома, фермы и города; мир, где они смогут обжиться и осесть. Семь миллиардов человек, теснившихся в Солнечной системе, отчаянно нуждались в месте для переселения. И на протяжении своей жизни Лоренцен наблюдал, как эта мечта постепенно увядает.

Разумеется, это предвидели, но никто не верил в такой исход, пока корабли не начали возвращаться домой, один за другим, с потрепанными корпусами, покрытыми звездной пылью, и неутешительными новостями. Возможно, среди несметного числа планет галактики ни одна не подходила человеку для жизни.

Жизнь на Земле представляет собой столь хрупкое равновесие химических, физических и экологических факторов, многие из которых сложились по чистой геологической и эволюционной случайности, что вероятность существования мира, в котором люди смогут жить без сложных искусственных приспособлений, ниже, чем мы хотим думать. Первым делом нужно отыскать кислородную атмосферу, подходящий диапазон радиации и температуры, силу тяжести, достаточно высокую, чтобы удерживать воздух, но не настолько, чтобы нарушать баланс телесных жидкостей в человеческом организме. Только это значительно сужает число миров; остается меньше одного процента. И тут дело доходит до биологии. Растительность, которую может употреблять в пищу человек, и домашние животные, которые могут ею питаться, не в состоянии существовать вне огромной сети других живых организмов, в основном микроскопических – азотфиксирующих бактерий, сапрофитов, земляных червей, – а их нельзя просто привнести в новый мир, поскольку они, в свою очередь, зависят от других форм жизни. Им нужно обеспечить экологическую нишу, в которую они впишутся. Миллиарды лет раздельной эволюции, скорее всего, дали местные жизненные формы, которые окажутся несъедобными или даже ядовитыми; какова, например, вероятность воспроизведения всех витаминов?

Да, удалось колонизировать Марс, Венеру и спутники Юпитера, но это потребовало колоссальных расходов – и по особым причинам: добыча полезных ископаемых, тюремные колонии, поселения для беженцев во время двух столетий войн и тирании. Однако их системы куполов и выращенной в резервуарах пищи не могли обеспечить большое число людей, как ни пытайся. Теперь, когда путь к звездам был открыт, никто не хотел отправляться на очередную планету-преисподнюю. Выражаясь языком денег – а по сути, оценивая соотношение выгоды к затраченным усилиям, – это не окупалось.

Несколько миров могли оказаться пригодными для колонизации. Но на них имелись болезни, к которым у человека не было расового иммунитета и которые уничтожили бы девяносто процентов любой колонии, прежде чем удалось бы разработать сыворотки и вакцины. (Вспомним гибнущий экипаж «Магеллана», вернувшийся с Синоса, чтобы передать свое трагическое сообщение, прежде чем направить корабль на солнце.) Или там были аборигены, нечеловеческие существа, разумные, как человек, часто со своими технологиями, не так уж сильно отстававшими от людских. Они бы сопротивлялись вторжению, а снабжать межзвездные завоевания было просто нелепо. Если сравнить затраты на отправку колонистов и их имущества (жизни, скудные материальные ресурсы, кровь, пот и слезы) и затраты на отправку солдат с возможной прибылью (несколько миллионов человек получат землю, причем рентабельность космических путешествий такова, что вряд ли им удастся отправить что-то ценное назад в Солнечную систему), результат получался катастрофическим. Завоевание было теоретически возможным, но истощенное войной человечество, большинство представителей которого жили у черты голода, не слишком интересовала империя.

Требуются: похожие на Землю планеты, на которых можно жить, но никто не живет, на которых нет серьезных заболеваний и которые смогут обеспечивать колонистов без поддержки Солнечной системы.

Найдено: за почти целое поколение – ничего.

Лоренцен вспомнил волну возбуждения, последовавшую за возвращением экспедиции «Геркулеса». Тогда он был еще мальчишкой – за год до того, как получил стипендию в Политехническом университете Рио, – но тоже смотрел ввысь, в зимнее ночное небо Аляски, на заносчивые звезды и тоже смеялся от радости.

«Да Гама» отправился в путь и покинул Солнечную систему. Два года спустя люди устало пожимали плечами: надежда умирала. Убиты туземцами или микробами, проглочены расступившейся под ногами почвой, замерзли от внезапного порыва ветра с северных ледников – кто знал правду? И кому было до нее дело? Сейчас редко говорили о Новой Земле; больше не писали об утопических планах на новое начало для человечества; все чаще люди впрягались в старое, усталое ярмо Земли, смирившись с тем, что это их единственный дом и единственная надежда на все времена.

«Одна ласточка весны не делает… Статистически неадекватный пример… Статистическая достоверность того, что где-то должна существовать…»

Однако средства на новые исследования сокращались на каждой парламентской сессии. Все больше огромных межзвездных кораблей мрачно кружили вокруг Земли, пока их капитаны выпрашивали финансирование. А когда Институт Лагранжа нашел деньги в собственной казне, чтобы купить один из этих кораблей, это оказалось невозможно, по той или иной причине. «Извините, но мы хотим сохранить его; как только соберем деньги, хотим проверить одну свою идею… Извините, но его уже зафрахтовали; через два месяца он отправляется в ксенологическую экспедицию на Тау Кита… Извините, но мы переделали его в межпланетное грузовое судно, вот где можно заработать… Извините». «Генри Гудзона» пришлось строить с нуля.

Египтяне плавали в Пунт и вполне могли заплывать и дальше; после небольшого усовершенствования их корабли могли достичь Индии. Александрийцы построили эолипил[12], однако им хватало рабов, и до изобретения паровой турбины дело не дошло. Римляне печатали карты, но не книги. Арабы создали алгебру, после чего переключились на теологическую казуистику. В пределах досягаемости человека всегда было нечто, чего он просто не пожелал достичь. Прежде чем общество перейдет к делу, его желание должно стать достаточно сильным, стремление должно превратиться в потребность. Стремление покорить звезды угасало.

Глава 4

Солнечная система осталась в двух миллиардах километров позади и казалась чуть ярче самой яркой звезды в ледяном рое, когда они вошли в подпространство. Взревели двигатели, наращивая мощность до значений, на которых начинал проявляться омега-эффект. Ощущение мучительной дурноты, когда корабль с экипажем на борту выпрыгнул за пределы нормальных энергетических уровней; ночь и смятение, пока атомы перестраивались в соответствии с недираковскими матрицами. Затем тишина и непроницаемая чернота за иллюминаторами.

Это напоминало бесконечное падение в пустоте. Корабль не мог ускориться и не мог повернуться, поскольку не существовало координат, по отношению к которым он мог бы двигаться; на протяжении всего путешествия он находился вне четырехмерной вселенной. Сила тяжести вернулась, когда внутренний корпус начал вращаться по отношению к внешнему, хотя Лоренцена уже стошнило; в невесомости ему всегда становилось плохо. После этого им оставалось лишь ждать, месяц или около того, пока корабль прибудет к Лагранжу.

Шли дни, отсчитываемые часами, без каких-либо изменений: они просто ждали, зависнув в безвременье. Пятьдесят человек, астронавтов и ученых, коротали пустые часы и гадали, что ждало их по ту сторону подпространства.

На пятый день Лоренцен и Тецуо Хидеки встретились по пути в главную кают-компанию. Маньчжурец был химиком-органиком: щуплым, хрупким на вид, вежливым человечком в свободных одеяниях, тактичным с людьми и чрезвычайно компетентным в своем деле. Лоренцен полагал, что Хидеки отгородился от мира стеной из своих пробирок и анализаторов, но химик ему нравился. Ведь я и сам так поступил, верно? Я неплохо лажу с людьми, но в глубине души я их боюсь.

– …Но почему нельзя сказать, что путь до Лагранжа займет месяц? Ведь это время мы отсчитываем на борту? И это же время замерит наблюдатель на Лагранже или в Солнечной системе, от момента нашего входа в подпространство до момента выхода из него.

– Не совсем, – возразил Лоренцен. – Расчеты показывают, что бессмысленно сравнивать время, измеренное в подпространстве, со временем, измеренным вне его. Это даже не похоже на временной сдвиг в классической теории относительности. В уравнениях омега-эффекта t и t’ – два разных параметра в двух разных измерениях. Их численные значения примерно равны, однако коэффициент пересчета – это не просто число. Тот факт, что время, проведенное в подпространстве, примерно одинаково вне зависимости от расстояния – в пределах колоссального радиуса, вплоть до точки, в которой пространственная кривизна становится значимой, – свидетельствует о том, что у нас нет истинной скорости. – Он пожал плечами. – Не стану утверждать, будто понимаю теорию целиком. Таких людей единицы.

– Это ваше первое межзвездное путешествие, Джон?

– Ага. Я никогда не выбирался дальше Луны.

– Я никогда не выбирался с Земли. Думаю, капитан Гамильтон и пара инженеров – единственные люди на борту, кто прежде летал к звездам. Это странно. – В глазах Хидеки был страх. – На этом корабле много странного. Я никогда не слышал о столь неудачно подобранной команде.

– Д-д-да. – Лоренцен вспомнил тех, с кем успел познакомиться. Уже имели место стычки, которые Эвери не удалось загладить. – Но, полагаю, Институту приходится работать с тем, что есть, а после войн и Междуцарствия осталось слишком много безумных точек зрения. Политические фанатики, расовые фанатики, религиозные фанатики… – Он умолк.

– Насколько я понимаю, вы поддерживаете правительство Солнечной системы?

– Разумеется. Может, мне и не нравятся некоторые вещи, которые они делают, но им приходится искать компромисс по многим вопросам, чтобы сохранить демократичность, и игнорировать многие другие вопросы, чтобы выжить. Только правительство стоит между нами и возвратом к анархии и тирании.

– Вы правы, – сказал Хидеки. – Война чудовищна, мой народ это знает.

Его глаза потемнели. Лоренцен задумался, уж не вспомнил ли химик Империю Монгку, уничтоженную Марсом, или не обратился ли мыслями к еще более далеким прекрасным утраченным Японским островам и Четвертой мировой войне, в результате которой они погрузились в море.

Лоренцен и Хидеки добрались до входа в кают-компанию и остановились, чтобы посмотреть, кто в ней находится. Это было просторное, низкое помещение, мебель, шторы и мягкое освещение которого позволяли отдохнуть от безликой металлической суровости остальных отсеков корабля; однако оно казалось почти голым. У Института не хватило времени, чтобы полностью его обставить. А зря, подумал Лоренцен. Здесь, среди звезд, нервы людей быстро оказывались на пределе; им требовалась настенная роспись, и бар, и камин с потрескивающими дровами. Им требовался дом.

Эвери и Гуммус-лугиль, корабельные шахматисты, склонились над доской. Уругваец Мигель Фернандез, геолог, невысокий, смуглый живой молодой человек, наигрывал на гитаре; рядом с ним Иоав Торнтон читал свою Библию… нет, это был Мильтон, и на аскетическом лице Торнтона читался забавный отрешенный экстаз. Любивший искусство Лоренцен подумал, что лицо марсианина являло собой удивительное сочетание углов и плоскостей; он бы хотел однажды написать портрет Торнтона.

Гуммус-лугиль поднял голову и увидел вновь пришедших. Он был приземистым смуглым мужчиной, с широким лицом и орлиным носом; в распахнутом вороте рубашки виднелась грубая кожа.

– Привет! – весело поздоровался Гуммус-лугиль.

– Привет, – откликнулся Лоренцен. Турок ему нравился. Жизнь потрепала Гуммус-лугиля, и это не прошло незамеченным: он был грубым и категоричным и считал литературу ерундой, однако обладал отменным разумом. Они с Лоренценом уже провели несколько вахт, обсуждая политику, аналитическую философию и вероятность того, что академическая команда в следующем году завоюет знамя по метеоритному поло. – Кто побеждает?

– Боюсь, этот мерзавец.

Эвери сделал ход слоном.

– Шах королеве, – произнес он почти извиняющимся тоном.

– М-м? Ах, да… да… Сейчас посмотрим. – Гуммус-лугиль выругался. – Это будет стоить мне коня. Ладно, ладно. – Он сделал ход.

Эвери не стал трогать коня и вместо этого взял пешку ладьей.

– Мат в… пять ходов, – сообщил он. – Сдаешься?

– Что?! – Гуммус-лугиль уставился на доску. Пальцы Фернандеза извлекли из гитары аккорд.

– Смотри, так… и так… а потом…

– Прекрати этот шум, черт бы тебя побрал! – взревел Гуммус-лугиль. – Как я должен сосредоточиться?

Фернандез покраснел от гнева.

– У меня есть такое же право…

Гуммус-лугиль оскалил зубы.

– Все было бы ничего, если бы ты умел играть, – рявкнул он. – А свои кошачьи концерты устраивай в другом месте, сынок.

– Эй, Кемаль, полегче. – Эвери явно встревожился.

Как ни странно, Торнтон поддержал инженера.

– Это место для тишины и покоя, – сказал он. – Почему бы вам не играть в своей каюте, сеньор Фернандез?

– Потому что там люди после вахты, которым нужен сон, – ответил уругваец. Он встал, стиснув кулаки. – И если вы решили, что можете диктовать прочим…

Лоренцен стоял в стороне, испытывая беспомощное смущение, как и всегда во время ссор. Он попытался что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу.

Именно в этот момент в кают-компании появился Фридрих фон Остен. Он стоял в дальнем дверном проеме, слегка пошатываясь. Все знали, что ему удалось пронести на борт ящик виски. Он не был алкоголиком, но на борту не было женщин, и он не мог вечно начищать свои излюбленные винтовки. У солдата-наемника на руинах Европы – даже если его приняли в Солнечную академию, и он хорошо проявил себя в Патруле, и был назначен старшим стрелком на межзвездное судно – не могло быть иных интересов.

– Вас ист? – невнятно спросил он.

– Не твое чертово дело! – огрызнулся Гуммус-лугиль. Им уже пришлось много работать вместе, и они не поладили. Столь заносчивые натуры не могли поладить.

– Тогда я делайю это дьело своим. – Фон Остен шагнул вперед, ссутулив могучие плечи; его светлая борода встопорщилась, помятое широкое лицо побагровело. – Ты снова достаешь Мигелья?

– Я могу сам справиться со своими делами, – холодно сообщил Фернандез. – Вам с пуританским чудиком лучше держаться от меня подальше.

Торнтон прикусил губу.

– Я бы не стал говорить о чудиках, – сказал он, поднимаясь.

Фернандез испуганно огляделся. Все знали, что его семья по материнской линии столетие назад стала зачинщиком Себастьянистского восстания; Эвери тихо сообщил сей факт экипажу, с предупреждением не упоминать об этом.

– Пожалуйста, Иоав. – Правительственный чиновник поспешил к марсианину, размахивая руками. – Пожалуйста, полегче, господа, пожалуйста…

– Если бы все твои придурки с перегоревшими мозгами занимались своим делом… – начал Гуммус-лугиль.

– Тут нет таких дьел, как свои! – крикнул фон Остен. – Мы все цузаменн… вместе, и я хочу применьить к фам дисциплину Патрулья! Однажды!

Ну конечно, самые неподходящие слова в самый неподходящий момент, уныло подумал Лоренцен. То, что по сути фон Остен был прав, делало его вмешательство еще более невыносимым.

– Послушайте… – Лоренцен открыл рот, но заикание, всегда проявлявшееся в эмоциональные моменты, вновь лишило его речи.

Гуммус-лугиль свирепо шагнул к немцу.

– Давай выйдем на минутку и решим это дело, – предложил он.

– Господа! – взвыл Эвери.

– Неужели? – осведомился Торнтон.

– Und du kannst auch herausgehen![13] – заорал фон Остен, поворачиваясь к нему.

– Никому не позволено меня оскорблять! – огрызнулся Фернандез. Его маленькое жилистое тело напряглось, словно готовясь к удару.

– Не вмешивайся, сынок, – посоветовал Гуммус-лугиль. – Хватит того, что ты это начал.

Фернандез издал звук, напоминавший всхлип, и прыгнул на турка. Тот отпрянул от неожиданности. Когда кулак уругвайца коснулся его щеки, он сам нанес удар, и Фернандез отшатнулся.

Фон Остен с воплем замахнулся на Гуммус-лугиля.

– Помогите мне, – выдохнул Эвери. – Растащите их!

Он поволок за собой Торнтона. Марсианин схватил фон Остена за пояс и потянул. Немец лягнул его по лодыжкам. Торнтон стиснул губы, чтобы сдержать крик боли, и попытался сбить противника с ног. Гуммус-лугиль стоял на месте, тяжело дыша.

– Что за дьявольщина здесь творится?

Все обернулись на этот крик. В дверях стоял капитал Гамильтон.

Это был высокий человек плотного телосложения, с густыми седыми волосами над изборожденным морщинами грубым лицом. Синяя повседневная форма Патруля Содружества, резервистом которого являлся капитан, сидела на нем безупречно. Сейчас его обычно негромкий голос разносился по всему кораблю, а смотревшие на группу в кают-компании серые глаза напоминали ледяное железо.

– Мне показалось, я услышал ссору… но драка!

Они угрюмо отошли друг от друга, глядя на капитана, но не встречаясь с ним взглядом.

Он долго стоял, изучая их со смертоносным осуждением. Лоренцен съежился. Но в глубине души он гадал, сколько актерской игры крылось за выражением лица капитана. Гамильтон был сторонником строгой дисциплины, он подверг себя тщательной псих-обработке, чтобы избавиться от страхов и желаний, не имевших отношения к его работе, но капитан не мог быть настолько равнодушным. У него были дети и внуки в Канаде; он любил садоводство; он проявил сочувствие, когда…

– У всех вас есть университетские степени. – Теперь капитан говорил очень тихо. – Вы образованные люди, ученые и техники. Мне сказали, что вы – сливки интеллектуального общества Солнечной системы. Если это так, помоги нам Господь!

Ему никто не ответил.

– Полагаю, вам известно, что подобные экспедиции, мягко говоря, опасны, – продолжил Гамильтон. – И, уверен, вам всем сообщили, что первая экспедиция на Троаду не вернулась. Я считал очевидным, что, ради того чтобы выжить, мы должны стать одной командой и вместе противостоять тому, что уничтожило первый корабль. Очевидно, вы так не считаете.

Он ухмыльнулся с нарочитой злобой.

– Судя по всему, вы, ученые, думаете, что я – всего лишь пилот. Всего лишь проводник, задача которого – доставить вас на Троаду и обратно. Если вы так считаете, советую еще раз перечитать контракт – при условии, что вы умеете читать. Я несу ответственность за сохранность всего корабля, в том числе и за ваши жизни, помоги мне Господь. И это означает, что я здесь главный. С того момента, как вы прошли через шлюз на Земле, до момента, когда вы вновь пройдете через него в обратном направлении, вернувшись на Землю, я главный. Мне плевать, кто начал эту свару или кто, что и кому сделал. Достаточно, что драка случилась там, где ее быть не должно. Вы все на сутки отправляетесь в карцер, без пищи. Может, это научит вас манерам.

– Но я не… – прошептал Хидеки.

– Вот именно, – рявкнул Гамильтон. – Я хочу, чтобы каждый человек на борту был заинтересован в том, чтобы предотвратить подобное. Если ваша жизнь – или жизни других – не имеют для вас значения, быть может, значение будет иметь сытое брюхо.

– Но я пытался… – взвыл Эвери.

– И потерпел неудачу. Причем позорную. Вы отправляетесь в карцер за некомпетентность, мистер Эвери. Ваша работа – следить, чтобы разногласия не приводили к подобным вещам. Все, отправляйтесь!

Они отправились. Молча.

Немного позже Хидеки прошептал в темноте карцера:

– Это нечестно. Кем он себя возомнил, Господом Всемогущим?

Лоренцен пожал плечами, к нему вернулось привычное добродушие.

– Должно быть, капитану это полагается.

– Но если он продолжит в том же духе, все его возненавидят!

– Думаю, на практике он и сам отличный психмен. Вполне возможно, именно этого он и добивается.

Позже, лежа в темноте на узкой, жесткой койке, Лоренцен гадал, что же пошло не так. Эвери лично беседовал со всей командой, давал советы, пытался развеять их страхи и неприязнь, чтобы они не нападали друг на друга. По крайней мере, должен был. Но он этого не делал. Безграмотный осел! Быть может, на Лагранже действительно лежало проклятие.

Глава 5

Небо было невероятным.

Здесь, в центре огромного скопления, двойная звезда превратилась в двойной костер. Лагранж I казался ярким, как Солнце, пусть и был вдвое меньше видимого размера: сине-зеленое пламя, окаймленное странным ореолом короны и зодиакального света. Отфильтровав свечение, можно было увидеть чудовищные протуберанцы по его краю. Лагранж II, размером в треть от углового диаметра Солнца, но почти такой же яркий, имел насыщенный оранжево-красный цвет, словно гигантский уголь, заброшенный на небеса. Проникая сквозь иллюминаторы в темное помещение, свет двойной звезды придавал лицам людей сверхъестественный оттенок; казалось, они тоже преобразились.

Остальные звезды были такими яркими, что некоторые было видно даже сквозь это сияние. Если посмотреть в иллюминатор с теневой стороны корабля, небо казалось твердым черным кристаллом, присыпанным звездами – огромными немигающими пламенными алмазами, сплетением мириадов огней, драгоценной нитью, сиявшей великолепием, что и не снилось земным ювелирам. Было неуютно думать, что свет, который сейчас видели на Земле, покинул эти звезды, когда человечество еще ютилось в пещерах; что свет, который они испускали сейчас, достигнет Земли только в невероятном будущем, когда на ней может уже не быть людей.

«Гудзон» вышел на орбиту вокруг Троады, на высоте около четырех тысяч километров. Спутник Троады, Илион, казался почти в четыре раза больше Луны, какой ее видно с Земли; его лимб туманила разреженная атмосфера, синеватый лик пятнало яркое сияние мертвых морей. Маленький мирок, состарившийся прежде времени и непригодный для колонизации; но он мог стать богатым источником полезных ископаемых для жителей Троады.

Огромная планета висела в иллюминаторах, заполняя почти полнеба. Можно было разглядеть воздух над ней, облака и бури, день и ночь. Ледяные шапки, покрывавшие половину планеты, сверкали ослепительной белизной; взбиваемые ветрами беспокойные океаны – синевой, которая безжалостно фокусировала свет единственного солнца. Там были острова и один большой континент, северная и южная области которого крылись подо льдом; протянувшись с востока на запад, он наполовину охватывал планету, зеленый на экваторе, темно-зеленый и коричневый ближе к полюсам. Озера и реки напоминали серебристые нити. Вдоль побережий пролегли высокие горные гряды, зубцы из света и тени.

Полдюжины человек в корабельной обсерватории хранили невесомое молчание. Смешанный свет солнц отражался от металлических приборов. Людям следовало сравнивать свои наблюдения, но им не хотелось говорить; зрелище было слишком величественным.

– Итак? – наконец рявкнул Гамильтон. – Что вы нашли?

– По существу… – Лоренцен сглотнул. Таблетки от невесомости помогали, но он все равно испытывал слабость, хотел снова ощутить свой вес и свежий воздух. – По существу мы подтвердили наблюдения экспедиции «Геркулеса». Массу планет, расстояния, атмосферу, температуру… и да, зелень внизу определенно обладает тем же спектром поглощения, что и хлорофилл.

– Есть признаки жизни?

– Да, и немало. Не только растения, но и животные, огромные стада. У меня много фотографий. – Лоренцен покачал головой. – Однако ни следа «Да Гамы». Мы наблюдали два планетарных дня и должны были заметить их шлюпки или покинутый лагерь. Но ничего нет.

– Они не могли совершить посадку на Сестру и разбиться там? – Кристофер Умфандума, биолог-африканец, махнул рукой в сторону голого лика Илиона.

– Нет, – ответил Гамильтон. – Доктрина разведывательных экспедиций такова, что экспедиция первым делом отправляется на планету, которая заявлена в ее целях. Если по какой-либо причине потом они направляются в другое место, то оставляют пирамиду из камней, достаточно большую, чтобы ее было видно из космоса. Мы можем проверить Сестру, но я не сомневаюсь, что проблема возникла на Младшей. Сестра слишком обычная, она вроде Марса; в таком месте с опытными астронавтами не может случиться ничего серьезного.

– А другие планеты этой системы? – спросил Хидеки. – Быть может, они…

– Других нет. Только мерзкая группка астероидов, тоже троянских. Все остальное идет вразрез с теорией формирования планет и соображениями устойчивости. Вам ведь известно, что у Младшей нет истинной троянской устойчивости? Она недостижима ни для одной планеты двойной звезды; отношение масс солнц всегда слишком низкое. Младшая метаустойчива благодаря воздействию Сестры. Хотя это не имеет значения в масштабах истории человечества. Других планет здесь нет.

– Разумеется, экспедиция могла покинуть Троаду в добром здравии и погибнуть на пути домой, – очень тихо произнес Эвери.

Гамильтон фыркнул.

– В подпространстве с кораблем ничего не может произойти. Нет, именно там, внизу, – его глубоко посаженные глаза обратились к планете и мрачно впились в нее, – там, на Младшей, с ними случилось то, что случилось. Но почему не осталось следов? «Да Гама» по-прежнему должен быть на орбите. Отсюда должны быть видны шлюпки. Неужели их утопили в океане?

– Кто? – спросил Эвери во внезапно повисшей гробовой тишине. – Или что?

– Говорю вам, следов разумной жизни не обнаружено, – устало сказал Лоренцен. – С такого расстояния наши телескопы могут различить что угодно, от города или воздушного судна до тростниковой хижины дикаря.

– Может, они не строят хижин, – сказал Эвери. Его лицо было задумчивым.

– Замолчите, – рявкнул Гамильтон. – В любом случае, вам здесь не место. Это картографическое помещение.

Хидеки вздрогнул.

– Кажется, там, внизу, холодно, – сказал он. – Мрачно.

– Это не так, – возразил Фернандез. – На экваторе климат должен быть таким, как, например, в Норвегии или штате Мэн. И обратите внимание, что деревья и трава доходят до болот у подножия ледников. Ледниковые периоды отнюдь не столь бесплодны, как думают люди. В плейстоцене на Земле было много животных, и лишь когда при отступлении ледников охотиться стало трудно, человек был вынужден перейти к сельскому хозяйству и развитию цивилизации. В любом случае, эти ледники отступают; я вижу четкие морены на фотографиях. Когда мы поселимся здесь и повысим уровень диоксида углерода в воздухе, вы удивитесь, как быстро на Младшей появятся тропики. Может, через пару сотен лет. С геологической точки зрения – мгновенно! – Он щелкнул пальцами и ухмыльнулся.

– Если мы здесь поселимся, – хмыкнул Гамильтон. – Итак, сколько времени у вас уйдет на составление надежных карт, Лоренцен?

– Э-э-э… ну, может, неделя. Но нужно ли нам ждать так долго?

– Нужно. Я хочу одну общую карту в масштабе один к миллиону и другие, покрывающие центральную равнинную область, где мы совершим посадку, скажем, на пять градусов по обеим сторонам экватора, в масштабе один к десяти тысячам. Напечатайте по пятьдесят экземпляров каждой. Проведите нулевой меридиан через северный магнитный полюс. Чтобы определить его, можете отправить робофлаер.

Лоренцен мысленно застонал. У него были картографические аппараты, но работа предстояла не из легких.

– Я возьму шлюпку и несколько человек, и мы поближе изучим Сестру, – продолжил Гамильтон. – Вряд ли мы что-то обнаружим, но… – Внезапно он ухмыльнулся. – Можете называть особенности ландшафта как угодно, но, умоляю, не уподобляйтесь тому чилийскому картографу с Эпсилона Эридана III. Его карты десять лет считались официальными, прежде чем выяснилось, что все названия представляли собой арауканские ругательства!

Капитан хлопнул астронома по плечу и вышел. А он ничего, подумал Лоренцен. И лучший психмен, чем Эвери; хотя Эд тоже не такой уж растяпа. Просто ему не хватает индивидуальности.

Он решил придерживаться классической номенклатуры экспедиции «Геркулеса». Гора Олимп, гора Ида, та огромная река внизу будет Скамандром… и, конечно, все это ненадолго. Когда прибудут колонисты, появятся Плешивый Старикан, Конхиньянга, Ндвая-Нева…

Если они прибудут.

– Давайте, э-э, давайте соберемся, – смущенно произнес он. – Кто из вас что-нибудь понимает в картографии?

– Я, – внезапно ответил Эвери. – Я помогу тебе, если захочешь.

– В каком космосе ты этому научился? – спросил Фернандез.

– Это входило в мое образование. Значительная часть прикладной психодинамики представляет собой конформное картирование, хотя обычно мы вынуждены использовать пространства с несколькими измерениями и недекартовы системы координат. Я также могу взять на себя картографический аппарат, если пожелаешь.

Лоренцен моргнул. Мгновение спустя кивнул. Он не разбирался в современной науке о поведении человека, но видел некоторые статьи; в них было больше параматематических символов, чем в его собственных трудах.

Он зацепился согнутой рукой за перекладину и позволил ногам болтаться сзади. Эвери сказал, что его склонность к космической болезни была преимущественно психологической. Ему может стать легче, если он хотя бы на несколько минут забудет о работе и холодно сияющей за иллюминатором планете.

– Кстати, насколько точна твоя наука? – спросил он. – Научно-популярные статьи о ней всегда очень туманны.

– Ну… – Эвери потер подбородок. Он висел в воздухе, скрестив ноги, словно маленький Будда, его взгляд стал отрешенным. – Мы не претендуем на такую же точность, как физические науки, – наконец сказал он. – На самом деле, строго доказано, что нам ее не достичь: у нас есть нечто вроде своего принципа неопределенности, по причине сопряжения наблюдателя с наблюдаемой системой. Но мы многое узнали.

– Например? – спросил Умфандума. – Мне известно о прорывах в неврологии, это касается и моей сферы деятельности. Но что насчет человека как… как человека, а не биофизической машины?

– Объем знаний зависит от области исследований, – ответил Эвери. – Еще до Третьей мировой войны теорию игр применяли в армии, а позже мощные компьютеры позволили анализировать с теоретической точки зрения даже сложные явления, вроде бизнеса. Это, в свою очередь, позволило лучше понять экономические законы. Теория информации нашла широкое применение: в конце концов, человек – это по сути животное, способное пользоваться символами. Пригодилась аксиома наименьшего усилия. Постепенно сложилась математическая и параматематическая система, в которой элементы – потенциалы, градиенты и тому подобное – можно было приравнять к наблюдаемым явлениям; так появилась возможность выводить теоремы. Доказать верность многих из них по-прежнему трудно, поскольку ситуация дома все еще слишком запутанная, и, само собой, мы не можем ставить контролируемые эксперименты на людях; но пока наши данные подтверждают существующие теории. Нередко с высокой точностью удается предсказать крупные вещи вроде экономических циклов.

– А разве диктаторы об этом не знали? – спросил Лоренцен. – У них определенно были эффективные методики пропаганды. Меня больше интересовали современные достижения.

– Большинство из них современные, – фыркнул Эвери. – Очень немногое из ранее происходившего имело научную ценность. Возьмем историю моего региона, Северной Америки: пропагандисты капитала и труда, рекламные агенты, работали на таком примитивном уровне с таким примитивным призывом, что зачастую вызывали обратную реакцию. Они были только частью краха психологии масс, что привел к военному поражению. Комиссары были ментально ослеплены собственной износившейся идеологией; они не осмеливались выйти за рамки своей догмы. Самозваных освободителей интересовала исключительно власть; не их пропаганда привлекла к ним людей, а тирания комиссаров, и вскоре освободители тоже утратили популярность. У милитаристов во время Междуцарствия были психовоенные аналитики, но настоящая работа велась только в Бразилии. Позже, в период теократии, наблюдался расцвет исследований, поскольку Империя Монгку представляла собой угрозу. Именно тогда были проведены первые политико-математические анализы. Но лишь после того, как Венера одержала победу, на Земле воцарился временный мир, а теократов вышвырнули из Америки, исследования стали серьезными. Тогда, разумеется, мы наконец обзавелись сформулированной психодинамикой, полевым и тензорным подходом – и он был использован, чтобы спровоцировать войну между Марсом и Венерой и объединить Солнечную систему, – однако полная наука была разработана мирными профессорами, которых интересовала исключительно задача как таковая; именно они и продолжают делать основную часть новой работы.

– Ну надо же! – рассмеялся Умфандума.

– Ты сказал, полная наука? – спросил Лоренцен. – Но я думал…

– Конечно, работа продолжается, и непрерывно. Однако имеющиеся результаты уже бесценны. Например, управление экономическими циклами; наиболее эффективное распределение городов; стабилизация валюты; постепенный переход человечества от варварства к первой действительно зрелой цивилизации – цивилизации, в которой все разумны. – Что-то светилось в пухлом лице и моргающих блеклых глазах. – Это колоссальная работа, на нее уйдут века, и нас ждет множество задержек, и провалов, и ошибок, однако впервые в истории мы имеем не только добрые намерения, но и некую идею, как их воплотить.

– Надо полагать, – пробормотал Лоренцен. Его разум продолжил: Нельзя выбрать психократа, как нельзя выбрать инженера. Мне не нужна никакая элита, в мире их было слишком много. Несмотря на ужасные недостатки, парламентское правление – единственный путь; психократы должны оставаться советниками.

Но когда у тебя входит в привычку допускать советников к власти…

Лоренцен вздохнул и оттолкнулся от стены.

– К делу, – сказал он. – Нас ждет работа.

Глава 6

Лоренцен знал, что к незнакомым планетам надо подходить с осторожностью, но это была лишь теория. На практике он впервые столкнулся с этим – и едва не сошел с ума.

Когда карты были готовы, с корабля спустили четыре шлюпки, вмещавшие сорок человек, оставив на борту «Гудзона» на орбите минимальный экипаж. На протяжении всего пути вниз Фернандез переживал: это он выбрал место для посадки и оказался бы виноват, если бы там обнаружилась топь или повышенная сейсмическая активность. Однако ничего не случилось.

В этом и состояла проблема: ничего не случилось. Они приземлились в нескольких километрах от Скамандра, на широкой зеленой равнине, испещренной древесными рощицами, терявшейся в голубой дымке. Когда выключили двигатели, повисла тишина; трава, которую они подожгли при посадке, догорела и погасла, и люди жадно впились глазами в солнечный мир за иллюминаторами.

Химики и биологи трудились. Требовалось провести детальный анализ – воздуха, почвы и образцов растений, которые собрали роботы.

Торнтон проверил уровень радиации и счел его приемлемым. Наружу выставили клетку с макаками-резусами и оставили на неделю. Эту неделю никто не покидал шлюпок. Выходивших и возвращавшихся роботов с маниакальным тщанием стерилизовали в шлюзах. Остальные люди просто ждали.

Лоренцен погрузился в свои микрокниги, но даже Шекспир, Йенсен и «Песня людей Юпитера» могут наскучить. Другие члены команды слонялись без дела, ругались друг с другом, зевали, спали и уныло просыпались, чтобы провести без дела очередной день. Открытых стычек на борту этой шлюпки не происходило, поскольку здесь был Гамильтон; однако капитану часто приходилось рявкать по телесвязи на людей с других шлюпок.

Однажды Фернандез едва не вышел из себя.

– Вы не можете настолько бояться болезней! – крикнул он Гамильтону.

– Еще как могу, – хмыкнул капитан. – Если эволюция на этой планете шла путем, настолько схожим с земным, насколько это выглядит, можете поспорить на свою ученую степень, что здесь есть микробы, которые могут на нас жить. А я хочу вернуться домой на своих собственных ногах. Меньшее, что я могу сделать, – это убедиться, что мы не подхватим никакой инфекции по воздуху.

Хидеки и его команда доложили о результатах исследования растений: по сути земные формы, только плотнее и крепче. Некоторые были ядовитыми, поскольку содержали тяжелые металлы или нечто подобное, однако большинство можно было употреблять в пищу без особых опасений. Человек вполне мог питаться исключительно дикими видами растений. Однако потребуются дополнительные исследования, чтобы понять, сколько видов нужно будет добавить в рацион для сбалансированной диеты.

Первый обед с троадской пищей стал настоящим событием. Вкусы не поддавались описанию. Лоренцен понял, насколько скудны большинство человеческих языков в вопросах передачи вкусов и запахов, однако он уловил намеки на имбирь, и корицу, и чеснок. Ухмыльнувшись, он предположил:

– Быть может, душа Эскофье[14] не попала в рай. Может, он получил особое разрешение летать по галактике в поисках мест для готовки.

Торнтон нахмурился, и Лоренцен покраснел – но как извиняться за шутку? Он промолчал, однако морщился, вспоминая о случившемся.

Гамильтон разрешил попробовать местную пищу только половине членов экипажа и весь следующий день внимательно за ними наблюдал.

Иногда они видели животных, в основном небольшие пугливые силуэты, что шныряли в высоких травах на краю выжженного участка; но однажды мимо прошло стадо более крупных четвероногих размером с пони – серо-зеленых, покрытых чешуей, с длинными ногами, оканчивавшимися копытами, и рептилоидными головами без ушей. Умфандума ругался, так ему не терпелось взглянуть на них поближе.

– Если эволюция рептилий зашла так далеко, бьюсь об заклад, что здесь нет млекопитающих, – сказал он.

– Рептилии в ледниковом периоде? – скептически спросил Фернандез. – Только не такие крупные, друг мой.

– Ну, не рептилии в строгом смысле слова, а животные, которые ближе к ним, чем к земным млекопитающим. Мне говорили, здесь есть холодные и теплые сезоны, а следовательно, у них должна быть теплая кровь и развитые сердца. Но они определенно не похожи на плацентарных.

– Это еще один аргумент в пользу того, что здесь нет разумной жизни, – заметил Лоренцен. – Такое впечатление, что эта планета только и ждет человека.

– Да… ждет, – произнес Эвери с неожиданной горечью. – Ждет шахт, и городов, и дорог, ждет, чтобы холмы были срыты, а равнины заполонили люди. Чтобы наши собаки, кошки, коровы и свиньи уничтожили бесконечное разнообразие местной жизни. Ждет шума, грязи и толпы.

– Тебе не нравится человеческая раса, Эд? – издевательски осведомился Гуммус-лугиль. – Я думал, это входит в твои должностные обязанности.

– Мне нравится человечество, когда оно на своем месте… то есть на Земле, – ответил Эвери. – А, ладно. – Он пожал плечами и улыбнулся. – Забудьте.

– Нас ждет работа, – сказал Гамильтон. – Тревожиться о последствиях – не наша задача.

– Многие люди говорили так на протяжении всей истории, – заметил психмен. – Солдаты, палачи, ученые, создавшие атомную бомбу. Что ж… – Он со вздохом отвернулся.

Лоренцен поморщился. Он вспомнил шелестящее зеленое спокойствие лесов Аляски, суровую, дикую красоту лунных пиков. В Солнечной системе осталось мало таких мест – мест, где ты мог побыть в одиночестве. Действительно было жаль превращать Троаду в…

Неделю спустя обезьян занесли внутрь. Умфандума тщательно осмотрел их, затем усыпил, вскрыл и с помощью Хидеки провел различные анализы.

– Все в норме, – доложил он. – Я обнаружил в крови несколько видов местных бактерий, не причинявших никакого вреда и не размножавшихся; очевидно, они не могут размножаться в земных организмах. От таких даже температура не повысится.

Гамильтон кивнул узкой седой головой.

– Ладно, – наконец медленно произнес он. – Полагаю, мы можем выйти.

Капитан пошел первым. Состоялась краткая церемония по установке флага Солнечного союза. Лоренцен стоял рядом с остальными, с непокрытой головой, ощущая, как ветер ерошит волосы под чужим небом, и думал, что на фоне огромного пустынного пейзажа эта затея выглядела немного глупо.

На протяжении нескольких дней кипела активность: люди и роботы трудились круглые сутки, разворачивая лагерь. Всегда был свет – от зеленого солнца, или от красного, или от обоих, или от огромного щита Сестры, висевшей высоко в небе, что пылало невероятным звездным великолепием. Работу тормозили стычки между людьми, хотя казалось странным спорить в таком месте, будучи настолько оторванными от человечества, насколько это возможно. Но дело шло. Вокруг группки шлюпок выросло аккуратное кольцо разборных ангаров; запыхтел главный генератор, и появилось электрическое освещение; был вырыт колодец, построен стерилизующий блок и сделан водопровод; вокруг лагеря было создано кольцо детекторов, датчиков тревоги и огнестрельных орудий. Ангары стали спальными отсеками, столовой, лазаретом, несколькими лабораториями, механической мастерской. Металлические полуцилиндры выглядели грубо и неуместно на фоне мирного пейзажа.

Затем дел у Лоренцена не осталось. Подходящих занятий для астронома почти не было. Он установил телескоп, но солнца и спутник давали слишком много света, который мешал наблюдениям. Среди торопливой деловитости лагеря Лоренцен начал испытывать тоску по дому.

Вместе с другими он отправился на единственном аэромобиле к Скамандру, чтобы изучить реку поближе и собрать образцы. Река оказалась огромной, она напоминала медленно катящееся коричневое полотно. Стоя на одном заросшем камышом берегу, ты не видел другого. Рыбы, насекомые и растения не интересовали Лоренцена; будучи зоологом-любителем, он скорее предпочитал более крупных животных, парафилона, астимакса и тетраптерия. Охота была легкой; судя по всему, никто из животных не встречал существ, подобных человеку, и когда они с любопытством подходили ближе, выстрелы из винтовки валили их на землю. Все люди носили с собой оружие, поскольку здесь водились хищники – их вой был слышен по ночам, – хотя по сути особой опасности они не представляли.

Высокие деревья здесь не росли; низкорослый кустарник, испещрявший равнины, был чрезвычайно крепким: топор почти не оставлял на нем следов, и срубить его можно было только ацетиленовым резаком. Команда биологов сообщила, что, согласно дендрохронологическому анализу, этим кустам несколько сотен лет. Человеку они пользы не принесут; чтобы получить древесину, придется привезти саженцы и использовать технологии ускоренного роста. Однако список съедобных растений и животных стремительно рос. Можно было оставить здесь человека голым в полном одиночестве – и если он хоть немного разбирался в обработке кремня, вскоре у него все наладилось бы.

Но что случилось с экипажем «Да Гамы»?

Причина не могла крыться в природных условиях Младшей. Они были не настолько чужеродными; если рассматривать диких животных и болезни, планета выглядела безопасней, чем некоторые части современной Земли. Сейчас, во время теплого сезона, дни были солнечными, а дожди – умеренно холодными; зимой будет снег, но с ним вполне справится огонь и одежда из меха. Низкое содержание углекислого газа в воздухе требовало небольших изменений в дыхательном ритме, но это происходило легко, почти машинально. Освещение было странным – то зеленоватым, то красноватым, то смесью этих двух цветов, с двойными тенями и оттенками пейзажа, перемещавшимися вместе с солнцами, – но его нельзя было назвать неприятным, и оно уж точно не могло привести к безумию. Здесь росли ядовитые растения – несколько человек покрылись сыпью, просто задев какую-то траву, – однако не требовалось большого ума, чтобы научиться избегать их. Этот мир был тихим, он говорил только вздохами ветра, шелестом дождя и раскатами грома, далекими криками животных и хлопаньем крыльев в небесах, – но после грохота цивилизации это было даже приятно.

Что ж…

Лоренцен возился со своими инструментами, измерял точные периоды обращения планеты и небесных тел. Оставшееся время он неуклюже помогал, где мог, или беседовал с отдыхавшими людьми, или играл в игры, или читал. Он не был виноват в этом безделье – но все равно испытывал смутную вину. Быть может, ему следовало проконсультироваться с Эвери. Психмен сам казался потерянным.

Прошло двенадцать суток Младшей, длившихся по тридцать шесть часов. А потом явились инопланетяне.

Глава 7

Телескоп поворачивается на своей часовой подставке. Внезапно в поле его зрения вторгаются движущиеся силуэты. Реагирует фотоэлемент, контур обратной связи удерживает телескоп нацеленным на придвигающиеся объекты. Когда они подходят ближе, срабатывает сигнализация, в тихом воздухе принимается выть сирена.

Фридрих фон Остен вскочил с койки, на которой дремал.

– Lieber Gott![15]

Он схватил винтовку и, проверив магнум на поясе, выбежал из палатки. Другие люди высовывали головы из ангаров, оторвавшись от работы, и спешили к своим постам у пулеметов.

Фон Остен добрался до командного пункта и замер на краю траншеи, подняв бинокль. Их было… да, восемь, и они уверенно шагали к лагерю. Расстояние было слишком велико, чтобы различить подробности, однако солнце сверкало на металле.

Фон Остен взял микрофон переговорного устройства и хрипло сказал:

– Всьем защьитным постам быть наготовье. Капитан Гамильтон там?

– Слушаю. Я на носу Первой шлюпки. Они выглядят… разумными, верно?

– Йа, верно.

– Ладно. Полная готовность. Держите их на прицеле, но не стреляйте, пока я не скажу. Это приказ. Что бы ни случилось, не стреляйте, пока я не скажу.

– Даже если они будут стрельять в нас?

– Да.

Вой сирены изменился. Готовность всем постам! Общая тревога!

Лоренцен выбежал из своей бытовки. Лагерь пришел в торопливое смятение, слышались крики и топот ног, клубы поднятой пыли затмевали блеск оружия. В небо взмыл аэромобиль, чтобы изучить положение с высоты птичьего полета. Или тетраптерьего? – глупо подумал Лоренцен. – Здесь нет птиц. Это не наш мир.

Он вошел в ангар. Там уже собрался десяток человек, не обученных военному делу и направленных сюда преимущественно для того, чтобы не мешались под ногами. К Лоренцену повернулось круглое лицо Эвери; проникавший в окно свет Лагранжа I придавал ему мертвенно-бледный оттенок.

– Местные? – спросил он.

– Э-э… наверное. – Лоренцен прикусил губу. – Полдесятка или около того, пешком. Ч-ч-чего мы б-б-боимся?

Из темного угла возникло длинное, худое лицо Торнтона.

– Нет смысла рисковать, – ответил он. – Нельзя угадать, какие у этих… существ… намерения или способности. «Итак, будьте мудры, как змии…»

– «…И просты, как голуби»[16], – закончил Эвери. – Но разве это про нас? – Он покачал головой. – Человек – еще подросток. И это реакция… ребенка. Страх неведомого. Со всей нашей мощью мы продолжаем бояться. Это неправильно.

– «Да Гама» не вернулся, – с нажимом произнес Торнтон.

– Не думаю, что… простые аборигены, никогда не покидавшие планету и даже не имеющие городов, могут… быть тому причиной, – возразил Эвери.

– Но какая-то причина была, – заметил Лоренцен. Ему стало холодно. – У них может быть оружие… б-б-бактериологическое…

– Говорю вам, это детский страх. – Голос Эвери дрожал. – Однажды мы все умрем. Нам следует тепло приветствовать их и…

– И, надо полагать, побеседовать с ними? – Торнтон улыбнулся. – Вы хорошо владеете лагранжским, Эвери?

Повисло молчание. Шум снаружи стих, и весь лагерь замер в ожидании.

Лоренцен посмотрел на хроном на своем запястье. Тот отсчитывал минуты: одна, две, три, десять, тридцать – время тянулось невыносимо долго. В ангаре было жарко, жарко и пыльно. Пот стекал по телу под одеждой.

Вечность продлилась час. Потом взвыла сирена. Отбой… выходите… но будьте настороже.

Лоренцен почти выбежал из ангара. Он оказался достаточно близко к тому месту, где стояли инопланетяне, чтобы добраться туда прежде толпы.

Полукруг мужчин, державших винтовки на сгибе руки и стоявших лицом к пришельцам, сдержал напор людей. Впереди всех стоял Гамильтон, суровый и могучий, и наблюдал за незнакомцами холодными глазами. Они смотрели на него, и их лица ничего не выражали.

Сперва Лоренцен окинул их взглядом целиком, затем перешел к деталям. Он видел фильмы про инопланетян, и эти пришельцы казались не такими странными, как некоторые из уже обнаруженных видов, но все равно, увидев их во плоти, он испытал потрясение. Он впервые по-настоящему осознал, что человек – не уникальный и отнюдь не особенный вид во всем многообразии творения.

Пришельцы стояли на задних ногах, как и люди, хотя и наклонившись вперед, из-за чего казались сантиметров на десять ниже своего роста, составлявшего около метра и трех четвертей; тяжелый хвост, похожий на кенгуриный, уравновешивал тело и, возможно, являлся опасным оружием в схватке. Руки были худыми, но в целом гуманоидными, однако на ладонях было по три пальца и по два противопоставленных больших пальца; каждый палец имел дополнительный сустав и оканчивался острым синим когтем. Головы были круглые, с ушами с кисточками, плоскими черными носами, заостренными подбородками, вибриссами над широкими черными губами и вытянутыми золотыми глазами. Инопланетяне выглядели млекопитающими – по крайней мере, их тела покрывал гладкий серый мех, а глаза окружала более темная маска. Вероятно, это были самцы, хотя Лоренцен не мог сказать наверняка, поскольку они были одеты в свободные блузы и мешковатые штаны, очевидно, сотканные из растительных волокон. На ногах они носили что-то вроде эскимосских муклуков. У каждого пришельца имелся кожаный пояс, с которого свисало несколько сумок, нож или топорик и некое подобие пороховницы; за спинами – небольшие рюкзаки, в руках – длинноствольные приспособления, которые Лоренцен счел дульнозарядным оружием.

В первый момент они все показались ему одинаковыми; потом он заставил себя различить индивидуальные особенности роста, телосложения, лиц: пришельцы походили друг на друга не больше, чем люди.

Один из них заговорил, издал горловое рычание. Когда он открыл рот, стали видны длинные синие собачьи клыки, хотя в остальном зубы выглядели такими же неспециализированными, как у человека.

Гамильтон обернулся.

– Они ведут себя не как боевой отряд, – сказал он. Тишину нарушал только его голос и негромкий шелест ветра. – Но никогда не знаешь… Эвери, вы лингвист. Можете что-то разобрать в их речи?

– Еще… нет. – Лицо психмена блестело от пота, голос подрагивал. Лоренцен не мог понять причины такого возбуждения. – Но у них есть отдельные слова.

– Проклятье, я даже этого не слышу, – проворчал Гуммус-лугиль. – Все звучит одинаково.

Заговорил другой пришелец. Сосредоточившись, Лоренцен смог различить паузы между группами фонем. В колледже он прошел курс сравнительной лингвистики, однако воспоминания о нем были весьма смутными.

– Они ведут себя как… как не знаю что, – сказал Гамильтон. – Но определенно не считают нас великими богами с небес.

– Я бы не стал этого ожидать. – Эвери покачал головой. – Если их прогресс дошел до порохового стрелкового оружия, надо полагать, у них весьма образованное общество. Эти мушкеты выглядят лучше, чем земные во времена Ньютона.

– Но откуда они явились? – воскликнул Фернандез. – Здесь нет городов, нет дорог, нет даже деревень! Сомневаюсь, что на этой планете найдется хотя бы один дом!

Гамильтон пожал плечами.

– Это я и надеюсь выяснить. – Его голос стал отрывистым. – Эвери, ваша задача – разобраться с их языком. Фон Остен, выставьте охрану на оборонительных постах и выделите человека, чтобы сопровождал этих существ в пределах лагеря. Но без грубостей, если только они не предпримут нечто крайне подозрительное. И не пытайтесь их удержать, если захотят уйти. Остальные пусть возвращаются к работе, но держите оружие наготове и не покидайте лагерь, не поставив меня в известность.

Разумно, подумал Лоренцен. Пришельцы не выглядели опасными, но кто знает, кто знает.

Собравшиеся медленно разошлись. Инопланетяне достаточно охотно последовали за Эвери, и постепенно люди перестали смотреть им вслед. Лоренцен услышал шепот Фернандеза:

– Все-таки аборигены! И весьма высокоразвитые!

– Да. – Могучие плечи Гуммус-лугиля непривычно ссутулились. – Похоже, это смертельный удар по идее колонизации.

И, возможно, по всем мечтам человека о звездах.

Лоренцен пошел за Эвери.

– Я могу тебе помочь, Эд? – спросил он. – Сам знаешь, мне нечем заняться.

– Ты не лингвист, Джон, – возразил психмен. – Боюсь, ты будешь только мешать.

Отказ заставил Лоренцена испытать жгучее чувство обиды. Он сглотнул и попробовал еще раз.

– Тебе понадобится помощь. Кто-то должен будет изображать глаголы и…

Эвери обдумывал это предложение на удивление долго.

– Ну ладно, – наконец сказал он. – По крайней мере, вначале.

Глава 8

Пришельцам предложили спальный барак – и они с готовностью туда вселились; для живших там прежде людей был поставлен новый. Им показали лагерь и шлюпки, но понять, что они об этом думают, не было возможности. Люди заметили, что во время сна один из пришельцев всегда бодрствовал. Им не особо нравилось есть вместе с людьми, и они пользовались собственной утварью, чтобы готовить местную пищу, которую им выдавали. Однако они никуда не уходили и усердно работали с Эвери и Лоренценом.

Судя по всему, они называли себя рорванами, насколько человеческое горло было способно воспроизвести это слово. У них были имена: Силиш, Янвусарран, Аласву. Указывая на предметы и изображая глаголы, люди смогли начать составлять элементарный словарь и узнали множество фонем – язык оказался гибким, их было почти пятьдесят. Тембр имел значение, но, проанализировав свои данные, Эвери сказал, что местный язык не похож на китайский.

– Я почти уверен, что он флективный, но ничего не могу разобрать в грамматике, – заявил он. – Быть может, тональности формируют флексии, но… – Он вздохнул.

– Почему бы не научить их английскому или испанскому? – спросил Лоренцен.

– Не хочу отпугнуть их перспективой столь долгого и тяжкого труда. Быть может, они – просто странники, которые случайно наткнулись на нас и могут в любой момент решить нас покинуть. Не забывай, они могут оказаться кем угодно, от официальных послов до бродяг или бандитов, а то и чем-то, что мы не можем описать. Мы ничего не знаем о структуре их общества и о них лично. – Эвери провел рукой по редким волосам и посмотрел на свои заметки. – Проклятье, в их языке просто нет смысла!

– Дай мне взглянуть на твои данные, – предложил Лоренцен. – Я немного знаком с анализом глосс.

– Не сейчас, Джон. Я хочу сам изучить их еще несколько раз. Скоро я сделаю для тебя копию.

На следующий день Лоренцена попросили отправиться на аэромобиле в экспедицию по сбору образцов. Он не мог отказаться, хотя и негодовал в душе. Когда он вернулся, Эвери с кривой ухмылкой вручил ему стопку листов.

– Вот, держи, – сказал он. – Вчера, пока тебя не было, я получил немало информации, но она лишь запутывает дело. Большая ее часть противоречит тому, что, как мне казалось, я узнал.

Просидев над листами долгие часы, Лоренцен был вынужден признать свое поражение. Слово, обозначавшее множество важных вещей, или значение звука менялось без видимого ритма или причины. Например, Сестру называли Орту, Оманий, Валакеш, Арбву-дьянгиз, Зулей – и свистящим шумом, не имевшим аналогов в человеческих языках. Более того, казалось, каждое из этих слов имело совершенно иной смысл в других предложениях. Это не мог быть вопрос синонимичности – рорваны были слишком разумны для подобной путаницы. Судя по всему, название неким таинственным образом зависело от контекста. Во всей речи нельзя было вычленить ничего, похожего на утверждение.

Он сдался, уныло признав, что, без сомнения, лишь мешается под ногами. Эвери продолжал рьяно трудиться, каждый день засиживаясь допоздна с новым материалом. Но он был единственным, кто не впал в уныние от тщетности их усилий.

– Какого черта мы здесь торчим? – спросил Гуммус-лугиль. – Здесь есть аборигены. Им вполне под силу не дать нам колонизировать планету. Почему не вернуться домой, чтобы напиться и забыть об этом чертовом месте?

– Мы должны завершить исследование, – мягко напомнил Лоренцен.

Гуммус-лугиль достал старую, вонючую трубку и принялся ее набивать. Его тяжелое смуглое лицо угрюмо нахмурилось.

– Исследуй мою задницу! Тебе не хуже меня известно, что это практическая экспедиция. Мы теряем время, которое должны тратить на поиск подходящей планеты.

– Сомневаюсь, что мы ее найдем, – вздохнул Лоренцен. – Нам с трудом удалось собрать деньги на эту экспедицию. Думаешь, кому-то удастся получить финансирование для новой? Дома слишком много проблем, чтобы парламент продолжал тратить бюджетные средства на то, что все больше напоминает поиск ветра в поле, а желающих сделать пожертвование становится все меньше.

– Тебя это не волнует? – спросил турок.

– Ну… я полагаю, волнует. Но я никогда не планировал насовсем покинуть Солнечную систему. – Внезапно его озарило. – Однако для тебя это много значит, да, Кемаль?

Инженер кивнул.

– Да. Значило. Я приближаюсь к тому возрасту, когда хочется где-то осесть, завести семью. Но что человек может делать в Системе? Работать на других всю свою жизнь. А я хочу работать на себя. Я думал… а, проклятье. – Он умолк и пустыми глазами уставился на равнину.

– Искра надежды еще есть, – сказал Лоренцен. – Быть может, аборигены живут под землей или в каком-то подобном месте. И их не будет волновать, если мы поселимся на поверхности. Они даже будут в выигрыше – благодаря торговле и всему прочему.

– Быть может. – Глаза Гуммус-лугиля сверкнули, потом вновь стали жесткими. Волосатая рука сжалась в кулак. – Но с первой экспедицией что-то произошло! Подозреваю, местные убили их и замели следы…

– Сомневаюсь, – возразил Лоренцен, хотя и ощутил в груди слабый укол страха. – Как они добрались до корабля на орбите? Нет, я думаю, их убил космос. Случайный метеорит в неудачный момент или…

– С космическими кораблями больше не происходит подобных вещей.

– Вполне может произойти, если сойдутся невероятности. Или, послушай, ты говорил, что на «Гудзоне» была попытка саботажа!

– Ага. Погоди… хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать, Кемаль. Но дома есть группировки, которые противостоят самой идее колонизации. Ресуррекционисты считают, что это против воли Божьей. Монархисты, коллективисты и евгенисты – фанатики, и всем известно, что они лишатся даже того крошечного шанса прийти к власти, что у них остается, если человечество начнет покидать Систему. Еще есть группа Хилтона, с ее неясным страхом перед самой концепцией колонизации, псевдонаучными идеями о внеземных болезнях и вторжении колонистов, мутировавших в нечто странное и враждебное… Понимаешь?

– Бомба на борту «Да Гамы». – Гуммус-лугиль потер подбородок. – Это было бы несложно, его не строили с нуля, в отличие от «Гудзона»… Разумеется, сложно понять, как удалось влезть в наш конвертер. Все наши работники, вплоть до последнего электрика, прошли правительственный отбор как раз на предмет склонности к саботажу. Но это возможно. Возможно.

– В таком случае… – Лоренц испытал легкий триумф. – В таком случае, нам нечего бояться.

– Но этим мерзавцам есть чего бояться от меня! – Рука турка легла на пистолет.

Прошел еще один день. Взошло сине-зеленое солнце, заклубились туманы, заблестела роса, травы засверкали металлом. Шесть часов спустя взошло красное солнце, и день разгорелся в полную силу. Облака были то красноватыми, то зеленоватыми, двойные тени окрашивались в их цвет, растительность мерцала переменчивыми оттенками на ветру. Первый закат был не слишком зрелищным, ведь Лагранж II еще стоял высоко в небесах, но его огненное сияние придавало вечеру странное ощущение. Парадокс: становилось прохладно, даже немного промозгло, когда светило только меньшее солнце, однако таинственный красный свет напоминал печь. Второй закат обычно представлял собой великолепный ало-оранжево-золотой костер. Потом наступала ночь с ее мерцающим звездным великолепием. Всходила Сестра, красная с одного бока и сине-зеленая с другого, а в центре темная, лишь слабо подсвеченная лучами, отраженными от Младшей. На горизонте она казалась огромной и, даже поднявшись достаточно высоко, все равно оставалась такой большой, что привыкшие к Луне люди не могли избавиться от тревожного ощущения, будто она падает на них. Ее свет был таинственной бело-серебристой рябью, мерцавшей на росе и изморози. Ночь казалась человеку большой, тихой и странной. Она захватывала Лоренцена. Он гулял один в холодном безмолвии, погруженный в свои мысли, и ощущал вызов неба и мира вокруг.

Быть может, он бы и захотел переселиться сюда. Новая планета примет любого человека; он мог бы получить собственную обсерваторию на космической станции, испытывать собственные идеи, смотреть на собственную землю и осознавать, что она принадлежит ему и его детям.

Но местные… Он вновь упал духом.

Еще один день, и еще один.

Лоренцен сидел под своим привычным деревом с привычной книгой, когда услышал свое имя. Он поднял глаза. Лагерный репродуктор гремел голосом Гамильтона:

– …явиться в канцелярию капитана.

Лоренцен встал, гадая, что случилось, и зашагал обратно, в круг орудий.

Гамильтон сидел за столом в одном из бараков. Рядом с ним стоял Эвери, на вид встревоженный. Здесь также были Торнтон, Фернандез, Гуммус-лугиль и фон Остен.

– Все в сборе, – негромко произнес капитан. – Можете поделиться своими новостями, мистер Эвери.

Психмен откашлялся.

– Я немного продвинулся в рорванском языке, – сказал он так тихо, что его едва было слышно. – Не слишком – я по-прежнему не понимаю грамматику или чем они тут пользуются, а все идеи выше элементарного уровня до меня не доходят. Но мы можем обсуждать очень простые вещи. Сегодня они сказали, что хотят отправиться домой. Я не смог понять их рассуждений, хотя полагаю, что они хотят доложить о своих находках.

– Они все уходят? – спросил Торнтон.

– Да. Я предложил отвезти их домой на аэромобиле, но они отказались. Почему – не знаю. Полагаю, они должны были меня понять. Я отвел их к аэромобилю и объяснил жестами. Но, быть может, они не настолько нам доверяют. Они настаивают на том, чтобы идти пешком.

– Где их дом? – спросил Лоренцен.

– Где-то на западе, в горах. Это все, что я смог понять. Около четырех недель пути, я полагаю.

– И что? – рявкнул фон Остен. – Какая нам от этого печьяль?

– Рорваны явно не обрадовались тому, что мы можем последовать за ними по воздуху, – медленно произнес Эвери. – Я не знаю причины – возможно, это некое табу, или, скорее, они просто боятся, что мы сбросим бомбы на их жилище. Помните, мы для них такая же загадка, как они для нас. Думаю, если мы попробуем проследить за ними, они просто скроются в горах, и мы можем больше никогда не встретиться. Однако, – он подался вперед, – вроде бы они не возражают, чтобы кто-то из нас присоединился к ним пешком. На самом деле, они этого даже хотят.

– Шагом марш прямо в западнью? Я вас умольяю! – Фон Остен затряс головой так, что взметнулась борода.

– Не пытайся выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле, – сказал Гуммус-лугиль. – Они понимают, что оставшиеся могут отомстить.

– Неужельи? – Фон Остен побагровел и с усилием взял себя в руки. – Откуда им узнать, куда мы пошльи?

– По радио, конечно же, – нетерпеливо ответил Гамильтон.

– Можно взять с собой переносной приемопередатчик…

– Но знают льи пришельцы, что у нас есть радио?

– Хороший вопрос, – признал капитан. – С большой вероятностью они никогда не слышали о такой штуке. И я не думаю, что мы станем им рассказывать – до тех пор, пока не начнем больше доверять. – Он сложил пальцы мостиком. – Мистер Эвери хочет пойти с ними, и я согласен, что нам следует послать людей. Возможно, это наш единственный шанс установить контакт с местным правительством, или что там у них есть. Не говоря уже о том, чтобы поближе познакомиться с их технологиями и всем прочим. В конце концов, они могут не возражать против того, чтобы люди поселились здесь. Мы этого еще не знаем, и наша задача – это выяснить. Вы, господа, не требуетесь для исследований, которые сейчас ведутся, ваша основная работа завершена, и потому вы кажетесь логичными кандидатами для контактной группы. Вы будете поддерживать связь с лагерем по радио и, само собой, по пути будете наблюдать. Не стану скрывать от вас потенциальные опасности. Вы можете столкнуться с болезнями, ядовитыми змеями и всем чем угодно. Рорваны, не зная, что мне в точности известно ваше местонахождение, действительно могут убить вас. Но в целом, полагаю, это вполне безопасно. Разумеется, это исключительно добровольно, и никто не станет стыдить человека, который не пожелает совать голову в петлю, но… вы хотите пойти?

Лоренцен не был в этом уверен. Он признался себе, что ему страшно, совсем немного, и он бы предпочел остаться в лагере. Но какого черта… все остальные соглашались.

– Конечно, – сказал он.

Позже ему пришло в голову, что прочих тоже подтолкнул страх стать единственным, кто отказался. Человек – забавное животное.

Глава 9

Первые дни были настоящей пыткой. Затем мышцы привыкли, и они спокойно преодолевали сорок километров в день, не особенно напрягаясь. Было скучно просто шагать по прерии, которая вечно терялась вдали. Дождь их не останавливал: люди надевали непромокаемые комбинезоны, а рорванам, судя по всему, было все равно. На пути встречались реки, широкие, но достаточно мелкие, чтобы перейти их вброд, и там можно было наполнить фляжки. Дальнобойные земные винтовки позволяли убивать добычу с расстояния в пару километров, а когда животные не показывались, в изобилии имелась местная растительность, стебли, листья и плоды которой были питательными, пусть и жесткими. Гуммус-лугиль нес приемопередатчик и каждый вечер передавал сообщение в лагерь, используя азбуку Морзе, чтобы рорваны не догадались, для чего предназначено радио. Гамильтон развернул три триангуляционные робостанции, которые сообщали ему о местоположении отряда. В отчетах не было ничего интересного, лишь уточнение того, что они и так знали. Рорваны пользовались компасами и картами, причем система обозначений на последних была достаточно простой, если разобраться, что к чему относится. Карты были нежными на ощупь, почти как китайская бумага, и нарисованы от руки, хотя это и не означало, что пришельцы не знакомы с печатным делом. Проекция Меркатора с сеткой линий и, вероятно, нулевым меридианом, проходившим через южный магнитный полюс, позволяла предположить, что они знали истинную форму своей планеты.

Лоренцен начал замечать индивидуальные различия между рорванами. Аласву был стремительным, порывистым и болтливым; Силиш – медлительным и занудным; Янвусарран производил впечатление вспыльчивого; Дьюгаз казался самым умным и больше всех работал с Эвери. Лоренцен попытался присутствовать на языковых уроках, но без особого успеха; они вышли за рамки элементарного уровня, на котором он мог наверстать упущенное, хотя Эвери говорил, что общение по-прежнему представляет собой нелегкую задачу.

– Тебе следует научить меня тому, что ты уже знаешь, Эд, – настаивал астроном. – Вдруг с тобой что-нибудь случится? Что мы тогда будем делать?

– В крайнем случае, попросите прислать за вами аэромобиль, – ответил Эвери.

– Но мне интересно, черт побери!

– Ладно, ладно, я составлю словарь слов, в значении которых преимущественно уверен… но это не слишком тебе поможет.

Это не помогло. Да, теперь он знал, как сказать «трава», «дерево», «звезда», «бежать», «ходить», «стрелять». Но что дальше? Эвери часто сидел у костра по вечерам, беседуя с Дьюгазом; рубиновый свет озарял его лицо и блестел в нечеловеческих глазах пришельца, их голоса поднимались и опускались в мурлыканье, ворчании и посвисте, руки жестикулировали… Лоренцен ничего не мог разобрать.

Фернандез захватил с собой гитару – ну конечно же, простонал Гуммус-лугиль – и с удовольствием играл и пел по вечерам. Аласву доставал маленькую четырехструнную арфу с резонатором, заставлявшим ноты вибрировать, и присоединялся к Фернандезу. Было забавно слушать, как Аласву терзает «Кукарачу» или Фернандез пытается играть на рорванский манер. Гуммус-лугиль взял шахматы; Силиш быстро освоил игру и стал ему достойным соперником. Это было мирное, дружеское путешествие.

Но мрачное ощущение бессмысленности терзало Лоренцена. Иногда он жалел, что вообще отправился в экспедицию, хотел вернуться на Луну, к своим инструментам и фотографическим пластинкам. Да, они нашли новую расу, новую цивилизацию, но что с того человеку?

– Нам не нужны новые ксенологические данные, – сказал он Торнтону. – Нам нужна планета.

Марсианин вскинул брови.

– Вы действительно считаете, что эмиграция решит демографическую проблему? – спросил он. – Таким способом можно избавиться лишь от нескольких миллионов человек. Скажем, от ста миллионов за пятьдесят лет непрерывного челночного сообщения – которое кто-то должен будет финансировать. За это время родится больше людей, чем уедет.

– Я знаю, – ответил Лоренцен. – Я уже обдумывал все эти аргументы. Это нечто большее, нечто психологическое. Просто знание, что существует фронтир, что загнанный в угол человек еще может начать все с чистого листа, что у любого простолюдина есть шанс стать своим собственным хозяином, – все это будет иметь огромное значение для Солнечной системы. Это ослабит нездоровое напряжение в обществе, изменит сам подход человека, обратит его вовне.

– Сомневаюсь. Не забывайте, что самые жестокие войны в истории произошли во время открытия Америк и заселения новых планет.

– Сейчас все иначе. Человечество устало от войны. Но ему нужно найти что-то новое, что-то большее, чем оно само.

– Ему нужно найти Бога, – весьма холодно сообщил Торнтон. – Последние два столетия показали, как Господь карает тех, кто забывает о Нем. Им не спастись на звездах.

Лоренцен покраснел.

– Не понимаю, почему вы, люди, всегда смущаетесь, когда я говорю о религии, – сказал Торнтон. – Я готов обсуждать ее с логической точки зрения, как и любой другой предмет.

– Мы никогда не придем к согласию, – пробормотал Лоренцен. – Это пустая трата времени.

– Вы хотите сказать, что никогда не станете меня слушать. Что ж… – Торнтон пожал плечами. – Я не особо верю во все эти колониальные схемы, но интересно посмотреть, что получится.

– Я полагаю… полагаю, что бы ни случилось, в-в-ваши марсианские дома не пострадают! – выпалил Лоренцен.

– Отнюдь. Совершенно не обязательно. Господь может счесть необходимым наказать и нас. Но мы выживем. Мы умеем выживать.

Лоренцен был вынужден признать, что он прав. Соглашались вы с пуританами или нет, они действительно трудились и сражались за свою мечту, как настоящие герои. Это они покорили мрачную, бесплодную, старую планету, на которую спаслись бегством, и заставили ее расцвести; это их распевающие псалмы танковые батальоны сокрушили Империю Монгку и заставили Венеру прекратить боевые действия. Верующие – были то христиане, сионисты, коммунисты или приверженцы любой из сотен других религий – обладали жизненной силой, которая сотрясала историю. Жаль, что разумным людям такая целеустремленность не свойственна. Но в противном случае они не были бы разумными.

Он посмотрел на стремительно шагавшие серые фигуры рорванов. Какие мечты крылись в этих нечеловеческих черепах? Ради чего они готовы были порабощать, убивать, обманывать и умирать?

Глава 10

Мигель Фернандез родился в Уругвае, провинции Латинской Америки. Его семья была старой и богатой, и, в отличие от многих, ему всегда хватало пищи. А еще у него были книги, музыка, театры, лодки, лошади; он играл в поло за свой континент на мировых матчах и переплыл на ялике Атлантический океан. Он провел хорошую стратиграфическую работу на Луне и Венере, смеялся со многими друзьями, любил многих женщин и с песней отправился к звездам.

Он погиб на Троаде.

Все произошло с жестокой стремительностью. После двух недель в открытой прерии местность начала постепенно подниматься к размытым синим силуэтам гор, видневшимся на горизонте. Это был край высоких жестких трав, густых древесных рощ и стремительных холодных рек; постоянно дул ветер, в небесах хлопали крылья. Продвижение немного замедлилось – рорваны описывали круги в поисках самых пологих склонов, – но им по-прежнему удавалось преодолевать по тридцать километров в день. Эвери сообщил, что спросил, долго ли еще идти, но не понял ответ, оказавшийся слишком подробным.

Отряд вытянулся длинной цепочкой, перебираясь через скатившиеся валуны. Вокруг бурлила жизнь, тетраптерии вылетали из укрытия в мелькании всех четырех крыльев, мелкие животные кидались врассыпную, далекое стадо рогатых рептилий остановилось, чтобы изучить путешественников немигающими глазами. Лоренцен шел одним из первых, рядом с Аласву, показывая на новые предметы и пытаясь расширить свой рорванский словарный запас. Он увидел маленькое ярко окрашенное животное, которое лежало на камне, греясь на солнце, словно ящерица-переросток, и показал на него.

– Воланзу, – сказал рорван.

Попрактиковавшись, Лоренцен начал различать отдельные фонемы; раньше они все звучали для него одинаково.

– Нет. – Астроному казалось странным, что Эвери до сих пор не знал слов, обозначавших «да» и «нет»; быть может, в этом языке их не было. Но… – Нет, – сказал он по-английски, – я знаю это слово, оно значит «камень». Я имею в виду ящерицу.

Он подошел к животному и показал на него. Оно выгнуло спину и зашипело. Переливчатая чешуя сияла, как драгоценности, на двойном солнце.

Аласву помедлил.

– Шинарран, – наконец произнес он, присмотревшись.

Лоренцен на ходу записал это в свою записную книжку.

Минуту спустя он услышал крик Фернандеза.

Лоренцен стремительно обернулся. Геолог падал, к его штанине прицепилась ящерица.

– Какого черта…

Лоренцен побежал назад, поскользнулся на камне, а поднявшись, увидел, как Торнтон хватает ящерицу за шею, бросает на землю и разбивает ей голову каблуком.

Потом они все собрались вокруг Фернандеза. Тот смотрел на них полными боли глазами.

– Hace frío[17]…

Торнтон разрезал его штанину, и стали видны следы клыков, кожа вокруг которых стала пурпурной.

– Яд… Дайте аптечку! – Марсианин почти кричал.

– Вот…

Эвери мягко отодвинул его и опустился на колени рядом с Фернандезом. Будучи психменом, он неплохо разбирался в медицине. Мелькнул нож, разрезая плоть.

Фернандез ахнул.

– Я не могу дышать… Madre de Dios[18], я не могу дышать.

Эвери наклонился, чтобы прижаться ртом к ране, затем выпрямился.

– Нет смысла отсасывать яд, если он уже добрался до грудной клетки, – безучастно сказал психмен.

Рорваны беспомощно столпились вокруг, словно хотели помочь, но не знали как. Глаза Фернандеза закатились, грудь внезапно замерла.

– Дыхательный паралич… искусственное дыхание… – Гуммус-лугиль протянул большие руки, чтобы перевернуть маленького уругвайца.

– Не надо. – Эвери проверял пульс. – Нет смысла. Сердце тоже остановилось.

Лоренцен не шевелился. Он никогда раньше не видел, как умирает человек. В этом не было никакого достоинства. Фернандез лежал, нелепо раскинувшись, его лицо пошло синими пятнами, изо рта стекала тоненькая струйка слюны. Ветер просочился между столпившимися людьми и взъерошил волосы уругвайца. Смерть была неприглядным зрелищем.

– Свяжитесь с лагерем. – Гуммус-лугиль принялся стаскивать со спины приемопередатчик. – Ради бога, свяжитесь с лагерем. У них есть аппаратура для реанимации.

– Только не с этим ядом в организме, – возразил Эвери. – Пахнет синильной кислотой. И так быстро! Господь Всемогущий, он уже разошелся по всему кровотоку.

Они долго стояли молча.

Гуммус-лугиль связался с Гамильтоном и сообщил о случившемся.

– Бедный дьяволенок! – простонал тот. – Нет, это бесполезно, при таком отравлении мы не сможем его реанимировать.

Его слова щелчками доносились из радио. Рорваны смотрели, и на их лицах ничего нельзя было прочесть. Может, они решили, что это некий ритуал, что люди полагали, будто с ними говорит божество?

– Спроси его, что делать, – сказал Эвери. – Скажи, что рорваны продолжат путь, и лично я хочу последовать за ними.

– Похороните его на месте и оставьте ориентир, – вынесло вердикт радио. – Не думаю, что это будет противоречить его религии, с учетом обстоятельств. Кто-нибудь хочет сдаться и вернуться? Аэромобиль сможет вас забрать… Нет? Хорошо. В таком случае, продолжайте путь и, умоляю, впредь соблюдайте большую осторожность!

Потребовалось немало времени, чтобы вырыть могилу теми скудными инструментами, что у них были. Рорваны помогали, а затем притащили камни, чтобы сложить курган. Эвери посмотрел на Торнтона.

– Хотите сказать несколько слов? – очень тихо спросил он.

– Если пожелаете, – ответил марсианин. – Но он исповедовал другую религию, и среди нас нет его собратьев по вере. Скажу только, что он был хорошим человеком.

Не притворство ли это? – подумал Лоренцен. Торнтон, который считал Фернандеза папистом; Гуммус-лугиль, который проклинал его за шумливость; фон Остен, который называл его слабаком и глупцом; Эвери, для которого Фернандез был лишь еще одним фактором, требовавшим стабилизации; сам Лоренцен, который так и не сблизился с этим человеком; даже рорваны – все они стояли вокруг могилы, нарушая молчание лишь для того, чтобы выразить чувство утраты. Была ли это лишь бессмысленная формальность – или в этом крылось некое признание удивительного спокойствия и общей судьбы всего живого? Они больше ничего не могли сделать для мертвой плоти под этими камнями; быть может, они сожалели, что не сделали больше, пока плоть была жива?

Когда они закончили, было уже слишком поздно, чтобы идти дальше. Они собрали сухие ветки, нарезали сухой травы и кустарника для костра, поужинали и затихли.

Дьюгаз и Эвери вернулись к своим языковым урокам; фон Остен улегся и мрачно погрузился в сон; Торнтон читал Библию в тусклом красном мерцании костра; другие рорваны негромко, почти шепотом переговаривались друг с другом. Костер шумно потрескивал; за неверным кругом его света лежал озаренный луной мир, ветер бормотал в деревьях. Время от времени слышался вой какого-то животного, далеко в темноте, протяжный, одинокий звук. Эта ночь не была земной, человеку были неведомы подобные ночи – с огромным двойным полумесяцем в холодных звездных небесах, с такими звуками вокруг. Путь домой долог, душе Мигеля Фернандеза придется постранствовать, прежде чем она достигнет зеленых долин Земли.

Лоренцен бормотал себе под нос, почти этого не осознавая, древние слова Похоронной песни и смотрел на подсвеченный красным смутный силуэт могильного кургана. Свет и тень переплетались на нем, и казалось, будто курган шевелится, словно тот, кто лежал под ним, слишком любил жизнь, чтобы оставаться неподвижным.

Страшная ночь! Исток всех ночей!

Темень забвения глуше.

Вспышки огня и мерцанье свечей.

Боже, призри мою душу![19]

(А на севере царила вечная зима, и лунный свет ледяным дождем лился на сверкающие снега, и холодные звезды царили высоко над мерцающими ледниками, между таинственными бледными вуалями северного сияния.)

Жалким бродягой во мраке идти.

(Темень забвения глуше.)

Тернии злые встают на пути.

Боже, призри мою душу!

Если делился ты с нищим дружком

Мясом и пивом холодным,

Перышком легким скользнешь сквозь огонь

И возродишься свободным.

Если же лик свой отворотил,

Торбу к себе прижимая,

Пламенем адовым будешь палим,

Как головешка пылая!

(Что мы дали друг другу – доброту? помощь? любовь? – за все долгие ночи существования человечества? Что мы вообще можем дать друг другу?)

Гуммус-лугиль подошел и тяжело опустился рядом с ним.

– Минус один, – пробормотал он. Колеблющийся свет очерчивал резкий выступ его лица на фоне темноты. – Сколько еще?

– Гамильтон боялся мелочей, – сказал Лоренцен. – Не землетрясений, чудовищ и разумных осьминогов, а змей, микробов и ядовитых растений. Он был прав.

– Тварь с цианидом на клыках… что у нее за метаболизм? Ее кровь должна отличаться от нашей. – Инженер вздрогнул. – Сегодня холодно.

– Их можно истребить, – сказал Лоренцен. – Если это все, чего нам следует бояться, это нетрудно.

– Ну да, ну да. Я видал кое-что и похуже. Просто это было так… внезапно. Ты сам едва к ней не прикоснулся. Я видел.

– Да… – При этой мысли Лоренцен вспотел.

И тут он понял. Аласву его не предупредил.

Лоренцен держал себя в руках, позволяя осознанию постепенно проникать в разум, не осмеливаясь позволить ему ворваться туда. Рорван Аласву не оттащил его от ящерицы.

Он посмотрел через костер на маленькую группу пришельцев. Они сидели в тени, только их глаза светились во мраке. О чем они думали? Что они уготовили этим незнакомцам со звезд?

Он хотел сказать Эвери… нет, пусть все идет своим чередом. Это могла быть случайность. Возможно, эти ящерицы были редкостью, возможно, эти рорваны никогда раньше с ними не сталкивались. Аласву сам был в нескольких сантиметрах от ее клыков. Инопланетяне не могли быть настолько глупы, чтобы полагать, будто им удастся убить всех людей и выставить это случайностью.

Но «Да Гама» не вернулся!

Лоренцен подавил дрожь. Он устал и перенервничал, его подозрения были нелепыми, и он знал, что Эвери тоже так скажет. А если он обратится к фон Остену, тот, вероятно, захочет перестрелять всех рорванов на месте. Гуммус-лугиль и Торнтон… не сейчас, надо еще подумать и собрать доказательства, прежде чем выставлять себя дураком.

Лоренцен вгляделся в темноту на западе. Они направлялись туда, в каньоны, ущелья и вверх по узким, скользким тропам, где могло произойти что угодно. И они не повернут назад, только не теперь, хотя у них не было ни малейшего представления о том, что могло ждать впереди.

Страшная ночь! Исток всех ночей!

Темень забвения глуше.

Вспышки огня и мерцанье свечей.

Боже, призри мою душу!

Глава 11

Местность быстро поднималась, и вскоре они уже пробирались по диким, крутым каменистым холмам, между чахлыми зарослями кустарника, и преодолевали бурные реки, чей холод зубами впивался в ноги. Поспевать за рорванами было трудно: их легкие, изящные тела стелились и скакали по валунистому ландшафту; Лоренцен часто задыхался, пытаясь не отстать от них.

Как-то вечером, неделю спустя после смерти Фернандеза, Гамильтон прощелкал по радио вопрос:

– Кстати, что за чертовщина творится с вашими проводниками? Вы снова уклоняетесь к северу. Почему они не ведут вас прямо к себе домой?

Гуммус-лугиль явно удивился, но крикнул Эвери:

– Спроси кого-нибудь из этих мохнатых зверюг. Лично меня уже тошнит от ходьбы.

– Я спрашивал, – ответил психмен. – Разве я не говорил? Но ответ вновь оказался непереводимым. У меня сложилось впечатление, что есть некая опасная территория, которую нужно обойти.

Гуммус-лугиль передал ответ Гамильтону, который завершил сеанс связи щелчком, вполне возможно, означавшим хмыканье. Турок вздохнул.

– Вряд ли мы что-то можем с этим поделать, – сказал он.

Торнтон усмехнулся.

– Быть может, они хотят, чтобы у нас подгибались ноги и мы не могли сопротивляться, – предположил он.

Фон Остен схватился за винтовку.

– Они ведут нас прьямо ильи…

– Нет, успокойся. – Эвери раскинул руки. – Боюсь, мы ничего не можем поделать. Они наши проводники.

Лоренцен нахмурился. Это казалось неправдоподобным. Постепенно вся затея начинала выглядеть подозрительно.

Он достал составленную по аэроснимкам карту местности и долго ее изучал. Насколько он мог видеть, область, которую они обходили, ничем не отличалась от других. Конечно, там могли жить враждебные кланы или нечто подобное, но…

На каждый его вопрос имелся ответ. Однако все ответы были слишком частными и не складывались в логичную картину. Пусть рорваны раньше не встречались с такой ядовитой ящерицей, это было очевидно, но почему они раньше с ней не встречались? Столь опасное животное должно обладать широким ареалом… и рорваны не настолько далеко ушли от своих родных мест… Да, местный язык мог быть чрезвычайно сложным, но черт побери! Общество, владевшее технологиями, которыми, судя по всему, владели рорваны, должно было мыслить и говорить в терминах, укладывавшихся в определенные концепции. Когда западная наука пришла на Восток, китайцы в основном говорили и писали о ней на английском или французском, поскольку их родной язык для этого не подходил. И потому рорванская речь должна была по структуре напоминать языки индоевропейской группы, в достаточной степени, чтобы у Эвери не возникло проблем, с которыми он, по его утверждению, столкнулся…

И кстати, он каждый вечер вел долгие беседы с Дьюгазом. Он говорил, что это языковые уроки, но…

Что, если это не так?

Лоренцен сидел неподвижно, позволяя мысли просочиться в сознание. Он хотел оттолкнуть ее. Ему нравился Эвери; и в этом новом мире было так мало того, чему они могли доверять, что если начать сомневаться друг в друге… Должно быть, у него начинается паранойя.

А еще оставался «Да Гама», огромный знак вопроса, паривший где-то в космосе.

Лоренцен лежал в своем спальном мешке, чувствуя твердую почву под собой, слушая ветер, и шум реки, и уханье неведомого животного. Его тело устало, но бурлившие в голове вопросы не давали ему уснуть. Что случилось с первой экспедицией? Кто пытался сорвать вторую? Почему она, не успев начаться, столкнулась с такой прискорбной вереницей мелких неприятностей? Почему Эвери не смог превратить экипаж в единую команду? Несмотря на плохой подбор персонала (почему?), опытный психмен все равно должен был легко справиться с этой задачей. Почему рорваны были единственными млекопитающими, которых они до сих пор встретили? Почему продукты их деятельности не были видны с воздуха? Почему у них такой непостижимый язык? Или это не так? А если не так, почему Эвери лжет? Почему рорваны не распознали опасность, которую должны узнавать все, как кобру на Земле? Их метаболизм был в достаточной степени схож с человеческим, чтобы ящерица представляла для них угрозу. Почему они шли домой кружным путем? Почему, почему, почему?

На каждый вопрос был ответ, полученный Эвери напрямую или предложенный в виде правдоподобной гипотезы. Но в целом эти ответы нарушали принцип бритвы Оккама: каждое объяснение требовало привлечения новой сущности, нового набора предполагаемых обстоятельств. Неужели не было объединяющего факта, который объяснил бы все разом? Или вся ситуация действительно представляла собой беспорядочную путаницу совпадений?

Силиш нес дежурство, расхаживая вокруг гаснущего костра. Он был бесшумной стремительной тенью, его выдавали только слабый отблеск пламени в глазах и на мушкете. Время от времени он смотрел на спящих – и о чем он при этом думал? Что планировал? Он мог охотиться с людьми, петь с ними и играть в шахматы, но они были для него более чужими, чем бактерии в его крови. Действительно ли он испытывал к ним товарищеские чувства – или был частью ужасного плана, который уже уничтожил один корабль и убил человека со второго корабля?

Быть может, Эвери не лгал. Он был надежным, приветливым парнем. Психмену следовало разбираться в подобных вещах, но он имел дело не с людьми. Быть может, рорваны пускали ему пыль в глаза в каких-то своих целях. Или подкупили его? Но чем они могли его подкупить?

Лоренцен повернулся, мечтая о сне. Сон не шел. Слишком много вещей, о которых надо подумать, и слишком страшно думать о них.

Наконец он принял решение. Он не может никому рассказать о своих подозрениях, пока нет. Ему не удастся уединиться, чтобы это сделать. Кто знает, вдруг рорваны выучили английский. И в любом случае, у него нет доказательств, одни догадки. Надо действовать спокойно, очень медленно и спокойно.

Однако он знал некоторые рорванские слова. Предположим, он, никому об этом не говоря, постарается узнать больше. Математический анализ придется исключить – другие увидят, как он этим занимается, разве что проводить расчеты в уме. Но при условии, что язык был по сути флективным, а его структура напоминала индоевропейскую, Лоренцен мог, прислушиваясь к разговорам, вычленить знакомые слова и получить представление о спряжениях и склонениях, а новые слова понять из контекста. Это будет непросто, это займет время, но, возможно, он справится. Много слов можно узнать, задавая вопросы, если никто не заподозрит, что он напал на след.

В конечном итоге ему удалось задремать.

Глава 12

– Я говорью, это убьийство!

Ветер скулил, обрывками выдувая слова фон Остена из его бороды. Немец потопал замерзшими ногами, и скала отозвалась звоном.

Вокруг них с Торнтоном круто вздымались к льдисто-синему небу горы, их острые пики белели на его фоне, нижние части склонов спускались темным, суровым камнем в ущелье, к далекой бурной реке. За последние дни местность резко поднялась, превратившись в колоссальную скалу, воздвигнутую между равнинами и морем. Просыпаясь по утрам, путешественники видели тонкий слой снега на голой земле, дыхание вырывалось из ноздрей белыми облачками. Охота была скудной, иногда еды не хватало; они медленно карабкались на скалы и утесы, спускались в узкие, словно прорезанные ножом лощины и выбирались из них. Было решено встать лагерем на несколько дней и посвятить их поиску пищи, чтобы ее хватило для последнего рывка к перевалу, что белел впереди.

Торнтон приподнял свою винтовку и спокойно встретил гневный взгляд немца.

– Вряд ли рорваны могли знать, что ящерица окажется прямо у нас на пути, – сказал он.

– Нет, но это был шанс избавьиться от одного из нас. – Фон Остен ссутулил плечи под слишком тонкой курткой. – Сльишком много вещьей, которые не вьяжутся. В этих пришьельцах есть что-то фальшьивое, и я говорью, мы должны пристрельить всех, кроме одного, и выбьить из него правду.

– С этим будут некоторые языковые сложности, – сухо заметил Торнтон.

– Языковые! Ха! Оньи просто не хотьят, чтобы мы могльи с ними говорьить. Ни одьин язык не может быть такьим сложным, как они делают вид. Когда они не хотьят отвечьять, то просто говорьят глупому Эвери: Versteh nicht[20], – ильи болтают ерунду, а он думает, что это очьередной фокус их языка. Нет, они будут с льегкостью с ним говорьить, если мы заставим их захотьеть. – Фон Остен ткнул марсианина в костлявую грудь. – И почьему они нас так вьедут? Я смотрел на нашьи карты. Было бы намного быстрее и прощье перейти южньее и пройти по прибрежным низьинам на север. Я думаю, этот разговор про огибание опасной земльи – просто чушь свиньячья. Я думаю, они водьят нас кольцами.

– По правде говоря, я тоже так думаю. – Торнтон пожал плечами. – Но к чему обсуждать это со мной?

– Вы один, кому я могу доверьять. Эвери – идьиот, Лоренцен – слабак, Гуммус-лугиль не станьет помогать, потому что это моя идея. Мы с вами можем что-то сдьелать.

– Хм. – Торнтон потер подбородок; щетина царапалась. – Может, и так. Но я не хочу совершать поспешных поступков. Вполне возможно, рорваны собираются убить всех нас. Это простейший способ прогнать человека с планеты. Если «Гудзон» тоже не вернется, третьей экспедиции, скорее всего, не будет, и, возможно, пришельцы об этом догадываются. Но не забывайте, им также придется избавиться от базового лагеря, который будет проявлять удвоенную бдительность, если мы все исчезнем. И космический корабль, как насчет него? Как они избавились от «Да Гамы»? Он должен был остаться на орбите, даже если они каким-то образом сманили вниз минимальный экипаж…

Фон Остен нахмурился.

– Я думаю, у них есть умьения, которых они нам не дьемонстрируют. Может, свои космичьеские корабльи.

– При том, что их воины вооружены кремневыми ружьями? Не будьте идиотом!

Загорелое лицо немца побагровело. Мгновение спустя он тихо произнес:

– Пожалуйста, сльедите за языком. Я желаю работать вмьесте с вами, но только есльи у вас есть маньеры. Вы никогда не думальи, что, быть можьет, эти мушкьеты – часть игры? Если мы будьем думать, что у них ньет ничего лучше, это застаньет нас врасплох.

Торнтон присвистнул.

– Великий Иегова!.. – Внезапно он развернулся. – Идем, нам полагается охотиться.

– Но моя идьея?

– Я хочу об этом поразмыслить. Я вам сообщу.

Они осторожно пробирались по уступу, огибавшему скалу. Время от времени останавливались и изучали суровый пейзаж в бинокли. Ветер носил по утесам сухой снег, но признаков жизни не было. Торнтон ощутил, как от голода сводит живот, и отогнал это чувство. Сейчас не время жаловаться на слабости плоти.

Если рорваны были не такими примитивными, как делали вид, это открывало путь множеству неприятных вероятностей. Если они достигли стадии межпланетных путешествий, то могли обнаружить «Гудзон», когда тот подлетал к планете; на своей экваториальной орбите он так часто проходил мимо Сестры и солнц, что даже слабейший телескоп мог его заметить. И даже если рорваны добрались только до стадии пороха, у них вполне могли быть телескопы. Но если они ушли еще дальше… тогда они могли жить под землей и синтезировать пищу; эта привычка могла возникнуть в период атомных войн. Они могли уничтожить лагерь и корабль двумя управляемыми ракетами дальнего действия… Почему они до сих пор этого не сделали? Может, хотели сперва узнать все, что получится, а явиться в наряде примитивных туземцев – отличный способ отогнать подозрения.

Торнтон покачал головой. Этим рассуждениям по-прежнему не хватало смысла, оставалось слишком много нестыковок и вопросов без ответа. Но следовало считать, что фон Остен по сути прав. Считать иначе было опасно. И если так… как поступить? Внезапным залпом из автоматической винтовки убить рорванов в лагере; может, оставить одного для допроса. Комиссары научили человечество выбивать правду из любого существа, способного испытывать боль. Связаться с лагерем, быстро вернуть весь экипаж на «Гудзон», отойти в открытый космос… и что дальше? Троада по-прежнему останется загадкой. Он не представлял, чтобы Солнечный патруль превратился в карательный отряд… но выбора не будет. Нельзя будет оставаться в стороне, иначе однажды рорваны могут обрушиться с небес на Землю.

Эвери будет орать благим матом, кричать, что это настоящее беспричинное убийство, и, без сомнения, предъявит им уголовное обвинение, когда они вернутся в Солнечную систему. Лоренцен, пусть и неохотно, поддержит Торнтона. Насчет Гуммус-лугиля неясно… А как насчет Гамильтона? Капитан может заковать Торнтона и фон Остена в кандалы и все равно остаться здесь; он никогда не позволял осторожности встать на пути того, что считал своим долгом.

У меня тоже есть долг. Меня ждет трудный путь, Господи.

Быть может, лучший вариант – устроить бунт и перестрелять всех людей, кто станет возражать. И это определенно будет означать суд по возвращении в Солнечную систему, тюрьму, психиатров, которые вывернут его сознание наизнанку… Жена и дети Торнтона будут плакать одни в их доме на Марсе и держаться перед соседями с горьким достоинством.

Но рорваны не были людьми; ноевы священники сомневались, что у инопланетян вообще есть душа, и в любой ситуации они были язычниками.

Торнтон понимал, что его ждет отчаянная битва с самим собой, прежде чем он примет решение. Но уже знал, каким оно будет.

– Там! Вон там!

Услышав шепот фон Остена, Торнтон поднял бинокль. Высоко над ними с массивного скального выступа выглядывала рогатая голова… дичь!

Два выстрела грянули почти одновременно. Животное вскрикнуло и исчезло. Торнтон отчаянно побежал, перепрыгивая валуны и трещины на выступе. Дыхание обжигало легкие, но он должен был догнать это животное, пока оно не скрылось, должен!

Перед ним высился верхний уступ. Он полез, цепляясь за скалу. Фон Остен пыхтел рядом, нащупывая опору для рук. Они словно карабкались через забор. Добрались до верха.

И свалились на ту сторону!

Все произошло слишком быстро. Торнтон в ужасе понял, что падает, что-то ударило его по спине и раскроило кожу, он услышал злой свист пролетевшего мимо уха камня, потом – гром и темнота.

Он медленно пришел в себя и долгое время мог ощущать только боль. Затем в глазах прояснилось, и он сел, держась за голову, которая, казалось, была готова расколоться.

– Фон Остен, – простонал он.

Немец уже был на ногах и отчаянно озирался.

– Вы в порьядке? – спросил он небрежно – он успел осмотреть марсианина, пока тот лежал без сознания, и не обнаружил ничего серьезного.

Торнтон ощупал себя. На спине был длинный неглубокий порез, голова болела, из носа шла кровь, а синяки он не стал даже считать. Но…

– Да, похоже на то.

Фон Остен помог ему встать на ноги.

– Эта планета прокльята, – рявкнул он. – Она здьесь только длья того, чтобы убивать людьей. Думаю, мы в ловушке.

Торнтон огляделся. Скала, по которой они вскарабкались, представляла собой внешнюю стенку чего-то вроде котловины, глубиной шесть метров и шириной четыре; животное, которое они подстрелили, находилось на дальней ее стороне, и по несчастливому стечению обстоятельств они выбрали неудачное место для подъема. Стены ямы были почти отвесными, отполированными столетиями ветров, морозов и талых вод; небольшое отверстие на дне, очевидно, вело в канал, по которому стекала вода.

Пошатываясь, Торнтон обошел яму, изучая края ловушки. Фон Остен пострадал меньше и предпринял несколько все более отчаянных попыток выбраться, но в конце концов сдался. Для этого требовалось снаряжение, которого у них не было.

– Еще двье жертвы для рорванов, – хрипло сказал он.

– Они не могли знать…

– Они завьели нас в эту опасную мьестность. Случай сдьелал за них то, что они сдьелали бы сами. Gott in Himmel![21] – Фон Остен погрозил небу сжатыми кулаками.

– Не поминайте имя Господа всуе.

Торнтон опустился на колени и начал молиться. Он не просил помощи; останется он жить или умрет, на то воля Божья. Завершив молитву, он почувствовал себя увереннее.

– Если мы не вернемся к вечеру, остальные отправятся на поиски, – сказал он. – Они примерно знают наш маршрут.

– Ja, но это чьертовски большая террьитория длья поисков, и мы на этом холоде долго не продьержимся. – Фон Остен обхватил себя руками и содрогнулся.

– Нужно время от времени стрелять, пусть и рискуя взывать лавину. Но с этим можно подождать, сюда никто не придет еще много часов. Можете вскрыть аптечку и перевязать меня?

После этого оставалось только ждать.

Сине-зеленое солнце село, и стало холоднее. Яму начали заполнять тени, воздух словно сгустился. Внизу не было ветра, но люди слышали его тонкое, холодное завывание на краю провала. Они пытались двигаться, чтобы не замерзнуть, но у них не хватало сил.

После второго заката они съежились вместе в бездне мрака, под пронзительным, безжалостным светом звезд. Время от времени они задремывали и вздрагивали, просыпаясь. Они были в полубессознательном состоянии, время тянулось очень медленно, и ночь переполняли зыбкие видения. Один раз Торнтону почудилось, что кто-то зовет его, и он почти проснулся; голос гулко отдавался от протяженных голых склонов, крича, что он согрешил, и Торнтон понял, что это не спасательный отряд.

Долгая ночь подошла к концу. Когда первая едва заметная серость просочилась на видимый им кусочек неба, они испытали смутное изумление, осознав, что еще живы.

Время от времени они обхватывали онемевшими пальцами свои винтовки и стреляли в воздух. Эхо гудело вокруг, и Торнтон с усилием вспоминал топографию этой местности. Думать было тяжело, но он подозревал, что окружающие скалы не дадут звуку разнестись далеко. Их могут никогда не найти, их кости будут лежать здесь, пока двойная звезда не обратится в пепел.

Первое солнце поднялось выше. Они еще не видели его, но оно растопило ночную изморозь, и десятки ледяных ручейков побежали в яму. Фон Остен тер замерзший палец на ноге, пытаясь вернуть его к жизни. Торнтон попробовал молиться, но слова не приходили; казалось, Господь проклял и забыл его.

Солнечный свет заливал яму, когда появились рорваны. Торнтон увидел, как они заглядывают через край, и сперва не узнал их. Его разум был затуманенным и медлительным. Потом пришло осознание, и он, дернувшись, очнулся.

Фон Остен выругался и поднял винтовку.

– Morderische Hund![22]

Торнтон едва успел выбить у него оружие.

– Идиот! Они пришли спасти нас!

– Неужьели? Они прьишли посмотрьеть, как мы умрьем!

– И чем нам поможет их убийство? Отдайте мне ружье, вы, дьявол!

Они слабо сцепились друг с другом. Три рорвана стояли на краю ямы и смотрели на них. Ветер ерошил мех инопланетян, но лица в масках ничего не выражали, и они хранили молчание.

Торнтон отобрал винтовку у фон Остена и снова поднял глаза. Пришельцы исчезли. Казалось, ледяная рука стиснула его сердце. Так легко, так просто. Если рорваны хотели убить их всех, эти два человека внизу уже были мертвы. Нужно только сообщить, что они не нашли следов пропавших.

Так просто, так просто… Торнтон почувствовал, как рассудок дает сбои.

– Господь Воинств, – прошептал он сквозь зубы, – сокруши их! Не сдерживай Свое мщение!

И какой-то безумный уголок его сознания рассмеялся и предположил, что, быть может, Всемогущий устал от человека, и это новый избранный Им народ, который уничтожит и низвергнет в ад грешное человечество.

Он ощущал внутри смерть, он был обречен замерзнуть здесь, в тридцати тысячах световых лет от дома, и Господь отвернул Свое лицо от Иоава Торнтона. Он опустил голову, чувствуя, как слезы щиплют глаза.

– Да свершится воля Твоя.

А потом снова появились рорваны. У них была веревка, и один обвязал ее вокруг пояса, а другой начал спускаться по ней в яму. Чтобы спасти людей.

Глава 13

За перевалом был крутой спуск, скалы умопомрачительно обрывались к далекому блестящему морю. Это напомнило Лоренцену о Калифорнийском побережье: суровое великолепие гор, трава, кустарник и низкие деревья с темными листьями на их склонах, широкий белый пляж далеко внизу; но эта горная гряда была выше и круче. Новее – он вспомнил, как Фернандез говорил, что ледниковый период на Троаде начался благодаря недавней тектонической активности. Возможно, огромный спутник ускорял процессы тектонического перемещения. Лоренцен подумал о маленьком геологе и его могиле. Он скучал по Мигелю.

Хорошо, что Торнтона и фон Остена спасли. Он вспомнил долгий разговор с марсианином после того случая: Торнтон поведал о своих планах, отрывистыми, резкими фразами, под давлением внутренней потребности исповедаться, и признал свою неправоту. Если рорваны задумывали убийство, зачем было спасать землян? Лоренцен никому не сказал об этом разговоре, однако добавил вопрос к собственному списку.

Фон Остен по-прежнему относился к пришельцам с мрачной враждебностью, но, очевидно, решил выждать. Торнтон, потрясенный пережитым, впал в другую крайность и теперь доверял рорванам почти так же, как, судя по всему, доверял им Эвери. Сейчас марсианин ломал голову над теологическим вопросом, есть ли у них душа; ему казалось, что есть, но как это доказать? Гуммус-лугиль весело и беззаботно пробирался по опасной тропе. Лоренцен чувствовал себя очень одиноким.

Он делал успехи в изучении языка. Теперь он почти мог следить за беседами Эвери и Дьюгаза – и почти убедился, что это не просто уроки. Психмен по-прежнему с вежливой улыбкой уклонялся от вопросов с ловкостью, от которой Лоренцен начинал заикаться и сбиваться. Да, конечно, он ладит с Дьюгазом, и рорван рассказывает ему интересные вещи о своей расе. Нет, он не хочет выделить время и научить Лоренцена тому, что узнал; позже, Джон, позже, когда мы все сможем расслабиться.

Лоренцен был почти готов отказаться от своей затеи. Сдаться, поверить Эвери на слово, перестать думать, тревожиться и бояться. Со временем на все вопросы найдутся ответы. Это не его забота.

Он взял себя в руки и вернулся к работе. Он не осознавал, как сильно меняется, как мало в нем было упрямства и агрессии прежде. За рамками своих исследований он был таким же, как большинство людей, позволял другим думать и принимать за него решения; больше он таким не будет.

Спуск к морю был трудным, но занял всего пару дней. Шагать по ровному побережью было почти отдыхом. Дьюгаз сказал Лоренцену, что до цели всего несколько дней.

В этом месте береговая равнина едва ли заслуживала такого титула: она сужалась до пляжа шириной километр, за которым тянулась узкая полоса травы и деревьев, а дальше – высокие скалистые утесы у отвесного подножия гор. Пляж тоже напоминал калифорнийский, длинная полоса мелкого песка, собиравшегося в высокие дюны и перемещавшегося на соленом ветру. Но на Земле не было столь яростного прибоя, пенившегося и ярившегося у берега, и столь быстрых, высоких приливов, дважды в день поглощавших пляж почти целиком. Судя по всему, дичи здесь не водилось, однако отряд мог некоторое время питаться травами и дикими бобами.

По мере того как километры оставались за спиной, Лоренцен чувствовал, как внутри растет напряжение. Еще несколько дней, а потом… ответ? Или новые вопросы?

Смерть вновь нанесла им визит еще до конца путешествия.

Прилив наступал, садилось первое солнце в тот день, когда они достигли точки, где холмы обрывались прямо в море. Обломки скал и обглоданные ветром валуны лежали, наполовину занесенные песком, образуя невысокую преграду на пути; за ней пляж изгибался внутрь, длинной узкой петлей у подножия десятиметрового утеса, образуя залив. Из воды здесь торчали каменные зубы; в километре от пляжа устье залива кипело белизной там, где море билось о рифы.

Лоренцен помедлил на вершине каменной стены, встревоженно глядя вперед, на тонкую полоску песка.

– Во время полного прилива она уходит под воду, – сказал он. – А прилив наступает.

– Не настолько быстро, – ответил Гуммус-лугиль. – Нам понадобится меньше получаса, чтобы перебраться на ту сторону, мы даже ноги не замочим. Идем!

Он спрыгнул на песок. Лоренцен пожал плечами и последовал за ним. Рорваны уже были впереди, двигаясь с легким, текучим изяществом, ставшим привычным за эти недели.

Они были на полпути и шли вдоль подножия скалы, когда море обрушилось на них.

Лоренцен увидел, как над каменной преградой внезапно поднялась белая завеса. Шум прибоя стал оглушительным ревом, гудевшим и визжавшим среди камней. Лоренцен отпрыгнул, а вода вскинулась и хлынула на пляж.

Волна захлестнула внешние рифы и понеслась к людям с ошеломляющей скоростью. Лоренцен заорал, когда ее зубы сомкнулись вокруг его коленей. За первой неслась вторая, воплощение зелено-белой ярости, пена забрызгала его лицо, и вода обхватила его бедра. Он упал, волна накрыла его с головой, он поднялся, завывая, и снова рухнул, словно под ударом кулака.

Он попытался встать, бешено молотя руками, и подводное течение поволокло его в открытое море. Ботинки тянули его ко дну. Вода загудела и швырнула его назад, в белую пену прилива у края утеса.

Пытаясь ухватиться за что-нибудь в бурлящей воде, он огляделся наполовину ослепшими глазами. Там, впереди, из вихря выступала скала. Он извернулся, пытаясь остаться на поверхности. Мимо пронесся рорван, раздался предсмертный крик, а затем море снова взревело, сотрясая мир, и Лоренцен погрузился под воду.

Вверх… вперед… ударить, лягнуть, дотянуться… Руки соскальзывали с мокрого камня. Волна схватила Лоренцена и отшвырнула… затем перекинула обратно, его руки уцепились за что-то и крепко сжались.

Вода шумела вокруг, он не мог видеть, думать и чувствовать, он просто висел, ослепший, оглохший, онемевший, полумертвый, словно морской желудь, удерживаемый лишь желанием выжить.

А потом все закончилось, яростные воды с оглушительным гулким ревом отступили обратно в море. Лоренцен рухнул, оказавшись по пояс в воде, и поковылял к стене, что отгораживала залив. Еще прежде, чем он добрался до цели, море вернулось, но он справился. Волна хлестнула по камню, на который он вскарабкался. Почти в истерике он побежал прочь и рухнул на траву выше линии прилива. Он пролежал там долгое время.

Наконец силы и рассудок вернулись к нему. Он встал и огляделся. Ветер швырял ему в лицо курящуюся морскую пену, шум моря заглушал голос. Но здесь были другие, они стояли, сбившись в кучу, и ошеломленно смотрели друг на друга. В глазах людей и рорванов сквозил общий ужас.

Потом они медленно оценили потери. Троих не хватало: Гуммус-лугиля, Аласву, Янвусаррана. Силиш застонал, и в его стоне слышалась человеческая боль. Лоренцену стало дурно.

– Давайте осмотримся. – Эвери приходилось говорить громко, но на фоне ярости моря его голос казался шепотом. – Они могут быть… живы… где-то.

Прилив шел на убыль, и фон Остен вскарабкался на стену, чтобы оглядеть залив. Два силуэта слабо помахали ему с противоположной стороны.

– Гуммус-лугиль и одьин другой жьивы! Они выжьили!

Силиш прищурился, всматриваясь в сиявшие отраженным закатным огнем волны.

– Ю Янвусарран. – Его голова поникла.

– Что это было? – выдохнул Эвери. – Что на нас обрушилось?

– Эта п-п-планета – п-п-проклятая ловушка! – заикаясь, произнес Лоренцен. – Ф-ф-форма залива, к-к-крутой обрыв д-д-дна… из-за этого п-п-прилив обрушивается, как в-в-все силы ада. На Земле есть нечто п-п-подобное… а здесь п-п-прилив намного мощнее… если б-б-бы мы т-т-только знали!

– Рорваны! – Губы фон Остена побелели. – Они знали! Они планьировали убьить всех нас!

– Не п-п-пытайся в-в-выглядеть г-г-глупее, чем т-т-ты есть, – ответил Лоренцен. – Один из них погиб, другие чудом уцелели. Это была случайность.

Фон Остен изумленно посмотрел на него, но умолк.

Прилив быстро отступил. В сумерках они перешли залив и присоединились к Гуммус-лугилю и Аласву. Рорван собирал плавник для костра, а турок докладывал о случившемся по чудом уцелевшему радио. Следов Янвусаррана не было; очевидно, его унесло в море, а может, его труп покачивался у подножия барьерного рифа, готовясь стать пищей для рыб.

Рорваны устроили тихую прощальную церемонию. Они встали в ряд, протянув руки к воде. Лоренцен слушал погребальную песнь и понимал большую ее часть. Он ушел, он угас, он больше не ходит, ветер и свет теперь не для него, но его (память?) будет жить в нас… Их скорбь неподдельна, подумал астроном.

Темнота стеной обхватила маленький круг света от костра. Большая часть отряда уснула от усталости; один рорван нес вахту, расхаживая туда-сюда, а Эвери с Дьюгазом вели свою обычную беседу. Лоренцен вытянулся рядом с ними и притворился спящим. Быть может, сегодня он раскроет загадку. Прежде ему не удавалось разобрать смысла их разговоров, но скоро он наберется опыта, и его словарный запас будет достаточно большим…

Получилось!

Эвери говорил, медленно и серьезно:

– Я (непонятно) не заставлять-думать других. Некоторые не (непонятно) смеются (?) над тем, что я говорю.

Фокус заключался в том, чтобы переводить услышанное на привычный английский, заполняя незнакомые слова на основании контекста, и делать это достаточно быстро, чтобы не пропустить ответ.

– Я надеюсь, это не заставляет остальных думать (или подозревать). Некоторым уже не очень нравится то, что я им говорю.

– Быстро (непонятно) их ты, (непонятно) время (?) к Зурле мы придем увидели сквозь тень (?) они, – серьезно ответил Дьюгаз.

Необычно ясный разум Лоренцена лихорадочно работал: «Ты должен быстро развеять их подозрения, чтобы к тому времени, как мы доберемся до Зурлы, они не увидели сквозь тень (или не раскрыли обман)».

– Не думаю, что они смогут. Каким образом? В конце концов, у меня есть власть (?), они меня послушают. В худшем случае (?) с ними можно сделать то, что сделали с первой экспедицией (?), но я надеюсь (?), что это не понадобится. Это неприятная (?) вещь.

Яркая вспышка фанатизма.

– Если надо, значит, надо. Под угрозой более серьезные вопросы (?), чем несколько жизней.

Эвери вздохнул и потер глаза, словно от колоссальной усталости.

– Я знаю. Пути назад нет. Даже ты не понимаешь, сколько стоит на кону (?). – Он поднял глаза к далекому, холодному сиянию звезд. – Быть может (?), все это, вся вселенная (?), все время и все пространство. – Его голос хрипел от боли. – Это слишком много для одного человека!

– Ты должен.

– Иногда мне страшно…

– Мне тоже. Но это значит больше, чем наши жизни (?).

Эвери мрачно усмехнулся.

– Ты считаешь, что это дело огромной важности! Говорю тебе, Дьюгаз, ты даже представления не имеешь, сколько…

– Может, и нет. – Холодно: – Но ты зависишь (?) от меня не меньше, чем я от тебя. Может, больше. В этом ты подчинишься (?) мне.

– Да. Да, подчинюсь.

Дальше Лоренцен перестал понимать их разговор; они перешли к общим вопросам, абстрактным концепциям, для которых он не знал слов. Но он услышал достаточно! Он лежал в спальном мешке, и ему было холодно.

Глава 14

Горная гряда внезапно свернула вглубь материка, став более низкой и пологой. Здесь раскинулись холмистые травянистые долины, здесь были деревья, луга и ручьи среди холмов. Рорваны ускорили шаг.

Другой представитель их расы, одетый и вооруженный сходным образом, вышел к ним навстречу. Послышались свистящие крики узнавания; Дьюгаз и Силиш побежали к нему; после короткой беседы незнакомец кивнул и убежал.

– Он передаст новости дальше, – сказал Эвери, пообщавшись с Дьюгазом. – Деревня захочет устроить нам встречу. Эти рорваны – весьма дружелюбный народ.

– Хм. – Гуммус-лугиль пристально посмотрел на него. – Судя по всему, ты таки неплохо владеешь их языком.

– Да. За последние дни я наконец понял, что к чему, и все встало на свои места. В их языке удивительная семантика. Конечно, мне далеко до эксперта, но я могу понимать обычные беседы.

– И? Кто эти парни?

– Делегация, которая возвращалась из другого города после… некой деловой встречи, точного смысла я не понял. Они случайно наткнулись на нас и очень быстро догадались, кто мы такие. Они хорошо владеют астрономией, на уровне нашего восемнадцатого века, и Дьюгаз быстро понял мои рассказы об истинном устройстве вселенной – ее размерах и тому подобном.

– Где их обсерватории? – не сдержался Лоренцен. – Как они определили конечность скорости света? Едва ли им удалось использовать метод Рёмера в этой системе, а…

– Я пока не знаю. – У Эвери был раздраженный вид. – Не будь таким категоричным, Джон. Разве любая наука должна развиваться по тому же пути, что и наша?

Лоренцен умолк. Нет смысла выдавать себя… избави Боже! Это вполне может быть равносильно самоубийству.

– Подземные города, как мы и предполагали, – продолжил Эвери. – Судя по всему, эта традиция сложилась за последние тысячелетия, когда климат был холоднее, чем сейчас. Думаю, изначально причина крылась в том, что для землянки требуется меньше строительных материалов, и ее проще обогреть, но теперь это почти вопрос приличий, как наш запрет на наготу в общественных местах.

– А фьермы у них тоже под зьемлей? – Фон Остен хмурился, пытаясь понять.

– Нет, у них не развито сельское хозяйство, поскольку круглый год можно найти съедобные дикие растения. В качестве источника мяса у них есть стада травоядных животных, которым они не дают разбредаться, каким способом – я пока не понял. Дьюгаз назвал мне слово, но я не могу подобрать подходящую концепцию в каком-либо человеческом языке.

Аласву слушал разговор, склонив голову набок, словно знал, о чем речь. Без сомнения, он в курсе, подумал Лоренцен. Янтарные глаза светились злобным весельем.

– Чудо, что у них возникла цивилизация, – заметил Торнтон. – Одаренная раса… возможно, без первородного греха. Вам известно, сколько их здесь?

– Достаточно много, насколько я понял… не меньше ста миллионов, хотя наши спутники не знают точного числа. Мы направляемся в маленькую деревню, в селение. Хотя действительно больших городов у них нет, они расселены более равномерно.

Лоренцен смотрел на психмена. За недели странствий тот похудел и загорел, но все равно остался ничем не примечательным приземистым человечком средних лет, вежливым и добродушным; весь его облик свидетельствовал о том, что он глуповат, но упорен, скорее великодушен, немного застенчив… И он участвовал в заговоре, который касался судьбы звезд! Какая-то цель сделала его настолько безжалостным, что судьба двух кораблей и желание семи миллиардов человеческих существ ничего для него не значили. Лоренцен придвинулся чуть ближе к могучей, надежной глыбе Гуммус-лугиля.

Он должен поделиться хотя бы с турком…

Одна из гор, высившихся на восточном горизонте, протянула длинные корни к морю. Когда отряд приблизился к одному из этих выростов, тот стал напоминать невысокий склон перед огромным холмом. Земля здесь была голой, вытоптанной множеством ног. Перед скалой росли густые деревья, некоторые достаточно старые, чтобы достигать в высоту трех метров, и из этой рощи начали выходить рорваны.

Они двигались тихо, почти молча, без многословного возбуждения, которое демонстрировала бы человеческая толпа. По оценкам Лоренцена, их было пятьдесят или шестьдесят, почти поровну мужчин и женщин. Последние были одеты в килты и сандалии; четыре груди не слишком напоминали человеческие, но являлись окончательным доказательством того, что это раса млекопитающих. Кое-кто из мужчин был вооружен мушкетами; остальные не носили оружия. Они весьма дружелюбно подошли к людям. Зазвучала мурчащая речь.

– Почему нет детей? – спросил Торнтон.

Эвери адресовал вопрос Дьюгазу и через секунду ответил:

– Всех детей отправляют в особые… ясли, надо полагать. Насколько я понял, семья здесь имеет совсем другую структуру и функцию, чем у нас.

Пробравшись через рощу, толпа оказалась у входа в холм, огромного рукотворного проема шириной десять метров и высотой три. Проходя в него, Лоренцен подавил дрожь. Увидит ли он снова солнечный свет?

Толстые колонны из утрамбованной земли поддерживали широкий коридор, уходивший вглубь холма; в стороны от него ответвлялось множество туннелей. Воздух был прохладным и свежим, Лоренецен увидел в стенах вентиляционные решетки.

– Хорошие насосы, – заметил Гуммус-лугиль. – И они пользуются электричеством. – Он кивнул на флуоресцентные лампы, которые тянулись вдоль стен и потолков, давая ровное синеватое освещение. – Вряд ли все их технологии – на уровне восемнадцатого века.

– Это неудивительно, – ответил Эвери. – Множество инженерных прорывов в нашей собственной истории произошло по чистой случайности. Если бы первые ученые более тщательно исследовали трубки Крукса, мы могли бы обзавестись радио и радаром еще до начала двадцатого столетия.

В коридоре царила тишина, нарушаемая только шелестом приточных вентиляторов и шорохом множества ног. Почти полкилометра ход плавно спускался вниз. Заглянув в боковые туннели, Лоренцен увидел двери, которые, предположительно, вели в комнаты или квартиры.

Главный коридор кончался огромной пещерой кубической формы. В нее выходило множество проемов, скрытых занавесями, кажется сплетенными из травы.

– Центр города, – с кривой улыбкой сказал Эвери.

– Похоже, с художественным вкусом у них не очень, – с сомнением произнес Лоренцен.

Подземелье казалось уныло-голым, аккуратным и чистым, но лишенным всяких украшений.

Дьюгаз что-то сказал, и Эвери перевел:

– Это новое поселение. У них не было времени его обустроить. Это отчасти колония, отчасти военный гарнизон; насколько я понимаю, женщины сражаются не хуже мужчин.

– Значьит, они враждуют? – проворчал фон Остен.

– Судя по всему. Я уже узнал, что континент поделен между несколькими нациями. Сейчас царит мир, и они сотрудничают друг с другом, но не так давно шли ужасные войны, и армии по-прежнему наготове.

Глаза немца заблестели.

– Быть можьет, их удастся стравьить друг с другом.

– Сомневаюсь… даже если бы это было оправданным с моральной точки зрения, – возразил Эвери. – Полагаю, они знают об играх в разделяй-и-властвуй не меньше нас.

Один из рорванов показал на два проема и что-то быстро сказал.

– Мы почетные гости, – перевел психмен. – Нас приглашают чувствовать себя как дома.

Внутри жилища были такими же по-военному безликими: каждое включало две комнаты и ванную, из мебели имелось несколько низких бетонных коек и табуретов; очевидно, с этим материалом было проще работать, чем с местным деревом. Но здесь была горячая и холодная вода, система слива, что-то вроде мыла. Видимо, кухня в деревне была общественная.

Эвери на время исчез, чтобы поговорить с Дьюгазом и жителями деревни, судя по всему – местными главами. Фон Остен изучил квартиру, в которой ждали люди, и шумно вздохнул.

– Это все, ради чьего мы так долго шльи?

– Я бы хотел оглядеться, – сказал Торнтон. – Их строй, общая планировка города, повседневная жизнь – все это должно быть интересным.

Хмыкнув, немец сел.

– Длья вас – может быть. Что до менья, я проделал путь в тридцать тысьяч световых льет – и не увьидел ничьего стоящьего. Даже хорошьей драки в конце.

Гуммус-лугиль достал свою трубку и раскурил. Его лицо было мрачным.

– Ага, вынужден согласиться. Если только эти рорваны не позволят нам поселиться здесь, путешествие было напрасным. Мы не можем отвоевать планету у ста миллионов аборигенов, которые хорошо вооружены и отлично разбираются в военной тактике. Они могут устроить нам веселую жизнь, пользуясь только тем, что имеют, а я готов биться об заклад, что вскоре они начнут копировать наше оружие. Разве что мы их обманем… но нет, обман будет раскрыт, они быстро сообразят, что к чему, и перебьют поселенцев.

– Их можно одольеть!

– Какой ценой? Положив сколько жизней? И все ради нескольких миллионов человек, которых можно сюда перевезти. Им не хватит голосов! Парламент никогда на это согласится.

– Что ж… быть может, рорванов удастся уговорить. – Голос Торнтона звучал так, словно он сам в это не верил. И никто не верил. Раса, умевшая делать электрические генераторы, не могла совершить такую глупость, как пустить на свою планету несколько миллионов агрессивных пришельцев. Последствия такого поступка очевидны.

Спустя час Эвери вернулся. Его лицо было бесстрастным, но в голосе слышалась усталость.

– Я беседовал с местным начальством и попросил отправить сообщения правительству этой нации – у них есть несколько телеграфных линий, которые им до сих пор в новинку. Это правительство, без сомнения, свяжется с другими. Нас попросили ненадолго задержаться, пока они пришлют своих ученых, чтобы пообщаться с нами.

– Каковы шансы, что они позволят людям поселиться здесь? – спросил Гуммус-лугиль.

Эвери пожал плечами.

– А ты как думаешь? Разумеется, решение будет принято официально, но ответ ты знаешь не хуже меня.

– Да. Надо полагать, знаю. – Ссутулившись, инженер отвернулся.

Глава 15

Остаток дня им показывали деревню. Здесь было на что посмотреть. Гуммус-лугиля особенно заинтересовала электростанция, которая, как ему сказали, получала энергию от гидроэлектростанции в горах, и небольшая, но хорошо оснащенная химическая лаборатория. Фон Остен внимательно изучил арсенал, который включал несколько крупных передвижных орудий, стрелявших разрывными снарядами, огнеметы, гранаты и наполовину построенный экспериментальный глайдер, выглядевший работоспособным. Торнтон пролистал несколько печатных книг и через Эвери узнал о состоянии рорванской физики – которая, очевидно, добралась до уравнений Максвелла и занималась радио. Лоренцен всячески пытался изображать интерес – как он надеялся, успешно. Но время от времени один из пришельцев бросал на него косой взгляд; это могло ничего не значить, а могло означать смерть.

Вечером состоялся пир; вся деревня собралась в украшенной столовой, чтобы насладиться прекрасно приготовленной едой и игрой музыкантов. Глава поселка произнес милосердно короткую речь на тему «протянутых-через-космос-рук», и Эвери ответил ему в том же духе. Лоренцен тщательно изображал скуку, словно не понимал ни слова. Однако внутренне он места себе не находил от тревоги. Фарс продолжался на протяжении всего дня. Рорваны задавали Эвери ожидаемые вопросы – про его расу, ее историю, науку, верования, намерения… Это не противоречило догадкам астронома, человек в любом случае вызывал у инопланетян понятное любопытство. Но к чему эта торжественная болтовня, которую, предположительно, понимал только Эвери? Не делалось ли это ради него, Лоренцена? Не предупредил ли Эвери пришельцев, что астроном мог знать больше, чем показывал? И если так, о чем из того, что знал Лоренцен, знал Эвери?

С каждой минутой становилось все хуже: вопросы внутри вопросов. И как ему поступить, как поступить? Лоренцен окинул взглядом длинный яркий стол. Рорваны приоделись, их наряды были варварскими цветными всплесками рядом с потрепанной, грязной серостью человеческого походного облачения; ряд за рядом, лицо за лицом, подвижные, улыбчивые и непроницаемые. Что крылось за этими золотистыми глазами? Сидел ли он за одним столом с подлинными хозяевами вселенной? Самопровозглашенными богами, притворявшимися скромными крестьянами и солдатами? Когда рорваны улыбались, становились видны их длинные клыки.

Наконец, после долгих часов вежливого кошмара, мероприятие завершилось. Лоренцен встал из-за стола, покрытый потом, его руки дрожали. Эвери кинул на него взгляд, полный сочувствия, но о чем он думал? Господь Всемогущий, он вообще был человеком? Пластическая хирургия, синтетические имплантаты – что крылось за вежливой маской круглого лица Эвери?

– Ты плохо выглядишь, Джон, – сказал психмен.

– Я… сильно устал, – промямлил Лоренцен. – Хороший ночной сон все исправит. – Он демонстративно зевнул.

– Да, конечно. День выдался длинный. Побрели в сторону кровати.

Собравшиеся инопланетяне разошлись тихо бормочущими, мягко ступающими группками. Почетный караул – был ли это просто караул? – вскинул оружие на плечи и зашагал позади людей к их жилищу. Им выделили две соседние квартиры, и Эвери сам предложил, чтобы Лоренцен и Гуммус-лугиль заняли одну, в то время как оставшиеся трое землян займут вторую. Если им придется провести здесь несколько дней, это был тактичный способ предотвратить стычку между турком и фон Остеном, но…

– Спокойной ночи, парни… Увидимся утром… Доброй ночи…

Лоренцен задернул занавеску, отделявшую квартиру от улицы. Внутри жилище представляло собой голую пещеру, озаренную холодным светом потолочных флуоресцентных ламп. Воцарилась непривычная тишина, этот поселок не походил на человеческие города с их беспокойной жизнью. Гуммус-лугиль заметил на столе бутылку и с довольной ухмылкой потянулся к ней.

– Их вино… как мило, я не откажусь от стаканчика на ночь.

Он вытащил пробку с тихим хлопком.

– Дай сюда. Мне срочно нужно выпить. – Лоренцен уже поднес бутылку к губам, когда вспомнил. – Нет!

– А? – Гуммус-лугиль моргнул узкими черными глазами. – Ладно, давай ее сюда.

– Господи, нет! – Лоренцен со стуком поставил бутылку. – Оно может быть отравлено.

– А? – повторил инженер. – Джон, с тобой все в порядке?

– Да. – Лоренцен слышал, как стучат его собственные зубы. Он взял себя в руки и сделал долгий, судорожный вдох. – Послушай, Кемаль. Я надеялся, что мы останемся одни. Я хочу… кое-что тебе рассказать.

Гуммус-лугиль провел рукой по жестким темным волосам. Его лицо застыло, однако глаза смотрели внимательно.

– Конечно. Выкладывай.

– Я буду говорить, а ты проверь свой пистолет и винтовку, – сказал Лоренцен. – Убедись, что они заряжены.

– Заряжены. Но в чем… – Гуммус-лугиль смотрел, как Лоренцен откидывает занавеску и выглядывает на улицу. Она была пустой, безжизненной и молчаливой в холодном электрическом сиянии. Ничто не шевелилось, не было ни звука, ни движения, словно деревня спала. Но где-то должны были бодрствовать разумы, продолжавшие думать. – Послушай, Джон, давай Эд тебя осмотрит.

– Я не болен! – Стремительно развернувшись, Лоренцен схватил турка руками за плечи и толкнул на кровать с силой, о наличии которой и не догадывался. – Проклятье, просто выслушай меня. А потом решай, рехнулся ли я или мы действительно попали в ловушку – ту же, в которую угодил «Да Гама»!

Гуммус-лугиль не пошевелился, но его рот внезапно сжался в узкую линию.

– Говори, – очень тихо произнес он.

– Ладно. Тебе ничего не показалось необычным в этих… рорванах? Ты не заметил в них чего-то странного, за все время, что мы их знаем?

– Ну… ну да, но нельзя ожидать, чтобы не-люди вели себя как…

– Верно, верно, на каждый наш вопрос всегда находился ответ. – Лоренцен расхаживал по пещере, его кулаки сжимались и разжимались. Как ни странно, сейчас он не заикался. – Но вспомни все эти вопросы. Подумай о том, как это странно. Группа рорванов, путешествуя пешком по огромной пустынной равнине, случайно встречает нас. Маловероятно, не так ли? Они – доминирующая раса, разумная раса, они млекопитающие, единственные на этой планете. У эволюционного биолога это вызовет удивление. Они живут под землей, и у них нет сельского хозяйства, такое впечатление, что они вообще не используют поверхность, если не считать охоты и сбора растений. Нам сказали, у них есть нравственные нормы – но, черт побери, нравственным нормам не выжить, если в них нет смысла, а они бессмысленны. Наши проводники не могут опознать ядовитую ящерицу, которая, вероятно, широко распространена в этих местах и определенно представляет для них угрозу; даже если они сами ни разу с ней не сталкивались, они должны были о ней слышать, как любой американец слышал про кобру. Хуже того, их застает врасплох приливная волна, и один из них гибнет – в шестидесяти километрах от собственного дома! Они о ней даже не догадывались! Говорю тебе, рорваны – фальшивка! Они играют в игру! Они такие же местные, как и мы!

Воцарилась тишина. Она была настолько глубокой, что Лоренцен слышал далекое гудение деревенской электростанции. Затем его сердце заколотилось с такой силой, что заглушило все, кроме слов Гуммус-лугиля:

– Господи боже! Если ты прав…

– Говори тише! Конечно, я прав! Это единственная картина, в которую укладываются все факты. И которая объясняет, почему мы так долго шли в это место. Нужно было сперва его построить! А когда на встречу с нами явятся «ученые» и «члены правительства» – они прибудут с рорванского космического корабля!

Гуммус-лугиль покачал головой, медленно, изумленно.

– Я никогда не думал…

– Да. Нас гнали на всех парах, подсовывая правдоподобные, уместные объяснения всякий раз, когда мы останавливались, чтобы задать вопрос. Фальшивый языковой барьер весьма этому поспособствовал; мы придерживали вопросы – в том числе и в собственном уме – до того момента, пока на них не смогут ответить напрямую. Этот язык вовсе не сложен. Я сам выучил основы, когда решил, что это не так уж трудно. Когда я впервые попробовал выучить его, мне подкинули множество сбивающих с толку данных – фальшивых! Например, на самом деле в нем не больше вариативности в названиях предметов, чем в английском или турецком! Как только я отсеял ложную информацию…

– Но зачем? Зачем они это делают? Что надеются получить?

– Планету, разумеется. Если мы вернемся домой и сообщим, что здесь есть высоко цивилизованные аборигены, Земля потеряет интерес к Троаде, и их собственный народ сможет массово сюда переселиться. Тогда для нас будет слишком поздно, они захватят планету, и мы не сможем их выгнать.

Гуммус-лугиль поднялся. Его лицо было мрачным; его точка зрения по многим вопросам изменилась за несколько минут.

– Хорошая работа, Джон! Я практически не сомневаюсь, что ты прав. Но… думаешь, они собираются нас убить?

– Нет. Вспомни, они спасли Иоава и Фридриха, которых вполне могли бросить умирать. Я не думаю, что они убьют нас – если только не заподозрят, что мы знаем правду. Наш неблагоприятный отчет дома будет иметь для них большую ценность, чем наше исчезновение.

– Что ж… – Гуммус-лугиль ухмыльнулся, его белые зубы яростно сверкнули на широком смуглом лице. – Тогда все просто. Будем подыгрывать им, пока не вернемся в лагерь, а там расскажем…

– Все не так просто, Кемаль! Эвери с ними заодно!

Глава 16

На этот раз инженер промолчал, ожидая продолжения, но его рука опустилась к пистолету на поясе.

– Эвери… милый старина Эд Эвери, – сказал Лоренцен с болезненной усмешкой. – Он подделал все эти языковые данные. Он давал ответы на наши вопросы. Он выучил рорванский и сидел по ночам, болтая с ними… – Астроном пересказал разговор, который подслушал.

– Хочешь сказать, случай с «Да Гамой»… имеет отношение к нам? – сиплым голосом спросил Гуммус-лугиль.

– Это логично, разве нет? Первая экспедиция исчезает. Вторая сталкивается с чередой проблем, которые заставили бы отказаться от всей затеи кого угодно, кроме фанатиков вроде директоров Института. Правительство помогает набрать членов экспедиции – и мы получаем самую скверно отобранную, конфликтную и недееспособную команду, что когда-либо выходила на корабле в космос. Эвери выполняет функции психмена – и не делает ничего, чтобы сгладить конфликты. Эвери также занимает официальный пост, является одним из советников, на которых все больше полагаются люди и парламент… А когда мы, вопреки всему, справляемся с неприятностями, появляются рорваны. И если мы вернемся домой, и наш отчет о Троаде не будет неблагоприятным… остается исчезновение «Да Гамы»!

Они стояли друг напротив друга, их лица блестели от пота. Оба тяжело дышали, Лоренцен снова начал дрожать.

– Но правительство… – почти простонал Гуммус-лугиль.

– Это не официальное правительство. Парламент действует у всех на виду. Но психократы, советники, тихая, неприметная сила за троном… их люди повсюду. Одного патрульного корабля, команда которого целиком и полностью предана своему делу, было бы вполне достаточно, чтобы разделаться с «Да Гамой». И с нами.

– Но почему? Господь Всемогущий, почему?

– Я не знаю. И, быть может, никогда не узнаю. Но можно представить себе цивилизацию старше нашей… быть может, рорваны – истинные повелители галактики, может, земные психократы – их инструменты, а может, и те и другие – марионетки какой-то другой планеты. Они не хотят, чтобы человек летал к звездам.

Вновь повисла тишина: они думали о миллиардах солнц и великой ледяной темноте между ними.

– Ладно, – сказал Гуммус-лугиль. – Что мы можем сделать? Сейчас?

– Я не знаю, – потерянно ответил Лоренцен. – Может, нам следует выждать, выиграть время, пока не удастся застать капитана Гамильтона одного и поговорить с ним. С другой стороны, времени нам могут не дать.

– Верно. Может произойти что угодно. Если кто-то – что-то – узнает, что мы догадались… А может, рорваны не дадут нам шанса, может, они решат не рисковать – вдруг мы догадаемся по пути домой – и нанесут удар, пока Гамильтон ничего не подозревает. – Гуммус-лугиль посмотрел на приемопередатчик, стоявший в углу. – Сомневаюсь, что нам удастся связаться с ним отсюда. Вероятно, в этих пещерах достаточно металла, чтобы нас экранировать. Придется выйти наружу.

– Хорошо. – Лоренцен взял свою винтовку. – Сейчас – вполне подходящий момент.

Робомониторы в лагере запускали сигнал тревоги и начинали запись, когда приходил сигнал от переносной установки.

Астроном снова выглянул на улицу. Ничто не двигалось; царило молчание, кладбищенская тишина. Под яростный стук своего сердца он гадал, смогут ли они выйти, связаться с лагерем и вернуться незамеченными.

Но если и нет… придется рискнуть. Рискнуть получить пулю в живот, как бы он ни боялся. Запах собственного пота забивал ему ноздри, он с трудом сдерживал дрожь, но некоторые дела надо было делать. Речь шла не только о владении Троадой. Солнечная система, все человечество должно узнать своих тайных хозяев – иначе Джону Лоренцену не найти покоя до конца жизни.

Гуммус-лугиль просунул руки в наплечные ремни приемопередатчика и, крякнув, выпрямился. В руке он держал винтовку, из-за пояса торчал нож. С приготовлениями было покончено, теперь игра шла всерьез.

Они вышли на улицу. Посмотрели на занавешенный вход в соседнюю квартиру: там был Эвери. Хорошо было бы захватить с собой Торнтона и фон Остена, но они не могли рисковать разбудить человека, или существо, или тварь, называвшую себя Эдвардом Эвери.

Мимо длинного ряда дверных проемов, приглушенные шаги кажутся оглушительными; из главной пещеры, медленно вверх, по безмолвному пустому туннелю, к открытому небу.

Из бокового коридора вышел рорван. У него был мушкет, и он прицелился в землян. Желтые глаза вспыхнули внезапной тревогой, и он выпалил вопрос:

– Куда вы направляетесь?

Лоренцен хотел было ответить, но сдержался; предполагалось, что он не знает языка. Он улыбнулся, раскинув руки, и шагнул к рорвану. Мушкет дрогнул. Если они были ничего не подозревающими гостями… Затем рорван принял решение и жестом велел им идти назад.

– Ну конечно, – с горечью прошептал Гуммус-лугиль. – А завтра нам скажут, что это было для нашего же блага, что снаружи водятся опасные животные… Подойди к нему, Джон. Не угрожай, но поспорь с ним.

Лоренцен кивнул. Он подошел совсем близко, так, что мушкет едва не уперся ему в живот.

– Послушай, – терпеливо сказал он, – мы просто хотим прогуляться. Ты что-то имеешь против? Мы хотим пройтись, ты, блохастое отродье приблудного бродячего кота.

– Нет! – рявкнул часовой и попытался оттолкнуть его.

Потом Гуммус-лугиль оказался за спиной Лоренцена. Он протянул руку, схватил мушкет и вывернул дуло наружу. Лоренцен тоже вцепился в мушкет, выдернул его у рорвана и отскочил в сторону. Турок прыгнул вперед, занеся кулак. Раздался глухой треск, рорван пошатнулся и упал. Гуммус-лугиль навалился на него, обхватив руками его горло.

– Ладно, – проворчал он секунду спустя. – Отрежь куски от его рубашки, свяжи его и вбей в рот кляп. Быть может, проще убить мерзавца, но…

Минуту спустя они вновь быстро шагали по туннелю. Было тихо, тревога не поднялась. Но в любой момент вся пещера могла с воплем проснуться.

Конец туннеля виднелся впереди, сине-черная темнота и безжалостное сияние звезд Геркулеса. Они выбежали наружу, их окружили деревья, над головой раскинулось небо, они услышали далекий крик охотящегося животного.

– Сюда… Подальше от пещеры… Проклятый часовой! Теперь обратной дороги нет, что бы мы ни делали. – Гуммус-лугиль присел на корточки под приземистым, массивным стволом дерева и снял приемопередатчик. Его пальцы ловко нащупывали регулировки в полумраке. – Нужно дать ему прогреться… что будем делать, когда отправим послание?

– Я не знаю. Попытаемся спрятаться… или сдадимся. – Лоренцен судорожно втянул воздух. Подумал, слышно ли снаружи, как стучит его сердце.

Круглый глаз циферблата приемопередатчика засветился в тени. Гуммус-лугиль надел наушники и несколько раз нажал телеграфный ключ.

– Еще не прогрелся.

Зазвучал сигнал тревоги, высокая визжащая нота, пронзившая Лоренцена, словно меч. Он отпрыгнул, ахнув и вскинув винтовку.

– Господи, они нашли часового.

– Или где-то установлен скрытый датчик, который срабатывает, когда мы пытаемся связаться с лагерем. – Гуммус-лугиль грязно выругался.

Поджарые силуэты выпрыгивали из туннеля, черные на фоне света ламп. Голос рорвана перекрыл вой сирены:

– Остановитесь! Остановите это радио (?), или мы вас убьем!

Гуммус-лугиль принялся отстукивать сообщение. Лоренцен побежал, делая зигзаги между деревьями, пока не оказался в нескольких метрах от турка. Колючий кустарник схватил его за лодыжки, он споткнулся, выругался и ударился локтем о невидимую ветку. Локоть онемел. Но требовалось отвлечь внимание врага от радио. Гуммус-лугиль должен был прожить достаточно долго, чтобы отправить сообщение. Лоренцен издал воинственный вопль. Времени на страх не осталось.

Раздался треск десятка мушкетов. Он не услышал голодного жужжания свинца рядом со своими ушами, но несколько пуль ударили в дерево, за которым он стоял. Могучий древесный ствол на высоте полутора метров разделялся на две главные ветви. Лоренцен положил в эту развилку винтовку, всмотрелся сквозь листву и включил автоматическую стрельбу. Рорваны бросились к нему.

Его винтовка негромко застрекотала, не испуская предательских лучей света. Нечеткая масса бегущих теней рассыпалась. Он услышал отрывистые вскрики, увидел, как тени падают, и даже испытал печаль. Дьюгаз, Аласву, Силиш, Менуш, Синарру, вы были хорошими товарищами. Когда-то вы были моими друзьями.

Рорваны отступили из рощи, подальше от освещенного входа в пещеру. Они обойдут землян и подберутся сзади; но – точка-точка-тире-точка, тире-точка-тире – каждая потерянная ими секунда помогала их разоблачить.

Послышался стрекот, напоминавший пулеметный, темноту под деревьями прошил дождь добела раскаленных трассирующих пуль. Значит, они пустили в ход свой настоящий арсенал! Лоренцен выстрелил в ответ наугад и приготовился к смерти.

Все больше рорванов появлялось из-под земли. Лоренцен стрелял, заставляя их отступать, но кто-то наверняка прорывался сквозь его огневой заслон. Твердый приклад холодил щеку. Он смутно ощущал, что земля под ногами была мокрой от обильной росы. Судя по зареву в небе, Сестра восходила над восточными горами.

Что-то сверкнуло под сводом пещеры. Лоренцен увидел, как группа рорванов взорвалась, падая и разбегаясь. На фоне света высились две фигуры, казавшиеся огромными: Торнтон и фон Остен услышали шум и пришли на помощь!

Немец выстрелил туда, откуда исходили следы трассирующих пуль. Внезапно их поток прервался. Фон Остен с ревом отошел от входа в пещеру. Недостаточно быстро. Лоренцен вновь услышал металлический лязг. Фон Остен крутанулся на пятках, вскинул руки и упал, как тряпичная кукла. Торнтон кинулся на землю и пополз в тень.

Ночь была полна глаз и летящего металла. Рорваны окружил рощу и поливали ее яростным огнем, пробираясь зигзагами под деревьями.

– Джон! Где ты? – Настойчивый шепот змеей скользнул под низкими сучковатыми ветвями.

– Здесь, Кемаль.

Турок подполз к дереву Лоренцена и встал, держа винтовку наготове. Первые бледные лунные лучи проникли сквозь листву и пятнами легли на его лицо. В его голосе не слышалось триумфа, на это не было времени, но он быстро прошептал:

– Я отправил послание. Короткое, просто сообщил, что у нас проблемы с туземцами и что они вовсе не туземцы. Что теперь?

– Теперь, думаю, мы будем сражаться, пока сможем, – ответил Лоренцен.

– Точно. Парням в лагере потребуется время, чтобы прослушать мое сообщение, определить наше точное местоположение и выслать сюда вооруженные шлюпки. Мы столько не продержимся.

Справа послышались выстрелы. Массивная фигура вскочила и кинулась в рощу.

– Сюда! – крикнул Лоренцен. – Сюда, Иоав!

Они с Гуммус-лугилем рухнули ничком на землю, когда пули полетели на голос.

Марсианин, почти невидимый в своей черной пижаме, подполз к ним. Он тяжело дышал, в свете одинокого лунного луча его лицо казалось мертвенно-бледным.

– Услышали шум… встали, увидели, что вас нет… Эвери сказал оставаться на месте, но… рорваны пытались нас остановить, мы пробились… Предположили, что на вас напали, и не ошиблись… Что происходит?

Лоренцен не ответил. Он пополз в сторону от их позиции, к более глубоким теням. Здесь несколько деревьев росли почти кругом, образуя высокую баррикаду. Люди проскользнули между стволами, встали и прицелились сквозь листья в три разные стороны.

Затем рорваны атаковали, и на мгновение мир заполнили огонь и гром, крики и стрельба, золотоглазые тени, выбегавшие из темноты и падавшие. В землян бросили несколько гранат, но они взорвались вне естественной преграды. Земные винтовки стрекотали, выпуская разрывные пули. Рорванские снаряды выли и стучали, к схватке подключились новые пулеметы, ярилась смертоносная буря.

Нападавшие рассыпались и отступили, рыча в забрызганной лунным светом темноте. Несколько раненых инопланетян отползло в сторону, убитые остались безжизненно лежать на земле. В холодном неподвижном воздухе резко пахло дымом.

Казалось, тишина продлилась долго. Потом из темноты раздался человеческий голос:

– Вы согласны на переговоры?

Голос Эвери.

Глава 17

– Ладно, выходи один, – сказал Гуммус-лугиль.

Луна поднялась выше, и длинный косой луч озарил вышедшего из-за дерева психмена. Рорванов не было видно, они беззвучно лежали в засаде. После грохота битвы мир словно укрыла гробовая тишина.

Эвери подошел к кольцу деревьев и заглянул в дуло винтовки.

– Я могу войти? – мягко спросил он.

– М-м-м, да, думаю, можешь, – ответил Гуммус-лугиль.

Психмен протиснулся между стволами. Глаза Лоренцена уже привыкли к темноте, он смутно различал лицо Эвери и безошибочно слышал ужас в его голосе.

– Чего ты хочешь? – хрипло спросил астроном.

– Узнать, не сошли ли вы все с ума. Почему вы набросились на наших хозяев, дружелюбных туземцев…

Гуммус-лугиль саркастически усмехнулся. Торнтон пожал плечами и пробормотал:

– Они не выглядели очень дружелюбными, когда убили Фридриха фон Остена.

Лоренцен дал развернутый ответ:

– Они не туземцы, и тебе это прекрасно известно. Как иначе! Или ты один из них, только замаскированный?

– Что ты имеешь в виду? – воскликнул Эвери. – Вы что, все рехнулись?

– Заткнись, – устало сказал Лоренцен. Несколькими холодными фразами он объяснил свои выводы. – И случившееся определенно подтверждает мою правоту, – закончил он. – Они засекли наше радио. Продемонстрировали пулеметы ничуть не хуже наших. И пытались убить нас, прежде чем мы сможем связаться с лагерем.

Торнтон присвистнул и плотно сжал губы. Эвери кивнул со смертельной усталостью.

– Ладно, – невыразительно произнес он. – Что вы сообщили лагерю?

– То же, что я сказал тебе.

– На это не хватило бы времени. Только не азбукой Морзе.

Лоренцен невольно восхитился разумом, который крылся за этим пухлым лицом.

– Твоя правда, – сказал он. – Но мы передали, что у нас проблемы, а рорваны – не туземцы. Имея эти данные, Гамильтон сам легко сложит два и два.

– Можете передать рорванам, что если они убьют нас, шлюпки из лагеря их покарают, – сказал Торнтон.

Внезапно Эвери впал в ярость. Он потряс кулаком и сплюнул на темную землю.

– Дураки! Слепые, безмозглые идиоты! Вы что, не понимаете… рорваны правят галактикой! Вы сцепились с Галактической империей!

– Мне это приходило в голову, – прошептал Гуммус-лугиль.

– Свяжитесь с лагерем еще раз. Скажите держаться отсюда подальше. У них нет шансов. Рорванская наука на десять тысяч лет опережает нашу. – Голос Эвери упал, стал спокойнее, но он говорил быстро. – Быть может, еще не поздно загладить причиненный вред. Если вы поможете мне придумать историю, которая удовлетворит Гамильтона, еще можно все исправить. Но Солнечная система не должна узнать о своем истинном положении! Позже я объясню причину, только вам троим. Но поторопитесь! Остановите шлюпки!

У него почти получилось. Его хлесткий голос заставил Гуммус-лугиля опустить винтовку, турок наполовину обернулся, словно готовый вернуться к радио. Выступающая челюсть Торнтона обвисла.

Потом Лоренцен рассмеялся.

– Хорошая попытка, Эд, – сказал он. – Чертовски хорошая. Но ничего не выйдет.

– О чем ты? Говорю вам, если шлюпки прибудут сюда, их просто уничтожат, рорванам придется уничтожить лагерь и корабль целиком.

Разум Лоренцена казался непривычно холодным и ясным, словно высокое ледяное небо над головой. Его ответ был жестким и быстрым:

– Если рорваны столь хороши, почему бы им просто не уничтожить нас дезинтегрирующим лучом? Или не испортить наше радио? К чему вся эта глупая маскировка? Нет, Эд, ты снова блефуешь. – И злобно рявкнул: – А теперь, перед лицом Господа, говори правду или убирайся отсюда!

В Эвери что-то сломалось. В том, как внезапно обвисли его плечи, как он съежился и опустил глаза, было что-то непристойное. Лоренцен смутно обрадовался, что свет такой тусклый.

– Шлюпки уже готовятся, – заметил Торнтон. – Полет сюда не займет много времени.

Сестра стояла высоко над горами, ее странный лик превратился в сине-зеленый полумесяц, окруженный тысячами морозных звезд. Слабый ветер вздохнул в роще, зашелестел листьями. В тенях переговаривались два рорвана, слышался глухой шелест нечеловеческих голосов; вдалеке море билось о широкий пляж.

– Ладно, – прошептал Эвери.

– Это план вашей группировки в правительстве, ведь так? – Лоренцен беспощадно давил на сопротивлявшегося психмена. – Это вы виноваты в гибели «Да Гамы» и всех наших неприятностях? Вы наняли для этого рорванов?

– Нет. Нет, они просто были здесь, когда прилетел «Гудзон». – Эвери говорил так тихо, что его с трудом удавалось разобрать. – Их дом расположен, э-э, думаю, в десяти тысячах световых лет от Солнечной системы. Это планета земного типа, а их цивилизация находится примерно на той же стадии технологического развития, что и наша. Они тоже искали миры для колонизации. Эта экспедиция обнаружила Троаду и исследовала ее, когда объявились мы. Они увидели наш корабль на фоне луны, когда он выходил на орбиту. Разумеется, они встревожились. Они понятия не имели, кто мы, и каковы наши намерения, и… и все прочее. Они перевели свой корабль на орбиту, перпендикулярную нашей, дальше от планеты; само собой, мы не ожидали ничего подобного и не заметили их. Они замаскировали свои космические шлюпки и свой лагерь; это было сделано прежде, чем мы приступили к фотографированию той области. Некоторое время они следили за нами из космоса, пока мы разворачивали лагерь и приступали к работе. Было нетрудно догадаться, что у нас с ними одинаковые намерения, но, конечно, они хотели в этом убедиться, хотели узнать о нас как можно больше, выдав как можно меньше о себе. И потому они решили притвориться туземцами… Отряд, который привел нас сюда, высадили в нескольких километрах от нашего лагеря, предварительно изготовив для него вещи в мастерской. Дальше он шел пешком.

– Хорошая идея, – пробормотал Торнтон. – Эту стратегию можно назвать блестящей. Само собой, мы бы намного больше показали и рассказали примитивным туземцам, чем инопланетным астронавтам, которые могли стать потенциальными врагами или соперниками.

– Тем временем остальные готовили это фальшивое поселение, – продолжил Эвери, словно и не слышал Торнтона. – Героический труд, даже с их аппаратурой и атомной энергией. Они предположили, что наличие цивилизованных аборигенов – если нас удастся одурачить – может отпугнуть нас навсегда. Ты все понял правильно, Джон. Как и я, после того, как изучил их язык в лагере. Постоянно всплывали мелкие несоответствия, те самые, на которые у психмена интуиция… в конце концов я предъявил Дьюгазу доказательства и сказал, что хочу помочь. Так я начал работать с рорванами.

– Почему? – хрипло спросил Гуммус-лугиль. – Почему, будь ты проклят?

– Я хотел избавить «Гудзон» от участи «Да Гамы».

Снова повисло молчание.

– Ты хочешь сказать, от гибели? – проворчал Торнтон.

– Нет. Нет, позвольте мне объяснить. – Невыразительный, изнуренный голос Эвери звучал в темноте, под ущербной луной. – Вам известен протокол для возвращающегося межзвездного судна, которое высаживало людей на новую планету. Оно связывается с ближайшей базой Патруля – на Церере, Тритоне, Ганимеде или Япете, – представляет предварительный отчет и получает разрешение направиться к Земле. Мы знали, что «Да Гама» свяжется с Церерой, и подозревали, что экспедиция сочтет Троаду пригодной для колонизации. Поэтому мы укомплектовали базу на Церере своими людьми. Когда корабль вернулся и вышел на связь, его взяли на абордаж и захватили. Но никто не пострадал. Помните Новый Эдем? Очень красивую планету Тау Кита, где есть разумные туземцы? Мы заключили с ними сделку. Экипаж «Да Гамы» находится там. Это не тюрьма, они могут жить, как пожелают, мы даже предоставили им женщин. Но в Солнечной системе они нам не нужны!

– У многих были семьи, – заметил Гуммус-лугиль.

– Кому-то приходится страдать во имя высшей цели. Семьи получили пенсии… Но я все равно хотел избавить вас от этого. Я хотел… у меня самого есть жена и дети. Мне выпал жребий стать психменом в этой экспедиции, и я был готов больше никогда не увидеть семью. Потом мне показалось, что это шанс… мы могли вернуться домой, сообщить о неудаче, забыть о Троаде.

– Ладно, – сказал Лоренцен. – Значит, психократы хотят не дать человеку колонизировать другие планеты. Еще немного – и межзвездные путешествия вообще прекратятся из соображений экономической нецелесообразности. А теперь расскажи почему.

Эвери поднял глаза. Его лицо искажала мука, но в голосе слышалась смутная надежда.

– Так будет лучше, – с жаром произнес он. – Я хочу, чтобы вы помогли мне обмануть Гамильтона и других, когда они прибудут… мы можем рассказать о трагическом непонимании, о бунте, о чем-то таком… говорю вам, судьба нашей расы зависит от этого!

– Каким образом?

Эвери посмотрел вверх, на холодный блеск звезд.

– Человек не готов к этому шагу, – тихо сказал он. – Знания нашей расы и раньше превосходили нашу мудрость, и мы получили два столетия ада, которые едва закончились. Психоаналитики в правительстве возражали против самой идеи межзвездных путешествий. Теперь путешествия уже не остановишь, но мы надеемся задушить их разочарованием. Быть может, через тысячу лет человек будет готов. Но не сейчас. Он недостаточно повзрослел.

– Это твоя теория! – рявкнул Гуммус-лугиль. – Твоя извращенная теория!

– Это история и уравнения, которые интерпретируют, объясняют и предсказывают историю. Наука наконец достигла той стадии, когда человек может контролировать свое будущее, свое общество; войны, нищета, волнения – все то, что прежде случалось бесконтрольно, вроде природных катастроф, можно предотвратить. Но сперва человек – вся человеческая раса – должен повзрослеть; каждый индивидуум должен быть разумным, должен научиться критическому мышлению и сдержанности. Нельзя мгновенно изменить общество. Чтобы развить нужную нам культуру, потребуется тысяча лет медленного, мягкого, тайного руководства: пропаганда здесь, образование там, скрытое взаимодействие экономики, религии и технологии. Человек перестанет быть слепым, жадным, настырным, жестоким животным; в нем появится сдержанность, достоинство и удовлетворенность; он будет мыслить – мышление станет таким же естественным, как дыхание. Тогда мы сможем выйти в галактику!

– Долго ждать, – пробормотал Гуммус-лугиль.

– Говорю вам, это необходимо! Или вы хотите, чтобы ваша раса навсегда осталась животными? Мы достаточно далеко забрались физически; давно пора начать развиваться мысленно… духовно, если хотите. Мы… психократы… имеем отличное представление о том, какой путь выбрать, о медленной, направленной эволюции общества. У нас есть данные, и мы создали множество начальных предпосылок, из которых возникнет Утопия. Это мелочи… но в Англии был основан университет, и два столетия спустя Европа вновь станет полноправным членом цивилизации. Равновесие экономических сил постепенно смещается в Азию, Индия будет играть в Союзе ведущую роль, созерцательная индийская философия поможет западному человеку избавиться от агрессии… Говорю вам, мы все спланировали. Не детально, но мы знаем, к чему стремимся.

– Кажется, я понял, – прошептал Лоренцен. Ветер всколыхнул его голос, лунный луч блеснул в глазах. – Межзвездные путешествия нарушат все это.

– Да, да! – Теперь слова Эвери лились потоком, играли тонами, вибрируя в роще, словно пророчество. – Представьте, что человек узнает, что на Троаде можно жить. Рорваны не смогут нам противостоять, у них нет нашего таланта к военным действиям – вот почему они блефуют, и если блеф провалится, они выйдут из игры и отправятся искать другую планету. Это изменит сам подход человечества. Психическая атмосфера резко изменится.

Если в результате бессистемного поиска мы находим одну пригодную планету за двадцать лет, то флот разведчиков почти наверняка будет открывать по планете раз в пять лет – это больше места, чем нам может понадобиться. Человечество осознает, что переселение возможно. Нацеленность общества изменится, обратится вовне, а не внутрь. И этот процесс не остановить. Наши психодинамические данные утратят состоятельность, мы будем блуждать в темноте вместе со всеми прочими. Поток эмигрантов приведет к хаосу, который мы не сможем контролировать, созданные нами условия разрушатся, и мы не сможем создать новые. Колонистами, скорее всего, станут те, кто проявлял недовольство дома, и многие из них будут еще долго настроены враждебно по отношению к правительству Солнечной системы – больше проблем, больше непредсказуемости, никакой возможности управлять процессом! Вскоре человеческое общество вырастет до таких масштабов, что руководить им будет нельзя. Идея о единой галактике – ерунда, если об этом задуматься; для этого не хватит никакой торговли и взаимодействий. Возникнут миллионы эксцентричных цивилизаций, и каждая пойдет своим путем.

Межзвездные исследования получат колоссальный импульс. Будут вечно возникать совершенно непредсказуемые новые факторы, которые не дадут ситуации стабилизироваться: чужие планеты, чужие цивилизации, новые знания о физической вселенной, мутации… И человек снова станет заложником случая. Будут хаос и страдания, восход и падение целых культур, войны и угнетения, с этого момента и до конца времен!

Он умолк, и воцарилась тишина. Четыре человека стояли, не шевелясь, сгрудившись в кольце инопланетного оружия. Они словно ждали.

– Ладно, – наконец произнес Эвери. – Вот мой ответ. Теперь я хочу услышать ваш. Вы поможете мне придумать объяснение? Вернетесь домой и будете молчать до конца жизни? Знаю, я прошу многого, но в противном случае сможете ли вы встретить будущее, которое предали?

Глава 18

Они смотрели друг на друга.

– Решать надо быстро, – сказал психмен. Он внезапно успокоился, встретился с ними глазами и улыбнулся в тусклом полумраке. – Шлюпки вот-вот прибудут.

Гуммус-лугиль шаркнул ногой по земле. Его лицо исказило страдание. Торнтон вздохнул. Именно Лоренцен ощутил в себе твердое, резкое решение и спросил:

– Эд, ты уверен, что все это – правда?

– Я всю жизнь этим занимался, Джон.

– Это не ответ. На самом деле, сегодня ты пользовался не только семантически нагруженными словами. Я спросил, насколько ты уверен в своих выводах о том, что произойдет, если человек останется в Солнечной системе и если он ее покинет.

– Первый вывод – практическая достоверность. Мы знаем, как творить историю. Разумеется, ты всегда можешь сказать, что если темная звезда врежется в наше солнце… но будь здравомыслящим!

– Однако ты уверенно заявляешь, что если человек отправится к звездам, его будущее непредсказуемо – и его будущее печально.

Гуммус-лугиль и Торнтон вскинули головы и уставились на Лоренцена.

– Непредсказуемо в деталях, – устало ответил Эвери. – В общих чертах я могу предвидеть…

– Значит, можешь? Я в этом сомневаюсь. На самом деле, я в это не верю. Реальность, физическая вселенная со всеми ее вероятностями, слишком велика, чтобы укладываться в какую-либо человеческую теорию. И если где-то в галактике что-то пойдет не так, вполне могут найтись другие места, где все сложится правильно, более правильно, чем способен предсказать ты или кто-либо другой.

– Я не говорил, что мы должны навсегда отказаться от космоса, Джон. Лишь до тех пор, пока не научимся сдержанности, доброте и сложному процессу мышления.

– Пока все мы не станем отлиты по одной форме – вашей форме! – хрипло сказал Лоренцен. – Я утверждаю, что человек, заползший в свою крошечную раковину, чтобы думать чистые мысли и созерцать собственный пупок, перестает быть человеком. Я утверждаю что, несмотря на все наши неудачи и грехи, мы по-прежнему чертовски неплохо справляемся для животного, которое всего две сотни жизней назад бегало по джунглям. Человек нравится мне таким, какой он есть, а не таким, каким, по мнению кучки теоретиков, ему следует быть. И причина, по которой мы зашли так далеко, состоит в том, что никто никогда не заставлял целую расу превратиться в копию самого себя; у нас всегда было разнообразие, всегда были бунтари и еретики. Мы в них нуждаемся!

– В тебе говорят эмоции, Джон, – заметил Эвери.

– Гладкий, веский ответ, который избегает упоминания того факта, что это эмоциональный вопрос, Эд. Дело предпочтений и веры. Лично я верю, что ни одна маленькая группка не имеет права навязывать свои желания всем прочим. А именно этим вы, психократы, и занимались – да, чрезвычайно мило и вежливо, но хотел бы я знать, как тоскуют жены экипажа «Да Гамы»!

Лоренцен повернулся к остальным.

– Я за то, чтобы сказать правду, отправиться к звездам и ответить за последствия, – сказал он. – Хорошие, плохие или, скорее всего, нейтральные. Какими бы они ни были, я хочу увидеть последствия, и, думаю, большинство людей тоже хочет.

Эвери с мольбой посмотрел на двух других.

– Я… я с вами, Джон, – сказал Торнтон. – Человек должен быть свободным.

– Я хочу маленькую ферму, – сказал Гуммус-лугиль. – И если мой прапраправнук не сможет ее получить, то вся раса может отправляться к черту.

Эвери отвернулся, и они увидели его слезы.

– Мне жаль, Эд, – прошептал Лоренцен.

Осталось только рассказать Гамильтону и другим членам экипажа. «Гудзон» отправится домой; он не станет связываться с Патрулем, а двинется прямиком на Землю и передаст свою историю по радио. Тогда скрыть ее не удастся. Правительство будет распущено, пройдут новые выборы, психократов выгонят со службы. Лоренцен надеялся, что впоследствии часть из них сможет вернуться; они были по-своему хорошими людьми, и их помощь понадобится в будущем. Но это не имело особого значения, ведь люди снова будут смотреть на звезды.

– Следовало бы попросить рорванов вас убить, – произнес Эвери тонким, дрожащим голосом. Он плакал. – Я этого не сделаю, но следовало бы. Вы сорвали истинное будущее человека, возможно, будущее целой вселенной. Надеюсь, вы собой довольны!

Спотыкаясь, он побрел обратно в лес. Лоренцен увидел бегущие в ночи тени; рорваны отступали. К своим космическим шлюпкам, предположил он. Быть может, они заберут с собой Эвери и спрячут до тех пор, пока не утихнет гнев людской.

Вдалеке слышался приближающийся рев шлюпок Гамильтона.

Погибли два человека и неизвестно сколько инопланетян, таких же разумных, чувствующих созданий, а вскоре за ними последуют правительство и чья-то мечта – ради того, чтобы все люди могли владеть небом. Быть может, Эвери все-таки был прав?

Лоренцен мрачно подумал, что на этот вопрос не будет ответа еще тысячу лет. Возможно, никогда не будет.

Примечания

1

УСС (Управление стратегических служб) – первая объединенная разведывательная служба США, предшественник ЦРУ.

2

Каламбур на слова «Да, нелегка ты, доля венценосца» из «Генриха IV» Уильяма Шекспира, акт третий, сцена первая (пер. П. А. Каншина).

3

Застольное приветствие: «Будь здоров» и «Пей и будешь здоров» – в Скандинавии, отличающейся особой правовой и социальной системами, унаследованными от норвежских и датских викингов в IX веке. (Прим. пер.)

4

Омар Хайям. Рубаи. XCIC (пер. К. Кафиева).

5

Первая строка эпиграммы, написанной английским поэтом Томом Брауном в 1680 году: «Мне противен доктор Фелл. Чем – сказать я б не сумел. Но таков его удел: мне противен доктор Фелл». (Прим. пер.)

6

Песенка Офелии из IV акта «Гамлета» У. Шекспира (пер. М. Лозинского).

7

Здравствуй и прощай (лат.).

8

Роберт Бернс, баллада «Сэр Патрик Спенс» (пер. Ю. Петрова).

9

Два солара пятьдесят центов, пожалуйста (исп.).

10

По легенде, две кошки из ирландского города Килкенни так яростно дрались друг с другом, что от них остались только хвосты.

11

Троянская планета – планета, обращающаяся в кратной системе звезд вокруг одного из спутников основной звезды, которым может являться другая звезда, причем орбита планеты совпадает с орбитой второй звезды и располагается вблизи одной из двух точек Лагранжа (L4 или L5). Существование таких планет предсказано теоретически. Изначально троянскими называли группы астероидов, находящихся в окрестностях точек Лагранжа L4 и L5 любых планет или их спутников. Точки Лагранжа – точки в системе из двух массивных тел, в которых гравитационные силы, действующие на третье тело, обладающее намного меньшей массой, уравновешиваются центробежными силами, в результате чего это тело остается неподвижным относительно первых двух тел.

12

Эолипил, или Геронов шар – прототип паровой турбины, построенный в I веке математиком и механиком Героном Александрийским.

13

И ты тоже можешь выйти! (нем.)

14

Эксофье, Жорж Огюст (1846–1935) – известный французский ресторатор и критик, автор книги «Кулинарный путеводитель» (1903), популярной до настоящего времени.

15

Господь Всемогущий! (нем.)

16

Мф. 10:16.

17

Холодно (исп.).

18

Матерь Божья (исп.).

19

Здесь и далее – цитируется британская народная «похоронная песня» XIV века.

20

Не понимаю (нем.).

21

Господь на небесах! (нем.)

22

Негодяи-убийцы! (нем.)

Content

Пол Андерсон
Долгая дорога домой (сборник)

Волна разума

Долгая дорога домой

Планета, с которой не возвращаются (Вопрос и ответ)

Примечания