Вольфганг Лотц

Шпион в шампанском. Превратности судьбы израильского Джеймса Бонда

Предисловие

Книга израильского разведчика Вольфганга Лотца «Шпион в шампанском» заполняет некоторую пустоту на книжной полке, где в последнее время появилось немало интересных книг о деятельности зарубежных спецслужб.

Относительно небольшая, но эффективная разведка Израиля пока еще мало известна российскому читателю. Это связано с тем, что израильские разведчики не склонны рекламировать свою деятельность, справедливо полагая, что в этой профессии молчание, несомненно, является золотом. В спецслужбе, которая существует уже около полувека, до сих пор почти не было «диссидентов» и перебежчиков, выступавших с громкими разоблачениями. Правительственные инстанции и общественность Израиля тоже не спешат делать из своих разведчиков козлов отпущения даже тогда, когда в их работе случаются серьезные провалы (например, арест в США израильского агента, сотрудника американской военно-морской разведки Джонатана Полларда) или когда те или иные операции израильских спецслужб получают нежелательную огласку, как, например, похищение агентами разведки Израиля в Риме израильского атомщика Вануну.

Вместе с тем, как и всякая спецслужба, разведка Израиля не всегда может устоять перед соблазном похвастаться успешно проведенной крупной операцией, которая может иметь большой международный резонанс, как, например, розыск и похищение в Аргентине нацистского преступника Адольфа Эйхмана.

Историю израильского разведчика-нелегала Вольфганга Лотца и его супруги Вальтрауд в Израиле, судя по всему, тоже считают примером успешной работы разведки. И это несмотря на то, что Лотц и его жена после четырех лет нелегальной работы в Египте были арестованы и приговорены к длительному сроку лишения свободы. В поведении супругов Лотц после ареста не было ничего героического: они полностью признали свою вину и отдали себя на милость правосудия.

Российскому читателю, знатоку и ценителю детективного жанра, книга Вольфганга Лотца будет интересна тем, что она приоткрывает одну из самых оберегаемых сторон деятельности разведывательных служб — нелегальную разведку. В мире найдется не так уж много разведок, которые, не ограничиваясь проведением отдельных операций с нелегальных позиций, создают активно и постоянно действующую нелегальную службу. На протяжении многих десятилетий пальму первенства в этой области прочно удерживала российская (советская) разведка, как внешняя (Первое главное управление КГБ и Служба внешней разведки РФ), так и военная (Главное разведывательное управление Генштаба вооруженных сил). Достойными нашими учениками оказались разведчики ГДР. Сейчас, после громких судебных процессов, в том числе и над бывшим начальником восточногерманской разведки, генерал-полковником Маркусом Вольфом, уже не только профессионалам, но и широкой публике известно, что наиболее значительные достижения этой разведслужбы были связаны именно с работой нелегального аппарата.

Нелегальная разведка возникает не на пустом месте и не по прихоти отдельных руководителей. Существуют объективные условия, которые вызывают ее к жизни. Прежде всего — это невозможность использования официальных учреждений своей страны для прикрытия работы разведки за рубежом в силу отсутствия дипломатических отношений с разведываемой страной или чересчур жесткого контрразведывательного режима, с чем постоянно встречалась советская секретная служба в предвоенный период и в годы «холодной войны». Другой фактор — нежелание правительства рисковать компрометацией своих официальных учреждений за рубежом вследствие их активного использования разведкой.

Книга Вольфганга Лотца свидетельствует о том, что в Израиле была необходимость в нелегальной разведке. Египет в шестидесятые годы, несомненно, являлся для израильской разведки особо приоритетной страной, которая требовала постоянного разведывательного освещения. В то же время отсутствие дипломатических отношений и полный бойкот Израиля арабскими странами крайне затруднял работу разведки в Египте. В страну не допускались не только израильские граждане, но даже иностранцы, посетившие Израиль, если у них в паспорте имелась соответствующая отметка израильских властей.

Оставалось единственное возможное решение: использовать разведчиков-нелегалов. У Вольфганга Лотца были хорошие данные для того, чтобы освоить эту экзотическую и опасную профессию: неизраильское происхождение, знание нескольких иностранных языков, военная подготовка, наличие престижных увлечений, которые должны были открыть ему дорогу в интересующие круги египетского общества, красавица жена, которая могла стать украшением любой мужской компании. Но самое главное, наверное, все-таки было в том, что Лотц, судя по всему, к этому времени уже проявил себя как человек долга, патриот своей страны, который готов был служить ее интересам, подвергая себя большому риску.

Насколько это Вольфгангу Лотцу удалось, пусть судит читатель, тем более что со времени описываемых событий прошло уже достаточно много лет; страсти, кипевшие в тот период вокруг Израиля и Египта улеглись, и теперь в ретроспективе можно спокойно сопоставить затраченные усилия и полученные результаты.

Книга Вольфганга Лотца производит впечатление искреннего повествования, написанного простым и ясным языком. Тут есть все, что требуется от современного документального детектива: картинки светской жизни, в которую удачно вписывается пара израильских нелегалов; эксклюзивный конно-спортивный клуб; ночные карнавалы на берегу Нила. Есть и более пикантные моменты, связанные с тем, что в какой-то момент работающие в Египте немецкие специалисты-ракетчики, деятельность которых особенно беспокоит Израиль, вдруг начинают получать по почте посылки с взрывными устройствами.

При всей остроте сюжета книга не перегружена ни политической риторикой, ни специальной терминологией. Можно лишь пожалеть о некотором привкусе высокомерия и даже расизма, с которым автор пишет о своих бывших помощниках, тех самых египтянах, которых он использовал в разведывательных целях, а также о своих противниках из числа сотрудников египетских спецслужб, которых он некоторое время успешно водил за нос. Хотя в конце концов разоблачили Лотца все те же египтяне, пусть даже и по подсказке своих советских коллег.

Ю. Кобяков, генерал-майор в отставке

Рождение разведчика

«Подсудимый Лотц, суд признал вас виновным по всем пунктам обвинения. Вы обвиняетесь в том, что в интересах разведки Израиля занимались шпионажем и саботажем против Объединенной Арабской Республики… Вы приговариваетесь к смертной казни… Подсудимая Лотц, суд также обвиняет вас…»

Я проснулся в холодном поту. Яркие лучи солнца проникали сквозь жалюзи. С улицы доносился шум автомашин, идущих в сторону Тель-Авива. Вальтрауд сидит на веранде, пьет кофе, просматривая утреннюю газету.

Наш судебный процесс начался 27 июля 1965 года и продолжался около месяца. На суде я утверждал, что я немец, завербованный израильской разведкой для работы против Египта. Я также утверждал, что принял предложение израильской разведки из материальных соображений. Я был убежден, что моя легенда выдержит любую проверку. Несмотря на то что я покинул Германию в 1933 году, я сохранил немецкое гражданство, и у меня имелись подлинные немецкие документы.

А родился я в 1921 году в Мангейме. Мой отец Ганс работал режиссером сначала Берлинского театра, а затем Гамбургского государственного театра. Моя мать Хелен была еврейской актрисой. От своих родителей я, кажется, унаследовал некоторые актерские способности, что оказалось очень полезным во время моей работы в Египте. Там я играл роль богатого и независимого человека, этакого светского денди, симпатичного и щедрого, с хорошими связями и чувством юмора.

Мои родители не отличались особой религиозностью, и в силу этого во младенчестве я не подвергся обрезанию, что существенно подтвердило мою легенду о немецком происхождении и в итоге спасло мне жизнь. Я вырос в Берлине, с 1931 года посещал престижную Момсеновскую гимназию. Вскоре мои родители развелись. Это произошло в 1933 году, когда к власти пришли нацисты. Мать понимала, что у нас, евреев, в Германии не было будущего, и мы эмигрировали в Палестину. Мать нашла себе работу в еврейском театре Хабима. Для нас, как и для большинства еврейских эмигрантов из Европы, жизнь в Палестине оказалась очень трудной. Мать привыкла к утонченной жизни берлинской интеллигенции, а в Палестине мы оказались в обстановке отсталой слаборазвитой страны, которая требовала от своих жителей качеств первопроходцев. Мать не говорила на иврите и никого здесь не знала. Мне было уже легче, чем ей. В двенадцать лет я поступил в сельскохозяйственную школу Бен-Шемен, где я полюбил лошадей, еще не зная, как это мне пригодится в будущем.

Годы шли, и напряженность в отношениях между палестинскими арабами и евреями нарастала. В 1937 году в возрасте 16 лет я вступил в организацию Хагана, подпольную армию палестинских евреев. В то время поселок Бен-Шемен был полностью окружен арабскими поселениями и проехать туда можно было только на автобусе под сильной охраной. Я принимал участие в охране таких автобусов, которые помимо еврейских поселенцев нередко перевозили тайный груз оружия, а также в охране самого поселка Бен-Шемен. Эту задачу мы чаще всего выполняли верхом на лошадях.

После начала Второй мировой войны, прибавив себе возраст, я поступил добровольцем в британскую армию и попал в лагерь для подготовки диверсантов. К тому времени я свободно владел ивритом, арабским, немецким и английским языками. Англичане это быстро оценили и отправили меня служить в Египет. Войну я провел в Египте и Северной Африке, закончив ее в звании старшины. В то время у меня были закрученные кверху рыжие усы, за что я получил прозвище Рыжий. Постепенно я набирался разнообразного жизненного опыта, который требовал более серьезного применения, чем это было нужно на посту администратора нефтебазы в Хайфе, куда я попал после окончания войны. И я занялся контрабандной доставкой оружия для Хаганы. Так началась моя двойная жизнь.

Этот период моей жизни продолжался около трех лет, пока не началась первая арабо-израильская война 1948 года. Я немедленно записался в армию Израиля добровольцем. Мне присвоили звание лейтенанта и поручили командовать ротой необученных эмигрантов. Моя рота принимала участие в ожесточенных схватках в районе Латруна, где перед нами была поставлена задача разблокирования так называемого «бирманского маршрута», который вел в Иерусалим. К концу войны независимость Израиля стала реальностью. Привыкнув к военной жизни и не видя особых перспектив в гражданской сфере, я остался в армии. Служил в строевых и учебных подразделениях, дослужился до майора. К моменту Суэцкой кампании 1956 года я уже служил командиром роты пехотной бригады, которая захватила город Рафах в пустыне Негев.

Годы шли, и военная служба, которая становилась все более рутинной и административной, стала мне надоедать. За прошедшие двадцать лет я дважды женился и разводился. И вот именно в этот момент, когда жизнь стала довольно скучной, со мной установила контакт разведка Израиля. Сделанное мне предложение сильно меня озадачило, и, прежде чем дать ответ, я решил посоветоваться со своим близким другом, занимавшим высокий пост в разведке. Я спросил его мнение, подойду ли я для этой службы.

— Судя по моему опыту, — несколько загадочно ответил мой друг, — с тобой может случиться одно из двух. Либо через пару недель ты вернешься домой со словами о том, что твои нервы не выдерживают такой нагрузки, либо почувствуешь себя как рыба в воде.

И я действительно почувствовал себя как рыба в воде. Оглядываясь назад, я думаю, что выбор израильской разведки не был делом случая. Это результат глубокого изучения потенциального кандидата. Несмотря на то что я был евреем-полукровкой, мои настроения носили глубоко патриотический характер, и я готов был служить своей стране. В силу своего происхождения я легко мог сойти за немца. У меня были светлые волосы и широкие плечи. Своей внешностью и манерой поведения я отвечал традиционному тевтонскому стереотипу. Я любил выпивать и вполне мог сойти за немецкого офицера-рубаку. Все эти качества вместе с некоторой способностью к актерству привели к результату, который нетрудно предсказать. Я умел командовать, умел подчиняться, был неробкого десятка и не склонен особо задумываться о риске, связанном с моей новой профессией.

Началась подготовка. Программа была исключительно насыщенной и целеустремленной. Мое предстоящее внедрение в Египет планировалось как серьезная военная операция. Прежде всего надо было хорошо изучить внутриполитическую обстановку, и первые же недели моего пребывания в Египте подтвердили, что затраченные усилия не пропали даром. Но это стало ясно позже. А в период подготовки мне надо было просто заучивать наизусть огромное количество сведений, которые нужно было знать для того, чтобы научиться добывать ту информацию, в которой нуждалась разведка Израиля.

Гамаль Абдель Насер пришел к власти в результате бескровного переворота 22 июля 1952 года. Я помню, что был изумлен той легкостью, с которой свергли прогнивший режим короля Фарука. Заговор превосходно спланировали, но его осуществление оставляло желать лучшего. Например, правительственная связь не была отключена, потому что ответственный за это старший офицер в то время смотрел кинофильм. По дороге к штабу заговорщиков Насер был остановлен полицией из-за неисправного стоп-сигнала его автомобиля. Позже его по ошибке чуть не арестовали его же сторонники. Эта была сумбурная ночь для всех, но на следующее утро один из ближайших сторонников Насера, Али Сабри, посетил американского посла Джефферсона Каффери и сообщил ему о бескровном перевороте, о свержении Фарука, о назначении Нагиба президентом, а Насера премьером. Посланец сообщил, что новый режим хочет поддерживать дружеские отношения с Соединенными Штатами Америки.

С внешней стороны все выглядело вполне прилично. Режим Нагиба — Насера, несмотря на отсутствие широкой народной поддержки, имел неплохой имидж. Все просто устали от Фарука и надеялись на выход страны из затяжного экономического кризиса. Новые правители обещали стабилизировать экономическое положение, улучшить жизнь крестьянства посредством проведения земельной реформы и довольно предусмотрительно воздерживались от враждебных заявлений по отношению к Израилю. Американцы с интересом наблюдали за первыми шагами нового режима. Меньше всего им хотелось, чтобы ситуация в Египте стала развиваться по сирийскому пути, где один переворот следовал за другим, одна открыто коррумпированная хунта сменяла другую. Кроме того, в Египте действовала довольно сильная, но политически не признанная коммунистическая партия, которая наряду с экстремистской организацией «Братья мусульмане» активно боролась с режимом Фарука. Соседние с Египтом арабские страны, несмотря на советскую и американскую экономическую помощь, постоянно находились в состоянии политического брожения и социальной напряженности. В регионе сохранялось состояние неустойчивого равновесия: монархистские режимы были непрочны, а революционные — неопытны. В этой обстановке американцы надеялись на то, что сильный египетский лидер станет примером для соседей и будет служить фактором стабильности в регионе, сумеет консолидировать египетское общество на прозападной основе.

Не было сомнения в том, что Насер получил исключительно тяжелое наследство. Человеческий материал, с которым ему предстояло начать работу, выглядел малоперспективным. Главная трудность заключалась в полном отсутствии национальной идеи и патриотического духа. Крестьянство и рабочие были абсолютно аполитичны и сами смотрели на себя как на людей второго сорта. Глубоко укоренившейся проблемой оставалась коррупция. Взяточничество стало неотъемлемой частью египетского образа жизни. Поэтому израильская разведка полагала, что по прибытии в Египет мне удастся использовать эти факторы для успешной разведывательной работы.

На первых порах лидеров египетской революции рассматривали как спасителей, которые избавили страну от ненавистного режима Фарука. Хотя Насер предпринял некоторые шаги по улучшению жизни трудящихся, существенной частью его стиля руководства стали репрессивные меры — аресты политических оппонентов без суда и следствия, создание концлагерей, что, конечно, вызывало недовольство населения.

В начальный период пребывания у власти Насер проявлял сдержанность в вопросе об отношении к Израилю, но постепенно его позиции ужесточились. Серия террористических рейдов против Израиля в районе сектора Газа довела ситуацию до точки кипения и явилась непосредственным поводом для начала Суэцкой кампании 1956 года, которая для Египта окончилась катастрофой. Затем последовали волнения в Сирии и Иордании, которые продолжались до 1958 года, пока, наконец, Насеру не удалось упрочить свои позиции благодаря заключению союза с Сирией. В тот момент Насер находился в зените своей славы, но египетские тюрьмы были заполнены до отказа противниками его режима. Условия содержания арестованных ужасали. Так народный вождь стал деспотом.

Тем временем положение евреев в Египте постоянно ухудшалось. Это стало еще одной из причин, которая побудила меня согласиться на работу в разведке. Веками в Египте евреи мирно жили бок о бок с арабами. Арабские бизнесмены были очень высокого мнения о деловых качествах евреев, которые считались отличными работодателями: они заботились о своих работниках, предусматривали конкретные меры социальной защиты в области здравоохранения. Подобно египетским пашам, евреи придерживались определенных этических стандартов в отношениях со своими работниками, которые несли на себе отпечаток феодализма и могли продолжаться на протяжении нескольких поколений. Значительная часть евреев работали ювелирами, несколько меньшая — торговцами. Среди евреев имелась довольно заметная прослойка интеллигенции: учителей, врачей, адвокатов. Межэтнические отношения были довольно гармоничными, несмотря на то, что по примеру большинства европейских стран в Египте имелись ограничения, не позволявшие евреем подниматься на государственной службе выше определенного уровня. Но даже эти ограничения нельзя было относить к проявлениям антисемитизма. Все принимали это почти как должное, и мало кто выражал этим недовольство, за исключением, пожалуй, некоторых представителей либеральной еврейской интеллигенции.

Однако в 1954 году Насер решил начать кампанию антисемитизма. Она проводилась в форме секвестра еврейской собственности и имела своей основной целью пополнение государственной казны. Вместе с тем некоторые чиновники, занимавшие различные посты в государственных учреждениях Египта, стремились воспользоваться этой кампанией для того, чтобы свести на нет влияние еврейской общины в стране. Был разработан специальный план, который в общих чертах сводился к следующему: предполагалось в течение пяти лет провести постепенную конфискацию всех еврейских капиталов и имущества. Еврейские коммерческие предприятия подлежали национализации, а работавшие в них евреи — увольнению. От двух до двух с половиной тысяч евреев должны были быть подвергнуты аресту на несколько месяцев, затем их место должны были занять другие арестованные. К счастью для еврейского населения, в тот период Египет поддерживал дружеские отношения с Соединенными Штатами, и это служило весьма существенным тормозом на пути репрессий. Таким образом, эти репрессивные меры не были столь масштабны и жестоки, как в нацистской Германии или Советском Союзе.

К тому времени в Египте проживало около 100 тысяч евреев, но, естественно, с началом преследований началась массовая эмиграция евреев, особенно молодого поколения, в Израиль и европейские страны. Однако более зажиточные и обеспеченные евреи не спешили покидать страну, считая ее своей родиной. Это продолжалось около двух лет, но к началу войны 1956 года большинство коренных евреев оказалось в тюрьмах, а евреи европейского происхождения были высланы из страны с конфискацией имущества.

В ходе подготовки я не только детально изучил положение еврейской общины в Египте, но и получил довольно подробную информацию о деятельности в этой стране бывших нацистов, которых Насер пригласил для оказания помощи в военном строительстве и реформировании вооруженных сил.

Изучив обстановку в Египте, я занялся разработкой надежной легенды. По иронии судьбы мне предстояло снова стать немцем, и с этой целью я немного подкорректировал свою биографию. Так, по легенде вместо отъезда из Германии в 1933 году я «поступил» добровольцем в 115-ю дивизию Африканского корпуса Роммеля, в составе которой прослужил всю войну. После войны я «провел» одиннадцать лет в Австралии, где нажил неплохое состояние игрой на скачках и разведением лошадей. Потом тоска по родине якобы снова привела меня в Германию, откуда через год я выехал в Каир.

С этими фальсифицированными данными я должен был отправиться в Германию и зарегистрироваться в берлинской мэрии как репатриант из Израиля, заявив, что мне надоело жить в Израиле и что я вновь хочу стать немецким гражданином. Мои руководители в разведке полностью отдавали себе отчет в том, что эта легенда, как, впрочем, и всякая другая легенда, имела свои слабые места. Главная опасность заключалась в том, что если кто-то захочет проверить меня достаточно глубоко, то он может докопаться до моего заявления об отказе от израильского гражданства. Альтернативой этому могла стать работа по фальшивым документам на чужое имя, однако, взвесив все «за» и «против», мы пришли к выводу о предпочтительности первого варианта — подлинность документов перевешивала все остальные недостатки. В результате я оказался одним из немногих нелегалов, который действовал под своим подлинным именем.

Для того чтобы сбить с толку возможное расследование, я должен был сменить несколько адресов. Фактически, я провел в Германии целый год, занимаясь только изучением обстановки и обкаткой своей легенды.

До отъезда в Германию я ознакомился еще с одной информацией, которая имела для меня первостепенную важность. Она касалась структуры египетских спецслужб и контрразведывательного режима в стране.

Надо отметить, что уже с первых шагов режим Насера установил в стране обстановку тотальной шпиономании, которая постоянно нагнеталась. Разведывательные службы разрослись до невероятных масштабов. Существовала египетская военная разведывательная служба, которая занималась чисто военными вопросами армейской наземной и воздушной разведки. Помимо нее существовали еще две спецслужбы, которые пользовались огромным влиянием. Наиболее важная из них называлась «Мухабарат Эль-Амма», то есть Управление общей разведки (УОР). Кроме того, существовала «Мабахес Эль-Амма», или Тайная полиция. Управление общей разведки подчинялось непосредственно президенту и обладало почти неограниченными полномочиями. Оно могло без всякой официальной санкции арестовывать и пытать людей, конфисковывать их собственность и даже убивать неугодных режиму лиц. Полномочия и функции УОР нигде не были четко закреплены, и в руках диктатора это ведомство было ничем не контролируемым орудием произвола. Оно занималось разведкой и контрразведкой, выполняло многие чисто полицейские функции. Тайная полиция подчинялась министру внутренних дел и занималась вопросами внутренней безопасности, проверкой благонадежности государственных служащих и только в редких случаях занималась чисто уголовными расследованиями, которые входили в компетенцию обычной полиции.

Между этими двумя основными спецслужбами сохранялись натянутые отношения. Профессиональная ревность и стремление выслужиться перед руководством часто затрудняли их сотрудничество и даже простой обмен информацией. Были случаи, когда соперничающие службы прямо саботировали работу друг друга.

Каждая из спецслужб имела огромное число добровольных осведомителей. Практически каждый привратник, таксист, лавочник, официант или уличный нищий являлся реальным или потенциальным информатором полиции, который доносил на всех, с кем он вступал в контакт. Отказ от сотрудничества с полицией мог привести к потере работы и более серьезным последствиям. Через эту густую сеть осведомителей УОР и Тайная полиция могли контролировать деятельность любого человека. Понятно, что информация, полученная таким образом, не всегда соответствовала действительности. Нередко информаторы сами придумывали «сведения», чтобы добиться расположения полиции. В других случаях люди доносили друг на друга из чувства зависти или мести. Те, на кого поступал донос, арестовывались и подвергались пыткам без какой-либо проверки поступивших сведений.

Установка скрытых микрофонов и прослушивание телефонов практиковались в отношении всех европейцев без исключения. Хорошо помню, как я снял свою первую квартиру на улице Исмаила Мухаммеда в районе Замалек. На новоселье ко мне зашел вице-консул американского консульства. Он рассказал мне, что раньше занимал эту квартиру, и показал мне скрытый микрофон, установленный в моем телефонном аппарате. Я отключил этот микрофон, но на следующий день ко мне явился работник телефонной станции, который исправил «повреждение».

В другом случае мы с женой были приглашены в гости к голландцу по имени Ханк Венкебах, который служил в Египте генеральным директором нефтяной компании «Шелл». Когда мы зашли в его роскошную гостиную, он подвел нас к бару и со словами «Пока ничего не говорите» отодвинул в сторону большое зеркало за баром и показал нам скрытый микрофон. Он смачно выругался по-арабски и оторвал микрофон.

— Теперь мы можем поговорить спокойно, — сказал он, — но завтра кто-то поставит на это же самое место новый микрофон.

Во время пребывания в Египте мы с женой должны были постоянно помнить о скрытых микрофонах и периодически проверять нашу квартиру. Мы выработали набор кодовых фраз, которыми мы пользовались в разговорах дома для того, чтобы сбить с толку «слухачей». Так, например, мы всегда называли Израиль Швейцарией, а израильскую разведку дядюшкой Отто, радиопередача называлась прогулкой и так далее. Разговоры по важным и деликатным вопросам велись только на открытом воздухе, когда возможность подслушивания была полностью исключена.

Египетская служба внутренней безопасности была и остается одной из самых активных и жестоких спецслужб в мире. Без этого «всевидящего ока» система бы не выжила. Внешняя разведка Египта, с другой стороны, никогда не отличалась эффективностью. В ней всегда имелось подразделение, нацеленное на Израиль, подразделение, которое занималось подготовкой диверсантов для Адена, подразделение, в задачу которого входило похищение политических противников за рубежом и т. п. Огромные людские и финансовые ресурсы направлялись на подготовку заговоров и террористических актов видных политических деятелей, включая короля Саудовской Аравии Сауда, короля Иордании Хусейна, президента Туниса Бургибы, короля Ливии Идриса. Много сил и средств уходило на стимулирование революционного движения в арабских и африканских странах. Однако практические результаты работы УОР за рубежом во многих случаях приближались к нулю.

Деятельность службы внутренней контрразведки всегда оставалась для меня загадкой. Египет был наводнен не только своими собственными агентами, которые шпионили за своими собственными гражданами, но и буквально тысячами иностранных агентов, которые наблюдали за египетскими агентами, а также за государственными служащими и правительственными чиновниками вплоть до министров. Каир и даже Александрия были и продолжают оставаться гигантскими «разведывательными базарами». Каждый следит за каждым за деньги или по принуждению. Появившиеся в Египте германские авиаконструкторы и ракетчики прошли не только через руки египетской Тайной полиции, Военной разведки, Управления общей разведки, но также американского ЦРУ, британской СИС, израильской и многих других разведок. Но они были не единственными объектами внимания иностранных спецслужб. Все основные правительственные учреждения Египта были прямо-таки нашпигованы иностранной агентурой. Время от времени эти спецслужбы начинали «ухаживать» друг за другом. Офицеры ЦРУ приглашали офицеров УОР на ужин. На любом светском мероприятии высокого уровня всегда можно было лицезреть мирно беседующих другом с другом представителей ЦРУ, УОР и израильской разведки. Таков был мир, в который мне предстояло погрузиться, мир заговоров и контрзаговоров, утыканный глазами и ушами, от которых невозможно укрыться. Когда я готовился выехать в Германию, а оттуда в Каир, я только в самых общих чертах представлял себе, с какой многоголовой гидрой мне предстоит сразиться.

Светские разговоры

Год я провел в Германии, обкатывая свою легенду. Я играл роль националистически настроенного бывшего офицера вермахта, который весьма критически относился к новой Германии. Сначала я жил в Берлине, где вступил в местный конно-спортивный клуб, а затем переехал в Мюнхен. К концу декабря 1960 года я уже был готов приступить к выполнению второго этапа моего плана. На автомашине я отправился в Геную, а оттуда на пассажирском морском лайнере, первым классом, через шесть дней прибыл в Египет. Я выступал в роли богатого немецкого конезаводчика.

Я был рад оказаться наконец в Египте и приступить к работе, однако вскоре дала о себе знать одна проблема, которой в период моей подготовки не придавали значения, — одиночество. Остановившись в отеле «Захра», я чувствовал себя совершенно одиноким, и настроение мое падало с каждым днем. Я старался преодолеть это чувство и как можно быстрее включиться в работу — начать поиск полезных контактов.

В то время вся атмосфера Египта полностью соответствовала тому представлению, которое создалось у меня в процессе подготовки к нелегальной работе в чужой стране. Достаточно было выйти на улицу, как глаз невольно фиксировал элементы «всевидящего ока», на которых базировалась вся система местной внутренней безопасности. Соглядатаи сидели на каждом углу, у порога каждого дома, около каждой лавки и просто наблюдали. Эта гигантская коллективная «сетчатка» являлась неотъемлемой частью каирских улиц. Казалось, что весь город превратился в какого-то фантастического зверя, который внимательно наблюдал за своими потенциальными жертвами.

Для меня, как любителя верховой езды, первоочередной задачей стало установить контакт с каирскими конно-спортивными клубами, в чем менеджер отеля с готовностью вызвался мне помочь. Ближайшим и, кстати, самым лучшим был «Кавалерийский клуб» в Гезире. Его содержали египетские офицеры, но в него допускались также и иностранцы. Менеджер отеля сам вызвался отвезти меня в этот клуб, и сделал это с максимальной помпой. Выйдя из машины, я не спеша стал прогуливаться по территории клуба, рассматривая лошадей в стойлах и гарцующих всадников.

Вскоре ко мне подошел смуглый, чисто выбритый египтянин в костюме для верховой езды, который довольно чопорно представился генералом полиции Юсуфом Али Гурабом, почетным президентом клуба. Я объяснил генералу Гурабу, что я только что приехал в Каир и, как большой любитель верховой езды и ценитель арабских скакунов, решил воспользоваться возможностью посетить самый престижный клуб. Мимоходом я заметил, что в Германии я занимаюсь разведением лошадей.

Генерал был явно рад знакомству и после моего осмотра клуба пригласил меня на чашку кофе. Скоро к нам присоединились другие египтяне, некоторые в офицерской форме, и генерал Гураб представил их мне. Я едва мог сдержать улыбку, когда он на арабском языке, которого я, по легенде, не знал, пространно рассказывал им, что я самый известный конезаводчик и тренер Германии по верховой езде.

Одна из присутствовавших на этой встрече дам, Вигдан Эль-Барбари, которую все называли Дании, заметила, что вечером того же дня она устраивает у себя дома небольшой коктейль и была бы рада видеть меня в числе своих гостей. Я принял это приглашение, за которым вскоре последовали другие, особенно после того, как я намекнул, что могу надолго поселиться в Египте.

В дальнейшем я начал совершать ежедневные верховые прогулки с генералом Гурабом, и вскоре мы подружились. Без особого труда он уговорил меня купить нескольких лошадей и разместить их в клубе. Постепенно меня стали рассматривать как протеже генерала, и это способствовало расширению круга моих связей.

Вскоре я сделался регулярным гостем в доме Гураба и начал осторожно закреплять нашу дружбу подношением различных подарков, чаще всего тех, о которых он и его семья давно мечтали. Об этом нетрудно было догадаться, ведь египтян, как испорченных детей, надо было постоянно задабривать всяческими подношениями, иначе они могли доставить массу неприятностей. В ответ на мои подарки генерал Гураб в полной мере использовал свое влияние, чтобы как-то отплатить мне. Он представлял меня нужным людям, оказывал содействие в получении различных лицензий и разрешений, давал полезные рекомендации, чем в немалой степени способствовал упрочению моего положения в Египте. Он придерживался своего собственного кодекса чести, о котором напоминал мне при каждом удобном случае. Согласно этому кодексу, принятие подарков и одновременно оказание услуг служили актами дружбы и не имели ничего общего со взяточничеством или коррупцией. Занимая у меня время от времени деньги, Юсуф всегда их возвращал.

По мере того как я углублял знакомство с Гурабом, он все больше мне нравился — он казался гораздо порядочнее многих египтян. Вскоре я даже начал сожалеть о том, что мне в конечном счете придется использовать генерала в интересах израильской разведки, последствия чего было трудно предвидеть.

Через полгода, закрепив легенду и установив полезные контакты, я возвратился в Европу, где на конспиративной встрече в Париже отчитался перед своим руководителем, который выразил удовлетворение результатами моей работы.

Я подготовил для него подробный отчет, к которому приложил некоторые документы и фотографии. Взамен я получил инструкции на будущее, значительную сумму денег и миниатюрный радиопередатчик, закамуфлированный в каблуке сапога для верховой езды. Он также дал мне кодовую таблицу, ключ к которой находился в книге, посвященной разведению лошадей. Теперь я был готов к серьезной работе — моими главными задачами стали сбор информации о египетских оборонительных укреплениях, оценка темпов наращивания военной мощи, а также контроль за предстоящим приездом в Египет немецких и австрийских конструкторов авиационной и ракетной техники.

Утром 3 июня 1961 года я сел на поезд «Ориент-экспресс», где оказался в одном купе вместе с очаровательной голубоглазой блондинкой, высокой, с весьма рельефной фигурой, из тех, которые мне всегда нравились. Ничто так не сближает людей, как длинное скучное путешествие по железной дороге, и, хотя сначала блондинка реагировала на знаки внимания с моей стороны весьма сдержанно, между нами скоро завязался оживленный разговор. Оказалось, что она родилась в Хайльбронне в Южной Германии. Окончила школу гостиничных администраторов в Швейцарии и сейчас работала помощником менеджера в одном из отелей Лос-Анджелеса. Ее звали Вальтрауд. Она приехала навестить своих родителяй, оставшихся в Германии. О себе я рассказал, что живу в Египте и занимаюсь разведением лошадей, что было не так уж далеко от истины.

Одиннадцатичасовое путешествие пролетело как один миг, и, когда она выходила в Штутгарте, я понял, что я должен снова с ней увидеться. Через несколько дней, после моих настойчивых телефонных звонков, Вальтрауд приехала ко мне в Мюнхен, где мы провели две незабываемые недели. Мы безумно влюбились друг в друга, и при обычных обстоятельствах я немедленно предложил бы ей руку и сердце, но условия, в которых находился я, при всем желании нельзя было назвать обычными. У меня был приказ отправиться в Египет и заняться насеровскими вооруженными силами. В моей работе на первом месте стоял долг, а потом уж и все остальное, в том числе личные увлечения. Я даже думал позвонить своему шефу. Но что я ему скажу? Что влюбился в женщину, с которой познакомился две недели назад? И не разрешит ли он мне взять ее с собой в Каир? Я заранее знал ответ. И заведомо был согласен с ним — все это выглядело полным безумием.

Спустя три недели я мчался по автомагистрали через Баварию в Австрию. Я старался выжать из своего «фольксвагена» все возможное, но его пределом было 110 километров в час. Время от времени я задумывался над тем, чтобы купить себе автомобиль подороже, но я знал, что случалось с такими машинами в Египте. Они не могли работать на 60-октановом бензине, который там продавался как «Супер спешиал». Поэтому мне приходилось довольствоваться «фольксвагеном».

Тем не менее я наслаждался этой поездкой, потому что рядом со мной, положив мне голову на плечо и напевая какую-то мелодию, сидела Вальтрауд, моя новая жена. Я старался трезво осмыслить то, что произошло, и понимал, что из всех моих инициатив эта меньше всего обрадует моего шефа. Из всех грехов, которые может совершить тайный агент, я, несомненно, совершил самый тяжкий. Произошла абсолютно банальная история. Я не только женился без разрешения своих руководителей, но я даже не поставил их об этом в известность. Я также рассказал моей избраннице, правда в общих чертах, чем я занимаюсь, но теперь она знала, кем я был в действительности, и согласилась связать со мной свою судьбу. Она даже с энтузиазмом отнеслась к тому, что ей тоже придется некоторым образом заниматься шпионажем. В период подготовки меня неоднократно предупреждали о том, какую опасность для разведчика представляют женщины. Приводились многочисленные примеры провалов, которые были связаны с женщинами. Причем такие провалы не обязательно являлись следствием каких-то провокаций. Иногда невинная болтовня женщины была достаточным поводом для того, чтобы отправить ее кавалера на виселицу. Суды в арабских странах были особенно щедры на смертные приговоры. Одно дело развлечение с представителем противоположного пола и совсем другое — вовлечение в разведывательную работу. Я понимал, что действовал вопреки всем правилам и всякой логике.

Я смотрел на Вальтрауд, которая безмятежно спала рядом со мной в автомобиле. Я ни минуты не сомневался в ней, и последующие события показали, что я в ней не ошибся. И все же нельзя было не признать, что я выбрал наихудший момент для женитьбы. Рано или поздно мой шеф узнает об этом, и я окажусь в «горячей» ситуации. Мне надо было выиграть время, чтобы убедить шефа в том, что женитьба пойдет на пользу делу, что женатый человек вызывает меньше подозрений, чем проживающий в Каире сорокалетний холостяк, что для семейной пары гораздо легче вести тот образ жизни, от которого зависит успех моей разведывательной миссии. Как только мне удастся убедить шефа, что моя жена уже стала моим помощником, он согласится с неизбежным. Так я тогда думал.

Медовый месяц мы провели в Вене, где Вальтрауд, которая никогда раньше близко не подходила к лошадям, просто влюбилась в прекрасных скакунов испанской школы верховой езды. Из Вены мы через австрийские озера добрались до Венеции, где мне предстояло сесть на пароход. Вальтрауд возвращалась в Германию, где ей надо было урегулировать свои дела и недели через три выехать ко мне в Египет.

В наш последний вечер в Венеции мы сидели на террасе отеля «Даниэли», смотрели на Большой канал и пили шампанское. Весь вечер меня не оставляло ощущение, что Вальтрауд что-то угнетает, и это что-то не только грусть от предстоящего расставания. Наконец она не могла сдержать себя.

— Вольфганг, мне надо спросить тебя о чем-то очень важном. Я помню, я обещала не задавать вопросов о твоей работе, и ты говорил мне, что будет лучше, если я буду знать меньше. Но есть одна вещь, которую я обязательно должна знать: на какую страну ты работаешь? Просто скажи мне — это Восточный блок? Россия, Восточная Германия?

— Нет, определенно нет. На эти страны я бы не стал работать ни за что.

— Милый, я верю тебе. Это все, что я хотела знать.

— А если бы я работал, например, на Россию, что бы ты мне сказала?

— Я бы ничего не сказала. Я просто ушла бы от тебя. Не забывай, я ведь из Восточной Германии, которая теперь называется Германской Демократической Республикой. Я знаю, что такое коммунизм, и, если бы ты работал на коммунистическую страну… это был бы для меня конец, несмотря на то, что я так тебя люблю.

— Ты можешь успокоиться. Я работаю на Израиль.

— Израиль! — Некоторое время Вальтрауд размышляла. А потом сказала: — Ты знаешь, это очень даже интересно. Я рада. В Лос-Анджелесе я встречалась с одной девушкой из Израиля. Она постоянно говорила о своей стране. Она так ею гордилась. Похоже, что это очень интересная страна. Послушай, как ты думаешь, стоит ли по этому поводу выпить еще одну бутылку шампанского? Давай выпьем за Израиль и за успех твоей миссии, нашей миссии, чем бы она ни окончилась.

Как только судно вошло в Александрийскую бухту, через громкоговорители разнеслось объявление: «Дамы и господа, позвольте обратить ваше внимание на то, что фотографировать бухту строго воспрещается. Любой, кто нарушит этот запрет, будет арестован полицией, а его фотокамера конфискована. Благодарим за внимание».

«Старый добрый Египет, — подумал я. — Вот я и дома».

Было семь пятнадцать вечера, и предстояло еще около двух часов формальностей, прежде чем сойти на берег. На борт поднялся лоцман, а с ним представители санитарных властей и паспортного контроля. Все мероприятия совершались очень медленно и тщательно. Только после того, как будет проверен последний пассажир, нам разрешат сойти на берег в объятия таможни! Я надеялся, что генерал Юсуф получил мою телеграмму и встретит меня в порту. Было бы очень кстати, если в момент прохождения таможни он окажется поблизости. Правда, у меня не было оснований особенно беспокоиться. Несколько специфических предметов вроде радиопередатчика в сапоге каблука были настолько хорошо замаскированы, что я за них не боялся — шанс на то, что их обнаружат, равнялся одному из тысячи. Больше меня беспокоило огромное количество подарков, которые я вез своим египетским друзьям. По крайней мере восемь из моих семнадцати чемоданов были забиты подарками. И мне было бы трудно объяснить таможеннику, зачем мне нужны пять электрических миксеров, девять электробритв, двенадцать швейцарских часов, три магнитофона и т. п.

По радио тем временем объявили: «Всем пассажирам пройти в столовую третьего класса для прохождения паспортного контроля».

К борту судна подошел полицейский катер с шестью офицерами полиции и несколькими гражданскими чиновниками. По штормтрапу они поднялись на борт, где их встретил помощник капитана нашего судна. Все направились в столовую третьего класса. Из полицейских один был подполковником, один — майором, остальные — капитанами. Все были одеты в белую форму, расшитую золотом. Подтянутые и элегантные офицеры с роскошными усами. Их гражданские помощники были одеты в плохо отглаженную и не очень чистую армейского фасона одежду цвета хаки и обуты в тяжелые солдатские ботинки. С собой они несли папки с «черными списками». В этих списках в алфавитном порядке перечислялись все, кому въезд в Объединенную Арабскую Республику был запрещен, а также те, кто подлежал немедленному аресту. В них помещались все, кто раньше подвергался аресту или просто находился на подозрении. Я надеялся, что моего имени в этих списках не было.

Я зашел в столовую сразу же после полицейских. Небольшая столовая вскоре заполнилась пассажирами, которые с нетерпением ждали начала процедуры. Система кондиционирования судна не справлялась с такой массой потной человеческой плоти, а снаружи напирали новые пассажиры, которые тоже хотели втиснуться в столовую.

Процедура паспортного контроля оказалась весьма непростой. Каждому выдавали бланки, которые нужно было заполнить в двух экземплярах: имя, национальность, профессия, религия, домашний адрес, номер паспорта, цель приезда, все предыдущие приезды, знакомые в Египте и т. п. Заполнив эту форму, пассажир отдавал ее вместе с паспортом капитану полиции, который сидел за первым столом. Капитан внимательно изучал документы, задавал несколько вопросов, ставил печать и передавал документы другому капитану. Второй капитан начинал читать форму с самого сначала, еще раз внимательно изучал паспорт, ставил на бланке свою подпись и передавал все третьему офицеру, перед которым лежали папки с «черными списками». Этот человек внимательно и долго смотрел пассажиру в глаза, потом так же тщательно изучал его паспорт, снова смотрел в глаза пассажира и спрашивал его имя. Потом вновь изучал паспорт, проверяя, правильно ли пассажир заполнил бланки. Потом он просил четвертого офицера передать ему одну из папок. Вместе они открывали эту папку и начинали читать все имена на первой странице — два указательных пальца медленно продвигались сверху вниз. Потом другая страница — пальцы ползут вверх и опять вниз. Ничего. Тогда четвертый капитан подписывал бланки, оставляя один из них у себя. Другой чиновник брал паспорт пассажира и нес его к майору, который, не вникая, ставил в него печать. Подполковник при этом ничего не делал, он только наблюдал. Наконец процедура окончена. Вы свободны. На все это уходило в среднем около пятнадцати минут.

Я решил прогуляться по палубе и подождать, когда толпа в столовой поредеет. В любом случае судно не подойдет к причалу, пока все пассажиры не пройдут паспортный контроль. Есть время проветриться и покурить. Буксир потихоньку двигал наше судно в глубину бухты в направлении главного причала перед зданием таможни. На причале толпились сотни встречающих. Среди них бригады грузчиков в лохмотьях, готовые ринуться на судно, как только будет спущен первый трап, всякого рода посредники, которые имеют связи среди таможенных чиновников и за небольшую плату помогают быстрее пройти таможенный досмотр, а также таксисты, носильщики отелей, агенты туристических бюро, фотографы, музыканты, акробаты — совокупное «всевидящее око», зарабатывающее себе на жизнь продажей товаров, услуг, самих себя или информации на других людей.

Неожиданно по радио объявили: «Сеньора Лотца просят пройти в салон первого класса. Повторяю. Сеньора Лотца…»

«Что-то узнали», — мелькнула первая мысль, но я тут же отогнал ее. Озадаченный и немного обеспокоенный я поднялся на верхнюю палубу и через бар прошел в салон первого класса. В салоне стоял помощник капитана, который пил виски с подполковником и одним из капитанов паспортного контроля. При моем появлении все встали, а подполковник обратился ко мне на довольно хорошем английском языке:

— Я имею честь говорить с господином Лотцем?

— Да, это я. Чем могу служить?

Подполковник вытянулся, отдал мне честь и пожал руку.

— Я подполковник Абдель Азиз Метвали. Только что я получил сообщение от генерала Юсуфа Гураба, который поручил мне приветствовать вас и оказать вам всяческое содействие. Я в вашем распоряжении, господин Лотц. Генерал встретит вас на причале. Он специально приехал из Каира. Должно быть, он ваш очень близкий друг.

— Да, мы уже давно знакомы. Большая честь быть в числе близких друзей генерала Гураба.

Подполковник уловил намек и щелкнул каблуками.

— Генерал приказал мне позаботиться о вас. Позвольте ваш паспорт. Поставьте печать, — обратился он к капитану.

Капитан аккуратно проштамповал мой паспорт и с поклоном вернул его мне.

— Альф шукр, я бей[1], — поблагодарил я капитана.

— О! Вы говорите по-арабски? Это замечательно!

— Немного, — скромно ответил я, — просто запомнил несколько выражений.

— Как у вас с багажом, — поинтересовался подполковник, — все в каюте?

— Там только небольшие чемоданы, остальное в трюме. Ну еще автомашина. Может быть, стоит поручить все это какому-нибудь агенту?

Подполковник отреагировал так, как я и предполагал:

— Об этом не может быть и речи. Мы все сделаем сами. Зачем тратить деньги на этих бездельников? Мы просто обидим генерала. Предоставьте все мне.

Он снова отдал честь и удалился. Спустя десять минут появился и сам генерал. Я наблюдал, как он поднимался по трапу в сопровождении офицеров в безукоризненной белой форме с четырьмя рядами орденских планок, в фуражке с золотым шитьем. За ним следовали три полковника в более скромной форме.

Юсуфу Гурабу было около сорока пяти лет, он наслаждался своим генеральским положением и превосходно играл эту роль. Он был известен как отличный администратор и строгий начальник, который держал своих подчиненных в страхе и почтении. Двадцать пять лет службы в полиции, главным образом на командных должностях, наложили на него свой отпечаток. Там, где другие просто шли, он шествовал. Если другие просто отдыхали, то он наслаждался отдыхом. Все, что он говорил, звучало как королевский рескрипт. Кроме того, у него была репутация честного человека, и поэтому он особенно мне нравился. Другие чиновники аналогичного уровня путем взяток и протекционизма наживали состояния, но Гураб жил на зарплату и часто испытывал финансовые затруднения. С другой стороны, как египтянин, он больше всего любил помпезные церемонии и подарки. Он выдавал себя за большого националиста, и его кумиром был Гамаль Абдель Насер, так же как раньше король Фарук.

— Рыжий, мой дорогой друг! Добро пожаловать в Египет.

Я уже знал, что за этим последует. Он обнял меня и поцеловал в щеки и в губы.

— Мы все очень по тебе скучали. — Он сделал широкий жест рукой, как бы желая показать, что все население Египта с нетерпением ожидало моего возвращения. — Наконец ты вернулся!

Не желая отставать от него, я ответил старой египетской пословицей:

— Тот, кто хоть однажды испил воды из Нила, всегда возвратится. — Говоря это, я едва мог сдержать ироническую улыбку, но это мне, кажется, удалось.

Юсуф расцвел в улыбке.

— Это я научил тебя этой пословице, и ты ее не забыл. Теперь позволь представить тебе моих спутников. Полковник Мистикави, комендант порта (честь, рукопожатие), полковник Рашиди (честь, рукопожатие), полковник Саид (честь, рукопожатие). Я предлагаю покинуть эту палубу и отправиться выпить по чашке кофе в офисе полковника Мистикави, пока позаботятся о твоем багаже. На разгрузку автомашины потребуется некоторое время.

По трапу мы спустились на причал и направились в сторону главного здания. Впереди нас передвигались двое полицейских, которые расчищали для нас дорогу. Как только мы расположились в просторном кабинете коменданта, он хлопком в ладоши приказал принести кофе.

— Полковник Метвали очень помог мне с багажом. — И с многозначительным взглядом добавил: — Я много кое-чего привез.

— Отлично. Отлично. Рад, что он помог. Багаж поместится в машину?

— Боюсь, что нет. Он довольно большой.

— Маалеш, — не беспокойся. Я отправлю его в Каир полицейским грузовиком.

— Благодарю. Мне, конечно, хотелось бы попасть в Каир уже сегодня.

— Тебе лучше поехать со мной в машине, а мой водитель доставит твою в Каир. Но прежде мы должны вместе поужинать в офицерском клубе Александрии. Кстати, утром мне звонил Абдо. Вечером он с друзьями устраивает прием в честь твоего приезда.

— Значит, грядет бурная ночь. Ты ведь знаешь Абдо и его друзей.

— Почему это тебя беспокоит? Завтра выспишься.

Легко ему было так говорить. А мне в шесть часов вечера надо передать короткое сообщение: «Прибыл нормально. Все в порядке».

Генерал достал свой серебряный портсигар с монограммой (подарок от израильской разведки через меня) и закурил.

— Очень рад, что ты возвратился. Расскажи о своей поездке. Что нового?

— Особых новостей нет, кроме того, что я женился. Через пару недель приедет моя жена. Ты пришлешь ей цветы?

— Вот это да! Просто фантастика. Но об этом ты расскажешь позже. Вот идет капитан с ключами от твоей машины и всеми документами. Пошли, за ленчем ты расскажешь мне о своей женитьбе.

Через три недели я встретил Вальтрауд в порту Александрии. Я очень скучал без нее и чувствовал себя гораздо более одиноким, чем до встречи с ней.

Расстояние от Александрии до Каира около 240 километров. После долгой езды по пустыне встреча с утопающим в зелени Каиром производит очень сильное впечатление. Резкая граница между безжизненной пустыней и богатой возделанной землей как будто проведена ножом. Справа от нас — пирамиды, слева, обрамленный пальмами, рощами и плантациями, лежал Каир с его древними куполами мечетей, башнями и минаретами, которые своеобразно сочетаются с современными небоскребами. Вальтрауд была просто поражена открывшимся зрелищем.

— Это тебе взамен Лос-Анджелеса, — сказал я.

— Таинственный Восток, — улыбнулась она в ответ. — Он выглядит заманчивым и опасным.

Оставив позади «Мена-Хаус», считавшимся когда-то одним из самых фешенебельных отелей, я свернул на Дорогу Пирамид, широкую автомагистраль, ведущую от пирамид в каирский пригород Гиза. Теперь Вальтрауд могла видеть и былую роскошь, и современную нищету города. Она также не переставала удивляться автомобильному движению. Машины самых разных марок и годов выпуска, большинство которых по европейским меркам можно было считать просто рухлядью, двигались во всех направлениях, оттесняя попадавшихся на пути пешеходов, осликов и буйволов. Казалось, что никто из них не имел ни малейшего представления о правилах уличного движения.

Вальтрауд была не на шутку встревожена.

— Слушай, это же опасно!

— Очень опасно, — усмехнулся я.

Мы проехали через Гизу, мимо зоопарка, по одному из мостов через Нил и въехали в Замалек. Дома здесь поновее, улицы почище и движение не такое плотное. Здесь можно увидеть вполне современные автомобили с иностранными номерами. Я подъехал к дому по адресу Шария Исмаил Мухамед, № 16. Навстречу нам бросились два суданских бавваба. Баввабы, или привратники, были традиционным элементом уклада местных богачей, возможно столь же древним, как и сам Египет. Они имелись в каждом приличном доме. В их задачу входило стоять у входа, не допускать в дом воров и попрошаек, служить в качестве носильщиков и курьеров, выполнять мелкий ремонт в доме. Они также были составной частью «всевидящего ока», то есть, как и большинство слуг, являлись полицейскими осведомителями. Не реже чем раз в неделю они доносили в полицию обо всем, что происходило в доме: чем занимались жильцы, что они покупали, о чем говорили между собой, какую получали почту, каких принимали гостей и т. п. Сообщалось все до малейших деталей. Многие из баввабов, особенно суданцы, которые известны своей преданностью, делали это только под нажимом.

Поднимаясь на лифте, я сказал Вальтрауд, что вечером у нас, по-видимому, будет полный дом гостей. Большинство друзей уже знало о моей женитьбе и с нетерпением ждало ее прибытия. Это ее всполошило.

— Послушай, с такой прической… Как я смогу за такой короткий срок приготовить какое-то угощение для гостей?

Я успокоил ее, что этим займутся слуги, а она сможет проявить свои кулинарные способности позже. Я также сказал ей, что она может говорить спокойно, так как я проверил все комнаты на предмет наличия скрытых микрофонов.

Моя гостиная была похожа на цветочный магазин. Корзины всех форм и размеров с самыми разнообразными цветами стояли на полу, на диване и на креслах. Это наглядно свидетельствовало о том, что я не испытывал недостатка в связях.

— Давай посмотрим, кто это прислал, — предложил я Вальтрауд.

И мы начали вместе с ней рассматривать визитные карточки. Начали с самой большой: «Мы рады приветствовать невесту нашего уважаемого друга господина Лотца. Генерал полиции Юсуф Гураб и семья».

— Конечно, это дорогой Юсуф. Я уже рассказывал тебе о нем. Давай посмотрим следующую: «Тысяча приветствий сказочной принцессе нашего дорогого Рыжего. Вам понравится нильская вода, когда вы слегка разбавите ее виски. Генерал Абделъ Салям Сулейман».

— Этот большой шутник, но он мне нравится и мы дружим.

— Еще один генерал? — удивилась Вальтрауд.

— О, их в Египте миллионы. У этого, кстати, голова неплохо варит. Он несколько лет жил в Англии и кое-чему там научился. Он даже думает уже не как египтянин. Специалист по тылу — для меня это очень важно.

— Ты хочешь сказать, что он дает тебе военную информацию?

— Очень часто, но сам этого не подозревает. Давай посмотрим другие карточки. Вот эта от немца. Да, забегая немного вперед, ты познакомишься с Надей и Францем Кисов. Они тебе понравятся. Он представитель немецкой компании «Маннесман», готовит для компании доклады по экономическим вопросам. Живет здесь уже много лет и даже женат на египтянке. А вот еще один немец, Баух: «С уважением Герхард Баух». Очень похоже на него. Никогда не забывает, что он бывший офицер. Он вроде работает менеджером большого немецкого концерна. Имеет отличную виллу в «Саду пирамид». Имеет лошадь в клубе, отличный наездник. Но в нем есть еще что-то такое. Он вообще не похож на торговца, особенно крупного торговца. Слишком свободно тратит деньги, живет слишком элегантно, и у него слишком много свободного времени, которое он проводит в развлечениях. Вообще никто не может сказать, каким бизнесом он занимается. Тут что-то не так.

— Может быть, он шпион? — засмеялась Вальтрауд.

— Я тоже думал об этом. Тебе надо быть с ним поосторожнее. Мы не можем позволить себе дружбу со шпионами.

— Я надеюсь. Но ведь ты тоже живешь на широкую ногу. Это не вызывает подозрений?

— Нет, в этом я уверен. Как раз наоборот, мой стиль жизни отводит возможные подозрения. Разница между мной и этими иностранными представителями заключается в том, что они должны зарабатывать здесь деньги. Они живут на фиксированную зарплату плюс проценты со сделок. Египетские власти легко могут проверить их доходы. Если они станут тратить больше, чем зарабатывать, то возникнут вполне законные вопросы об источниках дополнительного дохода. Или они занимаются валютными спекуляциями, особенно сотрудники посольств, или еще как-то делают деньги. А это всегда вызывает подозрение. Со мной все по-другому. Я просто богатый человек. Если египтяне спросят любого из моих знакомых, он ответит им, что я богат. Но они не могут проверить мои банковские счета в Германии. У меня могут быть миллионы. Здесь я занимаюсь разведением арабских скакунов — вполне достойное хобби для богатого джентльмена. Я не только могу спокойно тратить много денег, но они как раз ожидают, что буду это делать. Кстати, сами египтяне страшно любят выставлять напоказ свое богатство.

Я внимательно наблюдал за Вальтрауд, стараясь определить, как она это воспринимает. Я старался объяснить ей основные правила игры, но в то же время не напугать ее. Заполненная корзинами цветов комната как нельзя более подходила для такого разговора.

Я перешел к следующей пачке визиток.

— Бригадный генерал Фуад Осман и полковник Мохсен Сабри. Да, они, наверное, придут к нам вечером. Оба из военной разведки. Мы частенько встречаемся.

Разговор с Вальтрауд успокоил меня. Она все понимала, задавала нужные вопросы, например, о том, как я получаю от своих связей информацию.

— Разумеется, я не спрашиваю их об этом напрямик. Это будет слишком грубо, так же как и пытаться подкупить человека — это слишком рискованно. Все египтяне от природы очень разговорчивы. А каждый, кто любит поговорить, рано или поздно скажет что-то, о чем лучше было бы молчать. Моя система заключается в том, чтоб собрать несколько человек, дать им хорошую еду и достаточно виски — большинство любит это, но не может себе позволить, — и скоро они начинают говорить между собой о своей службе. Просто удивительно, как много можно узнать из этих разговоров.

Я понимал, что в лице Вальтрауд я имел дело с новичком и мне предстояло научить ее азам жизни на Востоке и тонкостям моей профессии.

— Спиртное развязывает языки. Это очень просто. К тому же они не знают, что я владею арабским. Они думают, что я знаю только несколько простейших фраз, и свободно говорят в моем присутствии о том, о чем они не стали бы говорить в другом месте. Но иногда мне удается встретиться с кем-то из них наедине, и разговор тоже может зайти о секретных делах. Это потому, что они хвастливы. Большинство страдает комплексом неполноценности, и они постоянно должны доказывать другим и самим себе свою важность и осведомленность. Все они думают, что я был офицером Африканского корпуса Роммеля, поэтому мне нравится обсуждать военные проблемы. Тот факт, что я близко знаком с большими шишками, автоматически ставит меня вне подозрений. Некоторые даже советуются со мной по профессиональным вопросам. Естественно, я не принимаю на веру все, что мне говорят, но иногда это подсказывает мне, в какую сторону надо идти. В таких случаях мне надо попытаться поговорить с двумя-тремя людьми, которые располагают информацией по этому вопросу. В подходящий момент я перевожу разговор на эту тему и жду, что получится. Если они подтверждают информацию или хотя бы основные ее моменты, то я могу спокойно сообщать эту информацию в штаб-квартиру. Кроме того, если кто-то расскажет о расположении какого-то важного объекта, я могу сам выехать на место и проверить.

— Ты, похоже, получаешь огромное удовольствие от своей работы, — заметила Вальтрауд.

— Каждый получает удовольствие от того, во что он верит. Если бы я постоянно думал о том, что меня могут разоблачить, я уже стал бы неврастеником. Если солдат на фронте думает только о том, что в него может попасть пуля или снаряд, он ни на что не годен. Обычно таких убивают в первую очередь.

Я объяснил Вальтрауд, что в этой работе нельзя довольствоваться полумерами, нельзя проявлять чистоплюйство. Приходится делать то, что согласно обычным моральным стандартам может быть неприемлемо: прикидываться другом людей, которых ты презираешь и ненавидишь, иногда использовать людей, которые доверились тебе и которых ты любишь. Но что делать, это война, а не игра.

После десяти вечера начали прибывать первые гости. По египетским традициям званые вечера начинались поздно вечером и продолжались до раннего утра. Первой пришла Данни. Как всегда, она ворвалась подобно урагану, обняла и расцеловала нас обоих. Неплохо. Я немного беспокоился, как она воспримет мою неожиданную женитьбу, поскольку она сама, как мне казалось, строила в отношении меня вполне определенные планы с того самого момента, когда я познакомился с ней в «Кавалерийском клубе». К счастью, мне удалось избежать романа с ней.

Данни — мадам Вигдан Эль-Барбари — была женой известного и богатого врача. Типичный и, может быть, даже несколько гипертрофированный пример эмансипированной египетской женщины. Она была одной из первых, с кем я познакомился в Каире. Ее основным увлечением стала верховая езда, и она держала в клубе нескольких своих лошадей. Большинство ее друзей были европейцами.

Египтянам трудно воспринимать женщину, которая ведет независимый образ жизни, ездит верхом, ходит в гости без сопровождения и вообще ведет себя как иностранка. Ее личная жизнь ни для кого не являлась секретом. Ей было около тридцати пяти, лет пятнадцать она уже была замужем за египтянином, но этот брак носил чисто формальный характер. У нее с мужем не было ничего общего. Они даже не делали вид, что живут нормальной семейной жизнью. У них был разный круг знакомств, свои привязанности, и, хотя они жили под одной крышей, могли не встречаться неделями.

И вот я вернулся из отпуска за границей с новой женой, и Данни первая пришла меня поздравить. В других обстоятельствах это не имело бы для меня ровным счетом никакого значения. Но с учетом моей работы я должен был проявлять особую заботу о том, чтобы не отталкивать от себя людей. В ее поведении не было заметно признаков ревности, она даже немного переигрывала, снова и снова обнимая Вальтрауд и осыпая ее комплиментами.

По двое и по трое стали подходить другие гости. Большинство мужчины. Египтяне, как правило, не брали с собой жен на такие мероприятия. К тому же многие из приглашенных были холостяками. Гостиная скоро заполнилась гостями, которые оживленно говорили между собой по-арабски и по-английски, смеялись и приветствовали друг друга объятиями и крепким похлопыванием по спине. Мой слуга Заки с помощью двух нанятых специально для этого вечера официантов угощал всех коктейлями. Вальтрауд стояла в окружении моих самых близких друзей, среди которых выделялись Абдель Салям, по прозвищу Абдо и его закадычный друг, генерал Фуад Осман, отвечавший за обеспечение безопасности ракетных баз и заводов. Здесь же был Франц Кисов и его жена Надя. Проталкиваясь через толпу гостей, я подошел к ним.

— Не надо представлять нас друг другу, — весело сказала Надя, — мы уже познакомились. — Поцеловав меня в щеку, она продолжала: — Ты, старый рыжий пират, где ты подцепил такую красавицу? Ты просто не заслуживаешь ее!

— Я с тобой полностью согласен, моя любовь. Как дела, Франц?

— О, как обычно, а это значит, что все скверно, цены на виски опять поднялись. Надя швыряет деньгами налево и направо, в общем, обычная ситуация. Жаловаться не на что.

Все продолжалось в этом духе. Комплименты, шутки, тосты, снова комплименты, шутки и тосты. Но я ни на минуту не забывал о том, что в каждом даже мимолетном разговоре, после каждого нового коктейля могут попадаться частички полезной информации.

В комнату вошел Юсуф Гураб, приветствуя всех широким и полным достоинства жестом. Заметив нашу группу, он направился прямо к нам. Я приготовился к обязательному братскому поцелую. Пройдя через эту процедуру, я представил его Вальтрауд. Он элегантно поцеловал ей руку и, очевидно, чтобы доставить Вальтрауд особое удовольствие, стал цитировать на ломаном немецком языке слова одной довольно непристойной застольной песни, которой я когда-то научил его на одной пирушке. Его познания в немецком языке ограничивались одной строкой и еще парой строк из других, еще более фривольных песен. Франц Кисов уже слышал эти куплеты, но я видел, что Вальтрауд с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

Я вернулся к другим гостям. Раздвижные двери в соседнюю комнату, где был накрыт стол с холодными закусками, раскрылись, и все набросились на ростбиф, жареную индейку, фаршированных голубей и многие другие деликатесы, которые были доставлены из ресторана «Гроппи».

Вечер проходил, как обычно проходят вечера такого рода. Ко мне подошел Гураб под руку с Вальтрауд.

— Что вы делаете завтра? Мы увидимся утром в клубе?

— Обязательно. Моя жена получит первый урок верховой езды.

— Я буду там все утро и смогу представить госпоже Лотц членов клуба.

Он тут же пригласил нас к себе домой на следующий вечер, но я попросил его перенести приглашение.

— Понимаешь, мы уже приняли приглашение от фон Лееров. И мне бы не хотелось разочаровать их.

Разумеется, я не собирался игнорировать приглашение фон Леера, который в прошлом служил помощником Геббельса, о чем меня специально предупредили мои руководители. В его доме я мог рассчитывать на полезные контакты с бывшими нацистами.

— Я однажды встречался с профессором, — заметил Юсуф. — Очень культурный человек. Хорошо, Рыжий, мы будем ждать тебя дома послезавтра.

— А завтра вечером вы будете у нас, — вмешался Франц Кисов, который услышал последнюю фразу.

— Очень жаль, Франц, я только что говорил Юсуфу, что у нас завтрашний вечер занят. Приглашение от фон Лееров. Вы там будете?

— Я? Вряд ли! Я с ними не общаюсь, там слишком много нацистов.

Я промолчал. Юсуф болезненно поморщился. В это время к нам присоединился Герхард Баух. Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой и щелкнул каблуками.

— Чудесный вечер, фрау Лотц. — И затем, обращаясь ко мне: — Я слышал, что вы знакомы с фон Леерами. Давно хотел с ними познакомиться. Не могли бы вы представить меня им? Буду очень признателен.

Этот Баух не пропускал ни одной возможности!

— О да. Думаю, что я смогу это организовать.

Мне просто неудобно было отказывать, но еще мне было интересно узнать, что ему нужно от фон Леера. Все другие представители немецких фирм в Каире бежали от старого нациста как от чумы.

Юсуф старался остаться в стороне от споров между немцами в отношении нацизма. Я знал, что он симпатизировал нацистам, но в силу своего положения должен был об этом помалкивать. Теперь он стал расспрашивать меня о том, что я прежде всего хочу показать Вальтрауд в Каире. Я ответил, что прежде всего она должна почувствовать себя хозяйкой в новом доме, а уж потом я постепенно стану показывать ей исторические достопримечательности.

— Это очень разумно, — согласился Юсуф. — Не надо спешить. У вас достаточно времени. Я бы хотел сопровождать вас в некоторых поездках и показать вам то, что обычным туристам никогда не увидеть. Старина может быть очень интересной, но я хотел бы показать вам современный Египет. Показать достижения арабского социализма, наш технический прогресс и военную мощь.

Он мог бы еще долго продолжать в том же духе, но к нам подошла Данни. Отвязавшись от Гураба, я пошел в направлении Фуада и его группы, откуда до меня донеслось слово «саботаж».

— Ну что вы все о серьезном, — с укоризной начал я, — вы просто антиобщественные типы. Я не помешал? Может быть, у вас что-то официальное?

— Нет. Просто я говорил Абдо… Ну, Рыжий, я могу и тебе об этом сказать, но держи это про себя. На одном из наших военных заводов произошел взрыв, пять человек погибли.

— Какой-то несчастный случай?

— Не думаю. Похоже, что это работа израильтян. Эта штука попала из-за границы в ящике с запасными частями. Но об этом не надо распространяться. Мы стараемся держать этот случай в секрете.

Алкоголь развязывал языки, и беседы становились все интереснее. Гости разбились на маленькие группы, и я оказался рядом с моим другом, генералом Абделем Салямом. Абдо отвечал за транспортировку войск и вооружений сухопутным, воздушным и морским путем. От него можно было узнать много интересного.

— Чем занимался в последнее время, Абдо? Что-то тебя не было видно.

— О, всю неделю мотался в Суэц и обратно.

— А что там интересного?

— Ничего. Ты же знаешь, это гиблое место. Но мы перебрасывали в зону канала танковую бригаду, и, как обычно, мне досталась роль няньки при некомпетентных штабных офицерах.

— Предупреди меня, Абдо, когда вы начнете войну, я сделаю запасы виски.

— Это можно делать уже сейчас, хотя с войной надо еще немного подождать. У нас хватит военных запасов, чтобы завоевать весь Ближний Восток, но этого еще недостаточно. Состояние вооруженных сил плачевное.

— Ну, этого не может быть, — наивно предположил я.

— Но это именно так. Беда в том, что Гамаль с Амером и большинство старших генералов не отдают себе в этом отчет. У них есть новые русские самолеты и танки, но они ведут себя просто как дети с новым футбольным мячом. Однако даже самый хороший мяч не спасет положения, если команда не знает, как надо играть. Конечно, у нас есть некоторые элитные подразделения, но одна ласточка не делает весны. В целом наши солдаты подготовлены плохо и их моральный дух низок. Управление погрязло в бюрократизме и действует крайне медленно и неэффективно. Наши полевые офицеры не имеют права принимать даже самые простейшие решения, а концепции применения войск вообще устарели.

Абдо знаком подозвал официанта, который проходил мимо с подносом, полным напитков. Мы взяли еще по бокалу шампанского, и он продолжил:

— Послушай, Рыжий, я служил в армии Фарука задолго до того, как появилась на свет наша прекрасная республика. Кавалерия и гвардия дефилировали на парадах с обнаженными саблями. Это было очень красиво, но все, включая самого короля, знали, что армия небоеспособна, и мы просто играли в солдатики. Я знаю, какой должна быть боеспособная армия. Я видел вооруженные силы союзников в действии во время Второй мировой войны, и я учился в английской академии. Ты ведь сам бывший нацистский офицер, и мне не надо тебе рассказывать, что такое боеспособная армия.

Я протянул ему портсигар, и мы закурили.

— Ну, Абдо, ты рисуешь слишком мрачную картину. Наверное, ты просто устал. Слишком много работал.

— Я не устал, мне все это опротивело. Я уже три раза просился на пенсию. У меня ведь старая рана. Теперь мне отказали в третий раз. Я нужен в администрации.

— Неудивительно. Ты ведь так много работаешь. Но я со всех сторон слышу, что вооруженные силы постоянно укрепляются. У вас в армии есть иностранные советники, и войска получили боевой опыт во время Суэцкой кампании.

— О да. У нас есть иностранные советники. Раньше это были немцы, теперь русские. У нас есть лучшие в мире советники по целому ряду вопросов, но в реальности мы сами пытаемся учить их, что надо делать и как это надо делать. Таков египетский менталитет. Посмотри на авиационную и ракетную промышленность, которыми наш президент так гордится. Истрачено сотни миллионов фунтов, а что мы имеем за это?

— Не много. Я знаю.

— Это все знают! Так же как знают и о нашем боевом опыте и так называемых победах в 1956 году. Я был на Синае и видел, что происходило. Никакой координации, никаких приказов или противоречащие друг другу приказы, а потом мы просто побежали, и офицеры бежали впереди всех. Теперь мы думаем, что две-три дополнительные танковые дивизии и пятьсот самолетов смогут в следующий раз обеспечить нам победу. Мы стремимся к количественному, а не к качественному превосходству. И мы за это поплатимся.

— Когда, ты думаешь, это может случиться?

— О, на следующей неделе или в следующем месяце мы не собираемся воевать. Но это должно случиться. — Он встал и со смехом добавил: — Это так же верно, как то, что я почти пьян и должен идти домой.

Я тоже поднялся и, слегка ткнув его под ребро, постарался его утешить:

— Не принимай это близко к сердцу, старина. Если тебя выгонят из армии, я всегда смогу найти для тебя теплое место в Германии. Если ты, конечно, можешь прожить без своих золотых нашивок.

— Что ты имеешь в виду, сумею или нет? Если мне понадобятся нашивки, я поступлю швейцаром в берлинской отель «Хилтон»!

Абдо собрался и снова стал, как всегда, веселым и независимым.

— Хорошо иметь жилетку, в которую иногда можно поплакать, — с усмешкой добавил он. — У себя на службе я не могу так говорить. Критику не любят.

Он попрощался со мной и с Вальтрауд, пригласив нас к себе домой в Гелиополис, и ушел, помахав всем на прощанье рукой. Его хромота — последствие ранения на Синае, когда его джип наскочил на мину, — сегодня была особенно заметна.

Наконец гости разошлись, и мы с Вальтрауд уже собирались спать, как я вспомнил, что мне еще надо поработать.

— Работа? — удивилась Вальтрауд. — В такой-то час?

— Мне понадобится минут двадцать, но это надо сделать сегодня. Сегодня я узнал кое-какие сведения, которые пригодятся нашим ребятам. Переброска танковой бригады на Синай — это очень важно. Через пару дней мне надо будет съездить туда и самому посмотреть все. Я подготовлю и зашифрую сообщение для передачи завтра в шесть утра. Это займет совсем немного времени.

— Я могу поехать с тобой на Синай?

— Почему бы нет? Хорошая мысль. Возьмем удочки и купальные костюмы, и для всех мы будем просто парой туристов, которые собираются отдохнуть на Горьких озерах. Никто нас ни в чем не заподозрит.

Написав и зашифровав сообщение для передачи следующим утром, я вкратце рассказал Вальтрауд о фон Леере.

— Он старый нацист, один из главных военных преступников. Был правой рукой Геббельса. Он не может возвратиться в Германию, так как там его упрячут в тюрьму. А в Египте ему предоставлено убежище, но египтяне не считают его важной птицей. Ему дали пост советника в каком-то министерстве и платят ничтожную зарплату. Он принял ислам и взял имя Омара Амина, но никто не принимает это всерьез — все по-прежнему зовут его фон Леером.

— А чем он для тебя интересен? И кажется, даже для Бауха?

— Для меня он не важен. Кем бы он ни был в прошлом, теперь это выживший из ума старый дурак. Меня совсем не интересуют его бесконечные воспоминания о Третьем рейхе, где он был полковником СС, но меня интересуют люди, которые бывают у него в доме. А к нему приходят важные специалисты по ракетам и авиации — немцы и австрийцы, такие, как Бреннер, Шонманн, Швамм, Фогельзанг. Скоро ты с ними познакомишься. У фон Леера также бывают такие важные фигуры, как Пилц и Штенгель. Некоторые из них не очень интересны. Например, неотесанный Бреннер, который начинает рыгать и петь непристойные немецкие песни после третьего стакана виски; но, поддерживая с ним хорошие отношения, я могу получать надежную информацию о том, как у них идет работа. Ради этого я даже готов рыгать и петь вместе с Бреннером.

Я объяснил Вальтрауд, как важно следить за работой немецких специалистов и получать через них информацию об успехах египтян в области авиации и ракетостроения, а также более общие данные о передвижении войск, их вооружении, боевой подготовке, о состоянии дорог и военных аэродромов и т. п. От них же удавалось получать интересную политическую информацию о том, что происходило за кулисами египетской политики.

— Знаешь, — в заключение сказал я Вальтрауд, — любопытно, что то же самое интересует и Бауха. Я тебе говорил, что он какая-то темная лошадка. Меня давно уже интересует, чем он в действительности зарабатывает себе на жизнь.

— Может быть, он твой коллега, который работает на другую организацию. В таком случае вам, может быть, следует объединить свои усилия?

В ответ я засмеялся и поцеловал Вальтрауд.

— Мой девиз очень прост — не доверять никому.

— А мне? Как же я?

— Ты — счастливое исключение.

Я поцеловал ее и пожелал спокойной ночи.

Шпион в седле

Нади эль-Фарусся — «Кавалерийский клуб» — располагался неподалеку от ипподрома спортивного клуба «Гезира» на нильском острове того же названия в пяти минутах езды от района Замалек, где находился мой дом. На следующий день в восемь часов, чуть позже обычного, мы с Вальтрауд приехали в клуб. Въезжая в узорные чугунные ворота, я сразу заметил, что все завсегдатаи клуба уже были здесь — одни уже верхом, другие еще пили утренний кофе на безупречном английском газоне перед входом в клуб.

Слева от нас на манеже генерал Гураб отъезжал превосходную арабскую кобылу серой масти по имени Бульбуль, которую клуб содержал специально для этого высокопоставленного члена. Юсуф Гураб великолепно смотрелся верхом на лошади. Он считался одним из лучших наездников в стране и действительно являлся отличным спортсменом, хотя его манера управлять лошадью, на мой взгляд, была излишне жесткой. Увидев нас, Юсуф спрыгнул с лошади, похлопал ее по вспотевшей спине и подошел к нам.

— Я жду вас, — сказал он. — Надеюсь, мы сможем взять с вами несколько барьеров. Хотя, может быть, вам не удалось как следует отдохнуть прошлой ночью. Ну что, поедем?

— Не думаю, что нам надо торопиться, — ответил я. — Моей жене нужно взять первый урок, а после этого будет слишком жарко, чтобы упражняться в прыжках через барьеры, и нам останется только сидеть в тени.

— Хорошо, — согласился Гураб. — Тогда пусть урок начнется прямо сейчас, а потом она сможет осмотреть клуб и познакомиться с его членами.

После первой тренировки мы с Гурабом и Вальтрауд осмотрели стойла. Когда я показывал ей одного из моих серых жеребцов, я вспомнил одну историю, которую не мог рассказать в присутствии Гураба. Вскоре после моего прибытия в Каир я узнал в клубе, что один хорошо известный владелец скаковых лошадей по имени Аль-Шараи распродает часть своей конюшни. Я дал знать, что ищу хорошего жеребца, и один из членов клуба, доктор Махмуд Рагаб Фахми, старший советник в министерстве сельского хозяйства, предложил отвезти меня на ферму, где Аль-Шараи держал своих лошадей. Один из жеребцов привлек мое внимание, и я поинтересовался его ценой. Хотя я свободно говорил по-арабски, мне было важно, чтобы у окружающих сохранялось впечатление, что мне известны только несколько фраз. Поэтому доктор Фахми выступал в роли переводчика.

— Сколько вы хотите за эту лошадь? — спросил я.

— Сто двадцать фунтов, — последовал быстрый ответ.

— Она не стоит больше ста, — вступил в разговор Фахми, — но, поскольку ты мой друг, а этот проклятый иностранец набит деньгами, я раскошелю его на сто двадцать фунтов. Я уверен, что ты меня отблагодаришь.

Потом он обратился ко мне по-английски:

— Он хочет очень дорого, но я позабочусь, чтобы вас не ограбили. Предоставьте это мне, господин Лотц. Платите сто семьдесят фунтов, и ни одного пиастра больше.

Что мне оставалось делать? Я мог продолжать торговаться, мог приехать в другой раз с кем-то другим, более честным. Но мне было нужно дружеское расположение этого чиновника, если я хотел заняться разведением и экспортом лошадей. Ничего не оставалось, как с улыбкой выложить сто семьдесят фунтов.

Осмотрев стойла, мы втроем отправились в клуб. Было уже около десяти, и жара становилась невыносимой. Никто уже не ездил верхом, члены клуба отдыхали в плетеных креслах на тенистой веранде, попивая кофе и лимонад со льдом. Некоторых Вальтрауд уже знала. Данни объясняла, каким должно быть настоящее седло. Тут же находилась Надя Кисов в необычайно элегантном костюме для верховой езды. Рядом с ней стояла небольшая, бурой масти кобыла, к которой она боялась подступиться. Рядом с Надей располагался Баух, у которого, как всегда, была масса свободного времени. Юсуф начал представлять Вальтрауд тех, с кем она еще не была знакома. Присутствовали полковник Камаль Хадили, начальник полицейской академии; полковник Мохсен Сабри, который прислал Вальтрауд цветы, но не смог приехать к нам вечером; доктор Рауф Мегалли, хирург-окулист, женатый на австралийке Вин. (Мне удалось убедить Вин, что мы встречались в Австралии, и с тех пор она рассказывала об этом всем и каждому.) Там было также пять кавалерийских офицеров, членов национальной сборной, которые после утренних упражнений целыми днями болтались в различных спортивных клубах, курили гашиш или проводили время с девушками в отелях «Хилтон» и «Семирамида».

Мы заказали себе кофе, все придвинули к нам свои стулья, и завязался общий разговор.

— Вы собираетесь постоянно поселиться в Египте? — спросил полковник Мохсен Сабри. Я точно не знал, к какой конкретно разведывательной службе он принадлежал, но он имел отношение к контролю за иностранцами и редко задавал праздные вопросы.

— Постоянно — это, пожалуй, слишком сильно, — ответил я, — но если моей жене Египет понравится так же, как и мне, мы можем прожить здесь несколько лет. Конечно, если это понравится властям.

— А почему это может им не понравиться? — быстро отреагировал Сабри. — Наоборот, мы все вас любим. Только вчера вице-президент Хуссейн эль-Шафеи очень высоко о вас отзывался.

— Очень любезно с его стороны. Пожалуйста, передайте ему мою признательность. Я с ним уже давно не виделся.

С эль-Шафеи я познакомился через конноспортивную ассоциацию, почетным президентом и активным членом которой он был. В политическом смысле он был полный ноль. Он лишь поддакивал Насеру, хотя официально занимал пост вице-президента республики. За глаза его часто называли «аль гахаш аль гумхури» — осел республики.

— Я сегодня уже видел таблицу заездов, — заметил майор Алви Гази, один из кавалерийских офицеров. — Там ваша лошадь в пятом заезде. Может быть, мне поставить на нее пятерку?

— Ну, Алви, это не самый плохой выбор, хотя я ничего не могу гарантировать.

— А кто ваш тренер?

— Моррис. Первоклассный специалист.

— Да, я был в его конюшнях в Гелиополисе. Они расположены как раз рядом с танковым корпусом.

Это было, конечно, не простым совпадением. Я вдумчиво подошел к подбору тренера. Если не считать нескольких танковых частей, которые находились в зоне канала, египетская армия сосредоточила все свои бронетанковые силы на огромной базе в пустыне около Гелиополиса. Любое сколько-нибудь значительное перемещение бронетехники началось бы с этой базы. Трек, на котором Моррис тренировал лошадей, был расположен рядом с базой. В центре овального трека была построена пятиметровая деревянная смотровая башня, откуда тренер и гости могли наблюдать за лошадьми.

Каждое утро я забирался на эту башню с мощным биноклем и наблюдал за лошадьми, и не только за ними. Стоило повернуться чуть вправо, и передо мной открывалась панорама базы. Если бронетехника покидала базу, то я мог четко видеть направление ее движения, а затем на машине по следам гусениц мог точно установить пункт ее назначения. Этот пример еще раз наглядно показывал, как важно было израильской разведке иметь здесь наблюдателя, обладающего военной подготовкой и боевым опытом, который мог с одного взгляда определить состав военной колонны, оценить, была ли это рутинная тренировка, транспортировка техники в мастерские для ремонта или боевое развертывание.

— Ты собираешься покупать еще лошадей? — спросил меня Баух.

— Конечно, в будущем. Ты же знаешь, я хочу заняться разведением этих прекрасных созданий. На прошлой неделе я видел пару настоящих красавиц на ферме паши Хамзы. Он вроде готов их продать, но только после того, как я приобрету свою ферму и у меня будет место, где их содержать. Ведь здесь в клубе нет ни одного свободного стойла.

— А почему бы тебе, Рыжий, не поместить их в нашей армейской конюшне при казармах в Абассии? — спросил майор Гази. — Омар, ведь это можно организовать?

Полковник Омар эль-Хадари, командир кавалерийского подразделения в Абассии и начальник армейской команды наездников, с достоинством погладил свои усы.

— Я не вижу к этому никаких препятствий, — ответил он после небольшой паузы. — У нас есть много свободных мест. К каждой лошади будет приставлен солдат для ухода. Это можно организовать.

Я тепло поблагодарил его, однако тут же сказал, что, поскольку в Абассии расположен большой военный гарнизон, я не смогу туда часто приезжать, мне всегда нужен будет сопровождающий.

Мой собеседник засмеялся.

— Рыжий, ты просто неисправимый немец! У тебя что, не найдется простой фотографии, твоей и мадам? Передай их мне, и для вас будут сделаны постоянные пропуска. Будете приезжать, когда вам захочется.

Вот так все просто! Я уже давно искал подходы к гарнизону в Абассии.

Алви Гази посмотрел на часы.

— Пора идти. В спортивном клубе «Гезира» меня ждет одна шикарная блондинка. Американка.

Четверо других офицеров тоже встали и, отдав честь, последовали за Алви.

— Веселые ребята, — заметила Вальтрауд.

— Это не серьезные офицеры, — с усмешкой заметил Юсуф. — Их интересует только выпивка и женщины. Никогда, Рыжий, не одалживай им денег, ты их больше никогда не увидишь.

— Старина Юсуф! Не беспокойся, меня они не проведут. Но как тебе нравится предложение Омара для моих лошадей?

— На первое время это неплохое решение, но тебе нужна своя ферма. Я наведу справки.

— Отлично! Может быть, ты поищешь и приличную виллу? Теперь я женатый человек, и мне нужен приличный дом.

Юсуф, Данни и Надя — все с энтузиазмом вызвались помочь нам найти дом, и, проведя еще полчаса за кофе и светской болтовней, мы собрались уезжать. Герхард Баух проводил нас до машины, жалуясь на то, что с его лошадью в клубе плохо обращаются. Он, конечно, преувеличивал, но мне было интересно, куда он клонит.

— Я слышал, полковник Хадари предложил тебе конюшню в Абассии. Может быть, ты сможешь замолвить и за меня словечко?

Вот в чем дело! Я чуть не расхохотался.

— Это не так просто, Герхард, — заметил я. — Хадари может подумать, что я хочу его использовать. Ты знаешь, какие они щепетильные. Ты должен понять.

На этом мы расстались и уехали, довольные проведенным утром.

— Это как в рыбной ловле, — сказал я Вальтрауд, которая едва сдерживала свое изумление. — Ты насаживаешь на крючок насадку, забрасываешь удочку и ждешь. Если повезет, то можешь поймать крупную рыбу. Фридрих Великий как-то сказал: «Удача важнее хороших генералов». Будем надеяться, что удача нас не оставит и на сегодняшних скачках.

Славное прошлое

Когда мы подъехали к двухэтажной вилле фон Леера, там уже скопилось много автомашин. Привратник дирижировал расстановкой автомашин на парковке.

— Ваше имя, сэр? — вежливо осведомился он.

Такая проверка посетителей частного дома была довольно необычной процедурой. Так же, как необычным был и короткоствольный автомат, который скрывался под белой галабеей[2] привратника. Тайная полиция, несомненно, относилась к охране фон Леера крайне серьезно. Другой слуга, который, судя по его манерам, уже не был переодетым полицейским, провел нас в дом.

У входа нас встретили супруги фон Леер. Хозяин дома — уже глубокий старик с редкими прядями седых волос и водянистыми, ничего не выражающими глазами.

— Входите, мой дорогой Лотц. Хайль Гитлер! — приветствовал он нас дрожащим голосом.

Его жена, на несколько лет моложе своего супруга, бросилась навстречу Вальтрауд, которая была шокирована формой приветствия ее мужа.

— О! Какая очаровательная молодая леди, госпожа Лотц! Проходите, пожалуйста, моя дорогая. Мы просто счастливы с вами познакомиться.

После того как я поцеловал руку хозяйке дома и произнес все, что от меня в таком случае ожидалось, нас провели в просторную гостиную, где уже находилось человек тридцать. Они пили коктейли и разговаривали между собой по-немецки, по-английски и по-арабски.

— Сегодня вы увидите немало старых друзей, — сказала фрау фон Леер. — Сейчас я познакомлю вас с теми, кого вы еще не знаете. Но сначала расскажите, как прошла ваша поездка? Как Германия? Она, наверное, так изменилась.

— Поездка была замечательной, — ответил я. — Но я рад возвращению.

— О, конечно, мы тоже рады. Мы так любим Египет. Если бы не тоска по родине, которая иногда так мучит Иоганна. Если бы мы могли съездить туда хоть на короткое время, хоть один раз!

— Для профессора это будет связано с большим риском, — осторожно заметил я.

— Да, да. Об этом не может быть и речи! Евреи бросят его в тюрьму.

— Евреи?

— Конечно! В Германии власть снова захватили евреи. Никому бы и в голову не пришло навредить такому пожилому и безобидному человеку, как мой муж. Господин Лотц, вы сами разве не рискуете, так часто посещая Германию?

— Рискую? Чем?

— Ну, я просто подумала… не обращайте внимания. Вы знаете, вчера у нас был замечательный гость. Я поклялась никому о нем не рассказывать! Он приехал инкогнито. Из Южной Африки. Они с Иоганном без умолку говорили два дня. Боже, это было как в добрые старые времена.

— Меня зовут Омар Амин, — представился Вальтрауд престарелый нацист.

— Перестань говорить глупости, мой дорогой, — вмешалась его жена. — Тебя, как и прежде, зовут Иоганн фон Леер, и нет никаких оснований стыдиться этого имени. Это честное имя, и когда-нибудь немецкий народ снова будет им гордиться.

К нам подошел высокий седой мужчина с морщинистым лицом.

— Мое почтение, уважаемая фрау и герр профессор.

— Хайль Гитлер, герр доктор, — скрипучим голосом отозвался хозяин дома.

— Я думаю, в этих условиях более уместно было бы сказать «добрый вечер», — поморщился доктор, оглядываясь по сторонам.

— Ах, не обращайте внимания на Иоганна, он любит снова переживать прошлое. Доктор Эйзель, позвольте представить вам очаровательную пару, господин и госпожа Лотц. Доктор Эйзель, официальный врач авиационных заводов. Он заботится о немецких специалистах.

Так вот какой он, доктор Эйзель. Я заметил, как у Вальтрауд перехватило дыхание. Этого убийцу разыскивала полиция по меньшей мере дюжины европейских стран. Как врач в нацистских концлагерях, он проводил медицинские «опыты» на узниках, обрекая тысячи мужчин, женщин и детей на медленную и мучительную смерть. Я слышал, что он жил в Египте, что правительство предоставило ему убежище и хорошо оплачиваемую работу, но я впервые лично с ним встретился. Я предостерегающе взглянул на Вальтрауд, опасаясь, что она может выдать себя. Нам нужно было играть свою роль, и это было частью нашей игры. Отказавшись от рукопожатия и нескольких дежурных слов вежливости, мы обратили бы на себя внимание всех гостей. Я кратко пожал ему руку и сказал несколько ничего не значащих слов, что-то вроде того, что я рад с ним познакомиться. Вальтрауд достала носовой платок и стала тереть глаза.

— Извините, кажется, мне что-то попало в глаз. Фрау фон Леер, могу я пройти в ванную?

— Разумеется, дорогая, — сочувственно ответила фрау фон Леер. — Я вас провожу.

«Очень элегантно, молодец, Вальтрауд», — отметил я про себя.

Я хорошо понимал отвращение, которое вызвала у моей жены перспектива пожать руку убийце. У меня у самого от этого мурашки забегали по коже. С другой стороны, некоторые немецкие специалисты занимались здесь созданием бактериологической начинки для египетских ракет, и их надо было остановить любой ценой.

К нам подошел египтянин, которого фон Леер представил как какого-то Ахмеда, который завел с Эйзелем разговор о новейшем рентгеновском оборудовании. Тем временем фон Леер взял меня под руку и отвел в сторону.

— Пойдемте, дорогой Лотц, присядем на веранде, выпьем по чашечке кофе или бокалу вина. Хотите верьте, хотите нет, но у меня есть бутылка настоящего мозельского!

Он подозвал слугу и на медленном, академическом арабском языке приказал принести бутылку. Мы устроились в плетеных креслах в углу веранды. Дневная жара прошла, уступив место прохладному бризу. Фон Леер предложил мне сигару и зажег ее. Сам он не курил. Слуга принес бутылку вина и бокалы.

— Прозит, мой дорогой мальчик!

— Ваше здоровье, профессор.

— О, какое прекрасное вино. Просто физически ощущаешь себя на юге Германии.

— Да. Прекрасно. А как там хорошо!

— Как хорошо, что ветерок отгоняет москитов.

Мы еще отхлебнули из бокалов.

— Вы раньше встречались с доктором Эйзелем?

— Нет. Он редко бывает в каирском обществе.

— Я имею в виду, вы не встречались с ним в Германии во время войны?

— Нет, я его никогда не встречал. Германия очень большая, профессор.

— О да. Но она была еще больше в дни нашего величия. Я думал, что вы с ним встречались во время войны. А где вы служили?

— Я служил в Африканском корпусе, 115-я дивизия. Я уже, кажется, рассказывал вам.

— Да, помню, вы говорили мне. И я понимаю, почему вы это всем говорите. Это очень предусмотрительно. Было бы глупо говорить всем правду. К тому же это опасно.

— Не понимаю вас, профессор? Это действительно правда.

— Ну-ну, Лотц. Вы достаточно умны. Но вам не надо играть со мной в эту игру. Разве мне нельзя верить? Фюрер мне верил, доктор Геббельс мне верил, и я никогда не подводил их.

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Никто не сомневается в вашей порядочности, профессор, но какое это имеет отношение к теме нашего разговора?

— Хорошо, хорошо, — понимающе улыбнулся фон Леер. — Если вы не хотите выкладывать все карты на стол, никто не заставляет вас делать это. Во всяком случае, уж я-то вас, дорогой оберштурмбаннфюрер, никогда не выдам.

— Оберштурмбаннфюрер? Не выдам? Это шутка?

— Нет, не шутка. Пожалуйста, дорогой Лотц, не считайте меня полным идиотом. Я старый человек, и кое-кто говорит у меня за спиной, что я выжил из ума, но у меня отличная память на лица. Я встречался с вами на одном собрании в Ванзее. Я уже не помню точно повод и дату этого собрания, но это происходило ближе к концу войны. Вы были в шикарной форме оберштурмбаннфюрера. Не отказывайтесь, мой дорогой мальчик. Я рад, что вы один из нас и храните наши секреты. Никто, кроме нескольких избранных, не узнает об этом, я вам обещаю.

— Несколько избранных, профессор, вы ошибаетесь! Вы меня путаете с кем-то, и, пожалуйста, не говорите об этом никому. Вы хотите разрушить все. Неужели вы не понимаете, какой вред это может причинить мне, если не здесь, то в Германии.

Я был не на шутку расстроен, но постепенно верх взяло чувство изумления. Я общался с довольно неприятными людьми, но сам не являлся частью этой компании. Постепенно у меня созрело определенное решение.

— Хорошо, — сказал он с обидой в голосе. — Я понимаю, почему вы не хотите, чтобы об этом стало известно. Вы должны быть счастливы тем, что можете бывать в Германии. И я, конечно, не хотел бы лишать вас такой возможности.

На веранду вышла Вальтрауд в сопровождении полковника Мохсена Сабри. Сабри отвел меня в сторону и спросил, как мне понравились сегодняшние скачки.

— Очень, — ответил я. — А как ты? Как обычно, выиграл?

— Нет. Проиграл последнюю рубашку. В самом деле, я абсолютно на мели. Послушай, Рыжий, не мог бы ты снова дать мне взаймы некоторую сумму? Мне срочно нужны деньги. Ты окажешь мне большую услугу.

Итак, речь шла еще об одной «ссуде». До нее уже было три или четыре подобные «ссуды». Естественно, что вопрос о возврате денег никогда не возникал. Для таких лиц богатые иностранцы представляли собой естественную добычу. Отказывать ему было определенно не в моих интересах.

— Сколько тебе надо, Мохсен? Пятьдесят фунтов хватит?

— Дай семьдесят пять. И пожалуйста, Рыжий, можно в долларах, а не в египетских фунтах. За них я получу больше.

Ничего не поделаешь, подумал я, доставая свой бумажник. Израильским налогоплательщикам придется взять на себя это бремя.

Взяв Вальтрауд под руку, я прошел с ней в конец большой Г-образной комнаты, где около фортепиано собралась веселая и шумная компания, в которой выделялись немецкие специалисты Бреннер и Шонманн. На верхней крышке инструмента стояли несколько бутылок шампанского и бренди. Бреннер, с более, чем обычно, раскрасневшимся лицом, размахивал своим бокалом перед носом Шонманна.

— И я утверждаю, что испытание прошло успешно! — повторял он на повышенных тонах. — С лопатками все было в абсолютном порядке. Если бы не твои гении, которые ухитряются сделать г… из всего, к чему они прикасаются, мы бы уже через полгода запустили бы эту штуку в массовое производство. Из-за твоих болванов мы все еще на стадии экспериментов.

Этот спор, подумал я, может прояснить многое.

Бреннер, откинув голову назад, залпом осушил свой бокал и снова его наполнил. Шонманн отхлебнул бренди и стряхнул сигаретный пепел с рукава своего костюма.

— Вам легко так рассуждать, Бреннер, — промурлыкал он на своем мелодичном австрийском диалекте, — а еще легче перекладывать вину на других. Вы знаете не хуже меня, в чем причина неудач. Это качество работы местных так называемых инженеров, задержки с поставкой запасных частей и миллион других причин. В довершение ко всему власти сковывают нашу инициативу своими бюрократическими препонами. Месяцы уходят только на то…

— Бросьте! У меня на заводе все в полном порядке! Всегда! Почему бы вам не приехать и не убедиться? Вы увидите кое-что, чему стоит поучиться.

— Семейная ссора, господа? — вмешался я. — Я думаю, восьми часов в день на заводе достаточно, чтобы наговориться о производстве. Господа, я хочу познакомить вас со своей женой.

— О, новая госпожа Лотц! — воскликнул Бреннер. — Это большая честь, милая фрау. Должен признать, что у нашего наездника отличный вкус.

— Пожалуйста, садитесь, мадам, — сказал Шонманн после того, как я представил его Вальтрауд. — Вам принести что-нибудь выпить?

— Только не шампанское, — сказала Вальтрауд. — Пожалуйста, немного виски и много содовой.

— Один момент. А что для вас, Лотц?

— Я знаю, чем он травится, — засмеялся Бреннер. Он налил джин в стакан со льдом и протянул его мне. — Опрокинь это, дружище. Тебе надо нас догонять.

— Прозит! — поднял я стакан. — За ваши болты и гайки, или чем вы еще там целыми днями занимаетесь, ребята. Похоже, что даже по ночам. Надеюсь, что я не прервал ваше производственное совещание.

— К черту. П-п-ростите, милая фрау, — не унимался Бреннер. — Я не верю ни в какие совещания. Это все трепотня. На своем заводе я отдаю приказы, и их вы-п-п-олняют без всяких совещаний и подобной чепухи. Если кто делает шаг в сторону, я разрываю его на куски. Только так! Вот в этом ваша беда, Шонманн, — никакой дисциплины. Все вы слишком мягкие. Прежде чем принять кого-то на работу, я смотрю на его военный послужной список. Это говорит все о человеке. Самые лучшие — из люфтваффе. Пилоты, инженеры, некоторые из них летали в эскадронах самоубийц перед концом войны. Это замечательные ребята. Помните их песню? Та-ра-ра рам-та-та… — Он опрокинул еще один стакан, сел за фортепиано и ударил по клавишам. — Помните слова? Давайте споем вместе!

А если самолет свалился в океан,

То виноват пилот, что в ст-е-е-льку пьян…

Подошел улыбающийся фон Леер, покачивая головой в такт песне.

— Я вижу, веселье идет по-настоящему, — сказал он старчески дрожащим голосом. — Господин Бреннер у нас всегда душа компании. Надеюсь, господин Лотц, это напоминает вам прежние дни, когда молодые были готовы умереть за идеалы в своем сердце. Сегодняшняя молодежь интересуется только транзисторами и декадентской американской музыкой. Когда я вспоминаю наших аккуратных немецких мальчиков и девочек в форме, марширующих под настоящую музыку… Давайте вспомним какую-нибудь из тех прекрасных песен. Может быть, «Мы маршируем дальше» или «Наше знамя зовет вперед». Я уверен, что Лотц еще помнит слова, — добавил он с заговорщической ухмылкой, которую заметили все присутствующие.

Большинство гостей подошло к нам, пение и питье продолжалось. Мы спели две песни, которые заказал фон Леер, и, войдя во вкус, с большим подъемом исполнили песню «Хорст Вессель» — песню штурмовиков, а также «Когда наступает золотой закат»[3] и дальше в том же духе. Я пел вместе со всеми, изображая высокий душевный порыв и лихорадочно стараясь вспомнить слова.

Все это, конечно, убедило фон Леера, что он не ошибся в отношении моей биографии, но мне ничего не оставалось делать. Все присутствовавшие и так знали меня как немецкого националиста, бывшего офицера вермахта и большого любителя подобных пирушек. Многие египетские гости слушали и наблюдали этот концерт с большим интересом. Более молодые немцы, которые во времена нацистского рейха были еще детьми, чувствовали себя не в своей тарелке. Вальтрауд, уловив мой взгляд, последовала примеру других немецких женщин, которые присели за ближайшим столом и с нескрываемым восхищением наблюдали за веселящимися мужчинами.

Бреннер вполне прилично играл на фортепиано. Не желая терять время на наполнение своего бокала, он теперь отхлебывал прямо из горлышка бутылки. Такое веселье продолжалось еще около часа, но затем гости стали уставать, вытирать платками вспотевшие лица и посматривать на часы. Мы уехали вместе с основной частью гостей.

По пути домой Вальтрауд спросила о моем разговоре с фон Леером.

— О да, он узнал меня. Точнее, ему кажется, что он узнал меня.

— Узнал тебя! Значит, он знает, кто ты?

— О, упаси Боже. Это был бы конец. Просто он обознался. Интересно и смешно, но в конечном счете это может даже принести мне пользу. Я намеренно пытался обратить это в шутку. Он думает, что видел меня двадцать лет назад в форме оберштурмбаннфюрера СС. Я отрицал это, но старый дурак настаивал на своем.

— Фантастика! Вот почему он все время каркал: «Хайль Гитлер»! Но почему ты думаешь, что это может принести тебе пользу?

— Хотя бы потому, что бывшие высокопоставленные нацисты пользуются успехом у египтян, особенно у представителей власти. А некоторые нацисты из числа немецких специалистов, когда они узнают об этом, будут принимать меня с распростертыми объятиями. А я уверен, что слух об этом быстро разнесется в немецкой колонии. Фон Леер самый большой сплетник в городе. Конечно, я не буду выдавать себя за бывшего офицера СС. Наоборот, если кто-то напрямую меня об этом спросит, я буду отрицать это и держаться того, что в войну служил в Африканском корпусе. Но для некоторых я не буду уж слишком категоричен в своих отрицаниях. Здесь многое зависит от фон Леера.

И в самом деле, как я и ожидал, вопреки своему обещанию фон Леер разнес по всему Каиру слух о том, что я бывший эсэсовец. И чем больше я опровергал это, тем больше люди верили слухам. Египетские офицеры, с которыми я заговаривал, вытягивались и с заговорщической улыбкой намекали на мое славное прошлое. С другой стороны, некоторые представители немецких фирм, вполне приличные люди, заметно ко мне охладели и даже перестали со мной встречаться. Наконец я довел дело до логического конца и получил некоторые документы, которые подтверждали открытие фон Леера. Это была великолепная фальшивка.

Я положил эти документы в большой пакет и однажды утром, прежде чем оправиться с Вальтрауд на верховую прогулку, оставил его на столе в гостиной. Когда мы вернулись с прогулки, пакет по-прежнему лежал на столе. Я спросил слугу, как пакет оказался на столе. Он, естественно, твердил о том, что ни в чем не виноват. Чем больше он оправдывался, тем больше я распалялся. Как он посмел оставить мои самые секретные документы на столе, где каждый мог их похитить. После этого я демонстративно, у него на глазах, запер пакет в один из шкафов.

Четыре дня спустя я открыл шкаф. На пудре, которой я посыпал пакет, были видны отпечатки пальцев. Исчез и волос, который я приклеил к пакету и стенке шкафа. Несомненно, египетская разведка сфотографировала документы. Теперь они точно знали, кто я такой и какую цену имели мои опровержения.

Рыжий-бей

— Легче, малыш, легче!

Я натянул поводья и перевел лошадь в легкий галоп. Мой бурый жеребец Доктор четко отозвался на мою команду. Я оглянулся назад. За мной по пятам ехала Вальтрауд. За прошедшие два года она стала настоящей наездницей. Каждый день она проводила в седле по нескольку часов, не обращая внимания на боль в мышцах, обветренную кожу и периодические вывихи колена или локтя. Ее любимый жеребец Снежок сдох полгода назад, и теперь у нее была норовистая англо-арабская кобыла, которую сама тренировала.

«Это у нее отлично получается», — подумал я, когда Вальтрауд поравнялась со мной на своей Изиде.

Мы выезжали из пустыни легким галопом по твердой песчаной дороге, которая вела вдоль возделанных полей в тени раскидистых пальм. Здесь, в уединенном уголке дельты Нила, примерно в десяти милях от Каира, я снял довольно большую ферму вместе со стойлами, кругом для выгула, выставочным рингом и беговой дорожкой. Мы разводили арабских лошадей и каждое утро проводили верхом на лошадях. Помимо того что работа на ферме доставляла нам огромное удовольствие, сюда очень часто приезжали многие наши египетские и немецкие друзья. Некоторые вместе с нами совершали прогулки верхом или получали уроки верховой езды, другие просто отдыхали, наслаждались природой и свежим воздухом.

— Все в порядке? — спросил я Вальтрауд, которая теперь ехала за мной по узкой тропинке.

— Прекрасно. Галоп всем нам на пользу.

Мы отпустили поводья и позволили лошадям идти рядом. Они знали дорогу и не нуждались в управлении. В Германии считалось опасным ездить рядом на жеребце и на кобыле, но я пришел к выводу, что после соответствующего воспитания арабские жеребцы вели себя безупречно в дамской компании.

— Ты знаешь, мне никогда не надоедает любоваться здешней сельской природой, — сказала Вальтрауд.

Мы медленно ехали стремя в стремя и курили, что тоже никак не вязалось с немецкой школой верховой езды. Неожиданно за спиной послышался сильный рев, напоминающий шум взлетающего реактивного лайнера. Мой жеребец Доктор вздрогнул, но я быстро успокоил его легким сжатием боков и посмотрел на часы, зафиксировав время.

Большим достоинством этой фермы была ее близость к экспериментальной ракетной базе, расположенной на 33-м километре шоссе Александрия-Каир. Пуски ракет производились довольно часто, и мне было важно фиксировать время и частоту пусков.

— Да, — сказал я Вальтрауд после небольшой паузы, когда стих рев двигателей очередной ракеты. — Я рад, что мы арендовали эту ферму. Это прекрасная сделка во всех отношениях.

— Это превосходное прикрытие, — отозвалась Вальтрауд. — Посмотри, как они все сюда тянутся.

— Да, похоже, что египетскому генеральному штабу и немецким специалистам просто негде обсуждать свои проблемы.

Это было действительно так. И чем больше гостеприимства мы проявляли, тем больше гостей появлялось у нас. Сначала Валырауд изумлялась тому, как открыто я занимался своим делом. Но я объяснил ей, что шпионы бывают разными, от серых и незаметных людей, которые стараются ничем не выделяться, до экстравертов вроде меня, которые постоянно на виду. Никому не могло прийти в голову (во всяком случае, я на это надеялся), что богатый и эксцентричный немецкий коннозаводчик Лотц, разъезжавший по своей ферме в красно-зеленом национальном баварском костюме и тирольской шляпе, который решительно и публично высказывается по различным вопросам, может быть не тем, за кого он себя выдает. А в Египте, если тебя однажды приняли за кого-то, ты можешь делать чудеса. Так, например, мне удалось получить от генерала Абдель Саляма пропуск на въезд в некоторые закрытые районы зоны канала под тем предлогом, что на Горьких озерах самая хорошая рыбалка. Ему бы никогда в голову не пришло оскорбить отказом такого близкого друга, который был хорошо знаком со многими влиятельными людьми.

— Смешно, — заметил я Вальтрауд, — но немцы убеждены, что я не смогу отличить авиационный двигатель от кофемолки. И чем меньше я интересуюсь их работой, тем с большей настойчивостью они рассказывают мне о своих достижениях. Посмотри, что нам удалось сделать за последние шесть месяцев: получить информацию о двух ракетных базах, точные данные о производстве самолетов на двух заводах, персональные сведения на всех немецких специалистов на военных заводах, данные на военно-морские силы в Красном море, сведения о передвижении войск на Синае, не говоря уже о политической и экономической информации. Совсем неплохой улов.

— Продолжайте в том же духе, оберштурмбаннфюрер, — пошутила Вальтрауд, — и вы получите медаль.

Кроме того, через Абдо и другие свои связи я регулярно получал ценную информацию о передвижении войск и воинских перевозках в Йемене, где армия Насера вела затяжную и бесперспективную войну с местными племенами. Всем уже стало ясно, что он не сможет победить в этой войне, несмотря на массированные бомбардировки и использование химического оружия. Естественно, Израилю было очень важно знать, какие египетские силы скованы в Йемене, каков моральный дух этих войск.

— Кстати, — прервала мои мысли Вальтрауд, — ты высказал какие-нибудь предложения в отношении Хорста Вассера?

— Я, конечно, сообщил о нем, но пока не делал никаких предложений. За ним надо еще понаблюдать. Есть еще пара моментов, которые меня беспокоят.

В мою задачу входило подбирать кандидатов для возможной вербовки в качестве источников информации. Естественно, сам я по соображениям безопасности никогда не пытался вербовать кого-то. Я просто сообщал о возможных кандидатах, давал им характеристики, выяснял их положение и характер сведений, к которым они могут иметь доступ. Остальное должны были делать другие ребята. Если кандидат окажется подходящим, они подойдут к этому человеку, и мне даже ничего не будет об этом известно.

Мы пересекли асфальтовую дорогу у въезда на ферму.

— Не давай Изиде бежать сразу в стойло. Поводи ее, дай отдохнуть, — посоветовал я Вальтрауд. — А вот и Абдулла идет за нашими лошадьми.

Вальтрауд скорчила недовольную гримаску:

— Кажется, это опять Баух на ринге, пытается имитировать испанскую школу верховой езды.

— Бедная лошадь, — заметил я. — Наверное, я слишком предубежден в отношении этой школы, но то, что он делает, может испортить мне настроение на целый день.

— Но ведь ты сам разрешил ему держать здесь свою лошадь.

— А что я мог сделать? Он знает, что у нас много места и я разрешаю другим держать здесь своих лошадей. Как я мог отказать ему?

Мы с Вальтрауд спешились и передали поводья нашему главному конюху Абдулле, который угостил лошадей морковкой и ласково потрепал их по холке.

— У вас была хорошая прогулка, эль-паша? — спросил он.

С тех пор как я увеличил ему жалованье до пяти фунтов в месяц, он перевел меня из ранга «бея» в ранг «паши».

— Великолепная, Абдулла. Скажи, господин Фогельзанг приезжал сегодня утром?

— Да, он пьет кофе на террасе. Он сказал, что должен уехать на несколько дней, и просил меня прогуливать его кобылу. Он дал мне очень хороший бакшиш.

— Я рад за тебя, Абдулла, — сказал я, похлопав его по плечу. — Теперь возьми лошадей и хорошенько их вычисти.

Вальтрауд и я сняли шпоры и пошли на террасу к Фогельзангу.

— Как дела, Гарри? — спросил я, опускаясь рядом с ним в плетеное кресло. — Абдулла говорит, что ты собираешься уезжать?

— Да, Рыжий, я буду очень признателен, если ты поручишь своему конюху выводить мою лошадь, пока я буду в отъезде.

— Хорошо. Ты едешь в отпуск?

— К сожалению, нет. Просто совещание в Мюнхене. Бреннер и все остальные тоже едут. Очень высокий уровень.

— Ты лучше позаботься о бронировании мест в хорошем отеле. Я слышал, что в Мюнхене проходит какая-то конвенция. Могут быть трудности.

— Спасибо, об этом уже позаботились. Как раз сегодня утром пришло подтверждение брони.

С этими словами он вынул из кармана листок бумаги и протянул мне. Читая короткое письмо, я еще не знал, зачем мне может понадобиться эта информация, но я отметил про себя название отеля и номер комнаты.

— Кстати, Рыжий, где тут можно купить хороший «дипломат»? Мой разваливается. К тому же он маловат для бумаг, которые мне предстоит взять с собой.

— Зачем тратить лишние деньги? У меня дома есть совершенно новый кейс, который я практически не использовал. Я дам его тебе в поездку. Завтра же пришлю.

— О, ты очень любезен. Не знаю, как тебя благодарить.

Пока все шло нормально. Старый скупердяй отреагировал так, как я и ожидал от него.

Вернувшись домой, я наскоро пообедал. Нужно было срочно передать информацию о сегодняшнем запуске ракеты. Недавно я получил новый радиопередатчик, более мощный, чем тот, который был закамуфлирован в каблуке сапога. Этот был спрятан в напольных весах, которые постоянно находились в ванной комнате.

Мой первый радиопередатчик оказался слишком слабым и через несколько месяцев вообще перестал работать. Об этом я сообщил в штаб-квартиру тайнописью, которая была дана мне как запасное средство связи. В ответ мне приказали уничтожить радиопередатчик. Но это было легче сказать, чем сделать. Я разбил передатчик молотком, но, разумеется, не мог выбросить его остатки в мусорную корзину. Даже выкинуть их в Нил было не так-то просто, так как за многими иностранцами велась слежка, особенно когда они передвигались пешком. В конце концов нам с Вальтрауд пришлось нанять лодку и отправиться на речную прогулку. Целый день мы провели на реке, а под вечер я выбросил в воду передатчик вместе с остатками ленча.

— Десять минут второго, — улыбнулся я Вальтрауд, вспомнив этот инцидент. — Я поднимусь наверх и немного поработаю.

Обычно я проводил радиосеансы из ванной комнаты в утренние часы по заранее согласованному расписанию. Мы с Вальтрауд уже переехали из района Замалек в прекрасную виллу в пригороде Гиза. Она была со вкусом обставлена дорогой мебелью в английском стиле. Вилла имела большой сад, окруженный высоким забором. Наша спальня располагалась на втором этаже и идеально подходила для радиопередач. Помимо всего прочего, это была единственная комната, в которой я мог закрыться, не вызывая любопытства слуг.

Только я поднялся на второй этаж, как внизу прозвенел звонок.

— Посмотри, кто это, — попросил я Вальтрауд. — Меня не беспокоить.

Она поднялась вслед за мной на второй этаж и выглянула в окно.

— Это Абдо и Фуад. Садовник уже открывает им ворота. Что делать?

— Спускайся вниз и угости их коктейлями, — предложил я. — Скажи, что я принимаю душ и скоро выйду к ним. Я быстро управлюсь.

Я закрылся в ванной, развернул радиопередатчик и ровно в два часа вышел в эфир. Закончив сеанс, я опять «превратил» радиопередатчик в обычные весы для ванной комнаты, смочил и причесал волосы и спустился в гостиную, где Абдо и Фуад пили виски и разговаривали с Вальтрауд.

— Какой сюрприз! — воскликнул я. — Неужели вы, ребята, в это время дня можете не работать, или сегодня праздник?

— Мы отмечаем вторую годовщину твоего первого купания, — пошутил Абдо. — Ты выглядишь очень свежим, Рыжий.

— Вообще-то мы ехали к Алексу, — уточнил Фуад, — но решили по пути заглянуть к вам.

— Абдо как раз рассказывал мне о том, что было после нашего вечернего купания, — сказала Вальтрауд.

Пару дней назад Абдо был у нас со своей женой и двумя детьми. Незадолго до полуночи к нам заглянули Шонманн и Фогельзанг, которые после двух крепких коктейлей предложили поехать на виллу к Шонманну в районе «Сада пирамид», выкупаться в бассейне и поужинать. Вечер удался, всем было весело и легко.

— Ну и что, ты простудился? — невинно спросил я.

— Нет, я не простудился, — ответил Абдо, — но люди из госбезопасности подняли меня из постели в шесть утра.

— Ты хочешь сказать, люди Фуада? — спросил я с изумлением.

— Нет, конечно нет. Совсем из другой службы. Два вежливых господина в штатском, которых интересовало, что я делал в доме Шонманна.

— Ну это уж чересчур! Какое им до этого дело? Я знаю, что Шонманна хорошо охраняют, но вы же генералы…

— Вот именно поэтому, Рыжий. Они напомнили мне о правилах, согласно которым ни один офицер вооруженных сил не может встречаться с иностранцами, особенно с иностранными специалистами, без предварительного разрешения госбезопасности. Это строгое правило.

— Мне казалось, что Насер говорил о том, что его режим защищает свободу, прогресс и демократию? Это проявления такой защиты?

— Не торопись с выводами, Рыжий, — поспешно прервал меня Фуад. — Конечно, глупо вызывать такого человека, как Абдо, на ковер за то, что он выпил с Шонманном, и я им так и сказал, но не забывай, что мы в состоянии войны. Мы должны защищать себя, и, даже если некоторые меры не популярны, поверь мне, они необходимы.

— Думаю, что вы правы, — согласился я. — У нас в Германии во время войны тоже было много ограничений. Но продолжай, Абдо, что случилось дальше? Что ты им сказал?

— Я объяснил им ситуацию, — продолжил Абдо. — Сказал, что встретился с Шонманном и другими специалистами у тебя в доме и мы просто не могли уйти сразу после их приезда. Мы также не могли отказаться от приглашения, не обидев их.

— Они приняли это объяснение?

— О да. Они вошли в мое положение, но попросили впредь помнить о правилах поддержания контактов с иностранцами.

— Значит ли это, что ты должен и нас избегать? Мы ведь тоже иностранцы.

— О нет! О тебе, Рыжий, они знают все, так же как знают и о нашей дружбе. Тебя проверили уже несколько лет назад, — подмигнул мне Фуад. — Поверь мне, это была очень тщательная проверка. Но теперь они знают, что ты симпатизируешь режиму и ненавидишь евреев. Они даже знают, что некоторые немцы недолюбливают тебя за это.

— Те, кому я не нравлюсь, могут не утруждать себя визитами в мой дом. Еще коктейль?

— По маленькой. Нам уже надо ехать. Какие у тебя планы, Рыжий? Давай встретимся на следующей неделе.

— Девятнадцатого мы едем в Мерса-Матрух, мы уже давно собирались навестить Юсуфа Гураба.

— О, я совершенно забыл, что он там, — сказал Фуад. — Какой-то пост в службе безопасности?

— Да. Он начальник службы безопасности Западного района и одновременно исполняющий обязанности губернатора.

— Ну, старый Юсуф пошел в гору! Теперь эта старая ж… совершенно зазнается.

— Фуад, ты несправедлив к нему. Я уверен, что он превосходно справляется со своими обязанностями, чего, кажется, нельзя было сказать о его предшественнике.

— Вот потому-то его и сделали заместителем министра в каком-то министерстве. Дуракам всегда достается самый жирный кусок барана.

— Ты просто завидуешь, Фуад, — усмехнулся Абдо. — Рыжий, ты рассказывал Фуаду историю о том, как тебя обокрали в Мерса-Матрух?

— Какую историю? — оживился Фуад.

— Прошлым летом мы с Вальтрауд отправились на пикник в Мерса-Матрух. Юсуф предоставил в наше распоряжение целую оливковую рощу, а также слугу и охранника, который никак не мог понять, почему мы предпочитали свою палатку губернаторским апартаментам. Но с нами были другие люди, и мы не могли разбивать компанию. Был Баух и…

— А, этот умник господина Гелена[4], — вставил Фуад.

— Умник Гелена? Что ты имеешь в виду?

— Рыжий, неужели ты действительно не знаешь? Господин Баух не кто иной, как резидент германской разведки в Каире. Нам это уже давно известно. Этот ваш соотечественник не очень умен, но мы позволяем ему резвиться. Пусть лучше будет он, чем кто-то, кого мы не знаем. Естественно, он постоянно находится под наблюдением. Но продолжай, Рыжий, выкладывай свою историю.

— Ну, мы пробыли там около недели и однажды, когда мы вернулись с пляжа, обнаружили пропажу некоторых вещей. Ничего ценного — блок сигарет, купальный костюм, кое-какое белье и тому подобное. Вечером, когда мы ужинали у Гураба, я упомянул об этом инциденте. Надо было его видеть. Боже мой, как он рассвирепел! Он приказал арестовать всех в радиусе одной мили, допросы задержанных продолжались три дня. Я пытался успокоить его, говорил, что украденные вещи не стоили того. Но он был непреклонен. Ограбление гостя было для него личным оскорблением. Наконец пришло время нам уезжать, и, расставаясь, я упомянул, что мы переночуем в Александрии, хотя и не сказал, в каком отеле. Едва мы остановились в отеле, как мне позвонили из штаб-квартиры полиции. Дежурный офицер попросил меня утром явиться к генералу Бишбиши по очень важному делу.

— Ты, наверное, подумал, что тебя хотят арестовать, да?

— Ну, я не совершал каких-то преступлений, но утром в отеле появился офицер, чтобы сопроводить меня в полицию. Он не знал, в чем дело, но знал, что меня разыскивали по всем отелям Александрии. Всем полицейским патрулям был сообщен номер моей автомашины, а также мой и Вальтрауд словесный портрет. И как ты думаешь, в чем была причина этого переполоха?

— Нашли вора?

— Совершенно верно! Генерал Бишбиши рассказал мне за тремя чашками кофе, что вор, бывший чемпион Мерса-Матрух по плаванию, был задержан и наши вещи найдены. Он также упомянул, что Юсуф-бей уже говорил с судьей и тот согласился дать вору пять лет тюрьмы.

— Вот такая у нас полиция! — сказал Фуад. — Представьте себе: поднять на ноги всю полицию Александрии из-за купального костюма и пачки сигарет.

— Это дело принципа, мой друг, — шутливо возразил Абдель Салям. — Нельзя воровать у гостей губернатора трусики, лифчики…

— Довольно, — вмешалась Вальтрауд с напускной скромностью, — ты просто невыносим, Абдо!

— Подождите, дальше будет еще интереснее. Пока я пил кофе с генералом Бишбиши, вошел офицер и спросил, нужно ли продолжать мои поиски. Дело в том, что приказ, отданный генералом Бишбиши, мог отменить только он сам, несмотря на то что меня уже нашли.

Абдо смеялся от души. Фуад чувствовал себя несколько неловко.

— Пожалуйста, Рыжий, не рассказывай эту историю никому в Германии, — попросил в заключение. — В армии ничего подобного не могло случиться.

Абдо иронически улыбнулся, но пропустил комплимент по поводу армии мимо ушей.

— Нам, кажется, пора ехать, — напомнил он своему другу.

— По одной на дорожку, ребята?

— По маленькой. За нашего друга Гураба!

Как только они уехали, я вскочил в машину и промчался в «Риволи», один из самых фешенебельных каирских магазинов. Там я купил превосходный и очень дорогой «дипломат», который отправил Фогельзангу.

Вечером того же дня я зашифровал сообщение для утреннего сеанса, в котором сообщил время прибытия Фогельзанга в Мюнхен, название отеля и номер забронированной для него комнаты. Кроме того, я сообщил, что Фогельзанг любит развлечься в обществе женщин и вечерами вряд ли будет корпеть в номере над своими чертежами. Запасной ключ для кейса я оставил у себя и через два дня сумел переправить его своим коллегам.

Оглянись назад

Наступила весна 1964 года — время для очередной нашей шестимесячной поездки в Европу. Я только что продал двух породистых арабских лошадей, жеребца и кобылу, одному помешавшемуся на лошадях итальянскому миллионеру, который побывал в Египте. Моим клиентом оказался барон Энрико де Портанова, зафрахтовавший специальный самолет, на котором мы с Вальтрауд должны были лично доставить лошадей. В Риме мы оказались гостями барона, и каждое утро, по его просьбе, выезжали лошадей на превосходном треке в районе виллы Боргезе. Вечерами барон устраивал в нашу честь приемы с шампанским.

На этот раз у нас появился превосходный повод для выезда в Европу, и нам не пришлось прибегать к легенде о том, что у Вальтрауд была небольшая, не злокачественная опухоль в голове, которая требовала периодических консультаций у немецких врачей. В то время было не так просто не только въехать в Египет, но и выехать из него. Туристские визы выдавались иностранцам сроком на три месяца, и если по истечении трех месяцев иностранец хотел продлить свое пребывание в Египте, он должен был получить вид на жительство, а обладатель вида на жительство для того, чтобы получить разрешение на выезд за границу, должен был, в свою очередь, пройти другую бюрократическую процедуру.

Естественно, что я не хотел привлекать особое внимание властей к моим поездкам в Европу. К счастью, Гураб пришел мне в этом вопросе на выручку, когда я сказал ему, что волокита с выездом начинает действовать мне на нервы и отрицательно сказываться на здоровье Вальтрауд.

— В чем проблема? — спросил он с сочувствием. — Мы предоставим вам статус постоянных туристов. Это не совсем обычно, но кому какое дело. Просто приноси мне ваши паспорта каждые три месяца, и через пару часов в них будут все необходимые печати.

На том и порешили.

Из Рима мы вылетели в Париж, где я встретился со своим руководителем. Оставив Вальтрауд в отеле, я отправился к ближайшему телефону-автомату, опустил несколько монет и набрал определенный номер. На мой звонок немедленно ответили, и после того, как я назвал пароль, предложили встретиться с моим другом в три часа в определенном кафе. На самом деле фраза о встрече в три часа в кафе «X» означала встречу в два часа в кафе «Y». Телефон мог прослушиваться, и нужно было принимать меры предосторожности.

Оперативные встречи организовывались следующим образом. Ты прибывал в определенное место и ждал там ровно три минуты. Если кто-то из участников встречи опаздывал, то встреча переносилась на один час и проходила уже в другом месте. Если кто-то подозревал слежку, то он просто не выходил к месту контакта.

Я прибыл к месту встречи точно в назначенное время, занял столик в глубине кафе и заказал себе перно. Прошло две минуты, но мой связник не появлялся. Я начал уже беспокоиться и вспомнил, как в мой прошлый приезд в Париж мой коллега не вышел на встречу не из-за слежки, а потому что застрял в автомобильной пробке.

Я снова посмотрел на часы и в тот же момент боковым зрением увидел, что ко мне идет мой старый друг. Мы тепло поздоровались, он тоже заказал себе перно, с наслаждением его выпил и повел меня на встречу с шефом.

Затем последовали два напряженных дня отчетов и консультаций. Шеф был особенно доволен моими сообщениями о различных ракетных базах.

— Кстати, — сказал он, — у нас есть хороший аэрофотоснимок ложного аэродрома около шоссе Каир — Александрия.

— Ложного? — недоуменно спросил я. — Он совсем не ложный. Там настоящие самолеты.

— Это невозможно! — воскликнул шеф. — Для чего египтянам выстраивать самолеты в два ряда вдоль взлетной полосы? Только для того, чтобы ввести нас в заблуждение. Они просто должны быть деревянными.

— Заверяю вас, что это не так, — не сдавался я. — Один из моих друзей из египетских ВВС не далее как две недели назад возил меня на этот аэродром. Я находился всего в нескольких метров от этих самолетов. Поверьте мне. Они настоящие!

— Тогда в Египте все возможно, — рассмеялся шеф. — Неужели они не слышали о рассредоточении? Да, — продолжил шеф, вновь становясь серьезным, — у меня есть другая фотография, которая мне очень не нравится. Скажи, Вольфи, ты совсем сошел с ума?

С этими словами он протянул мне номер немецкого спортивного журнала для любителей верховой езды. В журнале было опубликовано несколько моих фотографий верхом, в том числе одна, где я с гордостью позирую после одной выигранной скачки.

— Как ты мог позволить появиться этим фотографиям? Ведь достаточно одного болтуна в Израиле — и тебе крышка!

Конечно, шеф был абсолютно прав, но как я мог помешать публикации этих фотографий? Недавно в Египет приезжал президент Немецкой конноспортивной ассоциации, а поскольку я был уважаемым членом этой ассоциации, то провел с ним достаточно много времени. Естественно, что он меня фотографировал, но я не мог предположить, что он передаст эти фотографии для публикации в журнал.

Я постарался объяснить все это шефу и после того, как он немного поостыл, представил ему свой полугодовой финансовый отчет, который он бегло просмотрел и утвердил.

— Думаю, что тебе еще понадобятся деньги, — сказал он. — Я переведу их в твой немецкий банк обычным путем. Вольфи, дорогой, — смеясь добавил он, — говорят, что хороший разведчик стоит целой бригады. И твои расходы это наглядно подтверждают… Но я думаю, что пока мы все-таки должны время от времени ублажать твоих генералов, — задумчиво заключил он.

Потом мы перешли к новым заданиям. Шефа особенно интересовали новые специалисты, которых вербовал в Германии Карл Кнупфер, новый руководитель египетской ракетной программы.

— Это очень срочное задание. Когда ты возвращаешься?

— Примерно через три недели, — ответил я. — Мы с Вальтрауд должны немного отдохнуть и расслабиться. Кроме того, мне надо закупить подарки для моих египетских друзей. Но если это так срочно, мы можем возвратиться самолетом.

— Только не это! — вскликнул шеф. — Я тебе уже говорил, что быстро летают только шпионы, а порядочные люди не спеша плывут пароходом. И вы должны возвращаться пароходом.

Перед расставанием шеф рассказал мне любопытную историю. Израильской разведке все труднее становилось организовывать прикрытия для своих сотрудников, выводимых в Египет на продолжительное время. И вот, когда одному из них предложили подобрать для себя хорошее прикрытие, он заявил:

— Почему бы мне не купить лошадиную ферму, как у этой нацистской сволочи Лотца? Посмотрите, как к нему липнут высшие египетские офицеры и прочие шишки. Его ферма просто притягивает их как магнит.

— О нет, — ответил я. — Зачем нам связываться с лошадьми, с нас достаточно египтян!

Через три недели мы с Вальтрауд на «Асонии» отбыли из Триеста в Александрию. Через несколько часов мы уже были в Венеции. Сидя на верхней палубе, я наблюдал за пассажирами, которые поднимались на борт по трапу. Большинство из них я знал, особенно немцев, которые возвращались в Египет после отпуска в Европе, но мое внимание привлекли два человека, которых я раньше не видел. Они подъехали на двух больших «мерседесах» и никак не походили на туристов. Один был с женой и тремя детьми, другой был без семьи.

В тот же вечер я увидел одного из них сидящим в баре в одиночестве за кружкой пива. Я присел рядом, и мы вскоре разговорились. Я спросил его, бывал ли он раньше в Египте. Оказалось, что это его первая поездка.

— Я полагаю, вы турист? — спросил я.

— О нет. Предстоящие шесть лет я буду работать в Египте.

— Где?

— Пока не знаю.

Египтяне всегда старались довести до немецких специалистов важность соблюдения секретности, и такой ответ собеседника меня сразу насторожил.

— Вы хотите сказать, что собираетесь проработать в Египте шесть лет, но пока еще не знаете где? — недоуменно спросил я с некоторым нажимом.

— Ну, это не совсем так, — замялся он в ответ. — Это правительственный контракт, его детали станут известны мне только на месте. В порту Александрии меня встретит один из моих коллег.

Я дал ему свою визитную карточку и выразил надежду на встречу в Каире. Ему не оставалось ничего, как дать мне свою карточку, на которой было напечатано: «Эрих Траум, инженер-электроник».

На следующее утро я увидел группу пассажиров, которая слушала радио около плавательного бассейна. Это был какой-то особенно дорогой радиоприемник, и они обсуждали его достоинства. Я обратился к Трауму, который находился среди них, и поинтересовался его профессиональным мнением.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — неожиданно всполошился он. — Я в этом ничего не понимаю.

— Но вы же инженер-электроник. Так написано на вашей визитке.

— Да, написано, — пробормотал он. — Но почему вы решили, что я специалист по радиоприемникам?

— Я просто подумал, — миролюбиво ответил я и переменил тему разговора.

Через несколько дней после возвращения в Каир мы с Вальтрауд были приглашены к Кнупферам на чай. С тех пор как Кнупфер стал новым руководителем ракетной программы, я использовал малейшую возможность для сближения с ним и его женой.

Фрау Кнупфер заметила мои новые золотые запонки и, отведя меня в сторону, стала расспрашивать, где я их купил. Она объяснила, что на следующей неделе у ее мужа будет день рождения и она хотела бы сделать ему аналогичный подарок. Я рассказал, что мои запонки были изготовлены на заказ в маленькой лавочке в старой части Каира. Поскольку самостоятельно она это место никогда бы не нашла, я любезно согласился отвезти ее туда.

Через пару дней я после обеда заехал за нею на машине. По дороге она расспрашивала о нашей поездке в Германию, какая там была погода, где мы побывали и т. п.

— Что нам несомненно понравилось, — заметил я, — так это обратное плавание на пароходе. На судне я даже познакомился с двумя коллегами вашего мужа.

— О, — воскликнула она, — вы имеете в виду Траума и Эберхарда! Они живут недалеко от нас в Насер-Сити. Они работают старшими помощниками у Карла.

И без всякой паузы она принялась мне о них рассказывать.

Ракеты и шампанское

Сеанс радиосвязи закончился. Я выключил приемник и снял наушники. Из спальни донесся сонный голос Вальтрауд:

— Ты закончил?

— Почти. Прием был хороший. Но теперь надо расшифровать сообщение. На это уйдет минут пятнадцать. Можешь спать.

Я взял записную книжку, выписал ключ к шифру и принялся за работу. Перечитав несколько раз расшифрованное сообщение, я прошел в ванную комнату, сжег бумагу и смыл пепел.

В спальне меня встретила Вальтрауд:

— Что-нибудь важное?

— Да, боюсь, что это очень важно. Речь снова идет о ракетной базе в районе Шалуфы.

В последнее время мы затратили немало сил на ее поиски. Штаб-квартира располагала материалами аэрофотосъемки этой базы, но имелось подозрение, что она может быть ложной, а настоящий объект находится совсем в другом месте. Очень важно было любой ценой проверить эти сведения.

— База расположена между Суэцем и Исмаилией, — объяснил я Вальтрауд. — И у меня нет другого выхода, как поехать туда самому и увидеть все своими глазами. Это единственный способ, которым можно проверить эту информацию.

— Я смогу поехать с тобой?

— Конечно, подруга. Мы возьмем удочки и сделаем вид, что едем на рыбалку.

— Ты знаешь, мне нравится, когда ты зовешь меня подругой.

— А разве ты не подруга? Ты же знаешь, что для меня жена больше чем домохозяйка или партнерша по постели. Она должна делить со мной все. Вот почему два моих первых брака расстроились.

— Ты можешь на меня положиться. Но где мы будем искать эту чертову базу? Мы уже дважды там были.

Я достал карту района к югу от Суэца и разложил ее у себя на коленях.

— Давай попробуем двигаться методом исключения, — предложил я. — Вот здесь дорога, идущая в направлении с севера на юг между Суэцем и Исмаилией. Параллельно дороге идет железнодорожная линия. В одних местах они сближаются, в других расходятся. То место, которое мы ищем, должно располагаться где-то между дорогой и железнодорожной линией, так?

— Так-то оно так, но мы проехали по всей этой дороге туда и обратно, а потом ты еще ездил на поезде, чтобы проверить подозрительные участки с другой стороны, и мы так и не увидели ничего, что напоминало бы ракетную базу.

— Правильно. Значит, мы можем исключить все участки, где шоссейная дорога хорошо просматривается из поезда и наоборот. Ракетную базу нельзя спрятать в болоте или под пальмовыми деревьями. Она должна занимать довольно значительную территорию. Судя по карте, там есть три таких места. И туда должна вести какая-то дорога.

— Я помню две дороги, которые ответвлялись от шоссе, — сказала Вальтрауд. — Одна дорога ведет на свалку, а у съезда на другую дорогу стоит часовой и есть знак: «Въезд и фотографирование запрещены».

— В Египте тысячи таких мест, особенно в зоне канала.

Я запомнил это место. Мы не поехали туда из-за часового и надеялись просмотреть это место с какой-нибудь другой точки. Но ничего не нашли. В конечном счете мы с Вальтрауд решили поехать туда еще раз под предлогом купания в Горьких озерах.

Одевшись в легкие брюки, желтую спортивную рубашку и спортивную кепку с козырьком, я вместе с Вальтрауд отправился в разведывательную поездку.

От Гелиополиса до Суэца не более часа езды. Не доезжая самого города, мы свернули налево, пересекли железнодорожную линию и по дороге, идущей через пустыню, направились в сторону Исмаилии. Время от времени я останавливал машину и сверялся с картой.

— Почему бы мне не сесть за руль? — предложила Вальтрауд. — Так ты сможешь лучше следить за местностью.

— Отличная мысль.

Мы поменялись местами. Вальтрауд села за руль, а я сосредоточился на наблюдении. Проехали небольшую деревушку, затем какой-то военный лагерь и снова выехали в пустыню.

— Замедли скорость, — попросил я после того, как мы проехали по пустыне километров десять. — Мы уже почти на месте. Вот дорога к свалке, до следующего перекрестка остается километра два.

— Давай поедем напрямую по пустыне, — предложила Вальтрауд.

— Нам нужно подходящее место для съезда, но кругом сыпучий песок — мы моментально застрянем. Проедем еще немного вперед.

Подходящего места так и не попадалось, а мы уже приближались к перекрестку, от которого направо отходила другая дорога. На съезде стояла будка для часового, но никакого шлагбаума не было видно.

— Что делать? — спросила Вальтрауд. — Съезжаем?

— Нет, едем прямо. Переключись на более низкую передачу и замедли ход. Я хочу рассмотреть пост и сколько там часовых.

В будке находился только один часовой с нарукавной повязкой военной полиции, который лениво прислонился к стене будки. На ремне у него висела кобура с револьвером. Часовой не обратил на нас никакого внимания, и мы на небольшой скорости проехали мимо. Как только мы скрылись из вида за ближайшим холмом, я попросил остановить машину.

— Давай развернемся и попытаемся въехать. Надо что-то придумать. Инсценируем поломку машины и попросим помощи. Что-то в этом роде.

Вальтрауд развернулась, и мы поехали в обратном направлении.

— Остановись около перекрестка и изображай поломку, — приказал я. — Мы с тобой выйдем из машины и начнем копаться в моторе.

Мы остановились прямо напротив будки часового.

— Подожди! Не выходи! — воскликнул я. — Нельзя упускать такой прекрасный случай!

Сцену, которая открылась перед нашим взором, вряд ли можно было назвать прекрасной, но в тот момент мне не надо было ничего другого. Солдатский ремень с револьвером висел в будке на гвозде, вбитом в стену. Сам часовой отошел от будки метров на двадцать и, спустив штаны, присел по естественной надобности.

— Вперед! — заорал я. — Полный ход!

Вальтрауд включила скорость, круто повернула руль налево, резко нажав на педаль газа. Когда мы вихрем промчались мимо будки часового, мимо красно-черного знака с надписью «Запретная зона», я в боковое зеркало увидел, как часовой, придерживая одной рукой штаны, бежал за нашей машиной.

— Не оборачивайся и не останавливайся, — скомандовал я Вальтрауд. — В любую секунду нас могут остановить, а я хочу увидеть как можно больше.

Средь белого дня в обществе своей жены я буквально вламывался на территорию совершенно секретного объекта. Постепенно дорога спустилась в низину и оставшийся далеко позади часовой исчез из вида. Поворот, подъем, еще спуск.

— Кто-то приближается, — взволнованно прошептала Вальтрауд.

Навстречу нам ехал джип с солдатами.

— Не останавливайся, если они не попытаются нас остановить.

Джип проехал без остановки, солдаты с любопытством смотрели на незнакомый им гражданский автомобиль.

— Теперь помедленнее, — попросил я Вальтрауд. — Давай найдем точку повыше, с которой можно осмотреться.

Я взглянул в боковое зеркало.

— Подожди! Начинается самое интересное. Они развернулись и следуют за нами.

— Что делать? — Голос Вальтрауд дрожал. — Попытаемся оторваться от них?

— Не надо. Это вызовет подозрения. Пусть они нас обгонят. Но надо постараться сделать так, чтобы они не вытурили нас отсюда прежде, чем мы поймем, что тут находится. Они могут просто отчитать нас и заставить вернуться на шоссе.

Внезапно мне пришла идея.

— Съезжай с дороги! Прямо в песок. Если мы тут застрянем, то можем продержаться несколько часов. Только сделай это правдоподобно!

Вальтрауд увеличила скорость и начала вилять с одной обочины на другую, изображая, что не может справиться с рулевым управлением.

— Ради такого удовольствия ничего не жалко! — сказала она стиснув зубы. — Держись за что-нибудь!

Не вписавшись в поворот, машина слетела с дороги и мягко плюхнулась в кучу сыпучего песка.

— Газуй! Газуй! Это позволит машине поглубже зарыться в песок.

— Бедная машина, — ответила Вальтрауд, включая первую скорость и прижимая педаль газа к полу.

— Не жалей машину! То, чем мы занимаемся, стоит тысячи машин. Хорошо. Они подъезжают. Теперь я стану орать на тебя.

— На меня?

— Конечно. Давай устроим им спектакль. Глупый турист проклинает свою глупую жену, которая не умеет водить машину.

Голосом и жестами я старался придать себе вид взбешенного мужа. Подъехал джип, из которого выпрыгнули вооруженные автоматами солдаты и окружили нас. Сержант обратился ко мне по-арабски:

— Что вы тут делаете? Как вы сюда попали?

Я ответил по-английски:

— Очень хорошо, что вы подъехали, нам нужна помощь.

— Миш фахим[5].

— Понимаете по-немецки?

— Миш фахим.

Я открыл багажник и вынул небольшую лопатку, которую всегда возил с собой.

— Помогите откопать машину, — сказал я по-немецки, подкрепляя свои слова жестами.

Сержант тоже жестами приказал нам сесть в джип, добавив по-арабски, что мы арестованы.

Я пожал плечами и принялся откапывать машину.

В ответ сержант уткнул дуло своего автомата мне в живот, другие солдаты последовали его примеру. Затем он указал дулом автомата в сторону своего джипа: «Яалла — джип!» Я покачал головой и сел на бампер своего «фольксвагена».

— Никакого джипа. Отсюда я поеду только на своей машине.

Моих слов он, конечно, не понял, но смысл их уловил.

— Давай возьмем их силой, — предложил один из солдат.

— Заткнись! — прервал его сержант. — Здесь я решаю.

Подумав несколько минут, он сказал своему водителю: «Поезжай на базу, доложи дежурному офицеру, что мы задержали в запретной зоне двух иностранцев, у которых автомобиль застрял в песке. Скажи ему, что мы не можем с ними объясниться, и попроси указаний. Быстро! А мы тут подождем и будем их караулить».

— Что он сказал? — спросила Вальтрауд.

— Он говорит, что мы арестованы, и, когда я отказался сесть в джип, он послал солдата доложить обо всем офицеру.

— Это мой первый арест, — засмеялась Вальтрауд.

— Это может быть не так уж смешно, как тебе кажется. Они очень серьезно относятся к вопросам безопасности. Нам придется очень много объяснить им, прежде чем они нас отпустят. Может быть, придется прибегнуть к помощи Юсуфа, но даже с его помощью это будет сделать непросто. Он постарается использовать все свое влияние, но даже в случае успеха какие-то подозрения останутся. Но для нас все-таки самое главное — узнать то, ради чего мы все это затеяли.

— Я думаю, что мы это уже узнали. Ясно, что здесь находится какой-то секретный военный объект.

— Но пока у нас нет полной уверенности в том, что это именно то, что мы ищем. Но надеюсь, что скоро мы узнаем.

Мы с Вальтрауд закурили по сигарете. Я также предложил сигареты солдатам, которые охотно воспользовались моим предложением. Один из них заглянул в наш автомобиль.

— Тут у них много интересных вещей: фотоаппарат, термос, сигареты. Давай произведем обыск автомашины, — предложил он сержанту.

— Не трогай их вещи, а то нам может здорово попасть, — ответил сержант. — Если они пожалуются, нам не поздоровится.

— А кому они будут жаловаться, если им грозит тюрьма? — не сдавался непоседливый солдат.

Дальнейший разговор был прерван подъехавшим джипом. Рядом с водителем сидел капитан в форме цвета хаки с револьвером на поясе. Солдаты замерли по стойке «смирно».

— Здравствуйте, — сказал он по-английски без тени улыбки. — В чем дело?

— Сами видите, капитан, — ответил я. — Машина застряла в песке. С одной маленькой лопаткой тут не справиться. Не могли бы вы взять нас на буксир? Трос у меня есть.

— В настоящее время ваша машина меня не интересует. Что вы тут делаете и как вы сюда попали?

— Что вы имеете в виду, как попали? Разумеется, на машине. Мы приехали из Каира. А что мы делаем тут? Если это вас интересует, то мы едем на Горькие озера купаться. А ваши солдаты угрожали нам оружием! Когда я вернусь в Каир, буду жаловаться в полицию, где у меня много влиятельных друзей.

Моя тирада не произвела на капитана никакого впечатления.

— Вы американцы?

— Нет, мы немцы, и не привыкли к такому обращению.

— Почему вы сюда заехали?

— Я уже объяснил вам. Мы ехали на Горькие озера.

— Эта дорога не ведет на Горькие озера. Это запретная зона. На съезде с трассы есть знак. И как вы проехали мимо часового?

— Какого часового? Какой знак? Вообще-то я спал, а машину вела моя жена. Именно поэтому мы и застряли в песке по самые уши.

Я думал, что он как-то отреагирует на мой резкий выпад против жены, но он пропустил это мимо ушей.

— Предъявите ваши паспорта.

Он небрежно пролистал наши паспорта и положил их к себе в карман.

— Эй, послушайте, что вы делаете? Это наши личные документы.

— Придет время, и вам их вернут. Что у вас в машине?

— Ничего особенного. Можете сами посмотреть.

— О, фотоаппарат! Что вы фотографировали?

— Пока еще ничего. Только утром зарядил новую пленку.

— Зачем?

— Послушайте, что за вопросы! Я хотел фотографировать на пикнике, который вы всеми силами стараетесь нам испортить. В чем дело?

Ничего не ответив мне, капитан занялся тщательным обыском нашей автомашины. Фотоаппарат он взял и повесил себе на плечо. Затем в кармане двери он нашел карту и засунул ее себе за пояс. Он также заглянул под сиденья, открыл капот, багажник, но там не нашел ничего достойного внимания.

— У вас есть оружие?

— Мы ехали не на охоту. Зачем нам оружие? Послушайте, капитан, вы перегибаете палку. Что вам от нас надо? Если вы будете так обращаться со всеми иностранными туристами, то смею вас заверить, что к вам перестанут ездить. С чего этот допрос?

— Вам придется проехать со мной.

— С вами? Куда?

— В лагерь. Это недалеко. С вами хочет поговорить полковник.

— Ну что же, поедем. Мне бы хотелось поговорить с вашим начальником. Он может оказаться более благоразумным. А что с нашей машиной?

— Она останется здесь под охраной. Это вещественное доказательство.

Я тщательно закрыл «фольксваген» и помог Вальтрауд сесть в джип рядом с водителем. Мы с капитаном сели на заднее сиденье. Солдатам он приказал охранять автомашину и ни к чему не прикасаться. Машина двинулась в том направлении, в котором ехали мы с Вальтрауд. Через несколько сот метров мы подъехали к шлагбауму, который охраняли двое военных полицейских, затем поднялись на холм, и моим глазам открылось великолепное зрелище. Не осталось никаких сомнений — перед нами раскинулась ракетная база: стартовые площадки, расположенные в виде широкого кольца, склады, командный бункер и на некотором удалении административные здания. Это было то, что мы искали. У Вальтрауд хватило выдержки не обернуться ко мне, но я видел, как ее шея покраснела от волнения.

Мы подъехали к тяжелым железным воротам, которые по сигналу капитана открылись, и водитель направил джип в сторону административного здания. По длинному коридору нас провели в комнату, где за столом сидел старший сержант и что-то писал. Завидев капитана, он вскочил и вытянулся.

— Командир у себя?

— Да, эфенди. У него полковник Фаси.

— Доложите, что мне надо его видеть по исключительно важному вопросу.

Сержант прошел в кабинет и через некоторое время вышел.

— Командир вас примет, эфенди.

Перед тем как войти в кабинет, капитан знаком приказал нам сесть и, обращаясь к сержанту, добавил: «Не спускать с них глаз. Вы мне за них отвечаете до моего возвращения».

— Молчи, — шепнул я Валырауд. — Я постараюсь разобрать, о чем они буду говорить.

Доклад капитана продолжался довольно долго. Изредка доносились слова: «иностранцы», «немецкие паспорта», «очень подозрительно», «обыскать машину», «арестовать».

Неожиданно я услышал разгневанный голос: «Вы привезли их сюда?! Вы с ума сошли? Идиот!!!»

Послышалось невнятное бормотание капитана и снова начальственный голос: «Вы хоть глаза им завязали? У вас мозги барана! Может быть, вы пригласили их осмотреть наш объект? Теперь уже поздно. Непоправимое случилось. Введите их».

Появился капитан. Красный, как вареный омар.

— Входите, — скомандовал он.

Мы вошли в просторный кабинет, застланный толстым ковром, с удобными кожаными креслами. Рядом с огромным полированным письменным столом стоял приставной столик с телефонами: красным, черным и двумя белыми. Командир в форме полковника торжественно восседал за столом и при нашем появлении даже не сделал вид, что хочет подняться для приветствия. Это был худощавый человек лет сорока с короткой стрижкой и черными, аккуратно подстриженными усами. Перед ним на столе лежали наши паспорта, дорожная карта и фотокамера. Слева от полковника на краешке стула сидел подполковник. Оба они некоторое время осматривали нас с головы до пят.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал наконец полковник.

Он взял один из паспортов и начал медленно его листать.

— Значит, вы господин и госпожа Лотц?

Я подтвердил это.

— Туристы из Германии?

— Мы живем в Каире.

— Да. Из ваших паспортов я вижу, что вы уже находитесь здесь некоторое время. Чем вы занимаетесь?

— Я коннозаводчик.

Густые брови полковника изумленно поднялись: «Коннозаводчик?»

— А что тут удивительного? — Я вытащил мой бумажник. — Вот моя визитка с каирским адресом, вот удостоверения члена конноспортивных клубов: «Кавалерийского клуба», «Ассоциации любителей верховой езды» и «Гезира».

Я разложил все это на столе, и полковник не спеша стал рассматривать эти бумаги.

— Если вы, господин Лотц, занимаетесь разведением лошадей в Каире, то что привело вас сюда, в запретную зону?

— Послушайте, полковник, я все это уже рассказывал вашему капитану. Он уже провел бессмысленное и бестолковое расследование нашего «преступления». Чтобы сберечь ваше время, я могу все снова сам рассказать вам.

— Сделайте одолжение, но я хочу предупредить вас, что вы попали в очень неприятную историю. Проникновение в запретную зону — это серьезное преступление.

— Я не знаю ни о какой запретной зоне. Утром мы с женой выехали из Каира и направились к Горьким озерам на пикник. Мы ехали по шоссе Суэц — Исмаилия, за рулем была моя жена…

— Машину вела ваша жена? Разве не мужчина должен вести машину?

— Может быть, но на прошлой неделе я повредил колено и хотел отдохнуть. К тому же моей жене очень нравится водить машину.

— Как вы повредили колено, господин Лотц?

— Упал с лошади, поскользнулся в ванне, какое это имеет значение?

— Не надо волноваться, господин Лотц. Я просто хочу установить факты.

— Хорошо. Факты таковы: моя жена вела машину. Я спал, и она, видимо, свернула не там, где было нужно. Я проснулся, когда машина уже застряла в песке. Вот все, что я знаю. А потом налетели ваши солдаты с автоматами. Вы удовлетворены, полковник?

— Не совсем. Часовой на перекрестке сообщает, что он пытался вас остановить, но вы ему не подчинились.

— Я не видел никакого часового. Я спал.

— Но ваша жена не спала. Почему она не остановилась? Там же есть надпись, запрещающая въезд посторонних лиц.

— Моя жена тоже не видела ничего подобного. Во всяком случае, никто не пытался ее остановить. Если ваш часовой, который сам, наверное, спал, говорит правду, то почему он не позвонил сюда?

— Телефонная связь с этим постом сейчас не работает, но это вас не касается. Если часовой спал, то он будет наказан. Что же касается вас, господин Лотц и госпожа Лотц, то соответствующие власти проведут полное расследование.

— Но это просто смешно, полковник. Мы с женой намеревались приятно провести время на Горьких озерах. С чего нам было заезжать сюда, смотреть на солдатские казармы и на этот ничем не примечательный кусок пустыни? Объясните мне!

— Откуда я знаю? Может быть, вы шпионы или диверсанты. Это предстоит выяснить соответствующим властям.

— Это просто какая-то ерунда! В самом деле, полковник, эта шутка, кажется, зашла слишком далеко. Я хочу сказать вам, что меня довольно хорошо знают в этой стране. Почему бы вам не позвонить, например, генералу Гурабу из полиции? Это мой хороший друг. Он может за меня поручиться. Вы его знаете?

Командир немного помолчал.

— Да, я его знаю, но мы ему не подчиняемся. Хотя его мнение может быть принято во внимание людьми из службы безопасности.

— Служба безопасности! Полковник, это замечательно. Вы сами все решили. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Для чего?

— Позвонить тем самым людям из службы безопасности, о которых вы говорили. Начнем с генерала Фуада Османа.

— Вы его знаете?

— Знаю его и еще нескольких человек, — сказал я, доставая записную книжку. — Позвоните ему, и он подтвердит, что я не шпион. Он меня очень хорошо знает.

Полковник взял со стола мой паспорт и снова стал его перелистывать.

— Очень странное дело, — сказал он подполковнику по-арабски. — Вы думаете, он говорит правду?

— Откуда я знаю, — ответил подполковник. — Лучше не усложнять дело и передать их в службу безопасности. Пусть она расследует. Обычное дело.

— Если бы только этот идиот не привез их на базу… Госбезопасности это не понравится, у меня могут быть неприятности.

— Он говорит, что дружен с генералом Османом. Откуда он может знать таких людей, как Гураб и Осман? Может быть, он на самом деле один из немецких экспертов?

Полковник оторвался от паспорта и внимательно посмотрел на меня:

— Господин Лотц, вы действительно коннозаводчик?

— Я уже сказал вам, — резко ответил я. — Но если вы не верите ни одному моему слову, то почему бы вам не последовать моему совету и не позвонить тем, кто разбирается в этих вопросах?

Он еще немного подумал и наконец принял решение.

— Хорошо, — сказал он, снимая трубку одного из телефонов. — Я позвоню генералу Осману. Какой у него номер?

Я передал ему свою записную книжку, и он заказал междугородный разговор. Несколько минут мы молча ждали. В соседней комнате кто-то истошно вопил, пытаясь соединиться с Каиром. Я открыл новую пачку сигарет и протянул ее офицерам, но те отказались, и мы с Вальтрауд закурили вдвоем.

Зазвонил телефон, и полковник снял трубку.

— Да. Что? О, понимаю… Попросите его, пожалуйста, перезвонить мне.

Положив трубку, полковник объяснил мне:

— Генерал Осман в отъезде, и неизвестно, когда вернется.

— Очень жаль, — ответил я, — но мы можем позвонить еще кому-нибудь. Вы знаете полковника Мохсена Сабри из госбезопасности?

— Никогда не слыхал о нем. Он не имеет к нам никакого отношения. Система госбезопасности очень большая.

— Хорошо, полковник, давайте я поговорю с ним или вы поговорите сами, и, если вы не удовлетворитесь, он может связать вас с кем-нибудь другим. Что мы теряем? Вот его номер.

Некоторое время он колебался, а потом раздраженно сказал:

— Хорошо, хорошо. Это никому не повредит, только я буду выглядеть глупо и причиню беспокойство многим людям, у которых есть более важные дела.

С раздражением в голосе он все-таки назвал телефонисту номер телефона Сабри. Линия на Каир, по-видимому, была еще открыта, и соединение произошло сразу.

— Алло… Кто у телефона? Адъютант? Это говорит полковник Абдель Азиз. Могу я поговорить с полковником… полковником Сабри? Алло… Полковник Сабри? Доброе утро. Извините, пожалуйста, за мой вопрос, но не могли бы вы сказать, с какой областью безопасности вы связаны? Да… Да… Я объясню вам, почему это меня интересует. У меня тут странная ситуация. Вы, случайно, не знакомы с супружеской парой Лотц? Знакомы? Вы их хорошо знаете? Почему спрашиваю? Потому что они сидят передо мной в моем кабинете… Ну… мне пришлось их временно задержать. Сегодня утром они въехали на мой объект, как к себе домой. Вам не надо объяснять, что это значит… Что? Да, полковник. Конечно, часовой был. Да, и снаружи. Нет, нет, конечно, вы в этом не виноваты. Просто один из моих офицеров несколько погорячился и привез их внутрь. Нет, на базу они не попали, просто были поблизости от запретной зоны… Да, я знаю, я сам об этом говорил, но лучше обсудим это в другой раз. Заверяю вас, что мы тут ни в чем не виноваты. Мой вопрос — что делать с этими немцами? Да, конечно.

Полковник протянул мне трубку:

— Полковник Сабри хочет говорить с вами.

— Алло, Мохсен!

Голос на другом конце линии был слабым, но четким.

— Доброе утро, господин Лотц. Что там у вас случилось? Как вы попали на секретный военный объект и что вы там делаете?

В голосе Сабри чувствовалось напряжение. Он что-нибудь заподозрил?

— Послушай, Мохсен. Нас с женой силой, под угрозой оружия затащили на этот объект. Мы ехали на Горькие озера на пикник. Потом свернули не на ту дорогу и увязли в песке. Откуда ни возьмись, подъехали солдаты. Капитан, который ими командовал, видимо, не имеет представления о том, как надо обращаться с людьми. Нас под конвоем доставили на эту базу, в эти проклятые казармы. И вот теперь нас допрашивают как двух преступников и не верят ни одному моему слову. Я звонил Фуаду. Но его не оказалось на месте. Когда вернусь в Каир, я расскажу кое-кому о том, как здесь обращаются с туристами. Извини, Мохсен, что пришлось тебя побеспокоить…

— Никакого беспокойства, — ответил Сабри. Теперь его голос звучал уже значительно спокойнее. — Хорошо, что ты мне позвонил. Я уверен, что произошло недоразумение, но факт остается фактом — ты проник в запретную зону. Может быть, тебе и удалось убедить их, но они очень беспокоятся. Есть строгий приказ. Мы ведь находимся в состоянии войны и не можем рисковать. Ты должен это понимать. Любой, кто проникает в запретную зону, подлежит аресту. Конечно, в твоем случае я позабочусь, чтобы все было решено как следует. Теперь передай трубку этому полковнику. Мои наилучшие пожелания госпоже Лотц. Увидимся в Каире. До свидания.

— До свидания, Мохсен. Спасибо. О, кстати, могу я попросить их, чтобы нам помогли с машиной? Отлично. Спасибо.

Я передал трубку полковнику Азизу и следил, с каким напряжением он слушал то, что ему говорил Сабри. Сам он отвечал односложно: «да», «конечно». Я не мог слышать, что ему говорил Сабри, но на лице Азиза ясно отразился тот дискомфорт, который доставлял ему этот разговор.

Этот случай еще раз наглядно продемонстрировал мне, каким влиянием пользовался в стране аппарат госбезопасности. Передо мной сидел полковник, командир важного военного объекта, который действовал четко по инструкции, но сейчас он раболепствовал перед офицером равного с ним звания, который не имел никакого права отдавать ему приказания. Но этот другой офицер принадлежал к службе госбезопасности и мог при желании доставить серьезные неприятности тому, кто ему не понравился.

— Наам, эфенди, хадыр, эфенди[6]. Как прикажете. Немедленно будет сделано. Все будет в точном соответствии с вашими инструкциями. Да, понимаю. Извините меня… Я не мог знать. Да, конечно… До свидания. Благодарю вас.

Полковник положил трубку и встал из-за стола. На лице у него появилась вымученная улыбка.

— Приношу вам свои извинения. Полковник Сабри мне все объяснил. Сожалею об этом недоразумении, но вы должны понимать, что у нас есть приказы. Военные секреты надо беречь. Нельзя допускать посторонних к секретным объектам. Теперь я понимаю, что у вас не было никакого злого умысла. Вы стали жертвой ошибки. Просто мадам сбилась с дороги. Часовой должен был остановить вас. Но он проспал. Его строго накажут.

— Полковник, вам не за что извиняться, — великодушно подхватил я. — Вы все делали правильно. От своих связей в руководстве республики я хорошо знаю, как ответственно вы подходите к вопросам национальной безопасности. Я даже сам, в меру своих скромных возможностей, старался кое в чем вам помочь. Вы действовали совершенно правильно, и, если меня кто-то спросит, я так и скажу со всей определенностью. Но я все-таки предложил бы вам поставить какой-то барьер на этом съезде, чтобы исключить повторение такого инцидента.

— О да! Полковник Сабри тоже говорил об этом. Это будет сделано немедленно. Теперь уже первый час, и прежде, чем вы уедете, я хотел бы просить вас оказать мне честь пообедать со мной. — Он широко распахнул дверь кабинета. — У нас на базе довольно скромный офицерский клуб, но мы сделаем все, чтобы вы остались довольны.

Снова зазвонил телефон.

— Одну минуту. — Полковник взял трубку. — Кто это? Я иду обедать и не хочу, чтобы меня беспокоили. Что? О, сэр… Да, сэр.

Снова последовали бесконечные «да, сэр» и «хадыр, эфенди», пока, наконец, он не передал мне трубку:

— Генерал Осман, господин Лотц.

— Привет, Рыжий! Старый черт, что это ты затеял? Мне позвонил Сабри и доложил, что ты занимаешься шпионажем на нашей ракетной базе. Ты сразу поставишь мне бутылку шампанского или сначала погниешь в тюрьме?

Он расхохотался своей шутке так громко, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха.

— Если это местное шампанское, то я согласен, — ответил я в тон генералу.

— О нет, мой друг. Не будь жидом! Только французское! Серьезно, Рыжий, как там с тобой обращаются? Какие-нибудь проблемы?

— Никаких. Все в порядке. Все очень предупредительны. Командир пригласил меня на обед. А потом мы возвращаемся в Каир.

— Хорошо. Если что-нибудь нужно, скажи мне. Кстати, мы с Абдо и еще несколькими ребятами в следующий четверг устраиваем холостяцкую пирушку. Ты сможешь освободиться на вечер? Будет о-ч-ч-ень интересно.

— Думаю, что это можно устроить.

— Смотри не пропусти. Я тебе говорю, будет действительно интересно.

— Вечеринка как та, которую мы устроили в прошлом году в Гарден-Сити?

— Лучше. Намного лучше. Все, что полагается. О’кей, я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Увидимся в четверг, а может быть, и раньше.

При выходе из кабинета командир базы пропустил меня вперед и с поклоном прошептал:

— Вы, очевидно, большой друг генерала Османа. Ваш визит к нам, полковник Лотц, — это большая честь.

— Полковник? Вы назвали меня полковником? Я был всего лишь капитаном, и это было очень давно.

— Конечно, сэр, как скажете. Вы можете гордиться своим секретом. Я знаю, что СС были цветом германского рейха. Я очень много читал об этом. Настанет время, и у нас тоже будет великое арабское государство.

Конец связи

В ту ночь я спал плохо, часто просыпался и смотрел на часы. Дважды я проверял, поставлен ли будильник на нужное время, но в ту ночь я мог вполне обойтись и без него. За десять минут до начала сеанса я был полностью готов и разминал пальцы перед работой[7]. На этот раз я сообщал: «Наблюдение на месте подтвердило наличие ракетной базы. Точное местонахождение…»

На следующее утро от шефа пришел короткий ответ: «Ваша информация получена. Поздравляю отличным результатом. Благодарю».

Через несколько дней после этого сеанса я отправился на холостяцкую пирушку. Нужный мне адрес я записал на листке бумаги, но, не будучи уверен в том, что нашел нужный мне дом, я остановился и посигналил. В ответ на балконе верхнего этажа показался Абдо.

— О, Рыжий, это ты! Поднимайся скорее, мы уже тут устроились. Али, проводи бея.

Из дома выбежал бавваб и открыл ворота. Я последовал за ним по ярко освещенной садовой дорожке в зал, где Абдо встретил меня крепким рукопожатием.

— Я рад, что ты пришел, — сказал он, приглашая меня в большой салон, обставленный в восточном стиле, с толстыми коврами на полу и низкими диванами вдоль стен.

С потолка свешивалась роскошная хрустальная люстра, в которой горело только две лампочки, создавая в комнате обстановку полумрака. Около входа на полу стоял большой телевизор. В другом конце комнаты на большом столе с мраморным покрытием стоял бар с бутылками, бокалами и ведерками со льдом. Около бара прохаживалось человек шесть гостей, которые оживленно между собой разговаривали.

— Будь как дома, — сказал Абдо. — Думаю, что ты всех тут знаешь.

В самом деле, я знал всех. Тут был Фуад, который оживленно разговаривал с адмиралом Фавзи и Мохсеном Сабри. Присутствовал еще один военно-морской офицер с четырьмя нашивками, с которым меня когда-то знакомили, но чье имя я забыл. Полковник бронетанковых войск Абдул Карим Халавани смешивал коктейль в серебряном шейкере. Похоже, что все были настроены крепко выпить, и от последствий такой попойки я мог многого ожидать в плане информации.

Первым меня заметил Фуад и заливисто расхохотался:

— А вот и наш шпион!

Все головы повернулись ко мне. Я ожидал нечто подобное от Фуада и заранее к этому подготовился.

— Если тебе нужен выкуп, то в багажнике моей автомашины лежит ящик шампанского. Пошли за ним кого-нибудь из слуг. Правда, я должен тебе только одну бутылку, но потом подумал, что мне стоит принести еще несколько бутылок для изнывающих от жажды мусульман.

— Дай я обниму тебя, дорогой мой шпион! — не унимался Фуад. — Послушайте, друзья, — это конец света! Наш благородный друг отправился на пикник на одну из ракетных баз в зоне канала. Там его арестовали, и мне пришлось его выручать.

В красочной форме он под общий смех рассказал, как все происходило. В этот момент в комнату вошел Абдо.

— Куда ты пропал? — спросил я его. — Тут все надо мной насмехаются — мне нужна моральная поддержка настоящего друга.

— Самое непростительное заключается в том, что никто не предложил тебе выпить. Виски?

Потом Абдо пригласил нас в просторную столовую, где мы сели за огромный дубовый стол, за которым свободно могли разместиться человек двадцать. По египетской традиции все кушанья уже стояли на столе. Это по большей части не нравилось европейцам, которые предпочитают неостывшие блюда. Но я уже привык к тому, что для египтян это не имело значения. Для них было важно, чтобы пища была обильной и хорошо приправленной специями. Наш хозяин постарался на славу. Весь стол был уставлен блюдами. Среди них — целый зажаренный баран, индейка, курица, фаршированные голуби, телячьи котлеты и эскалопы, а также разнообразные гарниры и салаты. Вино не подавалось, однако на столе стояло несколько бутылок виски, и в ведерках со льдом остывало привезенное мной шампанское.

— Ужин, достойный короля, — заметил я, усаживаясь за стол.

— Ужин, достойный примерных республиканцев, — поправил меня Осман, чем вызвал ироническую улыбку Абдо.

Наши глаза встретились, и он заговорщически подмигнул мне. С ростом цен и перебоями в снабжении продовольствием нужно было быть действительно очень хорошим республиканцем, чтобы угостить своих друзей таким грандиозным ужином. На зарплату полковника, которая не превышает ста фунтов в месяц, такой ужин не по карману.

Наш хозяин был либо из богатой семьи и обладал достаточным весом, чтобы сохранить свое богатство в то время, когда собственность так называемых феодалов подвергалась секвестру, либо у него имелся еще какой-то источник дохода. Я знал, что многие офицеры обогащались за счет контрабанды гашиша из сектора Газа в Египет, но Осман служил в Каире в штаб-квартире танкового корпуса. Возможно, тут не обошлось без взяток, но взятками больше промышляли полицейские и правительственные чиновники. Кому в голову придет мысль о том, чтобы давать взятку полковнику-танкисту? Интересный вопрос! Я мысленно сделал себе зарубку на будущее. Если мои первые впечатления о коррумпированности Османа подтвердятся, то его любовь к деньгам и страсть к наживе могут быть использованы. Я решил сойтись с ним поближе.

— Ребята, вы совсем ничего не едите. Вы что, бережете свои фигуры? — сокрушался Осман.

Все мы уже крепко закусили и выпили, но это практически никак не отразилось на изобилии той еды, что была перед нами. Оставшейся едой можно было бы кормить большую семью в течение целой недели.

— Отличный ужин, Осман, — сказал Фуад, со вздохом поглаживая свой живот. — Но больше в меня не влезет ни кусочка. Я и так уже готов лопнуть.

Адмирал Фавзи громко рыгнул, прикрыв рот рукой, а затем залпом опрокинул полстакана виски.

— Давно я так не ел, но всему есть предел, — сказал он. — Завтра мне придется сесть на диету.

— Я не сидел за таким столом уже много лет, — поддержал я адмирала. — Но и я тоже, кажется, объелся.

— А теперь немного послушаем Умм Кульсум, — объявил Осман и включил телевизор.

У меня опустилось сердце. Это было уж слишком! Я тяжело плюхнулся на диван рядом с Абдо и покорился судьбе. Умм Кульсум, или, как ее звали в Египте, «арабский соловей», в течение многих лет считалась самой известной в арабском мире исполнительницей лирических песен. В первый четверг каждого месяца с десяти вечера и до раннего утра по телевидению передавали ее концерты, и по всей стране мужчины на несколько часов как будто приклеивались к телевизорам, слушая любимую певицу в состоянии полугипноза, прикрыв глаза, покачиваясь из стороны в сторону и постанывая от наслаждения.

Я достал пачку сигарет «Плейерс» и приготовился закурить, но Осман остановил меня.

— Подожди, — сказал он, — для гостей у меня есть кое-что получше.

Он достал книжечку сигаретной бумаги, табак и небольшую круглую шкатулку, которую он открыл и поднес к моему носу.

Я понюхал коричневатый порошок, похожий на сухие дрожжи, — гашиш. В шкатулке его было достаточно, чтобы каждый из нас получил двадцать пять лет тюрьмы.

Наказание за употребление наркотиков в Объединенной Арабской Республике было исключительно суровым. Насер пытался вытащить свой народ из привычного ему гашишного ступора и заставить его работать. Но без видимого успеха. Миллионы египтян готовы были держать свои семьи на голодном пайке и тратить последние пиастры, рискуя тюрьмой ради ежедневной затяжки.

— Скрути себе сигарету, Рыжий, — предложил Осман. — Ты сразу почувствуешь себя лучше. И для пищеварения это хорошо.

— Я не привык к этому, — ответил я, — но маленькую попробую. Думаю, что она хорошо пойдет с Умм Кульсум.

Я взял листок тонкой рисовой бумаги, насыпал табаку, щепотку гашиша и скрутил сигарету. Шкатулка пошла по кругу и каждый щедро угощался гашишем.

Сидевший рядом со мной Абдо глубоко затянулся и блаженно выдохнул:

— Замечательная штука. У Османа его тонны.

— А где он достает гашиш? Не боится попасться?

Абдо многозначительно улыбнулся:

— Осман несколько лет служил на Синае, и у него там отличные связи. А поскольку он регулярно снабжает этим снадобьем маршала Амера, то с ним ничего не может случиться. Как, ты думаешь, ему удалось получить эту должность в штаб-квартире и за год превратиться из майора в полковника? Посмотри, как он живет. Как принц!

Он встал и налил нам еще по хорошей порции виски.

— Думаю, что это тебе больше по вкусу.

Через полчаса мы с Абдо отправились в ночной клуб «Шампанское» с целью подобрать девушек для нашей холостяцкой компании. Клуб сохранил свое высокопарное название еще со времен монархии, когда он являлся одним из самых фешенебельных ночных заведений Каира. Десятки шикарных манекенщиц из Парижа и Рима захаживали в бар этого заведения, демонстрировали свои прелести в зале для танцев. Членство в этом клубе могли позволить себе только очень богатые люди. С приходом к власти Насера ситуация изменилась. Некогда знаменитый клуб превратился в третьеразрядную забегаловку, которую посещали главным образом иностранные туристы. В зале играл убогий джаз из пяти инструментов, девицы в дешевых вечерних платьях предлагали себя в качестве партнерш для танцев. Дважды в течение вечера эти особы устраивали весьма посредственное шоу, которое давало им статус «артисток». Когда мы с Абдо вошли в клуб, трое из них скучали около бара, а четверо других сидели за соседним столом и курили. Посетителей почти не было.

— Давай сначала выпьем, — предложил Абдо, подводя меня к бару.

Он подал знак бармену, который прекратил чистить свои ногти и подошел к нам.

— Ахмед, два двойных виски. Нет, не этого дерьма. Принеси новую бутылку «Джонни Уокер» и дай мне ее осмотреть, прежде чем ты, ворюга, ее откроешь.

Абдо внимательно осмотрел пробку и наконец дал согласие.

Одна из девиц, высокая и довольно симпатичная брюнетка, пододвинулась к Абдо и обняла его за плечи. Абдо критическим взглядом окинул девушек и сказал:

— Я предлагаю взять хотя бы вот этих и не тратить время на поездку в «Континенталь». Так мы только потеряем время. Как ты считаешь, Рыжий?

— Согласен. Ты думаешь, их для всех хватит? Лично мне что-то ни одна не нравится.

— Дома у тебя лучше, да? А нам придется довольствоваться этими. Все равно некоторые из ребят уже пьяны, и от них не будет никакого толку. А если потребуется, то можем и поделиться.

Абдо широким жестом поманил девушек, и те веселой стайкой окружили его. Мы двинулись к выходу, но в дверях возникла сутолока из-за того, что два египетских официанта пытались удержать буйствующего европейца, который стряхивал их себя, как медведь собак, и орал во всю глотку:

— Прочь, сволочи! Где она? Где эта грязная сука?

Мы с Абдо его сразу узнали. Это был один из сотрудников американского посольства, которого часто можно было встретить в ночных клубах.

— В чем дело, Билл? — спросил я. — Успокойся.

— В чем дело? Успокойся? Я потратил семь фунтов на одну вшивую сучку, и она обещала ждать меня на улице. Где она? Она думает, что может вот так просто надуть меня? Я ей покажу. Где она?

— Остынь, Билл, — пытался я его урезонить. — Ты пьян, иди отоспись.

— Пьян? Да, я пьян!

С этими словами он выхватил из кармана складной нож.

— Слушайте, гады, я потратил семь фунтов на эту проститутку, и, если она не даст мне все, что за это полагается, я отрежу семь фунтов от ее ж…

Он сделал выпад ножом в сторону одной из девушек, которая истошно завизжала и выскочила на улицу. Я быстро перехватил руку с ножом, завел ее за спину и, слегка подтолкнув, усадил Билла на пол. Тот тупо смотрел на меня, соображая, почему он оказался на полу.

Когда мы вернулись домой к Осману, там танцовщица в сопровождении скрипки, барабана и гитары уже исполняла танец живота. Она танцевала в центре комнаты под одобрительные ритмичные аплодисменты мужчин. На ней были узенький вышитый лифчик и трусики.

Все шумно приветствовали наше возвращение. Мужчины сразу же стали целовать и тискать девушек. Для «прогрева двигателей», как выразился адмирал Фавзи, им налили по бокалу шампанского. Один за другим гости стали исчезать с девицами в соседних комнатах. Посчитав свою миссию выполненной, я двинулся к выходу.

— Мне пора идти, — сказал я Фуаду.

— Но почему, Рыжий? А как же продолжение?

— Я предпочитаю секс в приватной обстановке.

— Твое дело, старина. А я заночую здесь. Кстати, я хотел бы кое о чем попросить тебя. Небольшое одолжение. К нам приезжают новые немецкие специалисты, электронщики, для работы над очень секретным проектом, связанным с ракетами. Им потребуется некоторое время, чтобы освоиться с обстановкой. И ты лучше, чем мы, знаешь, что им будет нужно. Я тебя познакомлю с ними, и мне хотелось бы, чтобы ты поопекал бы их пару недель. Заодно прислушайся, как они относятся к нашему режиму, о чем они говорят между собой и т. п. Другие немцы ведь не расскажут мне об этом, они все держатся вместе, как клеем намазанные. И мне надо использовать того, кому я могу доверять. Ты сделаешь это для меня, Рыжий?

Я сделал вид, что обдумываю его предложение.

— Ты знаешь, Фуад, откровенно говоря, мне очень не хочется шпионить за своими соотечественниками.

— Но это совсем не шпионаж, — изумился Фуад. — Ты будешь защищать интересы страны, которая тебя приняла как родного сына. Ты уже наполовину египтянин, и твое сердце принадлежит нам. Ты окажешь мне большую личную услугу.

— Ну, конечно, я понимаю, как это важно для вашей военной мощи. И если ты просишь меня об этом как друга, то не могу тебе отказать. Но это должно быть строго между нами. Только на таком условии.

— Конечно, Рыжий! Даю тебе слово. Никто никогда не узнает о нашей договоренности.

Выходя из дома, я с удовольствием шлепнул одну из симпатичных брюнеток по соблазнительной попке и вспомнил немецкую пословицу: не важно, если ты не умен или не красив, но ты обязательно должен быть везучим.

В это же время силой обстоятельств я оказался вовлечен в довольно глупую и опасную ситуацию, связанную с моим знакомством с семейной парой Болтер. Доктор Генрих Болтер был немецким археологом и возглавлял работавшую в Египте экспедицию Йельского университета. Большую часть года он проводил в Верхнем Египте, а его жена с маленьким ребенком жила на вилле недалеко от нас.

Каролина Болтер говорила, что она наполовину голландка, наполовину венгерка. Она хорошо владела немецким языком, но всегда отрицала какую-либо связь с Германией. Поскольку большую часть времени она проводила в Каире одна, мы часто приглашали ее к себе вместе с другими немцами и вообще европейцами. Однако вскоре у нас появились подозрения. О чем бы ни зашел разговор, Каролина всегда пыталась перевести его на тему о ракетах. Она постоянно возвращалась к этой теме, напрямую спрашивала о том, где размещены египетские ракеты, какова их численность, радиус полета и т. п. Я также заметил, что стоило ей немного выпить, как она начинала говорить на идише!

Более того, Каролина весьма навязчиво пыталась подружиться с Марлис Кнупфер. Несмотря на то что Каролина жила в противоположной части города, она записалась в спортивный клуб Гелиополиса, где могла часто встречаться с госпожой Кнупфер. В то же время она никогда не посещала спортивный клуб, расположенный в непосредственной близости от ее дома, что было довольно странно.

Офис Карла Кнупфера находился неподалеку от его дома в Насер-Сити. Прямо из окна спальни открывался превосходный вид на его кабинет, по стенам которого были развешаны чертежи и диаграммы. Возможно, именно поэтому Кнупферы всегда держали жалюзи на окнах своей спальни закрытыми, а дверь запирали на ключ, который по непонятной причине всегда торчал из скважины замка.

Однажды поздно вечером, уже после полуночи, обычно осторожный и довольно замкнутый Карл приехал ко мне домой. Он был очень взволнован и с порога заявил, что Каролина Болтер — израильская шпионка. Я выразил удивление, но согласился выслушать его рассказ.

Однажды Каролина Болтер, как обычно, встретилась с женой Кнупфера в спортивном клубе. Они покинули его вместе, и Каролина стала вести себя так навязчиво, что Марлис просто не могла не пригласить ее на чашку кофе. Хозяйка оставила Каролину в гостиной, а сама пошла на кухню, чтобы сделать распоряжения прислуге. Когда Марлис вернулась, то Каролины в гостиной не было. В недоумении госпожа Кнупфер стала искать свою гостью, и наконец обнаружила ее в собственной спальне, откуда та через окно фотографировала кабинет ее мужа. Пойманная с поличным Каролина покраснела и стала бормотать какие-то объяснения насчет поиска детского мячика, который куда-то закатился.

Карл Кнупфер знал, что у меня имелись солидные связи, и хотел посоветоваться со мной. Его особенно встревожило то, что совсем недавно на его заводе произошли акты саботажа, которые, по его мнению, были организованы израильскими спецслужбами. Он полагал, что о поведении Каролины нужно немедленно поставить в известность египетские службы безопасности. Естественно, этот инцидент, на мой взгляд, убедительно свидетельствовал о том, что Каролина Болтер действительно могла работать на одну из израильских спецслужб. Вступиться за нее означало рисковать своей собственной головой, и все же я решил попробовать спасти ее от ареста. Я сказал Кнупферу, что поскольку у него нет отснятой Каролиной фотопленки, то нет и никаких доказательств. Он может сообщить только о своих подозрениях. Я великодушно согласился помочь ему, сказав, что я попрошу своих влиятельных друзей в египетских службах безопасности установить за Каролиной наблюдение, пока не будет сплетена веревка, на которой ее можно будет повесить. Кнупфер остался очень доволен тем, что кто-то другой взял на себя ответственность за решение этого щекотливого вопроса.

На следующее утро я передал следующее сообщение: «Весьма срочно. Строго лично для шефа. Каролина Болтер поймана с поличным Кнупфером во время фотографирования его кабинета из окна спальни. Кнупфер согласился, чтобы я занялся этим делом. Он пока не будет ничего сообщать властям. Очевидно, она работает на какую-то спецслужбу. Если нашу — предлагаю ее немедленный отъезд».

В тот же день Каролина получила телеграмму от своей тети в Германии, которая тяжело заболела и захотела немедленно увидеть племянницу у своего ложа. В тот же вечер Каролина с ребенком вылетела из Каира, а на следующей день я получил сообщение: «Спасибо за предупреждение по поводу Болтер. Меры приняты».

Спустя несколько дней после инцидента с Каролиной ко мне заехал Фуад. Его интересовало, сумел ли я узнать что-нибудь о немецких электронщиках. Он также стал расспрашивать меня о Кнупфере, что с учетом последних событий меня насторожило.

— Я не забыл твою просьбу, хабиби[8], — встретил я его. — Я в последнее время довольно часто встречался с авиационными специалистами, в том числе и с Кнупфером. Что тебя интересует о Карле? Его технический уровень?

— О, в этом мы абсолютно уверены. Он первоклассный специалист. Но мы о нем ничего не знаем, нам неизвестно о его настроениях, интересах.

— Он довольно скрытный и застенчивый человек. Строг с подчиненными и почти не поддерживает с ними контактов вне службы. И он никогда не говорит о своей работе с посторонними.

Это была истинная правда, но я умолчал о том, что жена Кнупфера компенсировала замкнутость своего мужа и снабжала меня подробной информацией обо всем, чем занимался ее муж, как это было, например, в отношении Траума и Эберхарда. Если она начинала говорить, ничто уже не могло ее остановить.

— Это хорошо, — заметил Фуад. — А что он думает в отношении нашего режима?

— Откровенно говоря, Фуад, режим ему не очень нравится. Пока от него можно слышать только критику, но дай время, он исправится.

Тут, признаться, я слукавил. Кнупфер мог быть превосходным инженером, но он был абсолютно аполитичен. Он хорошо зарабатывал, жил в относительной роскоши, да еще мог копить деньги. Больше его ничего не интересовало, и у него не было никаких претензий к Объединенной Арабской Республике, которая так хорошо ему платила. Но у меня имелись свои соображения, когда я рассказывал Фуаду то, что должно было вызвать его подозрения. Зная египтян, я мог быть уверен в том, что с настоящего момента в работе Кнупфера появятся известные проблемы и препятствия. За ним будет установлено наблюдение, каждый его поступок и каждое высказывание будут вызывать подозрение. Я был уверен, что египтяне в конце концов доведут Кнупфера до такого состояния, что он не сможет эффективно работать. Мне было известно о том, как отдельные важные проекты срывались из-за отсутствия доверия между иностранными специалистами и египетскими властями.

Следующие две недели оказались крайне суматошными и утомительными. Помимо своих обычных занятий — наблюдения и сбора информации о положении в военной сфере — мне приходилось заниматься группой немецких коннезаводчиков, которая приехала в Египет.

Несколько месяцев назад по просьбе Германской ассоциации коневодства я взялся за организацию этой поездки. Египтяне пришли в восторг от этой идеи, которая обещала им расширение деловых связей с ФРГ. Германское консульство проявило в этом вопросе полную пассивность, зато египтяне вели себя весьма предупредительно. Была разработана обширная программа, которая предусматривала посещение государственных племенных хозяйств, разводивших арабских скакунов, показательные выступления конных спортсменов и полицейских подразделений, бесчисленные приемы и коктейли, на которых можно было встретить довольно высокопоставленных любителей верховой езды, и т. п. Мне пришлось выступать в роли менеджера, гида, переводчика и даже консультанта по местным сувенирам, что полностью занимало у меня все время. Египетские представители по достоинству оценили мои усилия и авторитет, которым я пользовался среди своих соотечественников, что в конечном счете способствовало укреплению моего прикрытия.

Едва уехала эта группа, как приехали родители Вальтрауд, которые захотели вместе с нами отметить ее день рождения. У меня были с ними прекрасные отношения, и я всегда делал все для того, чтобы их пребывание у нас оставило приятные воспоминания.

Но, несмотря на эти отвлекающие моменты, моя шпионская работа не прекращалась ни на один день. Объединенная Арабская Республика находилась в состоянии острого экономического и политического кризиса. То там, то здесь возникали группы оппозиционеров, ставившие своей целью убийство президента и свержение режима. От своих контактов в армии, полиции и в других правительственных кругах я получал обширную и нередко совершенно секретную информацию о действительном положении дел, которое было намного хуже, чем это могло казаться обывателям, а также о мерах, которые намечало правительство. Это были далеко идущие планы, и я считал необходимым информировать моих руководителей об этом в полном объеме и без промедления. Это создавало мне дополнительные проблемы. Мои сообщения становились слишком большими, чтобы их можно было передавать по радио. Я решил, что пришла пора самому съездить в Европу с обстоятельным докладом, и начал готовиться к такой поездке, которая должна была состояться через две-три недели. Было очень важно подготовить поездку без спешки, не вызывая ненужных разговоров и подозрений.

Чтобы принять всех гостей, празднование дня рождения Вальтрауд пришлось растянуть на три дня. Но сначала, 18 февраля, мы устроили небольшой прием только для самых близких наших друзей. Вальтрауд с гордостью показывала гостям мой подарок — кольцо с четырехкаратным бриллиантом в платине. Кто мог предположить, что носить это кольцо ей суждено меньше недели.

Два других вечера с профессиональной точки зрения были весьма плодотворными. Среди прочих гостей мы пригласили большую группу австрийских и немецких специалистов, главным образом авиационных конструкторов. К тому времени стало ясно, что национальная программа самолетостроения, на которую так рассчитывал Насер, провалилась. Работа над истребителем-бомбардировщиком «НА-300», который уже давно должен был пойти в серийное производство, так и не вышла из стадии испытаний. На нее ушло шесть лет и около пятисот миллионов долларов. Египтяне обвиняли в срыве производства иностранных специалистов, а те, в свою очередь, во всем винили египтян. Везде, где собирались немецкие и австрийские авиаконструкторы, всегда вспыхивали жаркие споры, которые потом перерастали в открытые ссоры. День рождения Вальтрауд не стал исключением.

После угощения и коктейлей гости сразу же заговорили о своем любимом деле. Штенгель, который отвечал за разработку двигателей, с раскрасневшимся лицом, размахивая руками, пытался доказать, что все шло как надо, по крайней мере в его отделе.

— Значит, чтобы пустить в серийное производство потребуется немного больше времени! — орал он. — Это совершенно нормально! Мы не сборочный цех, который завинчивает болты и гайки. Мы создаем совершенно новый тип двигателя, который совершит революцию в военном деле на Ближнем Востоке. Этого нельзя добиться за одну ночь. Мы продвигаемся удовлетворительно. Более чем удовлетворительно!

— Ага, удовлетворительно, — презрительно хмыкнул Фогельзанг. — Тогда почему ваши хваленые двигатели ломаются, как только вы ставите их на испытательный стенд? Не раз и не два, а каждый раз. Объясните это!

— Идиот! — взревел Штенгель. — Когда это ты стал инженером? Лучше бы занимался своими ведомостями и печатями. Ты говоришь так же, как эти египетские болваны, с которыми мне приходится работать. Двигатель как раз и ставится на стенд для того, чтобы выявить неполадки и исправить их. Если бы у тебя была хоть капля инженерных мозгов, ты бы знал, что прототипы двигателей испытываются десятки и даже сотни раз и после каждого испытания делаются коррективы.

— Оскорбления не помогут, Штенгель, твоему самолету поскорее взлететь, — съязвил Фогельзанг. — Я, может быть, не очень способный инженер, но знаю, что твой отдел отстает на несколько лет. Фюзеляж на заводе Мессершмитта уже готов до последней заклепки. Но для того, чтобы летать, этого мало. Нужен двигатель, и только ты считаешь это неважным.

— «Мессершмитт» готов? Ты просто пьян. Они на той же стадии, что и мы. И я могу объяснить тебе почему.

В течение двадцати минут Штенгель объяснял суть возникших проблем. Его поддержали несколько других инженеров. Извинившись, я вышел в туалет и быстро записал себе некоторые технические детали, о которых говорили спорщики.

Вернувшись в зал, я присоединился к группе, стоявшей у бара. Штенгель и Фогельзанг все еще спорили. Меня тронула за рукав жена Штенгеля.

— Пожалуйста, господин Лотц, не давайте ему больше пить, — прошептала она. — С ним будет очень трудно справиться, когда он опьянеет.

Она сказала это очень тихо, но Штенгель все же услышал.

— Не лезь не в свое дело! — рявкнул он. — Сиди в своей бабской компании и не приставай к Лотцу. Трудно, да? Когда вернемся домой, я покажу тебе, что такое трудно!

— Никто из нас в этом не сомневается, — усмехнулся Фогельзанг.

Госпожа Штенгель густо покраснела и быстро вышла из комнаты.

— Что ты сказал? — угрожающе зарычал Штенгель, стукнув кулаком по бару. — Объясни!

— Тебе еще нужны объяснения? — с глубоким презрением в голосе ответил Фогельзанг. — Это любой здесь может сделать. Всем известно, как вы истязаете свою жену, господин главный инженер. Как вы скандалите со своим сыном, когда он мешает вам бить свою жену. И не надо строить из себя оскорбленную невинность.

— Грязный венский сутенер, я научу тебя хорошим манерам!

Штенгель вскочил со стула и с кулаками бросился на Фогельзанга. Я встал между ними.

— Господа, господа! Прекратите скандал. Уважайте мой дом.

— Правильно, — вмешался Бреннер, становясь перед Штенгелем. — Разрешайте свой спор где-нибудь в другом месте. Сядьте, Штенгель, и ведите себя прилично. И вы, Фогельзанг. Я запрещаю вам продолжать этот разговор.

— Мы переменим тему, но только из уважения к хозяину дома, а не потому, что вы это «запрещаете». Если я не ошибаюсь, скоро вы уже не сможете тут запрещать или разрешать что-то.

— На что это вы намекаете? — угрожающе спросил Бреннер.

— Но, но. Не надо, Бреннер! Ничего личного. Как вы думаете, сколько мы все тут еще продержимся? Бегство уже началось.

— К сожалению, это так, — вставил Хоффман, еще один начальник департамента. — У меня уже уехали два инженера и один техник. Еще трое сказали мне сегодня утром, что, видимо, уедут в начале лета. Если не будет замены, то я могу закрывать свой отдел.

— Да, летом наступит кризис, — заметил Герц, бывший пилот люфтваффе, начальник одного из конструкторских отделов. — Боюсь, что многие специалисты не вернутся из отпусков.

— Но почему? — не унимался Бреннер. — Почему они принимают такие решения? Им что, мало платят? Они получают в три раза больше, чем в Германии, и в шесть раз больше, чем в Австрии. Интересная работа, шикарные квартиры, дорогие машины… Я их не понимаю.

— Для таких старых профессионалов, как мы, — усмехнулся Герц, — этого больше чем достаточно. Но у некоторых молодых людей сейчас совсем другие представления. Они осознают, что у них здесь нет будущего. Им осточертели ложь, воровство и коррупция. К тому же кое-кто просто боится.

— Боится? Чего?

— Что израильтяне разнесут их в куски.

Я медленно затянулся сигаретой и прикрыл глаза.

— Это просто бред собачий, — сказал Бреннер.

— Совсем не бред. Только слепой этого не видит.

— Ну, вы, Фогельзанг, все несколько драматизируете, — сказал Хоффман. — Однако в целом вы где-то правы. И все же я останусь здесь до конца.

— Правильно, мы не должны бросать наших египетских друзей, — заявил Бреннер.

Эти слова вызвали взрыв хохота, и Бреннер никак не мог понять, что такого смешного он сказал.

— К дьяволу этих друзей! — ответил Хоффман. — Они тут устроили черт знает что, и мы им ничего не должны. А что касается будущего, то в мире полно стран, которым нужны авиационные инженеры.

— Ты можешь устроиться в Израиле, — съязвил Герц под общий хохот.

— А почему бы и нет? Думаете, я не поеду туда, если там предложат хорошие условия? Я инженер, а не политик. Дайте мне хороший контракт, и я буду работать где угодно.

— Довольно! — Бреннер со стуком поставил на стол пустой стакан. — Уже поздно, пора уходить.

— Думаю, что вы не разделяете взглядов Хоффмана, — ухмыльнулся Фогельзанг.

— Я считаю его последние высказывания дурным тоном. Дам вам совет, Хоффман: такая безответственная болтовня может стоить вам крупных неприятностей. Советую вам держать язык за зубами, когда вы пьяны… или трезвы. — До свидания, всадник, — повернулся Бреннер ко мне. — Это был замечательный вечер. Пожалуйста, извините моих друзей, они не хотели вас обидеть. Мы все сейчас в состоянии стресса.

Примерно через час все гости разошлись.

— Наконец этот день закончился. Я уже стала опасаться, что они останутся до завтрака, — сказала Вальтрауд.

— Да, это был напряженный вечер. Похоже, что их хваленая авиация не представляет никакой угрозы для кого бы то ни было. Думаю, что то же самое можно сказать и о ракетах. Об этом мне надо будет поговорить с Кнупфером и Шваммом. На следующей встрече с шефом через месяц мне будет что рассказать.

Я лег и мгновенно уснул. Странно, но в ту ночь мне приснился какой-то зверек в клетке.

Через несколько дней мы с Кнупферами и родителями Вальтрауд решили попутешествовать. Юсуф Гураб уже давно приглашал нас в гости, и это стало удобным предлогом для того, чтобы сблизиться с Кнупферами и заодно показать нашим гостям страну. Мы отправились в Александрию на двух машинах. Целый день мы осматривали достопримечательности и фотографировались, а вечером я пригласил всех в бар «Санта-Лючия», где Кнупфер выпил почти полбутылки виски. Но он не оправдал моих надежд и вместо того, чтобы разговориться, с позеленевшим лицом побежал в туалет.

— Жаль, — сказал я вечером Вальтрауд. — В следующий раз надо будет снизить темп.

На следующее утро, проехав еще около часа по пустыне, мы подъехали к дому губернатора, у которого был выстроен почетный караул из вооруженных полицейских. При нашем приближении трубач подал сигнал, полицейские взяли «на караул», и с лестницы навстречу нам торжественно стал спускаться генерал Гураб. После традиционных объятий и поцелуев я представил его родителям Вальтрауд и Кнупферам, на которых оказанный нам прием произвел большое впечатление. За обедом, состоявшим из восьми блюд, Гураб выразил сожаление, что мы пробудем у него в гостях только один день.

— Что? Всего день? — воскликнул он. — Рыжий, я приготовил для вас отличную программу: приемы, рыбалка, поездка к бедуинам, прогулки на лошадях и верблюдах и еще миллион разных вещей. Это нельзя втиснуть в один день! Вы должны задержаться на одну-две недели. Моя дочь Ханна хочет лично поблагодарить вас за ту радость, которую вы ей доставили.

Заметив недоуменный взгляд Марлис Кнупфер, Гураб поспешил объяснить:

— Понимаете, мадам, у меня три дочери — Инис, Нагва и Ханна. Аллаху было угодно, чтобы у меня были дочери. Но это такие дочери, которыми может гордиться любой: умные, здоровые, красивые. Ханна, которой сейчас девятнадцать лет, получила в наследство от отца орлиный нос. Для мужчины такой нос не помеха. Наоборот, он говорит о сильном характере. Но для девочки — это трагедия. Моей дочери очень повезло, что у меня есть такой бескорыстный и благородный друг, как господин Лотц. Он принял близко к сердцу переживания моей дочери и нашел в Германии хирурга, который сделал Ханне блестящую пластическую операцию. И вот на день рождения он подарил Ханне то, что она всегда мечтала иметь, — классической красоты нос. Завтра вы встретитесь с Ханной и сможете оценить работу мастера. Пожалуйста, Рыжий, и не думай о том, чтобы уезжать завтра.

Я объяснил, что у отца моей жены срочное дело в Германии, но в конце концов согласился остаться еще на какое-то время.

Последовали два дня экскурсий по стране, мы выражали свое восхищение масштабными сельскохозяйственными проектами, знакомились с важными лицами и много-много ели. Родители Вальтрауд были особенно поражены тем, что Вальтрауд назвала «музеем Лотца». Прямо в зале приемов губернатора располагался огромный застекленный шкаф, в котором Гураб разместил все подарки, которые он когда-либо получал от меня: различные магнитофоны, фотоаппараты, электрические миксеры, электрические зубные щетки, электробритвы, бинокли, транзисторные радиоприемники и многое другое. Эти вещи были так редки и так дороги в Египте, что Гураб просто не мог позволить себе использовать их по прямому назначению. Вместо этого он демонстрировал их своим гостям, как иной показывал бы редкие картины.

22 февраля после обеда мы, крайне утомленные обширной программой, выехали в Каир. Дорога была ничем не примечательна, и когда мы наконец добрались до столицы, то сначала заехали на Дорогу Пирамид и распрощались там с Кнупферами. Они горячо благодарили нас за интересную поездку, которую сами, конечно, никогда бы не смогли предпринять. Договорились в скором времени снова встретиться. Мы сели в свою машину и в отличном расположении духа, помахав на прощанье новым друзьям, двинулись к своему дому.

— Ну вот мы и дома, — сказал я, останавливая машину перед воротами своей виллы. — Предлагаю лечь пораньше, чтобы хорошо отдохнуть после дороги.

Неожиданно мое внимание привлекли четыре автомашины, остновившиеся напротив нашего дома. Вскоре из них стали выходить люди.

— Что это? — шутливо заметил я. — У соседей свадьба?

Едва я успел произнести эти слова, как сильный удар по голове свалил меня с ног. Я услышал крик Вальтрауд. Человек шесть прыгнули на меня, и, прежде чем я успел сообразить, что происходит, на руках у меня защелкнулись наручники. Потом меня, крепко держа под руки, поставили на ноги.

Правду, господин Лотц!

— Увести! Быстро. И держать их отдельно! — Эти приказы отдавал толстый человек в очках.

Открылись ворота, и меня полувнесли, полувтащили в дом. В гостиной меня посадили в кресло, но, несмотря на наручники, с каждой стороны меня крепко держали. Голова постепенно прояснялась, и я оглядел комнату в поисках Вальтрауд и ее родителей.

— Где моя жена?

Комната была полна людей, но Вальтрауд не было видно. Невысокого роста человек в темных очках, которые он не снимал, хотя солнце уже давно село за горизонт, смотрел на меня в упор.

— Здесь ее нет, — резко сказал он. — Теперь вы долго ее не увидите, может быть никогда. Вам лучше рассказать всю правду. Мы знаем, что вы шпион. Кто входил в вашу шпионскую группу? Назовите имена ваших сообщников.

— Кто вы такой? — заорал я на него. — Что все это значит? Как вы смеете нападать на меня в моем же доме!

Он дважды ударил меня наотмашь по лицу.

— Не сметь со мной так разговаривать! Вы отлично знаете, почему мы здесь.

В это время подошел толстяк, который оттеснил человека в темных очках.

— Позвольте мне заняться им, Хасан-бей. Вы получите его потом.

Затем он обратился ко мне по-английски:

— Я Самир Наг, генеральный прокурор государственной безопасности. Вы арестованы.

— Арестован? За что?

— Вы не знаете? Думаю, что вы хорошо понимаете, господин Лотц, почему вас арестовали.

— Что за глупости! За что меня можно арестовать? Дайте мне телефон, и мы в один момент проясним эту идиотскую историю.

— Вы так думаете? Кому вы хотите позвонить, господин Лотц?

— Прежде всего германскому послу. Я хочу заявить протест по поводу того, как ваши бандиты обращаются с гражданами Германии.

— Советую вам, господин Лотц, быть осторожнее в выборе выражений. Вы можете пожалеть об этом.

— Мы еще увидим, кто пожалеет, господин Наг. Дайте мне телефон.

— Кому еще вы хотите позвонить? Вашим друзьям?

— Да, очень хорошим друзьям. Один из них губернатор Западного района. Он может поручиться за меня.

— Генерал Гураб уже находится на пути в Каир. К сожалению, сейчас он не может ни за кого ручаться.

— Что вы хотите сказать?

— Он арестован как ваш сообщник. Мы скоро точно узнаем, что связывало вас. Он на вас работал?

— Это сплошной идиотизм! Вы врываетесь в мой дом с какими-то чудовищными обвинениями, пугаете мою жену и родственников, оскорбляете моих друзей. На каком основании? Какие у вас есть доказательства для этих чудовищных обвинений? Если вы хотите убедиться в том, кто я такой, позвоните сами. Позвоните генералу Осману Фуаду, генералу Абдель Саляму Сулейману, позвоните полковнику Мохсену Сабри, позвоните…

В ответ прокурор улыбнулся и покачал головой.

— Бесполезно, господин Лотц. На этот раз ваш номер не пройдет. Мы знаем все о тех господах, которых вы упомянули, и об остальных ваших друзьях. Допросы покажут их настоящую роль, были ли они вашими сообщниками или просто глупцами, которых вы коварно использовали в своих целях. Да, вы очень умны, господин Лотц, но у нас одна из самых лучших разведок в мире. Вы думали, что вам удастся бесконечно обманывать нас?

— Послушайте…

— Я буду слушать все, что вы захотите мне рассказать, и наш разговор продлится много дней и ночей. Нравится вам это или нет, но я вам это гарантирую. А теперь нам надо заняться другим… Обыскать все! — скомандовал он своим помощникам.

Человек десять занялись обыском на первом этаже. Насколько я мог заметить, работали они не особенно тщательно. Это давало мне надежду. Если они не найдут радиопередатчик в весах, у них не будет ни малейшего доказательства. С другой стороны, они вели себя слишком уверенно, чтобы я мог чувствовать себя в безопасности. Они, видимо, уже располагали какой-то информацией.

Я лихорадочно пытался сообразить, по какой причине мог произойти провал, где могла быть утечка, какие доказательства у них могли быть. Но как я ни старался, я не мог ничего придумать, во всяком случае, ничего такого серьезного, что оправдывало бы налет на мой дом и самоуверенное поведение египтян. Какой бы властью ни обладала госбезопасность Египта, но даже она не могла на основании одних лишь подозрений арестовать и избивать богатого иностранца. У них должно быть что-то конкретное. Но что? Я следил за тем, как они выворачивали содержимое всех шкафов и ящиков, снимали со стен фотографии. Все это делалось довольно поверхностно, и через некоторое время они сообщили прокурору, что ничего подозрительного не найдено. Но он не казался разочарованным.

Прокурор поднялся на второй этаж. Два охранника, крепко держа меня за руки, повели меня за ним. Наг уселся за мой письменный стол в спальне.

— Прекрасная спальня, господин Лотц. А что у вас там?

Он указал рукой на четыре больших комода из темного дерева с американскими замками. В Египте было принято, уезжая из дома, закрывать на замок все ценное, чтобы не вводить в искушение слуг, за честность которых далеко не всегда можно было поручиться.

— Там одежда и предметы домашнего обихода.

— Вижу. У вас есть ключи от этого шкафа?

Он показал на второй справа комод, в котором я хранил домашние электроприборы и весы для ванной.

— Ключи у меня в кармане. Если вы снимете наручники, я дам их вам.

— Благодарю, мы сами с этим справимся. Мафус, обыскать его, содержимое карманов — на стол.

Человек, к которому обратился прокурор, вывернул мои карманы и разложил содержимое на столе: бумажник, ключи, личные документы, портсигар, зажигалку. Наг тщательно осмотрел все.

— Вы носите с собой много денег, господин Лотц. Для чего?

— Это мои деньги. Я их не украл.

— Избави Бог. Такому джентльмену, как вы, незачем красть. Израильская разведка вам достаточно хорошо платила.

— Вы просто с ума сошли!

— Вы так думаете? Хорошо, откройте этот комод, посмотрим его содержимое.

С этими словами прокурор передал ключи Мафусу, который быстро открыл комод.

— О, у вас превосходная коллекция домашних электроприборов, господин Лотц. Очень удобно. А что это? Весы для ванной комнаты! Вы часто взвешиваетесь, господин Лотц?

— Каждое утро! Вы тоже хотите взвеситься? Сделайте одолжение.

— Благодарю вас, господин Лотц. Мне будет грустно видеть свой вес. Кроме того, — добавил он с сарказмом, — я боюсь повредить тонкий механизм. Откройте эти весы, — приказал Наг, обращаясь к Мафусу, который с торжествующим видом поднял крышку весов, обнажив их содержимое.

Мгновенно мне все стало ясно. Обычно крышка держалась на пружинах, которые можно было отжать только специальным ключом. Крышку, очевидно, еще раньше сорвали силой и теперь она просто лежала поверх весов. Некоторое время мы с Нагом молча смотрели друг на друга. Выкрутиться из этой ситуации было невозможно. Теперь нужно говорить им как можно меньше, пока я не пойму, что еще им известно, и постараться приуменьшить значение их находок. Может быть, мои дела не так уж плохи. В чем-то придется признаться, но это будет позже. Теперь же мне надо собраться с мыслями.

Наг, как бы извиняясь передо мной, пожал плечами и отвернулся, подзывая к себе худого лысого человека, который до этого молча стоял у дверей и делал записи. Человек сел за стол и приготовился записывать. Прокурор начал диктовать:

— На основе полученной информации я, генеральный прокурор государственной безопасности, совместно с Хасаном Алешем и подразделением полиции госбезопасности 22 февраля 1965 года в 22.30 произвел обыск в доме Иоганна Вольфганга Лотца, гражданина Германии, проживающего в Гизе по адресу: Шария Махмуд Галеб, № 11. В результате обыска в весах для ванной комнаты был обнаружен тайный радиопередатчик, ключ к шифру и расписание связи. Фотографии обнаруженного прилагаются к данному протоколу. По указанному адресу были арестованы следующие германские граждане: Иоганн Вольфганг Лотц, его жена Вальтрауд Клара Марта Лотц, а также ее родители Отто Нойманн и Клара Нойманн. При аресте Вольфганг Лотц отрицал свою причастность к шпионажу. После предъявления ему улик от дальнейших комментариев воздержался.

Это все, Хамди. Дай это мне на подпись и позови фотографа.

После того как были сделаны фотографии, меня отвели вниз, завязали глаза моим собственным носовым платком и усадили в машину. Машина ехала на большой скорости около получаса. Однажды я попытался поднять голову и выглянуть из-под повязки, но получил сильный удар по затылку. Мне было приказано не двигаться. Наконец машина остановилась, послышался звук отворяемых ворот, мы проехали еще несколько метров и остановились. Все еще с завязанными глазами меня вывели из машины и через несколько ступенек вниз провели в какое-то полуподвальное помещение.

— Держите его здесь, пока мы все не приготовим, — услышал я голос Хасана Алеша. Не разговаривайте с ним и пока не бейте.

Мне на голову надели какой-то мешок, и так я простоял около часа. Рядом со мной топали тяжелые ботинки, кто-то говорил шепотом. Потом я услышал крик женщины:

— Ради Аллаха! Я ничего не знаю. Ничего, ничего! Клянусь! Хватит, хватит! Прекратите! Я скажу все, что вам нужно, но прекратите бить меня.

Мне показалось, что я узнал голос Нади Кисов, но я не был уверен. Потом я услышал, как отец Вальтрауд говорил что-то по-немецки, но это было слишком далеко, чтобы я мог что-то разобрать. Наконец ко мне подошел кто-то, снял с меня наручники и, взяв за рукав, повел за собой. Я снова прошел по каким-то лестницам, два или три раза повернул за угол и вошел в какую-то дверь. Там мне приказали остановиться и сняли с головы мешок. Я оказался в небольшой комнате с письменным столом, за которым сидел Хасан Алеш. По одну сторону от него стоял Мафус, по другую — высокий араб могучего телосложения с маленькими и злобными глазками, который ехал со мной в машине и которого называли Абдель Хаким. Перед столом стоял небольшой стул, ножки которого были зацементированы в пол. Алеш приказал мне сесть. Стул был очень неудобен, но сидеть на нем было все-таки лучше, чем стоять. Он нажал какую-то кнопку, и в лицо мне ударил свет двух мощных ламп, которые почти ослепили меня.

— Господин Лотц, меня зовут Махмуд. Конечно, это не настоящее мое имя, но для вас этого достаточно. Как вас зовут? Лотц — это ваше настоящее имя?

— Конечно.

— И у вас нет других имен?

— Конечно нет. Зачем мне другие имена?

— В вашей или, точнее сказать, в нашей профессии это случается. Послушайте, Лотц, мы теперь будем часто видеться, о многом говорить, и мы можем вести этот разговор в дружеской атмосфере. Так будет лучше для нас обоих, и я очень советую вам проявлять готовность к сотрудничеству. Иначе вас ждут большие неприятности. Вы достаточно умны, чтобы понимать это. Как я уже сказал, мы с вами коллеги. Вы попались. Это плохо, но это же не конец света. Мы, как хорошие спортсмены, пожмем друг другу руки, и вы начнете новую жизнь. Мы можем помочь вам, так же как и вы нам. И я уверен, что вы нам поможете. Вместо того чтобы болтаться на виселице, вы можете отделаться мягким приговором — может быть, два или три года. Все будет зависеть от вас. Как вы себя чувствуете сейчас? Хотите кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Он хлопнул в ладоши и приказал охраннику принести кофе.

— Закуривайте, — добавил он, протягивая мне сигарету и чиркая зажигалкой.

— Я бы хотел получить свои собственные сигареты, — сказал я.

— Все в свое время. Вы получите любые сигареты, которые пожелаете, господин Лотц. Но прежде, чем мы продолжим разговор, я хочу показать вам кое-что. Это убедит вас в бесполезности лжи. Мы знаем о вас все.

Из ящика стола он вынул две пухлые папки и положил их перед собой.

— Вам это знакомо? Почитайте внимательно, не спешите.

— Не могли бы вы выключить этот свет. Я ничего не вижу.

Он выключил лампы, и я начал перелистывать досье. Там были аккуратно подшиты все мои телеграммы за несколько лет. Очевидно, они давно их перехватывали и, наконец, выявили мой передатчик.

— Есть над чем подумать, не так ли? — участливо спросил Алеш. — Мы слушали ваши радиопередачи почти три года. (Это не соответствовало действительности. Позже стало ясно, что мои сообщения перехватывались одной иностранной спецслужбой.) В одном досье входящие, а в другом — исходящие телеграммы. Думаю, что вы без труда узнаете их даже в нынешнем виде. Теперь у нас есть ключ к вашему шифру, и специалисты уже трудятся над их расшифровкой. Видите, ваша помощь нам практически не нужна. Ваши шифровки сами расскажут нам все, что мы хотим знать о вашей шпионской деятельности.

К несчастью, это было правдой. Если им удалось расшифровать несколько десятков телеграмм, что при наличии ключа не представляло никакой сложности, они знают достаточно для того, чтобы трижды меня повесить. Единственное, что мне оставалось, — это делать вид, что я готов с ними сотрудничать. Молчать и запираться было просто бесполезно. Если они начнут применять пытки, что для египтян являлось обычным делом, то они могут вытащить из меня больше, чем мне хотелось бы признать. С другой стороны, делая вид, что я готов с ними сотрудничать, сообщая им то, что они уже и так знают или могут узнать без моей помощи, я мог бы увести их немного в сторону, сбить со следа. Я обладал неплохими актерскими способностями, и, если я хотел сохранить себе жизнь, мне надо было играть свою роль максимально правдоподобно. Шанс небольшой, но это было единственное, на что я мог надеяться.

— Ну, что скажете? — прервал мои мысли Алеш. — Какого вы теперь мнения о египетской разведке?

— Поздравляю, господа. Отличная работа.

Все трое широко заулыбались.

— Ваша оценка очень лестна, — сказал Мафус, — и я готов ответить вам тем же комплиментом. Вы самый хитрый агент, который до сих пор работал в Египте. У вас безупречное прикрытие. Если бы не ваш передатчик, который нам в конце концов удалось запеленговать, вы бы могли работать еще несколько лет, и никто…

— Довольно, — прервал его Алеш. — Мы здесь не для того, чтобы говорить друг другу комплименты. Это допрос.

— Он больше похож на чаепитие, — сказал по-арабски Абдель Хаким. — Дайте мне его на два часа, и он запоет нам прекрасные песни.

— Он в любом случае запоет, — ответил Алеш. — Дайте сначала мне действовать по своей методе. Ты можешь использовать свой шанс позже. Ну, господин Лотц, — обратился ко мне Алеш по-английски, — каково ваше решение? Будете сотрудничать с нами?

— А какой у меня выбор? — пожал я плечами. — Игра окончена, и я могу рассказать вам все.

— Это очень мудрое решение. Вы не пожалеете об этом. В конце концов мы даже можем стать хорошими друзьями. Закуривайте еще, господин Лотц.

— А как вам удалось меня поймать? — небрежно спросил я. — Что вам позволило напасть на мой след? — спросил я, раскуривая сигарету. — Вы же сами сказали, что у меня превосходное прикрытие.

— Что, задета ваша профессиональная гордость? — засмеялся Алеш. — Боюсь, что пока не могу вам этого сказать, господин Лотц. Здесь, если вы не возражаете, вопросы буду задавать я. Когда последний раз менялся ваш код?

— Примерно месяцев пять назад.

— А что стало с прежними кодами? Они еще у вас?

— Конечно нет. Я их уничтожил. Вы же не думаете, что я буду хранить их как сувениры?

— Едва ли. Вы помните содержание сообщений, которые были зашифрованы прежним кодом?

— Это было давно, я помню содержание текста в общих чертах, не досконально слово в слово.

— Хорошо. О сообщениях мы поговорим позже. Расскажите мне о себе. Когда и где вы родились?

— 6 января 1921 года в Мангейме, а вырос в Берлине.

— Расскажите об этом. Вы все время жили в Берлине? Чем занимались?

— Когда я закончил школу, началась война. Я пошел служить в вермахт. Сначала в Германии, а затем в Африканском корпусе Роммеля. В Египте я попал в плен.

— Похоже, это вошло у вас в привычку. Какое у вас было воинское звание?

— Капитан.

— Всего лишь капитан? Вот вы и сказали нам свою первую ложь, господин Лотц. Хотите еще раз подумать над ответом?

— А что тут думать? И какая разница, был ли я капитаном или фельдмаршалом? Ведь всем командовал Роммель, а не я.

— Я думаю, вы никогда не служили у Роммеля. Разве у вас не было звания полковника СС?

Ясно, что они слышали сфабрикованную историю о моей причастности к СС. В конечном счете мне, возможно, будет выгодно признать ее, но не сейчас. Надо, чтобы они добились моего признания, тогда она будет выглядеть более убедительно.

— Это пустые слухи, — ответил я. — Правда заключается в том, что я служил капитаном в пехоте. Зачем мне лгать?

— Хорошо, пока оставим это. Чем вы занимались после войны?

— Эмигрировал в Австралию. Сначала работал водителем грузовика, а потом занялся лошадьми.

— И стали миллионером?

— Эту историю я рассказывал для того, чтобы объяснить, откуда у меня много денег. В Австралии я действительно скопил немного, но когда вернулся в Германию в 1958 году, то все потерял.

— Как вы начали работать на Израиль?

— Почему вы решили, что я работал на Израиль?

— Господин Лотц, не надо играть с нами в прятки. Радиус вашего радиопередатчика и направление антенны определенно свидетельствуют о том, что вы передавали в Израиль. Почему вы стали их шпионом? Вы еврей?

— Нет. Вам достаточно будет взглянуть на… Я не подвергался обрезанию.

— Не волнуйтесь. Посмотрим и на это. Но теперь отвечайте на мой вопрос. Почему бывший полковник СС стал израильским шпионом? Деньги? Угрозы? Шантаж?

— У меня настали трудные времена. Я любил хорошо пожить, но не мог себе этого позволить. Моя зарплата тренера верховой езды составляла мизерную сумму. А потом я встретил израильтянина, который предложил мне купить ферму в Египте и стал хорошо платить за то, что я иногда слышал или видел. Это выглядело очень просто. Потом меня научили работать на рации, объяснили, что от меня требовалось, и через несколько недель я приехал сюда.

— Позднее вы подробно расскажете о том, как вас завербовали, как готовили, какие давали задания, кто ваши связники. Сейчас же мне нужна только общая информация, которая покажет, что вы готовы с нами сотрудничать.

В дверь постучали, и вошел охранник. Он подошел к Алешу и что-то прошептал ему на ухо. Алеш поднялся.

— Меня ждут наверху. Мафус, ты тоже там нужен. Абдель Хаким, продолжайте допрос Лотца. Вы знаете, что нам нужно. Позже я вас подменю.

Оставшись со мной наедине, Абдель Хаким откинулся в кресле и с циничной ухмылкой сказал:

— Ну что же, господин Лотц, продолжим доброе дело.

Он протянул руку и снова включил две лампы.

— Вы без этого не можете обойтись? — спросил я, щурясь.

— Так мне лучше вас видно, — расплылся он в улыбке. — Свет вас беспокоит? Может быть, глаза болят? Плохи ваши дела, господин Лотц. Это комната допросов, а не вилла миллионера. Пока мы обращаемся с вами вполне прилично. Но мы можем применить совсем другой подход. Это еще даже не допрос, а так — дружеский разговор. Но будьте осторожны, господин Лотц. Если вы не будете абсолютно честно с нами сотрудничать, мы применим другие методы. Просто хочу вас предупредить. Ну что, продолжим?

— Что вам нужно?

— Расскажите о своей жене. Какова ее роль в вашей шпионской сети?

— Не было никакой сети. Я работал один, и моя жена об этом ничего не знала.

— Вы думаете, я этому поверю? Я не такой дурак. Вы хотите сказать, что ваша жена абсолютно ничего не знала о вашей шпионской работе? Что вы с ней делали, когда работали на радиостанции? Закрывали ее в туалете?

— Она знала, что я занимался какой-то политикой, но ничего больше. Я запретил ей расспрашивать меня.

— И она ничего не делала для вас? Очень правдоподобно.

— Я специально старался ограждать ее от этого. Ей бы это не понравилось. И это напугало бы ее.

— Как предусмотрительно. Сколько лет вы женаты?

— Четыре года.

— Вы любите свою жену, господин Лотц?

— Да.

— Я знаю. Это ваше первое правдивое заявление. Что вы скажете, если мы попытаемся вытащить правду из нее? Может быть, немного поколотим ее палками по пяткам или подержим немного в ледяной воде, скажем сутки? Или применим электроток… Давайте начнем сначала. Где вы познакомились со своей женой?

— Я встретил ее в поезде Париж — Мюнхен. Она проживала в США и приехала в Германию навестить своих родителей.

— А когда вы поженились?

— Через несколько недель после встречи.

— Ну это уж слишком. Я ожидал, что человек вашего ума придумает нечто более убедительное. Ваша жена — хорошо подготовленный агент израильской разведки, и ее дали вам в качестве помощницы. Разве не так? Она принимала участие во всех ваших операциях?

— Она не принимала участия ни в чем. Почему вы этому не верите? Я не отрицаю, что моя жена отлично вписывалась в мое прикрытие, но это простое совпадение. Она была отличной хозяйкой для моих многочисленных гостей. Она действовала абсолютно естественно, потому что ей нечего было скрывать. Что же касается ваших представлений о том, что ее мне «дали», то это бред. Мы действительно встретились и поженились при несколько необычных обстоятельствах, но это само по себе доказывает, что я вас не обманываю. Вы же сами говорите, что я мог бы придумать более убедительную историю. Конечно мог, и израильская разведка могла. Если бы она была агентом, которого приставили ко мне для работы, то у нее были бы документы о том, что мы поженились лет десять-двенадцать назад. Ну подумайте сами.

— Ее могли приставить к вам без вашего ведома.

— Это маловероятно и, по существу, невозможно. Я бы давно это понял. Я уже сказал, что она весьма наивна. Она бы не смогла меня так долго обманывать.

— Может быть, и нет. Значит, это было сделано с вашего ведома и согласия. Я не склонен верить вашим сказкам о том, как вы встретились в поезде и тут же поженились.

— Но это правда, и больше я вам ничего не могу сказать.

— Хорошо. Давайте начнем с начала. Что вы делали в Париже перед тем, как встретиться со своей женой?

Он заставил меня в мельчайших деталях рассказать о нашей встрече. Что конкретно она мне говорила и что я ей отвечал? Кто приказал мне поехать именно этим поездом? Что она делала в Соединенных Штатах? Знал ли я кого-либо из ее друзей? Зачем ее родители приехали в Египет? Это продолжалось несколько часов, пока наконец не отворилась дверь и в сопровождении охранника вошел Мафус.

— Я тебя подменю, — сказал он Хакиму. — Иди отдохни немного.

Он выключил лампы, и охранник поставил передо мной на стол тарелку с жареной курицей и чай.

— Можете позавтракать, господин Лотц. И еще я принес вам сигарет.

— Завтрак? Который час?

— Десятый.

Значит, мы уже разговаривали более девяти часов. Неудивительно, что я чувствовал тошноту, и голова была словно чужая.

— Я закурю и выпью чая, но есть ничего не буду. Я слишком устал.

— Нет, вам надо беречь силы. Хотите освежиться?

— Да.

По его сигналу охранник надел мне мешок на голову и вывел из комнаты. После того как я умыл лицо, шею и руки под краном и облегчил себя, он снова надел мне мешок и отвел в комнату для допросов. Мафус сидел за столом и, пока я пил чай и курил, задумчиво смотрел на меня.

— Готовы, господин Лотц? — наконец спросил он.

— Может, вы дадите мне немного отдохнуть?

— Сожалею, но мы должны продолжить. Вы позже отдохнете.

Он снова включил яркие лампы.

— Ну хотя бы выключите эти чертовы прожекторы.

— Не могу. Приказ. Они помогут вам сконцентрироваться.

— Как раз наоборот.

— Вы к ним привыкнете. Вы тут рассказывали Абдель Хакиму истории, в которые нам трудно поверить.

— То, что я ему сказал, — абсолютная правда. Иногда в правду труднее поверить, чем в хорошо продуманную ложь.

— Иногда. Я надеюсь, что вы, господин Лотц, говорите правду. Это в ваших же интересах. Вы должны понимать, что у нас есть и другие возможности для проверки ваших заявлений.

— Проверяйте это любыми средствами. Я уже сказал, что готов сотрудничать с вами, но вы делаете это почти невозможным.

— Мы же не можем принять каждое ваше слово на веру. Дайте нам доказательства. Назовите имена своих информаторов в Каире.

— Что вы имеете в виду под информаторами?

— Сообщники, члены вашей сети. Мы знаем, что у вас было несколько единомышленников.

— Вы не можете этого знать, потому что их не было. Вы же офицер разведки, разве вы незнакомы с современными методами работы? Система агентурных сетей устарела, она не обеспечивает безопасности, об этом можно прочитать в любой книжке.

— А разве Кисов и его жена не работали с вами? Вас часто видели вместе.

— Это как раз и есть лучшее доказательство того, что они не работали на меня. Неужели вы думаете, что я так глуп, чтобы позволить видеть себя почти ежедневно в обществе своих сообщников?

— Они уже признались в этом.

— Ни в чем они не признались. Это просто мои хорошие друзья, которые не имели ни малейшего представления о том, чем я занимался.

— А как насчет Юсуфа Гураба? Разве вы не завербовали его в свою сеть?

— В сотый раз говорю вам: не было никакой сети. Гураб не имел никакого представления о моей тайной деятельности. Если бы он что-то заподозрил, то немедленно арестовал бы меня.

— Почему же вы сделали ему столько много подарков? Электрический миксер, магнитофон, два радиоприемника, деньги на операцию его дочери. Список этих подарков очень длинный. Почему? Ваша организация не стала бы давать ему деньги, если бы не получала от него что-то взамен. Что она получала?

— Он помогал мне во многом, как помогают друзья, но делал это, совершенно не подозревая, чем я занимаюсь. Он ничего не знал.

— Другу не надо давать взятку, он и так поможет. Мне показалось, что вы действительно готовы с нами сотрудничать, господин Лотц. Я жду, когда вы начнете говорить правду. Ваши агенты?

Час проходил за часом. Кто мои агенты? Как насчет моих знакомых генералов? Сколько я им платил? Кем были те израильтяне, которые меня готовили? Кому я подчинялся в Европе? Кого из них я встречал в Египте?

Собрав всю свою волю, я старался сохранять ясную голову, говорить правду там, где она могла быть подтверждена, а где это было невозможно, придумывать правдоподобную ложь. Ирония ситуации заключалась в том, что он с готовностью заглатывал мою ложь, но отказывался мне верить, когда я говорил правду.

Наконец охранник вывел меня в соседнюю комнату, где меня покормили. Возвратившись в комнату для допросов, я увидел там Хасана Алеша и Мафуса.

— А, наш друг Лотц, — приветствовал меня Алеш. — Я слышал, что вы уже стали с нами сотрудничать, но только в ограниченном масштабе. Надо рассказать все, что вы знаете. Боюсь, что, пока вы не расскажете все, мы будем вынуждены держать эти лампы включенными.

— Но я уже сказал вам всю правду. Что вам еще от меня надо?

— Кое-что из того, что вы рассказали, действительно правда, но остальное — нет. Садитесь. Я сам хочу услышать от вас то, что вы уже рассказали следователям. Первый вопрос: кто ваши агенты, информаторы в Египте?

Снова и снова они повторяли одни и те же вопросы, на которые я давал те же ответы. Час за часом, под слепящими лучами прожекторов.

— Хорошо. Для начала хватит. Сейчас я отведу вас наверх для встречи с очень важным человеком. Если он спросит вас о чем-то, отвечайте только правду.

Мне снова надели мешок на голову и через два пролета лестницы привели в какое-то помещение. Когда с моей головы сняли мешок, я увидел, что нахожусь в элегантном кабинете. Передо мной стоял мужчина лет сорока пяти, с лысеющей головой, толстой, как у быка, шеей и непременными для египтянина усами. Хотя мы с ним никогда не встречались, я сразу же узнал его. Это был Салах Наср, руководитель египетской службы разведки и безопасности. Фуад как-то показал мне его около отеля «Хилтон». Алеш и Мафус вытянулись у двери.

— Добрый вечер, господин Лотц, садитесь, — сказал Салах Наср.

Значит, уже наступил вечер. Я потерял чувство времени.

— Я хотел бы вам сказать, что мы очень рады вас видеть, — начал Наср с иронической улыбкой. — Хотя не уверен, что эта встреча столь же приятна и для вас. Однако мне сказали, что вы проявили благоразумие и решили сотрудничать с нами.

— Похоже, у меня нет другого выхода, — ответил я. — Только так я могу улучшить свое положение.

— Очень правильно. Очень правильно. Я предлагаю вам сделку, господин Лотц. Все, что вы скажете, останется строго между нами. Прокурор, который ведет это дело, ничего не узнает. Вы знаете, кто я?

— Нет.

— Ну, это не имеет значения. Мы с вами разведчики. Нас интересует информация. Мне совсем не хочется, чтобы вас повесили. Что я от этого получу? Ничего! Я заинтересован в том, чтобы вы остались живы и работали на нас. Может быть, не сейчас, но потом. Вместо того чтобы болтаться на виселице, вы останетесь живы и скоро сможете выйти на свободу. Мы вообще можем не помещать вас в тюрьму. Но вы должны открыть нам свое сердце и рассказать все, что знаете. Ничего из того, что вы скажете, не дойдет до прокурора. В этом я даю вам свое слово.

Старый трюк! Неужели он думает, что я так глуп?

— Что вы ответите на мое предложение? — заключил Наср.

— Это разумное предложение. Я буду полностью с вами сотрудничать.

— Хорошо. Скажите, господин Лотц, почему вы стали работать на Израиль? Что заставило вас пойти на такой шаг? Может быть, это известный комплекс вины немцев за убийство нескольких сот тысяч евреев в ходе войны? Может быть, они заразили вас своей идеологией сионизма, сумели убедить, что их маленькая миролюбивая страна окружена кровожадными дикарями? Или вы почувствовали, что должны что-то сделать для них, чтобы искупить вину германской нации?

— Они упоминали все это, но скоро поняли, что на меня это не действует. Я готов был заниматься этим ради денег, а не ради медалей. Этих побрякушек у меня осталось достаточно со времен Второй мировой войны. И в прошлом остались те дни, когда я готов был рисковать своей головой ради какой-то идеологии. В этом мире реальное значение имеет только то, что есть у тебя в кармане.

Я надеялся, что не переборщил в своей роли наемника, но Насру, похоже, мой ответ понравился.

— Мы знаем, что вы получили достаточно денег, — сказал он, — но неужели больше ничего не было? Никаких угроз или давления?

— Пожалуй, нет. Конечно, они предупреждали, что если я их предам, то последствия будут самыми неприятными для меня, и что у них длинные руки. Но конкретных угроз с их стороны не было.

— Вы уверены, что больше не имелось никаких других побудительных причин? Может быть, небольшой шантаж в связи с вашим прошлым? Может быть, они угрожали предать его огласке?

Ну вот. Опять та самая история с оберштурмбаннфюрером Лотцем. Я изобразил некоторое замешательство. Если они поверят в мое нацистское прошлое, то это еще надежнее зашифрует мое израильское настоящее и повысит шансы на выживание.

— Как они могли меня шантажировать? — ответил я вопросом на вопрос. — Они ничего обо мне не знали.

— Я не верю в это, господин Лотц. Мы-то знаем. Почему вы не говорите нам всей правды? Правда пойдет вам только на пользу.

Снова и снова у меня требовали информацию о моих коллегах: руководители в Израиле, связники в Европе, агенты в Египте. Поскольку я пошел на сотрудничество, мне надо было что-то отвечать и на эти вопросы. Наилучшим способом было дать этим людям фиктивные имена вроде Джозефа, Руди и т. п. Но тем, кто меня допрашивал, нужны были не только одни имена, они хотели знать детали: как выглядели эти люди, какие у них манеры, привычки и т. д. Поскольку эти вопросы задавались мне днем и ночью то в одном, то в другом порядке, мне нужно было проявлять осторожность, чтобы не запутаться и не противоречить самому себе. Я выбрал конкретных людей, которых я хорошо знал, но которые не имели никакого отношения к разведке, и рассказывал о них все, что меня спрашивали.

Моя жена, конечно, не могла знать, что я рассказывал своим следователям. Опасаясь поставить меня в трудное положение, она вообще отказалась давать показания. В конце концов те, кто ее допрашивал, убедились в том, что она ничего им не расскажет, и решили свести нас вместе, чтобы я смог ее «убедить». Я обещал свою помощь, и с привычным мешком на голове меня отвели в кабинет на первом этаже. За большим письменным столом сидел генеральный прокурор Самир Наг, рядом с ним его помощник Хамди.

— Где моя жена? — спросил я.

— Прежде всего я хочу получить ваши заверения в том, что она расскажет нам все, что знает.

— Она знает очень мало и все вам расскажет.

— Хорошо. Если она это сделает, я разрешу вам чаще видеться, может быть даже каждый день. Иначе вы не увидите ее до самого суда. И помните, вы должны говорить только по-английски.

Он нажал кнопку звонка на столе, и охранник ввел в кабинет Вальтрауд. Когда с ее глаз сняли повязку, она вскрикнула и бросилась ко мне. Она была одета все в те же брюки и блузку, в которых ее арестовали. На ее плечи была накинута куртка, которая случайно оказалась в машине. Вальтрауд выглядела очень бледной, на лице царапины, волосы непричесаны. Мы крепко обнялись, несмотря на ухмылки египтян, для которых поцеловать или обнять свою жену в присутствии других мужчин считается неприличным.

— Когда вы закончите обмениваться ласками, — ядовито прервал нас Алеш, — мы сможем перейти к делу.

Самир Наг строгим взглядом осадил его.

— Садитесь оба, — приказал он. — Я знаю, госпожа Лотц, что ваш муж хочет вам что-то сказать.

— Да, дорогая, хочу. Эти люди говорят, что ты отказываешься отвечать на вопросы. Это так?

— Конечно, правда. Они хотят, чтобы я призналась в каких-то идиотских вещах, например в том, что ты руководитель израильской шпионской сети. Ты хочешь, чтобы я «призналась» в этом?

— Нет, конечно. Это было бы безумием. Ты же знаешь, что я никогда не был связан ни с какой сетью, но не могу отрицать, что делал некоторые не совсем законные вещи. И я это признал. У меня нет выбора. У них есть доказательства. Конечно, я никогда не говорил тебе конкретно, чем я занимался, намеренно держал тебя в неведении. Но ты ведь что-то знала о моей работе, ну, в самых общих чертах.

Вальтрауд моментально уловила, в чем я уже признался, и, действуя по моей подсказке, ответила:

— Да. Это я знала. Но я думала, что если я буду молчать, то это тебе поможет.

— Спасибо, родная, но теперь запирательство нам не поможет. У них слишком много доказательств.

— Госпожа Лотц, — откашлялся Самир Наг, — вы готовы сделать заявление по существу дела?

— Да, если только мой муж останется здесь со мной.

— Этого нельзя делать, — вмешался по-арабски Алеш. — Я согласился на эту очную ставку только…

— Помолчите, — цыкнул на него Самир Наг. — Я сам с этим справлюсь и получу наконец результаты. Госпожа Лотц, говорите все, что хотите сказать.

Алеш в ярости отшвырнул стул и выскочил из кабинета. Вальтрауд вопросительно смотрела на меня, не зная, как начать. Но ей и не пришлось начинать, так как, фактически, я сам продиктовал ее «заявление» прокурору. В самых общих чертах она знала, что я занимался тайным сбором какой-то экономической информации, иногда она видела, как я работал на радиопередатчике, но она не знала, кому я передавал и кто были мои руководители. Вот и все.

К моему изумлению, Самир Наг принял это заявление, которое я, по существу, продиктовал за Вальтрауд.

— Ну вот. Это для начала, — сказал он улыбаясь. — Видите, госпожа Лотц, мы не оказываем на вас никакого давления. Все строго по закону…

— Строго по закону! — неожиданно взорвалась Вальтрауд, сверкая глазами. — Вы считаете, что это по закону — раздевать женщину при допросе, бить ее по животу и по спине, держать всю ночь в холодной воде. Это, по-вашему, законно!

На мгновение я онемел от услышанного, но уже в следующий миг вскочил на ноги и, грохнув кулаком по столу, стал орать на Самира. Я напомнил ему, что мы граждане Германии и если он хочет когда-нибудь довести наше дело до суда, то должен немедленно пригласить германского консула.

— Вы завтра же увидите описание ваших методов допроса на первых страницах мировой прессы. Вы этого хотите?

Самир был шокирован этим взрывом негодования и кусал губы.

— Я не знал, что это имело место, — слабо оправдывался он. — Больше этого не случится. — Повернувшись к Хамди, он быстро заговорил по-арабски: — Принесите им кофе. А я поговорю об этом с Хасаном. Я уже говорил этому идиоту обращаться с ними аккуратно. Президент хочет организовать показательный судебный процесс, и мы не можем позволить скандал на этой стадии.

Мне еще не раз пришлось встречаться с Самиром Нагом. Его эксперты смогли расшифровать большинство переданных и принятых мною сообщений. Протокол допроса с каждым днем рос как на дрожжах. Но мне все-таки удавалось придерживаться своей линии.

Недалеко от меня в камере держали моего слугу Османа и в течение нескольких дней подряд его безжалостно избивали. Я слышал его вопли и решил поговорить об этом с Алешем.

— Почему вы его избиваете? Он ни в чем не виноват. Он абсолютно ничего не знал о моей тайной работе. Неужели вы можете подумать, что я бы доверился слуге-египтянину? Отпустите его.

— Я уверен, что он невиновен, — ответил с усмешкой Алеш, — но я очень зол на него. Когда вы уехали в Александрию, я пришел сделать в вашем доме обыск, а этот идиот пытался мне помешать.

Истязание бедного Османа продолжалось еще две недели.

На двенадцатый день после ареста около полудня ко мне в камеру вошел Хасан Алеш. Широко улыбаясь, он похлопал меня по плечу и пожелал доброго утра.

— Не хотите ли вместе с женой позавтракать со мной?

Естественно, я с радостью принял это предложение.

— Наденьте хороший костюм и галстук, — сказал он мне. — Ведь сегодня пятница[9], и вообще вы должны отлично выглядеть — вы будете завтракать с такой очаровательной женщиной, как ваша жена. Как только будете готовы, один из охранников отведет вас в сад.

Я поспешно оделся, и охранник проводил меня в небольшой сад, окруженный со всех сторон высокой стеной. Алеш уже ждал меня там вместе с Вальтрауд. Завтрак был весьма обильным: овощи, холодное мясо, птица, чай, кофе. Без особых предисловий Алеш приступил к тому, ради чего был устроен этот завтрак.

— Господин Лотц, — сказал он, — вы хотели бы выступить по египетскому телевидению?

— Зачем? — спросил я, несколько ошеломленный.

— Это может облегчить ваше положение, — ответил Алеш. — Общественность, да и, кстати, судьи увидят, что вы вполне симпатичная пара, и это может расположить их в вашу пользу.

— Это предложение неожиданно, — попытался я выиграть время. — Мне надо его обдумать.

— Да, конечно, подумайте. У вас есть на это целых три минуты.

Идея расположить в свою пользу судей была абсолютной чепухой, но я мог бы воспользоваться этой возможностью в своих интересах. Израильская разведка постоянно перехватывала передачи египетского телевидения, и, может быть, мне удастся, подумал я, каким-то образом дать понять своим коллегам о том, в каком действительно положении я нахожусь.

— Хорошо, — ответил я, — согласен.

— Тогда идемте, — сказал он, вставая.

Нас привели в большую комнату, где уже были установлены телевизионные камеры, и усадили за стол, украшенный букетом цветов, и представили ведущему, который должен нас интервьюировать. Один из охранников принес кофе и сигареты, зажглись прожектора, интервью началось.

Было задано множество вопросов по нашей биографии, о том, каков был наш образ жизни в Египте, о моей разведывательной работе. Я признался, что был шпионом-наемником, подчеркнул, что моя жена практически ничего не знала о моей тайной деятельности. Под конец ведущий спросил меня, как я теперь отношусь к своей шпионской деятельности и что бы я хотел передать своим соотечественникам в Германии. Я ответил, что, конечно, сожалею о случившемся, так как только теперь понял, какой вред может принести человеку жадность к деньгам. По ходу интервью я сказал, что здесь ко мне относятся очень хорошо. Когда я дошел до своего «послания» немецкому народу, то, воспользовавшись представившимся шансом, сказал:

— Если израильская разведка хочет посылать в Египет своих шпионов, то пусть использует для этого своих евреев, а не вербует немцев, граждан Германии. Я бы советовал всем немцам, которым может быть сделано такое предложение, не принимать его ни при каких обстоятельствах.

Целью этого послания было довести до коллег в Израиле, что моя легенда германского гражданина все еще держится. Позже я узнал, что мой намек в Израиле расшифровали правильно и смогли соответствующим образом построить мероприятия в мою защиту.

Через пару дней во время моего допроса у Самира Нага на столе зазвонил телефон, и по изменившемуся тону прокурора я понял — что-то случилось. Оказалось, что меня потребовали немедленно привести в кабинет Хасана Алеша.

Там я снова увиделся с начальником египетской разведки Салахом Насром.

— Господин Лотц, — строго начал Наср, — я удивлен, что вы до сих пор еще не все нам рассказали. Ваша шпионская деятельность имела гораздо более широкие масштабы, чем мы предполагали. Вот предметы на столе. Вы знаете, что это такое?

— Взрыватели замедленного действия, — ответил я, подумав, что египтянам потребовалось довольно много времени, чтобы их найти.

— Откуда вы это знаете? Вы специалист-подрывник?

— Мне не нужно быть специалистом. Не забывайте, что я служил в армии. Каждый пехотный офицер видел тысячи таких штучек.

— Для чего они используются?

— Для установки времени задержки детонации зарядов.

— Совершенно верно. Я полагаю, что вы не хранили эти детонаторы в качестве военных сувениров. Как они к вам попали?

— Ко мне? Я не имею к ним никакого отношения.

— Но они имеют отношение к вам. Они находились в пластиковом пакете специального отделения в ваших напольных весах. Уж не хотите ли вы сказать, господин Лотц, что вы не знали об этом?

Я ответил, что этот пакет мне передал в Мюнхене человек по имени Эрвин, один из моих связников в Европе. Он попросил меня отвезти пакет в Каир, где за ним должен был прийти неизвестный мне человек по имени Хуберт. Этот человек так и не появился, но я продолжал хранить этот пакет, не подозревая о его содержимом.

Наср и Алеш стали шептаться между собой. Мне удалось разобрать только отдельные слова, такие, как «различного типа», «никогда раньше не использовались», «лучший способ заставить его признаться». Наконец они, кажется, пришли к согласованному решению, и Наср обратился ко мне.

— Я пока не знаю, стоит ли вам верить, — сказал он. — Придется провести дополнительное расследование. Но пока скажите мне, отправляли ли вы письма немецким специалистам, работающим в Египте?

— Да, когда выезжал в Европу, я часто посылал открытки и письма некоторым своим друзьям в Каире.

— Я имею в виду другое. Некоторые специалисты здесь получили письма, которые в момент их вскрытия взрывались и ранили получателей. Другие специалисты получали письма с угрозами для жизни, если они не оставят своей работы и не покинут страну. Я хочу знать, кто посылал эти письма?

— Очень сожалею, но ничем не могу вам помочь. Я к таким делам не имел никакого отношения. Это просто не по моей линии.

И тут мне сделали предложение. Суть его заключалась в том, что если я подпишу заявление о том, что отправлял немецким специалистам письма с взрывными устройствами и угрозами, то они отпустят родителей Вальтрауд на волю. Сначала я отказался, ссылаясь на то, что родители Вальтрауд и так ни в чем не виноваты и нет никаких оснований для их задержания.

— Я бы на это особенно не рассчитывал, господин Лотц. Если потребуется, мы легко можем предъявить им обвинение. К тому же ваш тесть может умереть естественной смертью — он ведь старый и больной человек. Или они оба могут погибнуть в автомобильной аварии по пути в аэропорт. Мало ли что может с ними случиться.

Я был уверен, что он блефует и просто хочет угрозами заставить меня подписать ложное заявление. Но мог ли я быть до конца уверен, что это блеф? Что с родителями моей жены ничего не случится?

— Что конкретно я должен подписать? — спросил я Насра после некоторого раздумья.

— Я хочу, чтобы вы собственноручно написали на английском языке и подписали заявление о том, что вы по приказу израильской разведки направляли немецким специалистам письма с угрозами и взрывными устройствами.

— И вам не важно, правда это или нет?

— Это правда, но это даже не имеет значения. Этот документ нужен только для меня, никто больше его не увидит. Подпишете?

— Я сделаю вот что: уступая вашему давлению, я напишу, что мне было приказано отправить несколько писем с угрозами, но я не знал, что некоторые из них содержали еще и взрывные устройства.

— Отлично. Делайте так, как хотите. Знали, не знали — какая разница? Главное — вы признаете, что отправляли их. Знаете, вы очень смешите меня разговорами о «давлении». Вы просто не знаете, что такое настоящее давление и каким оно может быть. Три минуты с Абдель Хакимом и его раскаленным железом — и вы будете умолять меня разрешить вам подписать все, что нам угодно. Вам просто повезло, господин Лотц, что я так хорошо к вам отношусь. А теперь подписывайте. Это простая формальность для моего досье. Даю вам слово, что прокурор об этом не узнает…

Через полчаса я снова был в кабинете Самира Нага. Он встретил меня улыбкой.

— Входите, входите, господин Лотц. Мы можем продолжить наш разговор с того места, где мы остановились. Но сначала я закажу вам кофе. Вы выглядите усталым. Отдохните. А потом вы расскажите мне о взрывных устройствах, которые вы отправляли немецким специалистам.

Допрос продолжался тридцать три дня. После того как было принято решение провести открытый судебный процесс, условия нашего содержания заметно улучшились. Меня перевели в тюрьму Канатер. Через три дня начальник охраны Мохаммед Баттал сообщил, что в кабинете директора меня ждут мои адвокаты. О своих адвокатах я слышал впервые.

Начальник тюрьмы генерал Хороллос представил мне двух мужчин. Один из них — египтянин по имени Али Мансур — сообщил, что имеет большую юридическую практику, которая включает защиту интересов немецкого консульства в Каире, и что он назначен моим адвокатом. Улыбаясь, кланяясь и почесываясь, он рассказал, что является одним из лучших египетских адвокатов, что он мой друг, и я могу доверить все свои проблемы в его надежные руки.

Другой был средних лет немцем, высоким, худым и лысеющим. Он в типичной манере немецкого офицера щелкнул каблуками, поклонился подбородком и сухим тоном штабиста представился как Ганс Петер Краль-Урбан. Он сообщил, что его наняли мои бывшие армейские сослуживцы. Согласно традициям германской армии, объяснил он, мои товарищи не оставят меня в беде, что бы ни случилось, и уже собрали достаточную сумму денег для удовлетворения моих нужд.

Поскольку в реальной жизни я никогда не служил в германской армии, я сразу понял, кто прислал ко мне этого адвоката.

Через несколько минут в комнату ввели Вальтрауд. Я сделал ей знак глазами, который она верно поняла, села рядом с египетским адвокатом и заняла его разговором. Я расположился в другом углу с Кралем-Урбаном, который своим прежним штабным тоном стал расспрашивать меня об условиях содержания в тюрьме и, незаметно понизив голос, передал мне привет от одного из моих руководителей.

Краль-Урбан объяснил, что, как немецкий адвокат, он не имеет права вести дела в египетском суде и может выступать только в роли наблюдателя и советника Али Мансура. Я с радостью согласился, чтобы он заботился о моих интересах хотя бы в таком качестве.

Высокий суд

Наш судебный процесс проходил с 27 июля по 21 августа 1965 года. Как прокурор, Самир Наг принял максимально возможные меры безопасности. В наших ежедневных поездках из тюрьмы Канатер в суд и обратно нас сопровождали пятнадцать офицеров и восемьдесят вооруженных до зубов полицейских. На подходах к зданию суда были установлены полицейские баррикады, а на крышах соседних домов пулеметы. Само здание было оцеплено несколькими сотнями полицейских, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками. Всей этой операцией руководил бригадный генерал. В этом проявлялось типичное египетское усердие не по разуму.

Первое заседание суда продолжалось всего десять минут и имело своей целью отложить рассмотрение дела на месяц. Зал заседаний был настолько уставлен телевизионной аппаратурой, что скорее походил на киностудию. Председатель суда Хасан эль-Бадави постоянно напоминал тележурналистам, что они должны проявлять сдержанность, но, как только судебное заседание было открыто, на всех обрушился световой водопад софитов и вспышек.

Мне было предъявлено обвинение по десяти пунктам, каждый из которых означал смертную казнь:

1. Заговор с целью совершения шпионажа в интересах иностранной державы.

2. Неоднократное совершение актов шпионажа в интересах иностранной державы.

3. Заговор с целью подрыва безопасности Объединенной Арабской Республики и ее вооруженных сил.

4. Неоднократное совершение актов, направленных на подрыв безопасности Объединенной Арабской Республики и ее вооруженных сил.

5. Совершение противозаконных действий по приказу и в интересах страны, с которой Объединенная Арабская Республика находится в состоянии войны.

6. Незаконное хранение взрывчатых веществ.

7. Направление писем с угрозами в адрес иностранных граждан, находящихся на службе правительства Объединенной Арабской Республики.

8. Направление писем, содержащих взрывчатые вещества, в адрес иностранных граждан, находящихся на службе правительства Объединенной Арабской Республики.

9. Причинение тяжких телесных повреждений иностранным гражданам, находящимся на службе правительства Объединенной Арабской Республики.

10. Покушение на убийство иностранных граждан, находящихся на службе правительства Объединенной Арабской Республики, а также граждан Объединенной Арабской Республики посредством взрывчатых веществ.

Вместе с нами суду был предан наш близкий друг Франц Кисов, каирский представитель германского промышленного концерна «Маннесман». Он и его жена Надя были среди многих немцев и египтян (в общей сложности более ста двадцати человек), которые были арестованы и подвергались допросам — это были все, с кем мы поддерживали дружеские или просто светские отношения.

После целого месяца жестоких, но бесплодных допросов Надю освободили, но ее мужу было предъявлено обвинение в подрыве национальной безопасности. Полиция нашла у него при обыске копии докладов, которые он отправлял в штаб-квартиру своей фирмы. Эти доклады содержали довольно объективную картину ухудшающегося экономического положения Египта. Их сочли наносящими ущерб безопасности. Доказательства, представленные следствием в отношении Кисова, были «жидкими» даже по египетским стандартам. Нанятые его фирмой немецкие адвокаты смогли позже доказать, что вся содержавшаяся в этих докладах информация ранее публиковалась в европейской или американской прессе.

Я ожидал, что рассмотрение дела начнется с выступления представителя обвинения, и был удивлен, когда председатель суда начал заседание с моего допроса. Был приглашен переводчик, но после того как выяснилось, что его владение немецким языком оставляет желать лучшего, председатель предложил мне давать показания на английском, которым он сам владел вполне прилично.

— Вы получили, — начал он, — копию обвинительного заключения. Понятно ли вам, в чем вы обвиняетесь?

— Да, ваша честь.

— Вы признаете или не признаете себя виновным?

— Я признаю себя виновным по первым шести пунктам и невиновным по последним четырем.

Едва я успел произнести эти слова, как около дюжины репортеров сорвались со своих мест и побежали к телефонам. Когда порядок в зале был восстановлен, заседание продолжилось. Вопросы председателя суда полностью совпадали с зафиксированными в протоколе вопросами прокурора Самира Нага, как, естественно, и мои ответы на них. После нескольких недель репетиций с Самиром Нагом я знал их наизусть. Как только мой ответ хоть чуть-чуть отличался от того, что было зафиксировано в протоколе, председатель суда изумленно поднимал брови и говорил: «…Но на предварительном следствии вы заявляли…», и я послушно исправлял свою ошибку.

Согласно достигнутой ранее договоренности, имена египетских официальных лиц не упоминались. Единственным исключением стал Юсуф Гураб, недавнее снятие которого с поста губернатора и увольнение из полиции вызвало оживленные комментарии. Суду была предъявлена моя радиостанция, а мне предложено продемонстрировать порядок работы на ней и объяснить систему кодирования сообщений. Заседание продолжалось четыре часа, после чего объявили перерыв до следующего дня. На следующем заседании допрос продолжался примерно в том же ключе. Им нужно было услышать от меня лишь общее описание моей шпионской работы.

— Пожалуйста, не надо деталей. Скоро мы проведем закрытое заседание и услышим от вас все, что не предназначено для публикации.

И тут началось самое интересное.

Прокурор Самир Наг поднялся со своего места и помахал в воздухе каким-то документом.

— Ваша честь, прежде чем мы перейдем к закрытому заседанию, я бы хотел представить суду это доказательство.

— Пожалуйста, Самир.

— Ваша честь, это письмо я получил из Германии от человека, чье имя я не могу раскрыть. Это письмо касается обвиняемого Вольфганга Лотца, я прочту суду арабский перевод немецкого оригинала.

«Генеральному прокурору

12 июля 1965 года

Несколько недель назад мы обсудили с профессором Пилцем[10] дело Лотца. Я был информирован о том, что помимо немецкого гражданства Лотц имеет гражданство Израиля. Согласно имеющимся у меня данным, Лотц родился в 1921 году в Мангейме. В 1933 году он эмигрировал со своей матерью в Палестину, где после создания в 1948 году Государства Израиль стал израильским гражданином. Мне также сообщили, что он служил в качестве офицера в израильской армии. Германские власти тоже располагают этой информацией, и мне достоверно известно, что несколько дней назад в Гамбург прибыл высокопоставленный представитель Израиля с тем, чтобы не допустить огласку этих сведений в печати[11].

Цель визита этого представителя — скрыть прошлое Лотца и особенно факт его израильского гражданства. Возможно, эти факты Вам уже известны, но я считал своим долгом вновь указать на них для того, чтобы заставить Лотца раскрыть тех, кто направлял из Германии взрывные устройства доктору Пилцу и его египетским коллегам.

Искренне ваш…»

Закончив чтение документа, Самир Наг уселся на свое место, скрестил руки на животе и обвел зал взглядом триумфатора. По залу прошел гул, и репортеры стали лихорадочно делать записи в своих блокнотах. Это выглядело как настоящая сенсация. Вальтрауд побледнела, глаза у нее наполнились слезами.

— Постарайся не выглядеть такой испуганной, — прошептал я ей. — Если они поверят этому, нам конец.

Мой немецкий адвокат Краль-Урбан, по-видимому, придерживался такого же мнения и с напряженным лицом стал что-то энергично нашептывать Али Мансуру.

Мансур встал и обратился к суду.

— Ваша честь, — заявил он, — это не доказательство. Это слухи. Если обвинение хочет представить это письмо в качестве доказательства, то его автор должен появиться здесь в суде и принести присягу. Защита предлагает не признавать это письмо в качестве доказательства.

— Возможно, оно не было представлено должным образом, — ответил председатель суда, — тем не менее суд хочет допросить подсудимого по этому вопросу. Господин Лотц, вам понятно содержание этого письма?

— Не совсем, ваша честь. Боюсь, что мое знание арабского не позволяет понять его содержание. Могу я увидеть немецкий оригинал?

— Вы можете подойти к суду и прочесть это письмо.

— Только не подпись, ваша честь! Я обещал моему информатору абсолютную секретность, — заявил Самир Наг.

— Хорошо.

Председатель суда подогнул нижнюю часть письма с подписью и дал его мне. Не было необходимости выявлять того, кто подписал донос, — он был отпечатан на фирменном бланке, сверху которого аршинными буквами значилось: «Доктор Альфред Зейдль, адвокат. Мюнхен». Там имелись также адрес и телефон. Я знал, что Зейдль защищал интересы профессора Пилца и его коллег-ракетчиков. В этом заключался весьма элегантный маневр, имевший целью отправить меня на виселицу.

— Что вы скажете об этом, господин Лотц?

— Это абсолютная чепуха, ваша честь. Злобный вымысел. Единственная правда в этом чудовищном обвинении состоит в том, что я действительно родился в 1921 году в городе Мангейме. Больше там нет ни одного слова правды.

— Вы когда-нибудь бывали в Израиле?

— Да, ваша честь.

— Расскажите об этом суду.

— Я был в Израиле только один раз в начале 1963 года и провел там шесть дней. В один из своих регулярных приездов в Париж я, как обычно, встретился с Джозефом. Он сказал мне, что его организация хочет, чтобы я тайно съездил в Израиль, где меня примет одно высокопоставленное лицо. И я полетел в Израиль. В первый день я в сопровождении человека по имени Руди знакомился со страной. На второй день я встретился с человеком по имени Меир. Руди сказал мне, что этот человек занимал очень высокое положение. За ужином он мне задал большое количество вопросов о Египте. Он также расспрашивал меня о моем прикрытии, об информации, которую мне удавалось получать для израильской разведки, и о методах, которые я применял для этого. Его также интересовали мои общие впечатления о Египте. Он спрашивал, считаю ли я свое прикрытие надежным. Он очень высоко оценил мою работу.

— Чем вы занимались в оставшиеся четыре дня?

— Вместе с Руди мы совершили несколько поездок по стране.

— Вы были в Хайфе?

— Да, но очень недолго.

— Когда вы были в Израиле, вы оформили себе израильское гражданство?

— Конечно нет. Я пробыл там всего несколько дней.

— Что вы думаете об этом письме?

— Это сплошная ложь. Как я уже сказал, там есть только один факт, который соответствует действительности, — то, что я родился в 1921 году в Мангейме. Автор или авторы письма, очевидно, хотят навредить мне. Я примерно представляю, кто они.

— В таком случае мы проведем закрытое заседание, и вы сможете рассказать нам о своих подозрениях.

По пути в кабинет судьи меня задержал Али Мансур:

— Я хочу поговорить с вами об этом письме, прежде чем мы войдем в кабинет.

— Послушай, Мансур, мне не надо объяснять тебе, какую опасность представляет это письмо. Ты должен убедить суд, что это наглая ложь.

— Конечно, конечно. Не беспокойтесь, я добьюсь этого. Но, как ваш адвокат, я должен знать истинные факты. Это ведь правда, да?

Двуличный мерзавец! В лице этого жулика прокурор Самир Наг имел надежного союзника.

— Письмо лживо от первой и до последней буквы, — отрезал я.

— Но вы же израильтянин?

— Я не израильтянин, и ты, сукин сын, прекрасно это знаешь!

— Но ваша мать — еврейка. Где она живет, в Тель-Авиве?

— Мои родители погибли во время бомбежки в Берлине в 1944 году. Моя мать была протестанткой. Кто внушил тебе все эти глупости? Ты хуже прокурора. Наверное, мне стоит взять другого адвоката.

— Успокойтесь, господин Лотц. Я хочу вам только добра.

— Добра? Ты даже не нашел времени, чтобы обсудить со мной мою защиту.

— Ваша защита хорошо подготовлена. Все решается не здесь, а в Германии. Верьте мне, господин Лотц. Я ваш друг. Нам надо идти, судьи ждут.

Трое судей и прокурор Самир Наг сидели за овальным столом без пиджаков в рубашках с короткими рукавами. Меня и Мансура также пригласили сесть за стол, снять пиджаки и галстуки, чтобы хоть как-то передохнуть от изнуряющей, поистине египетской жары. Мой конвоир майор Фарид присел на стул у входной двери. Подали кофе и лимонад, задымились сигареты, и собрание стало больше походить на чаепитие, чем на судебное заседание. Самир приветствовал меня широкой улыбкой и рукопожатием.

— Надеюсь, господин Лотц, вы не сердитесь на меня? Я имею в виду письмо. Я просто выполнял свою работу. В зале суда иногда приходится прибегать к некоторой театральности.

— По-моему, вы зашли в этом слишком далеко, — ответил я, принимая сигарету от председателя суда. — Будет весьма интересный театральный ход, если судьи поверят этой белиберде. В самом деле, Самир, это уж слишком, такое не вписывается ни в какой сценарий.

— Я слышал, что вы с Самиром стали большими друзьями, — рассмеялся Хасан эль-Бадави.

— Друзья или нет, но это очень глупая шутка, ваша честь. Если вы дадите мне время, я смогу доказать, что это неправда.

— Успокойтесь, господин Лотц. Мы отлично знаем, что это письмо, как мы говорим, сфабриковано. Мы глубоко изучили вашу биографию и знаем о вас практически все с самого дня вашего рождения. В вашем прошлом есть некоторые моменты, которые вы стараетесь скрыть, но вы, конечно, не израильский офицер. Суд считает это письмо грубой фальсификацией и не будет принимать его во внимание. Но как вы думаете, господин Лотц, кому это понадобилось и в каких целях?

— Это явная попытка подвести меня под виселицу, — честно ответил я. — А это выгодно только Пилцу и евреям. Пилц и его компания хотят взять реванш за то, что я доказал смехотворность их утверждений о том, что именно я посылал им посылки с взрывными устройствами. С другой стороны, израильтяне хотели бы вашими руками убрать провалившегося агента, который им уже не приносит пользы, а, наоборот, сотрудничает с египетскими властями. Это единственное объяснение, которое приходит мне на ум.

— Может быть, вы и правы, господин Лотц. Вообще это довольно грязный прием, и мы больше не будем о нем говорить. Мы рассмотрим другие вопросы, которые не могут быть рассмотрены на открытом судебном заседании.

В неформальной и почти дружеской манере он стал расспрашивать меня о египетских офицерах и гражданских чиновниках, которых я использовал для получения информации. Я отвечал не задумываясь, в соответствии с протоколами допросов на предварительном следствии. Все вошло в норму, и ощущение пеньковой веревки на моей шее постепенно прошло.

Примерно через полчаса председатель суда сказал:

— Мы завершили ваш допрос. Завтра перейдем к допросу вашей жены. Суд объявляет перерыв до завтра.

Рано утром, еще до того, как пришли охранники, которые должны были отвезти меня в суд, комендант тюрьмы, через которого проходила вся почта, вошел в мою камеру. Он был довольно возбужден и бросил мне на кровать пачку газет.

— Так ты израильтянин? — спросил он.

— Как тебе в голову пришла такая бредовая идея? — ответил я.

Развернув газету, он начал читать:

— «Как известно, израильская разведка всеми силами пытается спасти своего шпиона Лотца. И это несмотря на то, что он полностью признался в своих преступлениях и раскрыл все секреты своей шпионско-террористической сети. Израильская торговая миссия в Кельне, которая, фактически, является прикрытием для израильской разведки, развила в этом направлении лихорадочную деятельность. Заместитель руководителя миссии, являющийся сотрудником израильской разведки, посетил недавно германский еженедельник «Штерн» с целью не допустить публикацию в этом журнале самой большой сенсации в деле Лотца. Она заключается в том, что Лотц вместе со своей матерью в 1933 году эмигрировал в Палестину и жил там в 1948 году, когда в результате создания Государства Израиль все евреи стали его гражданами. Позже Лотц продолжительное время служил в израильской армии в качестве офицера. Этот материал был готов уже месяц назад, и журнал намеревался опубликовать его во время судебного процесса, но израильская разведка этому помешала. Почему израильтяне действуют таким образом? Может быть, они боятся, что раскрытие подлинной биографии Лотца повлечет за собой его признание в более тяжких преступлениях? Действительно ли Лотц является израильтянином?

Некоторые немецкие наблюдатели здесь отмечают, что Лотц не говорит с тем немецким акцентом, который характерен для выходцев из Рейнской области, а его произношение не похоже на то, как говорит настоящий немец. Можно предположить, что он длительное время жил вне пределов Германии, хотя сам он утверждает, что работал в берлинской конноспортивной школе, когда на него вышла израильская разведка. Многие высокопоставленные нацисты после войны действительно покинули Германию, а те, кто остался, были или привлечены к суду, или покончили жизнь самоубийством. Если Лотц был нацистом, он по примеру других, скорее всего, скрывался бы где-нибудь под вымышленной фамилией. Если, несмотря на этот риск, он остался в Германии, то нашедшая его израильская разведка могла посредством шантажа заставить его работать на себя. С другой стороны, если бы Лотц был обычным армейским офицером, как он это утверждает, зачем ему было уезжать из Германии? Он мог продолжать спокойно жить и там. Есть и другие вопросы: почему, например, Лотц так старательно выгораживает свою жену и своего друга Кисова?

Для того чтобы занимать то положение в шпионской иерархии, которое, очевидно, занимал Лотц, он должен был быть гражданином страны, на которую работал. Совершенно очевидно, что положение Лотца как израильского гражданина, который занимался шпионажем в пользу Израиля, коренным образом отличается от положения Лотца, гражданина Германии, который шпионил для Израиля. Новый шеф израильской разведки, очевидно, не хочет, чтобы подробности его операций в Египте, в первую очередь против немецких ученых, стали достоянием гласности. Письмо, которое было оглашено в суде генеральным прокурором, содержит достаточно прозрачный намек на это».

Эта статья могла смазать положительное впечатление, которое мне удалось произвести на суд в закрытом заседании, и, как только мы вошли в зал суда, я обсудил это с Кралем-Урбаном, который, в свою очередь, проинструктировал Али Мансура. Сразу после открытия заседания Али Мансур вскочил со своего места и попросил разрешения сделать неотложное заявление.

— Ваша честь, — начал он, — передо мной статья из сегодняшней утренней газеты, которая полна измышлений и искажений, имеющих цель настроить суд и общественное мнение против моего обвиняемого. Египетский закон гарантирует каждому справедливое рассмотрение его дела, но судом, а не прессой.

— Да, — ответил председатель суда, — я уже прочел эту статью и хочу предупредить представителей прессы, что, если они не будут придерживаться в своих репортажах фактической стороны того, что происходит в суде, я прикажу удалить их из зала.

Я почувствовал некоторое облегчение и вместе с тем был озадачен их стремлением обойти вопрос о возможности того, что я был израильтянином. Конечно, сама возможность этого не могла не прийти им в голову еще до суда, в конце концов, меня допрашивали тридцать три дня. Египтяне мыслят не очень логически, но их ни в коем случае нельзя считать дураками. Любое, даже самое совершенное прикрытие имеет слабые звенья, и мое не было исключением. Тщательное расследование могло, как минимум, вызвать новые вопросы, выявить факты, которые не вписывались в мою легенду, в мою нынешнюю и прошлую жизнь, как я описал ее следователям. И тем не менее председатель суда и прокурор с готовностью приняли мои объяснения по поводу письма и согласились проигнорировать его содержание.

Почему же они так легко согласились забыть о письме? Тут могут быть несколько объяснений. Одно может заключаться в том, что они действительно мне поверили. В конце концов, меня ведь «опознали» как бывшего оберштурмбаннфюрера СС, и, хотя я отрицал это, никто мне не верил. Другое возможное объяснение может заключаться в том, что отношения между Египтом и Западной Германией были довольно напряженными — осуждение за шпионаж немца, а не израильтянина могло дать египтянам еще один повод для их полного разрыва. Третье возможное объяснение: я в течение пяти лет успешно работал в Египте и был арестован лишь после того, как иностранная спецслужба предоставила египтянам конкретную информацию. Протоколы допроса немца Лотца насчитывали свыше 1800 листов, в которых, кажется, все было расставлено по своим местам. И вдруг появляется это анонимное письмо. Возможно, египтяне просто не могли заставить себя признать такой позорный для них факт, что у них под носом пять лет работал израильский разведчик, который получал очень ценную информацию. К тому же ему удалось ввести в заблуждение следствие и суд. Возможно, египтяне с их гипертрофированным чувством престижа, которое иногда доходит до глупости, просто не могли признаться даже самим себе, что информация о моей принадлежности к Израилю была правдой.

Затем последовал допрос Вальтрауд. Все шло в точности по сценарию и заняло не больше двух часов. То есть она якобы имела только самое общее представление о том, чем я занимался в действительности, и, если не считать того, что иногда она видела меня работающим на радиостанции, она практически ничего не знала. Да, она знала, что я часто приглашал к себе людей для того, чтобы получить от них информацию. Но она всего лишь старалась быть гостеприимной хозяйкой. Нет, она не знала, какая информация меня интересовала. Она просто была женой и домохозяйкой, не более того.

— Ну а теперь, — спросил председатель суда, — когда вы узнали, чем занимался ваш муж, как вы к нему относитесь?

— Естественно, для меня это стало шоком, но верная жена должна поддерживать мужа в несчастье. Кому-то это может показаться странным, но теперь я люблю своего мужа еще больше. Его судьба в ваших руках, и я прошу вас проявить к нему милосердие. Я надеюсь, что когда-нибудь мы снова будем свободны и будем жить в каком-нибудь далеком уголке мира, где нас никто не знает.

— Молодец, — сказал я ей, когда она закончила свои показания и вернулась на свое место рядом со мной.

Потом допрашивали Кисова, как третьего обвиняемого. Ему было задано лишь несколько рутинных вопросов по его биографии и роду занятий, после чего суд удалился на закрытое заседание. Там Кисов отвечал на вопросы по египетской экономике. Нарисованная им картина носила столь мрачный характер, что египетской общественности, по мнению суда, лучше было не знать.

В течение следующих трех дней суд допрашивал различных свидетелей. Офицер-связист объяснил, как работает мой радиопередатчик. Специалист-дешифровщик рассказал, как были расшифрованы мои сообщения. Другой офицер ответил на вопросы о взрывных устройствах, которые были найдены у меня, и о тех, о которых я даже никогда не слышал. Наконец выступил почтальон, который потерял глаз в результате взрыва в его руках письма, адресованного немецкому специалисту. Он, правда, не объяснил, почему он открыл письмо, адресованное другому лицу. (Естественно, что вся почта иностранных специалистов в Египте подвергалась цензуре.)

Перед тем как вызвать очередного свидетеля, из зала удалили всех зрителей и журналистов. В зал строевым шагом вошел элегантный майор, который, подойдя к столу суда, отдал честь, представился и замер по стойке «смирно».

— Какую должность вы занимаете? — спросил председатель суда.

— Я представляю министерство обороны, ваша честь.

— Какие вы можете дать свидетельские показания по данному делу?

— Мне было поручено провести анализ информации, которая содержалась в расшифрованных радиограммах, переданных обвиняемым Вольфгангом Лотцем.

— О чем говорилось в этих сообщениях?

— Большинство из них содержало секретные и совершенно секретные сведения военного и политического характера. Моя задача заключалась в том, чтобы провести анализ информации военного характера.

— Была ли эта информация достоверной? Насколько она подтверждается фактами?

— После тщательного анализа, ваша честь, министерство обороны пришло к выводу о том, что 96 процентов переданной обвиняемым информации соответствует действительности.

— Как вы оцениваете степень реального или потенциального ущерба, нанесенного Объединенной Арабской Республике?

— Это трудно точно установить, ваша честь.

— Можно ли считать ущерб существенным?

— Очень существенным, ваша честь.

— Благодарю вас, майор. Вы свободны.

— Почему этот идиот Мансур не допрашивает этого свидетеля? — с отчаянием в голосе обратился я к Вальтрауд.

Проследовал мгновенный ответ:

— Ты хочешь набавить два процента? Думаю, что сойдет и девяносто шесть. Пусть кто-то попробует сработать лучше.

Закончив допрос последнего свидетеля, председатель суда обратился к прокурору:

— Будут ли еще свидетели, господин Самир?

— Нет, ваша честь. С вашего разрешения завтра утром я выступлю с обвинительной речью.

— Как насчет немецких свидетелей, которые значатся в вашем списке?

— Они не смогут выступить, ваша честь. Все трое прислали мне письма с извинениями в связи с тем, что неотложные дела не позволяют им в ближайшее время приехать в Египет.

— Обойдемся без них. Суд объявляет перерыв до девяти часов утра.

Обвинительная речь продолжалась два дня. В лучших традициях восточного ораторства, акцентируя свои аргументы театральными жестами, которые иногда вызывали у суда улыбку, Самир Наг начал свою страстную речь.

— Ваша честь, господин председатель, уважаемые советники. С вершин предательства, из бездны вероломства и тьмы морального падения мы извлекли этих обвиняемых, которым не было равных в истории. Пройдет очень много времени, прежде чем мир узнает, сумеет ли израильский сионизм найти себе другого такого же слугу, лживого обманщика и палача, который может сравниться в своей мерзости с обвиняемым Лотцем. Ведь дело дошло до того, что руководители израильской разведки даже пригласили этого архипредателя в Израиль, поздравляли и чествовали его там. Этот презренный шпион принял приглашение и встречался там со своим хозяином Меиром и даже ужинал с ним. Эта высокая честь была оказана ему не за красивые глаза. Так его вознаграждали за успехи в его шпионской деятельности. И это было в довершение к большой сумме денег, которую ему дали.

Еще одна опасность этого настоящего шайтана заключалась в том, что он умел хорошо разбираться в людях. Стоило ему встретить человека, как он сразу начинал выискивать в нем слабые стороны. Например, в одном человеке он обнаружил слабость к женскому полу и писал своим руководителям: «Следующий раз, когда он поедет в Вену, к нему надо подвести женщину, которая сможет получить от него информацию». Он настоящий гений обмана и коррупции. Он познакомился с одним из немецких специалистов и немедленно стал сообщать своим хозяевам всю информацию, которой этот человек по простоте душевной делился с ним. Его радиопередатчик работал без перерыва, один план предательства и убийства следовал за другим. Один из ученых сказал, что подозревает некую женщину в том, что она шпионка. Эту женщину звали Каролина Болтер. Она входила в шпионскую сеть Лотца, и ей было поручено следить за этим ученым. Когда ее заподозрили, Лотц немедленно отправил шифровку с предложением о ее отъезде. На следующий день Каролина Болтер покинула Египет.

Этот убийца никогда не мог насытиться пролитой им кровью и постоянно просил присылать ему новые и новые средства, с помощью которых он мог осуществлять свои дьявольские планы. В своем сообщении № 9 он писал: «Отправленное Кирмеру письмо не взорвалось. Другое письмо взорвалось в помещении почты. Все это произвело большое впечатление на немецких специалистов».

В своем сообщении № 20 он писал: «Несколько работавших в Хелуане ученых подали в отставку. Другие уедут весной. Их замена ожидается через несколько месяцев. Постараюсь прибрать их к рукам». Еще в одном сообщении он писал: «Я уверен, что с помощью писем с угрозами, которые надо опубликовать в немецкой прессе, мы сможем заставить некоторых ученых уехать из Египта». Все это было направлено против его соотечественников, и в этом ему помогала его жена, полосатая змея, лишенная всякого чувства сострадания. Они делали свою шпионскую работу в силу своих авантюристических побуждений и жажды денег.

Во время допроса Лотц это прямо признал, и его признание явилось для меня настоящим шоком. Я спросил его: «Почему вы согласились все это делать?» И он ответил: «Это была моя работа, так же как ваша работа — допрашивать меня». Истинно сказано в «Протоколах Сионских мудрецов»: «Пропуском в этот мир должны быть ложь, вероломство, использование низменных страстей и продажность».

Что касается третьего обвиняемого — Кисова, то я заявляю, что его симпатии целиком на стороне Израиля. Причем до такой степени, что, по признанию Лотца, он одно время подумывал о его прямой вербовке, но отказался от этой мысли из-за его египетской жены, которая является большой сплетницей. Он предпочел довольствоваться той информацией, которую Кисов ему постоянно сообщал. Во всяком случае, руководитель Лотца Джозеф был доволен, просил Лотца продолжать контакт с Кисовом и получать новую информацию.

Это мое общее заявление о всех обвиняемых в целом. Теперь я остановлюсь подробнее на каждом из них.

В своем так называемом признании Лотц не признал всех своих преступлений, как он заявил это здесь перед судом. Он начал признаваться только после того, как ему были предъявлены неопровержимые улики в виде радиопередатчика, спрятанного в весах. Он не признал и в то время вообще не упоминал, что в весах были также спрятаны детали взрывных устройств. Только тогда, когда ему стало ясно, что мы продолжаем поиски и в конце концов найдем то, что нам нужно, он вынужден был признаться. То же самое произошло с письмами, в которых были задействованы взрывные устройства. Сначала Лотц упрямо твердил, что это простые письма с угрозами. После того как мы расшифровали его радиограммы, в которых он просил о присылке взрывчатых веществ, он вынужден признать, что в некоторых письмах могли находиться взрывные устройства.

Все эти преступления были совершены в интересах страны, с которой Египет находится в состоянии войны. В своих показаниях перед судом обвиняемый Лотц пытался представить дело так, что его жена практически ничего не знала о его шпионской деятельности. Она-де простая домохозяйка, которая принимала гостей и, сама того не ведая, создавала благоприятную обстановку для шпионажа, подкрепляла легенду своего мужа как богатого коннозаводчика.

Вольфганг Лотц в «Кавалерийском клубе» близ Каира. Любитель шампанского, знаток лошадей и израильский нелегал в одном лице

Члены отрядов еврейской самообороны Хаганы стали ядром будущей разведслужбы Моссад

Глава разведки Хаганы в Египте Леви Аврахами сразу после Второй мировой войны…

…и одна из его подручных в Каире Иоланда Хермор

Мунья Мардор — ведущий эксперт Хаганы по диверсиям и саботажу

Ада Серени — ключевой агент Хаганы в Италии

Рувен Шилой — первый директор Моссад в 1951–1952 годах

Израильская разведка сразу делала ставку на вербовку агентов среди арабов даже самого низкого происхождения

Как и прежде, египетская контрразведка использует таких курильщиков кальяна для наблюдения за иностранцами

Никита Сергеевич Хрущев — Гамаль Абдель Насер. Тогда казалось, дружба навек

Человек, стоявший у истоков Моссад, выходец из Польши, Ицхак Езерницкий-Шамир

Поработав в разведслужбе, Ицхак Шамир стал премьер-министром Израиля

Уроженец города Витебска Исер Харел (Гальперин) — первый директор израильской контрразведки Шабак (Шин-Бет)

В 1952–1963 годах он руководил также Моссад

Оперативники Моссад нашли бежавшего в Аргентину военного преступника эсэсовца Адольфа Эйхмана и вывезли его в Израиль

Дом, в котором содержался нацист после похищения

Эйхман на прогулке во внутреннем дворе израильской тюрьмы

11 апреля 1962 года Адольф Эйхман предстал перед судом

Сотрудница израильской военной разведки Аман Марсель Ниньо отбывала в каирской тюрьме пожизненное заключение. В 1968 году она была обменяна на египетских военнопленных

По возвращении на родину Ниньо вышла замуж. Почетным гостем на свадьбе была премьер-министр Голда Меир

Израильский нелегал в Сирии Эли Коэн

18 мая 1965 года он был публично казнен на площади Эль-Марга в Дамаске

Арестованный Вольфганг Лотц с женой Вальтрауд в здании суда

В ходе шестидневной войны в июне 1967 года израильская боевая авиация уничтожила почти все самолеты военно-воздушных сил Египта прямо на аэродромах

Сирийский танк, подбитый на Голанских высотах

Меир Амит возглавлял военную разведку Аман (1962–1963) и Моссад (1963–1968)

Цви Замир директор Моссад в 1968–1974 годах

Арон Ярив начальник военной разведки Аман в 1964–1972 годах

В 1985 году американское ФБР арестовало сотрудника военно-морских сил США Джонатана Полларда (левый снимок), который был агентом Моссад. Работой с ним руководил ветеран израильской разведки Рафи Эйтан

Мордехай Вануну, техник ядерного центра Израиля в Димоне, выехав за пределы страны, обнародовал, что Тель-Авив создал ядерное оружие. Моссад насильно вернула Вануну в Израиль, где он предстал перед судом

Данни Ятом — директор Моссад в 1996 1998 годах. Впервые в истории разведывательного сообщества Израиля его имя было рассекречено

Новый глава Моссад Эфраим Халеви

У меня большой опыт работы по делам о шпионаже, и я знаю, что в разведслужбах все, в том числе замужество, развод, любовь, беременность, происходит по плану и по приказу. Никакой брак не может быть заключен без разрешения начальства, и не может быть никакой «любви» без согласия начальства. Руководители шпионских служб ничего не оставляют без внимания, даже брачная ночь агентов проходит под их контролем. И это было доказано в предыдущих шпионских процессах.

Относительно последнего процесса над Леоном Томасом и его женой Китти. Томас являлся израильским шпионом и был повешен, а его жена приговорена к смертной казни заочно. Интересно отметить, что на суде Томас вел себя так же, как и Лотц. Та же история, та же паутина лжи, такая же случайная встреча в железнодорожном купе. Джон Леон Томас был пойман 5 января 1961 года, а через два дня, 7 января, в Египет прибыл Лотц. Это не могло быть простым совпадением. То, что Лотц говорит о своей жене, полностью совпадает с теми инструкциями, которые были ему даны. Другими словами, он хочет нам сказать: «Да, я пойман, но я выгораживаю свою жену, чтобы она могла продолжать заниматься шпионажем».

Израильская шпионская организация благословила этот брак и открыла шпионской чете счет в германском банке на сумму 15 тысяч долларов. Обвиняемый в ходе допроса признал, что жена была свидетелем того, как он проводил свои шпионские радиопередачи. На самом деле в своем поведении она далеко выходила за рамки обычной домохозяйки. Вспомните, как она стояла на страже у дверей спальни, пока он проводил радиосеанс. Как она сопровождала его в различных поездках с целью наблюдения за военными объектами. Как она притворилась, что у нее опухоль мозга и ей каждые шесть месяцев нужно ездить в Европу. Как она помогала ему собирать информацию о секретных ракетных и авиационных базах, новых стратегических дорогах. Как она помогала ему собирать сведения о войне в Йемене, о военных специалистах и военной промышленности.

Перед вами находятся люди, которые потеряли человеческий облик. Перед вами наемный убийца, который предал свою собственную страну и сам признался в том, что у него нет никаких других интересов, кроме денег. Он заявил мне: «Я работаю не за медали, у меня их достаточно с прошлой войны. Я не страдаю от известного немецкого комплекса вины. Меня не интересует ничего, кроме денег и собственного удовольствия».

Как, я спрашиваю вас, кто-то может испытывать хоть малейшую жалость к этим людям? Может ли приличный человек понять, не говоря уж о том, чтобы оправдать мотивы, которые заставили их заниматься шпионажем? Разве наша страна не встретила его как друга, не оказала ему честь, не подозревая, какой вред он ей причинит? И он отблагодарил за эту дружбу и гостеприимство динамитом. Обычно в сердцах людей всегда найдется частица сострадания даже для государственного преступника, если в нем осталась хоть капля порядочности. А что можно сказать об этой женщине, которая разыгрывает здесь сцену любви к своему мужу? Она любит его, несмотря на совершенные им преступления, его предательство и вероломство. Может ли любовь, которая всегда прекрасна, быть такой грязной? Как можно называть ее чувства к нему любовью, когда это всего лишь дешевая страсть? Что творится у нее в душе, когда она любит его, несмотря на все его грязные дела? Ее черная душа просто искала себе пару, и одна тьма нашла другую. Теперь, когда они просят о милосердии, я хочу напомнить им о тех, кого они лишили надежды, счастья и жизни.

Я прошу суд приговорить их к высшей мере наказания в виде смертной казни через повешение. Прошу во имя тех глаз, которые уже не могут видеть, ради защиты нашего Священного Отечества, прошу от имени страны, чьими сыновьями вы являетесь, которая вырастила вас и сделала тем, кем вы стали. Что же касается организаторов преступления, которые заслали обвиняемых в нашу страну, то их день придет. Придет день, когда в Тель-Авиве пройдет процесс типа Нюрнбергского, где на скамье подсудимых оказались враги человечества. Я не мечтатель, и это не грезы. Я утверждаю, что судебный процесс в Тель-Авиве состоится. Справедливость истории восторжествует, и я надеюсь дожить до этого светлого дня.

Перед тем как объявить перерыв, председательствующий сообщил, что адвокату тоже будет предоставлено два дня для защиты.

На выходе из зала суда мы столкнулись с Самиром, который с улыбкой пожелал нам хорошего отдыха.

Вальтрауд в изумлении покачала головой:

— Я никогда не пойму этих египтян.

Али Мансур начал свою речь с извинения.

— Я выступаю в этом суде в качестве защитника шпиона и его жены. Этот человек принес большой вред нашей любимой стране и заслуживает наказания. Естественно, все мы с ужасом и отвращением глядим на этого человека, но по египетским законам он имеет право на защиту. Египетский адвокат — это сын своего народа. Величие и справедливость наших законов проявляются в том, что они требуют защищать самого гнусного преступника. Каковы бы ни были мои чувства, я намерен выполнить свой долг.

Он еще битый час продолжал в том же духе. Он обратил внимание на то, что я признал себя виновным по шести из десяти пунктов обвинения. Остальные пункты были недостаточно доказаны. Он не утверждал, что я невиновен по этим пунктам, просто суду не было представлено достаточно доказательств. Как будто доказательств по первым шести пунктам было недостаточно для того, чтобы меня повесить. Вместе с тем он обратил внимание суда на некоторые смягчающие мою вину обстоятельства. Вторая мировая война исковеркала мою жизнь, сломала мою карьеру военного офицера и оставила меня без средств к существованию. Я уехал в Австралию, многие годы работал там за мизерную зарплату. Потом опять за небольшую плату стал инструктором в одной из берлинских школ верховой езды. Там я поддался искушению, захотел вести жизнь миллионера в обмен на информацию, которую я представлял своим хозяевам. Вначале это выглядело довольно безобидно, но постепенно я увяз в этой паутине, как это всегда бывает, когда человек соприкасается со шпионской организацией.

Мои действия заслуживают осуждения, но их в какой-то степени можно понять. Мое прошлое было безупречным. (Эта фраза сопровождалась многозначительным взглядом и паузой.) Я был не профессиональным шпионом, а простым дилетантом, которого направили в Египет настоящие преступники, обосновавшиеся в Тель-Авиве, для которых любое наказание будет недостаточно суровым.

Адвокат охотно разделил надежды обвинения о том, что настоящие преступники, сионисты, вскоре будут сметены с лица земли. С учетом этих обстоятельств защита полагает возможным применить к главному обвиняемому менее суровую меру наказания, чем смертная казнь.

Что же касается госпожи Лотц, то это совершенно особый случай. Она не признала себя виновной и в действительности ни в чем не виновата. Она лишь подчинялась желаниям своего мужа, которого любила. С каких это пор любить своего мужа стало преступлением? Адвокат почтительно не согласился с мнением обвинения о том, что госпожа Лотц являлась израильским агентом. И почему они действительно не могли встретиться в поезде? В Европе не такая уж редкость, когда мужчина и женщина после случайной встречи решают пожениться, чего, к счастью, не существует в исламских странах. Но в этом суде не рассматриваются европейские обычаи. Суд рассматривает дело госпожи Лотц, которая не нарушила ни одного закона Объединенной Арабской Республики. Адвокат предложил оправдать ее.

Вот и все. Такова была наша защита, за которую адвокату было уплачено 80 тысяч долларов. Адвокаты Кисова были кратки и строго придерживались существа обвинения. Они представили суду досье, состоящее из многочисленных газетных вырезок, доказывающих, что все конкретные данные, содержавшиеся в докладах Кисова, ранее публиковались в открытой печати. В этой связи не могло быть и речи о том, что он собирал какие-то секретные сведения. Он дружил с семьей Лотц, но в этом нет никакого криминала. У Лотца имелись сотни друзей, которых он использовал в своих интересах без их ведома. Сам Лотц заявил, что Кисов ничего не знал о его связях с израильской разведкой. Если он и допускал какие-то негативные высказывания по отношению к режиму, то это не относится к рассматриваемому делу, к тому же Египет свободная страна. Если его поведение не нравилось властям, то они могли выдворить его из страны, но не отправлять его в тюрьму. Следовательно, предъявленные Кисову обвинения несостоятельны.

— Суд огласит приговор 22 августа в 10 часов утра, — объявил председательствующий. — Желает ли кто-нибудь из обвиняемых выступить с последним словом?

— Ваша честь, — поднялся я со своего места. — Дело касается моей жены. После рассмотрения всех доказательств каждому здравомыслящему человеку должно быть ясно, что она ни в чем не виновата. Виноват я, и только я. Моя жена, может быть, не очень умна, но это не делает ее преступницей. Если по своему недомыслию она нарушила какие-то законы, то сделала она это не сознательно, но под моим влиянием и ради меня. И за эти мелкие прегрешения она уже наказана сверх всякой меры. Шесть месяцев ее держали в одиночной камере, а теперь она знает, что будет надолго, если не навсегда, разлучена со своим мужем. Она уже достаточно наказана. Я прошу суд освободить мою жену и не разрушать того, что осталось от ее жизни и от ее молодости. Что же касается меня самого, то мне нечего добавить к тому, что я уже сказал. Суду известны все факты, и каждое мое слово, произнесенное в этом зале, — правда. Это был справедливый суд, и я уверен, что он вынесет справедливый приговор.

— Благодарю вас, господин Лотц, — сказал председатель. — Объявляется перерыв.

— Превосходная речь, — сказала мне Вальтрауд, когда тюремный фургон мчал нас в тюрьму Канатер. — Какой трогательный призыв в защиту твоей бедной жены. Думаешь, это поможет? Все равно, милый, твои усилия заслуживают наивысшей оценки.

— Не знаю, поможет ли это, но мы должны держать марку.

— И потом, все эти комплименты, которые ты сказал в адрес суда: справедливый суд и тому подобное.

— Ну, милая, за пять лет, проведенных в Египте, мы прошли великолепную школу лицемерия.

Виновны

— Встать! Высокий суд идет!

Пожилой секретарь суда Рашид эль-Тантави торжественно распахнул небольшую дверь, которая вела в комнату совещаний. За свои сорок два года службы при короле Фуаде, короле Фаруке и теперь при президенте Насере он не мог припомнить ни одного судебного процесса, который продолжался бы так долго и привлек такое внимание.

Взгляды всего зала были прикованы к Рашиду, когда он, как дворцовый герольд, громогласно объявил появление в зале высшего суда, который должен огласить приговор по делу Лотца, его жены и Кисова. Это был один из самых значительных моментов его карьеры, и Рашид заслуживал этого исторического момента. Его белая форма была безукоризненно отглажена, начищенные медные пуговицы с египетскими орлами сияли ослепительным блеском.

Через открытую дверь Рашид заглянул в комнату для судей. Судьи еще только готовились к выходу. Остается еще несколько секунд. Рашид снова выпятил грудь и хорошо поставленным голосом прокричал:

— Внимание! Всем внимание!

Мы с Вальтрауд отложили свои сигареты и тоже поднялись, обратившись в сторону судейского стола. В зале суда было около четырехсот человек. Прямо напротив нас, слева от судейского стола, сгрудились репортеры, фотографы и тележурналисты, в том числе иностранные, из Ливана, Франции, Германии и США. Те, кому не хватило места на скамьях прессы, сидели на полу или стояли, прислонившись к стене. За три недели суда я уже знал их всех в лицо. Некоторым из них даже удавалось поговорить с нами несколько минут. Это запрещалось, но запрет часто нарушался. Я был заинтересован в том, чтобы у представителей иностранной прессы осталось о нас хорошее впечатление. Прокурор знал, что я не скажу им ничего лишнего, но все-таки для надежности рядом со мной всегда кто-нибудь сидел, слушая мои стереотипные ответы. Да, с нами обращаются хорошо. Да, мы считаем, что суд проходит честно, по законным правилам.

Некоторые репортеры, встречаясь с моим взглядом, приветственно кивали. Один из них, кажется, это был француз, в знак одобрения поднял большой палец вверх. В зале для зрителей не оставалось ни одного свободного места. Скамья подсудимых была оцеплена плотным кольцом из тридцати сотрудников тайной полиции. Они стояли с каменными лицами, обратившись спиной к залу. На процесс было приглашено около сотни студентов университета, которые должны были своими глазами увидеть звездный час египетского правосудия. Студенты вели себя дисциплинированно и разговаривали только шепотом.

Немецкая колония Каира была хорошо представлена. Тут присутствовал немецкий консул, как всегда безукоризненно одетый в накрахмаленную сорочку. За надменной позой дипломат пытался скрыть свою застенчивость и неуверенность. Рядом с ним сидели секретарь с блокнотом в руке и несколько других сотрудников консульства. Их положение было незавидным. Египетско-германские отношения оказались на грани разрыва, и шумный судебный процесс над гражданином Германии мог только усугубить обстановку. Чуть в стороне от них расположился молодой протестантский пастор Ганс Хайдеман. Он старался как можно чаще навещать нас в тюрьме, приносил книги, сигареты и небольшие подарки. Мы встретились глазами, и он ободряюще улыбнулся. Мне хотелось верить, что я не выглядел таким же испуганным, как он.

Среди публики было также около десятка немецких бизнесменов, которые пришли в знак солидарности с Кисовом. Жена Кисова Надя стояла в окружении адвокатов и старалась казаться спокойной.

— Внимание! — прозвучал третий призыв Рашида, и в зал торжественно вошли члены высшего суда государственной безопасности Объединенной Арабской Республики. Их было четверо: трое судей и генеральный прокурор, который по египетским законам тоже является членом суда. Все они были облачены в черные костюмы, у каждого через плечо была надета широкая лента — у судей ярко-зеленая, у прокурора красно-зеленая. Они шли гуськом, глядя прямо перед собой и громко топая. Впереди шел председатель Хасан эль-Бадави, последним — мой заклятый «друг» Самир Наг.

Судьи уселись за стол, и председатель дважды стукнул молотком.

— Судебное заседание объявляется открытым. Прошу всех сесть. Суд объявляет приговор по делу Иоганна Вольфганга Лотца, Вальтрауд Клары Марты Лотц и Франца Кисова.

Я взглянул на Вальтрауд. Она была бледна, но спокойна. Перегнувшись через своего конвоира майора Фарида, который сидел между нами, я быстро прошептал ей по-немецки:

— Держись, милая. Что бы ни случилось, сохраняй спокойствие, во всяком случае, пока мы отсюда не выйдем. Не дадим им насладиться своим триумфом.

Вальтрауд крепко пожала мне руку:

— Не беспокойся за меня. Счастье не подведет Лотцев.

— Господин Лотц! — обратился ко мне председатель.

Я встал и повернулся лицом к судьям.

— Суд признал вас виновным по всем пунктам предъявленного вам обвинения. Вы признаны виновным в совершении неоднократных актов шпионажа и саботажа в интересах Израиля, против Объединенной Арабской Республики. Наказание за это преступление в момент, когда Израиль и Объединенная Арабская Республика находятся в состоянии войны, смертная казнь. Однако суд принимает во внимание смягчающие обстоятельства, на которые указывала защита, и приговаривает вас к пожизненной каторге и штрафу в размере триста тридцать тысяч немецких марок.

По залу пронесся гул. Зрители почувствовали себя обманутыми. Такой мягкий приговор после грандиозной рекламы! Газеты, телевидение, радио на протяжении месяцев требовали беспощадной кары для шпиона Лотца, а тут — пожизненное заключение. Для меня же настал момент величайшего облегчения. Я на самом деле ожидал, что меня приговорят к смертной казни.

— Госпожа Лотц!

Вальтрауд поднялась и крепко сжала мою руку.

— Суд нашел вас невиновной в шпионаже и саботаже. Вы признаны виновной в менее тяжком преступлении — это соучастие в преступлениях вашего мужа, направленных против Объединенной Арабской Республики. Вы приговариваетесь к трем годам каторжных работ и штрафу в размере десяти тысяч немецких марок. Приговор подлежит утверждению президентом республики.

Это звучало жестоко. Я надеялся, что Вальтрауд вообще будет оправдана или, по крайней мере, отделается номинальным шестимесячным сроком, который она уже отбыла в тюрьме. Но она снова крепко пожала мне руку и улыбнулась.

— Господин Кисов! — продолжал эль-Бадави, не отрывая глаз от бумаг. — После тщательного изучения всех обстоятельств дела суд признал вас невиновным по всем пунктам предъявленного вам обвинения.

Немецкие бизнесмены приветствовали это решение громкими возгласами одобрения, но немецкий консул сурово нахмурился от такого проявления несдержанности. Это было последнее, что я видел. По знаку майора Фарида стена охранников сомкнулась и закрыла нас от зала. Сам Фарид, как бы извиняясь за то, что ему предстоит сделать, похлопал меня по плечу, затем достал из кармана пару наручников и приковал меня к себе.

— Идемте, мы не хотим тут никаких демонстраций.

Через боковую дверь нас вывели во двор, где нас уже ожидали тюремные автомашины. Около сотни полицейских, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками, стояли спиной к нам и лицом к толпе людей, которая насчитывала несколько тысяч. Там находились все те, кому не удалось попасть в зал суда, кто хотел хоть издали взглянуть на немецких шпионов.

— Идем, дорогая, — сказал я, обращаясь к Вальтрауд, — давай доставим публике удовольствие, которое она заслужила.

С этими словами я взял ее под руку, и сопровождаемые возгласами: «Вот они!» — мы рука об руку, прикованные к майору Фариду, с высоко поднятыми головами пошли к ожидавшим нас автомашинам.

Узник под номером 338

После вынесения приговора прошло долгих три месяца, пока мы ждали утверждения приговора президентом республики. Это, конечно, была чистая формальность, поскольку во всех подобных делах приговор заранее выносился самим президентом. Согласно египетским законам, президент может утвердить приговор, смягчить меру наказания или помиловать. Ужесточить приговор он не может, и в силу этого я уже не опасался, что меня могут повесить. Пожизненное заключение на практике означает двадцать пять лет тюрьмы, что само по себе очень много, но я ни минуты не сомневался в том, что мне не придется провести предстоящие двадцать пять лет моей жизни в египетской неволе. Я знал, что для моего освобождения будут предприняты усилия, знал я и то, что при малейшей возможности попытаюсь бежать. Однако с этими планами надо будет повременить, по крайней мере до того момента, как моя жена выйдет на свободу: если мне удастся бежать, египтяне, скорее всего, оставят ее заложницей.

Пока мы ждали утверждения приговора, за нами сохранялись все привилегии, которых нам удалось добиться в период следствия и подготовки к показательному процессу. Моей жене, которая содержалась в женской тюрьме, расположенной через дорогу, разрешалось каждое утро в течение часа посещать меня. К нам также регулярно приходил наш немецкий адвокат Краль-Урбан. Иногда заходил Али Мансур. Несмотря на то что этот адвокат был рекомендован немецким консульством, с самого начала было ясно, что он работал в тесном контакте с обвинением. Еще одним частым посетителем был протестантский пастор Хайдеман. Этот мягкий и добрый человек старался успокоить и подбодрить нас. Однако более существенно было то, что он снабжал нас книгами и сигаретами. Раз в месяц нас посещал немецкий консул доктор Гейгер, с которым мы познакомились незадолго до нашего ареста. Очень скованный и замкнутый, консул являлся наименее популярной личностью в немецкой колони Каира. Встретившись с нами в первый раз в тюрьме, он сделал вид, что никогда раньше нас не встречал. Заикаясь и краснея, он старался сделать свои визиты как можно короче.

Нашим самым большим развлечением стали визиты египетских журналистов, которые посещали нас два-три раза в неделю. Контролируемая государством пресса получила установку рассказать общественности и подтвердить это фотографиями, что египетские власти очень хорошо относились к разоблаченным немецким шпионам. Согласно публикациям в прессе, эти шпионы, осужденные за свои преступления открытым и демократическим судом, не подвергались какому-либо давлению, не испытывали бытовых неудобств, доказательством чего служил их отличный внешний вид. Иностранных корреспондентов к нам не подпускали, всю информацию они получали непосредственно из прокуратуры. Со смешанным чувством я читал немецкие журналы «Штерн», «Шпигель» и другие, которые мне нелегально передал один человек, имя которого я не могу назвать по соображениям безопасности. Бросались в глаза крикливые заголовки: «Веселые шпионы в Каире», «Джеймс Бонд израильской секретной службы». Как говорится, ради красного словца не пожалеют и отца.

В камере было так душно, что не хотелось даже читать. С момента окончания суда ничто не нарушало нашей ежедневной рутины. Единственным светлым пятном являлись ежедневные встречи с Вальтрауд, которые продолжались по часу, а иногда больше, если капитан Ахмед Лутфи находился в хорошем расположении духа. Полчаса в день мне разрешалось прогуливаться во дворе тюрьмы под наблюдением двух часовых и моего личного охранника сержанта Мохаммеда Баттала. Все остальные двадцать два с половиной часа в сутки я был заперт в камере, где мог заниматься чем угодно — спать, читать, если пастор или консул не забывали принести новые книги, или просто глядеть в потолок.

Контакты с другими узниками строго запрещались. Конечно, по египетским стандартам условия моего содержания были шикарными. Моя стандартных размеров камера два на три метра имела все удобства, которые начальник тюрьмы мог мне предоставить. Большинство узников вынуждено было спать на голом полу, укрываясь протертыми до дыр одеялами. А у меня имелась кровать с матрацем и подушкой, четыре новых одеяла, небольшой стол, тумбочка и умывальник. Стояли еще два ведра — одно с питьевой водой, а другое служило туалетом. Раз в день мне приносили, разумеется, за мой счет дорогой обед из каирского ресторана «Курсаал». Я мог носить свою собственную одежду. Уборка моей камеры производилась под наблюдением сержанта Баттала. Скоро я понял, что с него нельзя спускать глаз, поскольку после каждого его визита ко мне в камеру у меня пропадали сигареты и даже предметы одежды.

Мои мысли прервал голос, доносившийся снаружи через зарешеченное оконце моей камеры, находившееся почти под потолком:

— Господин Лотц! Господин Лотц!

Я забрался на стол и выглянул наружу. Там был Маки, тюремный староста из числа заключенных, которого мне удалось расположить к себе. До революции Маки работал важным чиновником в королевской таможне. Вскоре после прихода к власти Насера Маки обвинили в попытке тайно вывезти из страны большое количество золота, принадлежавшего семье Фарука. Его приговорили к двадцати пяти годам каторги, тринадцать из которых он уже отсидел.

— Получено подтверждение вашего приговора, — сообщил Маки. — Сегодня вас переведут в Туру. Очень жаль, хабиби, но теперь вы настоящий каторжник.

— А что слышно о моей жене?

— Ее приговор тоже утвержден. Она останется в женском отделении тюрьмы Канатер. Теперь вы уже не сможете так часто видеться. Тура не очень хорошее место, но вы там будете в порядке. У вас есть деньги, и вы сможете все себе хорошо устроить. Когда приедете в Туру, передайте привет Виктору.

— Кто такой Виктор?

— Виктор Леви. Израильский шпион. Он получил двадцать пять лет, уже отсидел одиннадцать и почти руководит этой тюрьмой. Прощайте.

Я медленно слез со стола и стал ходить по камере. Конечно, имя Виктора Леви было мне знакомо. Он проходил с теми, кто был связан с «делом Лавона»[12]. Интересно, что представляет из себя этот Виктор и могу ли я ему открыться. Ведь он не разведчик, а просто еврей и гражданин Израиля.

Вместе с Виктором Леви были осуждены еще два юноши и одна девушка, Марсель Ниньо, которая, как я узнал от Вальтрауд, отбывала пятнадцатилетний срок в женском отделении тюрьмы Канатер. Вальтрауд с ней часто говорила и даже несколько раз передавала ей от меня записки, написанные на папиросной бумаге.

Отвлекшись на время от Виктора Леви, я стал думать о Туре. Я знал, что в Египте имелись две тюрьмы, которые пользовались дурной славой из-за своего необычайно жесткого режима: Тура и Абу-Заабаль. Во времена монархии была еще одна тюрьма для иностранцев в Александрии. Египтяне понимали, что ни один европеец не сможет выдержать нечеловеческих условий египетской тюрьмы длительное время. Но искусственный «арабский» социализм Насера отказался от этих поблажек империалистам. Мне оставалось только надеяться на лучшее и готовиться к худшему. Я попросил начальника тюрьмы, чтобы перед отъездом в Туру мне разрешили свидание с Вальтрауд.

Она изо всех сил старалась не проявлять своих чувств перед египетским офицером, который присутствовал на встрече. Чтобы как-то успокоить ее, я сказал:

— Может быть, мне в Туре будет даже лучше. Я не буду находиться в изоляции, у меня будут друзья. Пожалуйста, не беспокойся. Пройдет не так много времени, и мы снова окажемся на свободе.

Но Вальтрауд была настроена не столь оптимистично. Она напомнила, что мой срок равняется двадцати пяти годам.

— Я не думаю, что мое заключение затянется так надолго, — старался я подбодрить ее. — Может быть, года два-три. Наши найдут способ вытащить нас отсюда.

— Ты очень веришь в них.

— Да. Они не бросят нас в беде. Я уверен.

— Ну, тогда и я буду верить.

Подошел момент расставания. Мы крепко обнялись, поцеловались, и Вальтрауд в сопровождении конвоира, с высоко поднятой головой и со сжатыми кулаками ушла. Если когда-то я был близок к тому, чтобы потерять над собой контроль, то это был именно тот момент.

Перед отъездом из тюрьмы Канатер мне приказали переодеться и выдали одежду заключенного: брюки, рубашка с длинными рукавами навыпуск и кепка с козырьком. Все это было сделано из самой дешевой мешковины зеленого цвета. Такую одежду носили все заключенные. Обуви не полагалось, но тем, у кого имелись свои ботинки или шлепанцы, разрешалось их носить, а остальные ходили босиком. Выданная мне одежда была старой, но чисто выстиранной. Все было размера на три меньше: брюки не доходили до лодыжек сантиметров на двадцать, маленькая шапочка чудом держалась на макушке.

Сержант Баттал едва мог сдержать улыбку.

— На кого я похож? — спросил я.

— На пугало, — засмеялся он. — Но не волнуйся, в Туре за несколько пиастров ты получишь все, что нужно.

В Туру мы приехали к пяти часам вечера. Тюрьма располагалась на полпути между жилым пригородом Меади и авиационным заводом в Хелуане. Оба места мне были хорошо знакомы. Я очень часто ездил по главной автомагистрали вдоль Нила, окружавшей тюрьму, и никогда не задумывался о том, что может происходить за этой стеной. Теперь мне предстояло с этим познакомиться.

Сержант Баттал позвонил у ворот, нас впустили вовнутрь и повели по длинному узкому коридору, по обе стороны которого располагались кабинеты. С меня сняли наручники, приказали встать у стены и ждать. Время от времени в коридоре появлялись стражники, которые с любопытством оглядывали меня; других заключенных нигде не было видно. Мое прибытие было зарегистрировано в большом черном журнале, и один из стражников пошел разыскивать дежурного офицера. Минут через двадцать появились два офицера, которые приближались с традиционно чопорным видом, который так часто напускают на себя египетские офицеры. Один из них майор, другой капитан. Оба были одеты в хорошо подогнанную форму, с сияющими пуговицами и значками, каждый держал в руке по тросточке, у каждого были стандартные усы, которые носили почти все чиновники и военные в Египте. Они зашли в один из кабинетов, оставив дверь открытой. Расположившись за большим столом, майор поманил меня пальцем и тростью указал на место перед своим столом:

— Встать здесь!

Да, это был уже не Канатер. Больше никаких «садитесь, господин Лотц. Курите, господин Лотц». Просто: «Встать здесь!» — вот и все. Я почувствовал, что мне надо с самого начала верно заявить о себе.

— Не возражаете, майор, если я присяду? Немного устал, — сказал я с невинным видом.

Капитан, который сидел, развалившись, в кресле, вдруг выпрямился.

— Это тюрьма! Тюрьма строгого режима! — выкрикнул он на ломаном английском языке. — Встать!!

— Успокойся, пусть сидит, — лениво ответил майор по-арабски.

Первый раунд я выиграл.

Вошел старший сержант и, отдав честь, протянул майору пакет с моими документами. Майор внимательно прочел документы и обратился ко мне:

— Ваше имя Иоганн Вольфганг Лотц?

— Да.

— Вы осуждены на пожизненные каторжные работы, что по закону означает двадцать пять лет. Теперь вы заключенный номер 338. Запомните этот номер. Ваши личные вещи будут храниться на складе, пока их не заберет ваш консул. Все остальное вам объяснит начальник тюрьмы. Может быть, он разрешит вам оставить что-то из вещей. Я не знаю. Это его право.

Я вытащил из кармана пачку сигарет и спички:

— Не возражаете, майор, если я закурю?

— Курите.

Я протянул ему пачку:

— Угощайтесь.

Он бросил взгляд на капитана:

— Нет, благодарю вас. Не сейчас.

Он откинулся в кресле и стал откровенно меня рассматривать.

— Вы были другом генерала Гураба?

— Верно.

— И генерала Абделя Саляма Сулеймана?

— Да.

— И генерала Фуада Османа, и адмирала Фавзи Абделя Монейма, и многих других?

— Да, похоже, что так.

— Это просто дьявол, — сказал майор по-арабски своему коллеге. — Он знал всех, кто что-нибудь значил, и выдаивал из них информацию.

— Да, — со злобой отозвался капитан, — а сливки отправлял в Израиль. Будь осторожен с ним, Камаль, он очень опасен.

— Теперь уже не опасен. Шпионаж для него уже закончился. А вы знаете, — продолжил он по-арабски, — что генерал Гураб уже осужден?

— Слышал, что его уволили, разжаловали и поместили в тюрьму Абу-Заабаль. Так ему и надо!

Мне было жаль бедного Гураба. Мне нравился этот маленький и помпезный генерал с постоянно раскрытой ладонью, всегда готовый помочь своему богатому немецкому другу. Я, конечно, подвел его. Но шпионы не могут позволить себе роскошь делать всем только приятное. Это вообще было для меня наименее приятным аспектом моей работы. Приходилось обманывать и предавать людей, в том числе тех, кто тебе нравился, использовать их в собственных интересах. Но в конце концов, нельзя было забывать и о том, что передо мной был противник, который стремился среди прочего к созданию бактериологического оружия, которое было бы нацелено на мою страну.

Через множество дверей меня провели во внутренний двор. Там мы наткнулись на лежавшего прямо на голой земле полусонного охранника. Завидев майора, он вскочил и замер по стойке «смирно».

— Поместить этого узника в пустую камеру, — приказал майор Камаль. — Да, сначала обыскать его.

Неожиданно он отвесил охраннику звонкую оплеуху.

— Где твои ботинки, сукин сын?

Действительно, охранник стоял босиком, а его ботинки валялись рядом. Он быстро натянул ботинки и снова выпрямился.

— Застегни свой китель, нечестивец! Завтра утром явиться ко мне в девять утра. Получишь взыскание, а теперь продолжай службу.

Охранник торопливо попытался застегнуть китель, но это ему плохо удавалось, так как на кителе не хватало двух пуговиц.

— Быстро раздеться, — скомандовал он мне с оглядкой на майора.

Я тоже посмотрел на майора, и тот кивком подтвердил эту команду.

— Обыск необходим, таковы правила.

Я снял всю одежду, которую тщательно осмотрели. Мою белую рубашку, которая была надета под арестантской робой, забрали и унесли. Мне разрешили оставить только нижнее белье, носки и ботинки. Содержимое карманов — сигареты, спички, носовой платок и расческу — мне вернули. Пока я одевался, охранник принес два одеяла, открыл дверь одной из камер и бросил их на пол.

Я вошел в свой новый дом, дверь за мной захлопнулась. Внутри было почти темно. Окон не наблюдалось, только на потолке виднелось небольшое отверстие, забранное решеткой. Камера была чуть меньше двух метров в длину и около полутора метров в ширину. Вся мебель состояла из туалетного ведра в углу, бачка с водой и жестяной кружки. Одеяла были старыми и невероятно тонкими, с большими дырами. Я зажег спичку, чтобы их получше рассмотреть. Как я и подозревал, они просто кишели вшами, и я отшвырнул их в угол. Похоже, о ночном отдыхе можно было забыть. Я, конечно, ожидал, что в Туре будет трудно, но не ожидал, что попаду прямо в средневековье.

Я надеялся на то, что постепенно мне удастся улучшить свои условия — я уже достаточно ознакомился с атмосферой египетских тюрем и знал, как подкупать чиновников. К сожалению, в тот момент у меня не было сигарет — твердой тюремной валюты. Первое, что я наметил себе на утро, — добиться разрешения на приобретение достаточного количества сигарет и других необходимых вещей.

В камере стало абсолютно темно. В Канатере у меня в камере имелся свет, который я мог включать и выключать по своему желанию. Здесь же электричество отсутствовало. Я посмотрел вверх через отверстие в потолке и увидел кусочек неба и две звезды. Я начал дрожать от холода. Ноябрьские ночи в Египте очень холодны.

Часа два я ходил по камере, стараясь согреться, и вдруг услышал, как кто-то говорит по-арабски:

— Хавага![13] Хавага Лотц!

Я спросил:

— Кто там?

— Посмотри вверх, — донесся голос. — Я солдат на крыше.

В темном квадрате на потолке смутно угадывались очертания головы человека.

— Маса ель хеир, эфенди, добрый вечер, сэр. Вы господин Лотц?

— Да.

— Вам привет от господина Виктора. Он знает, что вы здесь, и завтра попытается с вами увидеться. Он просит вас набраться терпения, он вам поможет во всем. Он передает вам пачку сигарет. Ловите, я бросаю.

— Оставь их себе.

— Нет, нет, эфенди. Господин Виктор уже дал мне много.

Рядом со мной на пол шлепнулась пачка сигарет «Бельмонт». А мой невидимый собеседник продолжал:

— Хотите чаю? Я приготовил.

В тот момент я не мог желать ничего лучшего. Через несколько секунд я увидел, как сверху спускается что-то темное. Я чиркнул спичкой и увидел, что это была жестяная кружка на шнурке, полная горячего чая. Я перелил напиток в свою кружку, и жестянка поползла вверх. Громкое прихлебывание свидетельствовало о том, что мой благодетель тоже угощался чаем.

— Вы знали господина Виктора на воле? — спросил мой невидимый собеседник.

— Нет, но у нас общие друзья.

— Теперь понятно, почему он проявил к вам такой интерес. Вы тоже израильтянин?

— Нет, я немец.

— Но вы израильский шпион, я знаю. Вы враг нашего режима. Это хорошо. Насер — грязный и жестокой человек.

Как это было типично для Египта — тюремный сторож говорил осужденному израильскому шпиону, что он считает президента своей страны негодяем. Хотя в этом не было ничего удивительного. Мой страж, как я тут же узнал, был осужден за дезертирство, да еще получил пятьдесят плетей. Я спросил, как ему удалось стать охранником.

— Я не охранник, — ответил он, — просто солдат, который охраняет стены и крышу тюрьмы. Нам не разрешают говорить с узниками. Мы можем только стрелять в них, когда они пытаются бежать.

— Это часто случается?

— Бывает. Если их ловят, то жестоко избивают, а потом сажают в карцер на несколько месяцев. Это как раз там, где вы сейчас находитесь.

Значит, я сразу оказался в печально известном карцере Туры. Я слышал об этом в Канатере. Некоторые, кто попадал в них, больше уже не выходили живыми. Другие становились калеками.

— Если вы друг господина Виктора, — продолжал солдат, — то с вами все будет в порядке. Иностранцы всегда держатся вместе. А господин Виктор пользуется большим влиянием на начальника.

— А что из себя представляет начальник?

— Абдалла Амара? Собака! Сын ста собак! Сын грязной матери и шестидесяти шести отцов! Вы с ним познакомитесь. До него у нас был Халаванибей. Тот был хороший. Он не особенно интересовался тем, что происходило в тюрьме. Все шло само собой, а его интересовали только деньги. Он продавал все, до чего могли дотянуться его руки, главным образом стройматериалы. После четырех лет в Туре он стал богатым человеком.

Тишину ночи вдруг разорвали истошные крики.

— Что это? — спросил я солдата.

— Кого-то бьют. Это, наверное, адъютант начальника Хаани Ганнаан. Он любит приходить ночью и избивать заключенных в карцерах. Мне надо идти на пост, пока он меня тут не заметил. Всего хорошего, хавага!

Кое-как ночь прошла. Рано утром я услышал хлопанье дверей и понял, что произошла смена караула. Ночной стражник подробно рассказал своему сменщику о том, что прибыл новый заключенный, и даже о том, что он получил оплеуху за то, что майор застал его босиком. Я постучал в дверь. Никакого ответа. Я стал стучать громче каблуком ботинка. Через несколько минут кто-то спросил:

— Что надо?

— Кто это? — ответил вопросом я.

— Дневной охранник, в чем дело?

— Мне надо в туалет.

— Потом.

— Мне надо сейчас!

— Потом.

Я уже хотел было высказать все, что я о нем думаю, но сдержался, понимая, что это не даст результата. Пришлось употребить туалетное ведро по прямому назначению и побрызгать на лицо и руки из бачка с питьевой водой. Примерно через полчаса дверь камеры отворилась, и вошел капрал. Это был невысокого роста худощавый человек с усиками. Он улыбнулся и поздоровался со мной за руку:

— Добро пожаловать, хавага! Меня зовут Садык. Господин Виктор передал мне, что с вами нужно обращаться хорошо. Вам что-нибудь нужно?

Появились двое заключенных. Один из них, высокий мужчина атлетического телосложения лет пятидесяти с седеющими волосами и огромными седыми усами, был одет в тщательно подогнанную арестантскую одежду из хорошего материала и тщательно начищенные ботинки. Другой, пожилой истощенный мужчина с редкой бороденкой, был в лохмотьях, в которых угадывалась бывшая арестантская форма. Он принес несколько новых одеял и ведро с водой.

— Это Фатух, староста карцера, — представил Садык элегантного атлета. — Пока вы здесь, он будет заботиться о вас.

Фатух в ответ широко улыбнулся и пожал мне руку.

— Добро пожаловать в Туру, хавага Лотц, — приветствовал он меня. — Я слышал о вас. Сожалею, что вам пришлось провести ночь с такими неудобствами, но вы приехали уже очень поздно, после отбоя, и я уже ничего не мог для вас сделать. Теперь все будет по-другому. Вот, я уже принес вам приличные одеяла.

Одеяла были действительно новыми и чистыми. Вместе с одеялами мне дали циновку из кокосового волокна, которая должна была служить мне матрацем.

— Тщательно вымой камеру господина, — приказал Фатух своему оборванному спутнику. — Все стены и пол. Если найду хоть пылинку, оторву голову. Постели циновку и одеяла так, чтобы эфенди было удобно спать. Вынеси парашу, выскобли ее и наполни свежей водой бачок. Быстро!

— Хорошо! — ответил изможденный старик. — Пожалуйста, эфенди, мне нужна тряпка, чтобы вымыть пол.

— Тряпок нет, — последовал грубый ответ, — мой своей рубахой.

Затем староста любезно обратился ко мне:

— Пойдемте со мной, господин Лотц, мы позавтракаем у меня в камере и поговорим.

На ходу он бросил капралу Садыку через плечо тоном старшего, который обращается к своему подчиненному:

— Я пришлю и тебе еды.

Фатух отвел меня в свою камеру, которая располагалась по соседству. По тюремным стандартам она была шикарно обставлена. Там стояли железная кровать с матрацем, простынями и одеялами, небольшой круглый стол и два стула. Пол был устлан толстым слоем кокосовых циновок. На стенах развешаны вырезки из журналов с изображением обнаженных красавиц. Из-под кровати Фатух извлек электроплитку, которую подключил к двум торчавшим из стены гвоздям.

— Моя личная электростанция, — пояснил он с улыбкой. — Я подключился к главной линии, пропустил провода под полом и подвел их к двум гвоздям. Теперь у меня есть электричество для плитки, а вечером я могу подключить к ним электрическую лампочку.

— Вы неплохо устроились, — сказал я, оглядевшись.

— Скоро у вас будет то же самое, — сказал он, вытаскивая из-под кровати деревянный ящик. Из ящика он достал блок сигарет «Бельмонт» и передал его мне «на текущие расходы». — Вернете долг, когда получите доступ к тюремной лавке. Если вы хотите жить здесь более или менее сносно, надо за все платить и давать взятки нужным людям. Но не перегибайте палку. Каждая услуга имеет свою фиксированную цену. Например, электричество обойдется вам в восемьдесят сигарет за установку и по сорок сигарет в месяц за пользование. Платить надо главному электрику Абу Самия. Время от времени офицер находит проводку и вырывает ее, но это просто формальность. Надо подождать пару дней и можно устанавливать все сначала.

Из того же деревянного ящика он извлек яйца, картофель, бутылку масла, пачку чая и пакет с сахаром. За завтраком Фатух рассказал мне, что питание в тюрьме одноразовое, но пища совершенно непригодна к употреблению. Небольшие порции еды можно получать из тюремной каптерки, а более серьезное питание поступает извне в рамках ежемесячных посещений родственников заключенных. В моем случае это мог быть немецкий консул.

Мы уже закончили завтрак и пили чай, когда у двери появился капрал Садык.

— Сюда идет директор, — запыхавшись, произнес он. — Я должен вас закрыть.

— Идите быстрей в камеру, — сказал Фатух. — Увидимся позже.

Я прошел в свою камеру, и нервничавший капрал Садык с видимым облегчением дважды повернул ключ в замке. Камера сияла чистотой. Новые одеяла лежали в углу аккуратной стопкой на циновке. Было уже около десяти часов утра, но в камере оставалось темно и холодно. Снаружи донеслась команда «Смирно!» и послышался скрип открываемых ворот. Властный голос спросил: «Где новый немецкий заключенный?»

Снова заскрипел ключ в замке, дверь моей камеры отворилась, и на пороге я увидел довольно тучного смуглолицего полковника с пушистыми светлыми усами.

— Доброе утро, — сказал он по-английски. — Я начальник тюрьмы. Как вы себя чувствуете?

— Не очень хорошо. Могу я узнать, почему меня поместили в карцер? Я пока еще не нарушил ни одного тюремного правила.

— Ага! Вы уже успели познакомиться с карцером, — рассмеялся полковник. — Вы здесь не в порядке наказания. Каждый вновь поступивший заключенный должен быть изолирован на десять дней. Таковы правила. Если я сделаю для вас исключение, то другие заключенные будут жаловаться, у меня будут неприятности. Вам придется провести здесь десять дней. Потом вас переведут в ту секцию, где находятся все шпионы.

— Здесь очень холодно. Я бы хотел получить кое-что из своей теплой одежды.

Принесли мою одежду и после внимательного осмотра разрешили мне взять теплый пуловер, белье и носки. По первому впечатлению начальник тюрьмы показался мне вполне приличным человеком, и лишь позже я узнал, что под маской добродушного человека скрывалась злобная, коррумпированная и непредсказуемая личность.

Вскоре после его ухода появился охранник и объявил, что мне нужно явиться в тюремный госпиталь для осмотра. В сопровождении Садыка и Фатуха я прошел через несколько решетчатых дверей, около каждой из которых стоял охранник, в тюремный госпиталь. Это было большое каменное здание с небольшой пристройкой в виде легкого бунгало, окруженного большим и хорошо ухоженным садом.

Не менее сотни заключенных, группами по пять-десять человек, сидели или ходили около здания. Большинство выглядели грязными, неухоженными, одетыми в рванье. Только несколько человек, державшихся особняком, были одеты в чистые тюремные робы голубого или белого цвета. Все с любопытством нас рассматривали. Мы зашли в тень тутового дерева, и Фатух сказал нашему конвоиру:

— Послушай, Садык, доктор сейчас занят и нам придется немного подождать. Пойди проведай своего друга капрала у входных ворот. А мы с уважаемым Лотцем подождем тебя здесь в тени дерева.

— О чем ты говоришь! — воскликнул капрал. — Мне приказали немедленно привести уважаемого к доктору. И откуда ты знаешь, что доктор занят? Ты же там еще не был.

— О Садык, сын невежды, — нетерпеливо прервал его Фатух, — неужели ты не понимаешь самых простых вещей? Если я говорю тебе, что доктор занят, значит, он действительно занят! Вот тебе две сигареты: одна для тебя и другая для твоего друга-капрала. Перекурите, а потом возвращайся через десять минут. Все ясно?

Капрал кивнул и моментально исчез.

— Зачем это? — спросил я улыбающегося Фатуха.

— Кое-кто хочет поговорить с тобой.

Он отошел в сторону, а ко мне подошел один из заключенных, который стоял неподалеку у стены здания. Это был явно не египтянин. Светлокожий, гладко выбритый, с интеллигентным лицом. На вид ему было не более тридцати пяти, но его темные волосы уже тронула седина.

— Я Виктор Леви, — представился он, и мы крепко пожали друг другу руки.

— Рад вас видеть, — сказал я, — и хочу поблагодарить вас за то, что вы уже для меня сделали.

В ответ он небрежно махнул рукой:

— Чепуха. К сожалению, я не могу для вас многого сделать, пока вы в карцере. Я поговорил с Фатухом и охранниками. Они обещали за вами присматривать, но изменить режим содержания в карцере они не могут. Как только вас переведут в первую зону, у вас будет все, что нужно. Я тоже живу там вместе с моими друзьями Робертом и Филиппом. Мы будем соседями. Как вы сейчас себя чувствуете? Там очень скверно?

— О, надеюсь, что выживу. У меня есть несколько теплых одеял и достаточно сигарет, которые передал мне Фатух.

— Их он получил от меня. Когда вас переведут к нам, я найду вам какую-нибудь приличную одежду. Во всяком случае, вы должны ходить в голубой робе, а не в зеленой. Голубой — это цвет Туры. Сейчас вы попадете к главврачу доктору Фуаду. Постарайтесь, чтобы он положил вас в госпиталь на несколько дней, и вы раз и навсегда избавитесь от карцера. Если не получится, то по крайней мере добейтесь, чтобы он «прописал» вам матрац. Он неплохой парень, но очень капризный. Я слышал, что вы уже встречались с начальником тюрьмы.

— Да, похоже, он тоже вполне приличный человек.

— Будьте с ним осторожны. Это мерзавец. К счастью, у меня с ним очень хорошие отношения.

— Я слышал. Похоже, что вы тут командуете этой тюрьмой.

— Вряд ли. Просто я один из старожилов — одиннадцать лет. Не надо, чтобы нас видели вместе слишком долго. Они везде подозревают заговоры. Надо быть поосторожнее. Вы «опасный» человек, и тут за вами будут еще некоторое время следить.

На прощанье Леви крепко пожал мне руку и, оглянувшись, тихо добавил: «Шалом!»[14]

Вернулся Садык, и мы вошли в бунгало. Три ступеньки вели на просторную террасу, на которой четверо мужчин в темных костюмах сидели в креслах, курили и пили кофе. Капрал Садык знаком велел нам оставаться у двери, а сам сделал несколько шагов вперед и отдал честь сидевшим, которые никак не ответили на его приветствие.

— Это тюремные врачи, — прошептал мне Фатух. — С ними надо быть в хороших отношениях. Если вы понравитесь главному врачу, все ваши проблемы исчезнут.

Капрал провел меня в кабинет главного врача. За большим письменным столом сидел пожилой лысый мужчина. В зубах у него был пустой сигаретный мундштук. Рядом стоял молодой человек со стетоскопом. Сидевший за столом обратился ко мне на довольно приличном английском:

— Я главный врач, доктор Фуад. Я полагаю, что вы господин Лотц. — Он внимательно осмотрел мою рваную одежду и брезгливо покачал головой. — Это вся одежда, которая у вас есть?

— Да, доктор. Не самой последней моды и не самая теплая.

— Хм. Вы не совсем похожи на ваши фотографии, которые я видел.

— Времена меняются.

— Да. Скажите, как ваше здоровье? На что-нибудь жалуетесь?

— По правде говоря, неважно. Некоторое время назад мне лечили желчный пузырь, а теперь, когда мне приходится спать на каменном полу, появились боли.

— А что я могу сделать?

— Ну не знаю. Вы доктор. Может быть, мне лечь в госпиталь или хотя бы получить матрац.

— Доктор Сабри, — обратился он к своему молодому коллеге по-арабски, — он понимает арабский?

— Не думаю, — ответил коллега.

Доктор Фуад почесал лысину.

— Я бы не возражал положить его в госпиталь на несколько дней. Так нельзя обращаться с человеком. Но администрация может устроить скандал, и меня опять обвинят в фаворитизме. Вы знаете этих попрошаек. Лучше заранее согласовать.

Он поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло! Говорит доктор Фуад. Пожалуйста, доктора Камаля Ассема. Алло! Доктор Камаль Ассем? Доброе утро! Как ваша семья? Отлично! Послушайте, доктор, у меня здесь этот новый заключенный-немец. Надеюсь, вы знаете, о ком идет речь… Да, именно так. Ну, они держат его в карцере, а он болен. Я подумал, что, может быть, нам положить его в госпиталь. Что? Почему нет? О, да-да. Ну, в этом случае… Да, конечно. Конечно. Благодарю вас, доктор. Ма’ассалама![15]

Он пожал плечами и по-арабски сказал доктору Сабри:

— Я знал это. Они считают его очень опасным преступником и хотят держать взаперти. Никаких госпиталей, если он только действительно серьезно не заболеет. И даже в этом случае только под специальной охраной и после предварительного разрешения администрации тюрьмы. Не знаю, чего они опасаются, но таков приказ.

Очень жаль, господин Лотц, но в госпитале нет мест. Мы берем только очень тяжелых больных, — обратился ко мне доктор Фуад по-английски.

Он написал что-то на клочке бумаги и протянул его мне со словами:

— Возьмите. Я прописал вам таблетки, которые снимут боль, и на складе вы можете получить матрац. Это все, что я могу сейчас сделать. Да… позвольте дать вам совет: попросите своего консула, чтобы он похлопотал за вас перед тюремной администрацией. Вам могут дать некоторые привилегии.

Я поблагодарил его и вместе с Садыком вышел из бунгало. Это — Египет. Все было мне знакомо: одни мелкие чиновники боялись других мелких чиновников, боялись, что их заподозрят во взяточничестве и коррупции. Но по крайней мере, мне разрешили выдать матрац.

В каптерке за пятьдесят сигарет мне выдали хороший чистый матрац. Теперь я мог смотреть в будущее с некоторым оптимизмом. По крайней мере, у меня теперь есть на чем спать. Мысль о том, что в этой вонючей тюрьме есть друзья, меня ободрила. При всей услужливости Фатуха я, конечно, не собирался ему особенно доверять, но с нетерпением ждал, когда смогу ежедневно общаться с Виктором.

Когда мы вернулись в зону, Фатух предложил мне осмотреть другие камеры. Смотреть было особенно нечего, кроме худших проявлений человеческого несчастья и нищеты. В некоторых камерах — такого же размера, как моя, — размещалось до пятнадцати узников. Как объяснил мне Фатух, спали они по очереди. Одни сидели на корточках, прислонившись к стене, другие спали прямо на полу. Большую часть времени они находились под замком в камере, и вонь там стояла невероятная.

С каким-то непонятным мне теплым чувством Фатух показал столб, к которому привязывали заключенных во время порки. Было такое ощущение, что Фатух относился к этому столбу как к старому другу или родственнику. Это отдавало средневековьем, но порка являлась официальным видом наказания в тюрьме и в армии.

На обед, который состоял из приличной порции жареного мяса и картофельного пюре (все это обеспечил Фатух), к нам присоединился сержант Аббас. Этот был гигант с огромными, закрученными кверху усами и добродушной улыбкой. Сержант Аббас был очень важной персоной. Помимо обязанностей охранника он служил еще и официальным палачом. Все казни через повешение производил именно Аббас.

Теперь он сидел рядом с нами, вгрызался своими ослепительно белыми зубами в кусок мяса и, лукаво подмигивая мне, говорил:

— Я рад познакомиться с вами, господин Лотц, за обедом, а не в другой обстановке. Прочитав о вас в газетах, я опасался, что в одно прекрасное утро мне придется вас вздернуть. Было бы очень жаль. Но Аллах милостив! — Он откусил еще кусок мяса, смачно чмокнул губами и продолжил: — Я уверен, что вы бы вели себя достойно, а не так, как тот нечестивец, которого пришлось повесить сегодня. Когда я повел его к месту казни, он чуть не умер от страха и всего меня облевал. Пришлось дать ему хорошую оплеуху, чтобы он вспоминал меня в той жизни. Смешно, — философски заключил Аббас, — но почему-то одни ведут себя хорошо, а другие нет.

Он с удовольствием рассказал нам подробности казней, которые он совершил бессчисленное множество раз. От одних он получал удовольствие, от других нет. В его рассказе не было ничего кровожадного или садистского. Наоборот. Он выглядел вполне приличным человеком и говорил о своей работе так, как хороший мастер рассказывает о своем ремесле.

На десятый день моего пребывания в Туре утром за мной пришел сержант, приказал собрать мои вещи и перевел меня в первую зону. Она представляла собой наиболее защищенную часть тюрьмы, откуда любая попытка побега была практически исключена. Массивное четырехэтажное каменное здание, разлинованное по фасаду рядами небольших окон с толстыми решетками. Эта своего рода тюрьма внутри тюрьмы была окружена высокой каменной стеной, по которой круглосуточно ходили охранники. Маленькая дверь в больших деревянных воротах открылась, и мы оказались на плацу, который лежал между стеной и самим зданием тюрьмы. Охранник за воротами стал тщательно меня обыскивать. В этот момент я увидел, что навстречу нам, махая рукой, идет Виктор.

— Эй, прекрати это, — сказал он охраннику.

Охранник немедленно прервал обыск, улыбнулся и широким жестом пригласил пройти дальше.

— Я уже давно жду вас, — сказал Виктор. — Пойдемте наверх. Вы будете размещаться на четвертом этаже, где держат так называемых «опасных политических преступников». В теории это должно быть самым строгим местом в тюрьме, но на практике это самое чистое и удобное. Мы тоже там живем. Ваша комната уже готова.

На четвертом этаже нас встретил полнеющий смуглый охранник.

— Это Абу Крис, — представил его Виктор, — сержант, который является начальником этого этажа. Он не доставляет нам никаких неприятностей. — И он тут же приказал: — Откройте комнату уважаемому.

С учетом ситуации я предложил Абу Крису пару сигарет, которые он с достоинством принял. Затем сержант достал огромный железный ключ и открыл одну из камер.

— Входите, — пригласил меня Виктор. — Как вам тут нравится?

Я был ошеломлен. По размерам камера оказалась стандартной, с небольшим зарешеченным оконцем. Но она была превращена в то, что по тюремным стандартам можно считать номером люкс в хорошем отеле. Стены были недавно покрашены светло-голубой краской. На полу перед окном лежал толстый совершенной новый матрац, застланный таким же новым одеялом. Из-под одеяла выглядывала подушка с простыней. Оставшаяся площадь пола тоже была застлана одеялами. Тут же были складной стол и стул, небольшой комод и даже книжная полка с несколькими английскими книгами. С потолка свисала электрическая лампочка. Параша была вычищена до блеска, и к ней было приделано туалетное сиденье. В углу к стене был прикреплен бачок с краном для питьевой воды. В довершение всего на стене висела картина с изображением какого-то пейзажа.

— Это подарок от Роберта, одного из «трех мушкетеров», — пояснил Виктор. — Он довольно приличный живописец.

— Виктор, я просто не знаю, что сказать! — воскликнул я, пораженный всем этим тюремным великолепием. — Как вам это удается?

— Связи, — улыбнулся Виктор. — Я рад, что вам тут понравилось. Старайтесь чувствовать себя как дома. Как знать, может быть, вам придется провести здесь немало времени.

— Интересно, — заметил я, — как, оказавшись в тюрьме, сразу начинаешь ценить маленькие удобства и радости жизни. Еще год назад мне бы показалось, что здесь просто невозможно существовать, и вот я уже счастлив, что у меня чистая камера и несколько предметов примитивной мебели.

— Я покажу вам еще кое-что, — продолжал Виктор.

С этими словами он отделил нижнюю часть книжной полки. Обнаружился тайник, в котором находились электрическая сковородка, нож и пачка кофе.

— Все маленькие запретные вещи, — улыбнулся Виктор. — Пока вы не привыкнете, вам лучше есть вместе с нами, но вечером вы можете выпить чашку кофе или приготовить себе что-нибудь самостоятельно.

В камеру вошел заключенный с двумя чашками дымящегося кофе.

— Это Мухаммед, — представил его Виктор. — Он будет вашим слугой.

Это было самым невероятным. В одной из строгих египетских тюрем я мог жить как барон, даже с личным слугой. Но скоро я узнал, что все узники, у которых водились деньги, имели своих слуг, которые убирали им камеры, стирали белье, готовили пищу и доставляли контрабанду. За это им платили пять-шесть сигарет в день. Виктор объяснил мне, что здесь, как и во всем Египте, есть огромная разница между тем, что есть, и тем, что должно быть. Весь четвертый этаж был отведен опасным политическим преступникам, которые были приговорены к каторжным работам, но из них практически никто вообще ничего не делал. Считалось более безопасным держать их в изоляции от других заключенных, на которых они могли дурно повлиять.

Виктор рассказал, как лет десять назад ему вместе с другими израильтянами пришлось работать в каменоломне, расположенной в трех милях от тюрьмы. Это была действительно каторжная работа, на скудном пайке и с частыми избиениями. Согласно египетским правилам, все новые заключенные в первые три года своего пребывания в тюрьме относились к третьему классу и должны были работать в каменоломне. Тот, кто выживал за эти три года, переходил во второй класс и мог работать в мастерских на территории тюрьмы. Еще после шести лет узник переходил в первый класс, когда он мог выбирать работу по своему вкусу или вообще не работать. Это повышение класса также предусматривало введение некоторых дополнительных привилегий в плане личной переписки, некоторой мебели в камерах и увеличения суммы денег, которая могла быть потрачена заключенным в тюремной лавке.

Узники первого класса могли тратить десять египетских фунтов в месяц, второго класса — семь, и третьего — пять. Однако далеко не все имели деньги на своем счете, а десять фунтов для многих из них считалось целым состоянием. Например, месячная зарплата старшего сержанта с двадцатипятилетним стажем составляла около десяти фунтов. Виктор сообщил мне, что, как ему стало известно, по просьбе немецкого консула меня определили сразу в первый класс. То же самое было сделано и в отношении моей жены. Что же касается писем, то Виктор заверил меня, что я могу переписываться с кем угодно без ограничений. Всего этого ему удалось добиться через майора Камаля, который питал слабость к американским сигаретам и швейцарскому шоколаду.

Согласно тюремным правилам, особо опасные политические преступники должны были двадцать три часа в сутки проводить под замком в своих камерах, но Виктор заверил меня, что это правило никогда не выполняется.

Камеры открывались в семь утра, потом закрывались на два часа в середине дня и, наконец, окончательно в пять вечера. В период «открытых дверей» все могли заниматься чем угодно. Опять-таки по правилам тюрьмы, политические заключенные не могли ни с кем общаться, но и это правило тоже не соблюдалось. Тюремные власти смотрели на это сквозь пальцы не по собственной доброте, а просто потому, что соблюдение этого правила было связано с большими хлопотами.

Я спросил Виктора, как ему удалось прожить в тюрьме одиннадцать лет. Он ответил, что первые три года были действительно трудными из-за частых избиений. Причина заключалась в том, что он и его друзья представляли собой наихудшую из возможных комбинаций: они были шпионами и евреями.

— Вам повезло, что вы немец, — заметил он, — а то вас могли бы ждать неприятности.

— Вроде веревки?

— Да, вы оказались крупной рыбой. Но вы немец, и Насер сохранил вам жизнь по политическим соображениям. Экономическая ситуация в стране катастрофическая и становится хуже с каждым днем. Ему нужна поддержка, откуда бы она ни исходила, в том числе из Западной Германии.

— Интересно, сколько он продержится?

— Тюрьма заполнена теми, кто участвовал в неудавшихся заговорах против Насера. Некоторые из них являются вашими соседями. Сейчас мы спустимся во двор и я вас познакомлю.

По железной лестнице мы вышли во двор. Заключенные гуляли по двору в одиночку или небольшими группами. В одном углу, на некотором отдалении от других, стояла группа заключенных, которые, судя по одежде и внешности, принадлежали к первому классу. Мы пересекли двор и присоединились к ним.

— Господа, — сказал Виктор, — позвольте представить вам наше пополнение, господина Лотца.

Все члены этой группы самым сердечным образом приветствовали меня, пожимали руку по мере того, как Виктор представлял их мне.

— Господин Абдул Рахман, шпионаж в пользу ЦРУ, десять лет.

— Господин Карам Исмаил, шпионаж в пользу ЦРУ, пятнадцать лет.

— Господин Саид Лутфи, подрывная деятельность, пятнадцать лет.

— Доктор Эззедин Абдель Кадер, подрывная деятельность, двадцать пять лет.

— Капитан Ахмед Лутфи, военно-морской флот, шпионаж в пользу Великобритании, двадцать пять лет. Его отец за такое же преступление был повешен.

— Господин Риад Осман, шпионаж в пользу ЦРУ, двадцать пять лет.

— Господин Камаль Абдул Раззак, подрывная деятельность и шпионаж, двадцать пять лет.

— Ну, господа, — сказал я, — похоже, что я попал в очень приличную компанию.

Обменный курс

Настала весна 1967 года. Шел второй год моего заключения. Все это время я постоянно общался с Виктором Леви и двумя другими агентами израильской разведки — Робертом Дасса и Филиппом Натансоном. К тому времени они довольно любопытным образом узнали мое настоящее имя. До этого они, конечно, знали меня как немца, который работал на Израиль, и в силу этого помогали мне, нередко с большими неудобствами и риском для себя. В результате мы подружились, я часто проводил время в их камерах, и они много рассказывали мне о своей жизни в тюрьме.

Между собой они говорили по-французски, но поскольку мой французский был довольно слаб, то в моем присутствии переходили на английский. Однажды, спустя примерно три месяца после моего прибытия в Туру в ходе разговора на политические темы я выразил свое несогласие с точкой зрения Виктора. Мы некоторое время спорили, и наконец Роберт, думая, что я его не пойму, сказал на иврите:

— Что ты хочешь от этого немца? Он никогда не поймет тонкостей израильской политики.

Это было уж слишком. Расхохотавшись, я ответил ему на иврите:

— Послушай, парень, я такой же еврей, как и ты!

После этого майор израильской разведки Зеев Гур-Арей (мое настоящее имя на иврите) стал полноправным членом этого эксклюзивного клуба.

Разлука с Вальтрауд, несмотря на привилегии в переписке, ощущалась гораздо тяжелее, чем я ожидал. Немецкий консул тут ничем не мог помочь, он ограничивался лишь передачей ежемесячных посылок с продуктами и сигаретами. Я курил как паровоз и в конце концов оказался в госпитале с инфарктом. Там я провел несколько месяцев, и именно в этот период мы с Виктором, Робертом и Филиппом начали продумывать довольно утопичный план побега из Туры через тоннель.

Виктор и Филипп имели доступ во внешний двор и надеялись прорыть тоннель из небольшого склада, расположенного рядом со стеной, как можно дальше за пределы тюрьмы. Как только тоннель будет закончен, Виктор и Филипп под каким-нибудь предлогом проведут нас на склад, и мы вчетвером попытаемся бежать. Проникнуть в этот склад можно было только днем. Помимо всего прочего, нам нужно было как-то привести нашу тюремную одежду в некоторое подобие гражданской. А что дальше? Чтобы побег имел шансы на успех, нам нужна помощь извне, нужно укрытие, фальшивые документы, одежда, деньги и т. п.

Один из нашей группы, Роберт Дасса, уже отбыл четырнадцать лет из своего пятнадцатилетнего срока, и мы считали, что ему не имело смысла рисковать побегом, успех которого в лучшем случае мог рассматриваться как «фифти-фифти». Однако он после некоторого размышления решил присоединиться к нам, что достаточно наглядно свидетельствовало о его характере. В конечном счете внешние события кардинально изменили наши планы.

Из того, что мы читали в египетских газетах и слышали от офицеров, с каждым днем становилось все яснее, что египетское общество систематически готовили к войне. На массовых митингах и в прессе антиизраильские и антизападные настроения доводились до точки кипения. Это сказывалось на настроениях заключенных и их отношении ко мне. Для них я был немец, гражданин страны, с которой Египет разорвал дипломатические отношения из-за ее произраильской позиции, да к тому же еще и шпион. Наблюдение за мной усилилось, обыски в моей камере приобрели регулярный характер. Заключенные, с которыми у меня сложились дружеские отношения, внезапно стали избегать общения со мной.

Напряженность достигла пика в момент, когда по радио объявили, что египетские военно-морские силы блокировали Тиранский пролив. Ведущий египетский журналист, близкий друг Насера Хейкал, хвастливо заявил в одной из ведущих египетских газет, что этот шаг был направлен на то, чтобы спровоцировать нападение Израиля на Египет, вслед за которым, по его выражению, «египетский орел бросится на израильскую курицу и разорвет ее в клочья». Близился час освобождения Палестины. На территории тюрьмы были развешаны красочные плакаты, изображавшие хилого и трусливого еврея под сапогом египетского солдата, а также Дядю Сэма, которому тот же египетский солдат дает пинка под зад. По радио непрерывно передавались военные марши и зажигательные речи. Казалось, война может разразиться в любой момент.

Виктор принес информацию о том, что все политические заключенные будут выписаны из госпиталя и отправлены по своим камерам. Этот приказ исходил от тюремной администрации, которая на всякий случай хотела изолировать политических. Стало известно, что администрация получила четкий приказ: в случае бомбардировки тюрьмы ее ворота должны быть открыты, а заключенные рассредоточены. Приказ не распространялся на политических, которые в подобной ситуации должны быть расстреляны. Хорошенькая перспектива!

На следующий день меня вызвали к главному врачу.

— Принято решение выписать вас и возвратить в первую зону.

— Вы считаете, что я вылечился? — невинно спросил я доктора.

— Ну, вам гораздо лучше.

— Конечно лучше, но все-таки я болен. Что делать, если у меня в камере случится сердечный приступ, а рядом никого не будет, чтобы сделать мне укол или вызвать доктора?

— Ничего не поделаешь, у нас приказ. Мы поставим вам кровать, дадим матрац, и в первой зоне будет дежурить санитар. Если кому-то из политических заключенных понадобится медицинская помощь, он вызовет врача. Это продлится не долго. Война закончится через несколько дней, и вы опять вернетесь в госпиталь. Если вам что-нибудь будет нужно, вы всегда можете обратиться ко мне.

Спорить было бесполезно. Врач не мог изменить приказ. Я собрал свои вещи и отправился обратно в первую зону.

На следующее утро, 4 июня, завыли сирены. Было около 8.30 утра, большинство заключенных совершали во дворе утреннюю прогулку. Я выглянул в окно, из которого открывался прекрасный вид в северном, северо-восточном и северо-западном направлении. Все выглядело спокойно. По шоссе Каир — Хелуан двигались легковые автомобили и грузовики, по Нилу плыли пароходы и баржи, на станции Тура из поезда выходили пассажиры. Согласно последним распоряжениям, во время воздушной тревоги все прогулки прекращались, заключенные возвращались в камеры, а караул на стенах тюрьмы утраивался. Я достал из своего потайного места кипятильник, сварил себе чашку кофе и принялся за чтение. Неожиданно послышался настойчивый стук в стену из соседней камеры, и я подошел к зарешеченному окну, чтобы поговорить с моим соседом, Абдулом Рахманом.

— В чем дело? — спросил я. — Война началась или еще что-то?

— Хочешь верь, хочешь нет, но это действительно война. Я слышал взрывы.

— Какие взрывы? Я ничего не слышал.

— Рыжий, я не шучу. Было три или четыре сильных взрыва. Постой у окна, ты тоже услышишь.

Действительно, вскоре неподалеку раздалось несколько сильных взрывов. Неожиданно военная музыка, которая постоянно доносилась из репродукторов, смолкла и взволнованный голос объявил:

«Мы прерываем наши передачи для важного объявления. Авиация сионистов при поддержке американских бомбардировщиков нанесла бомбовые удары по некоторым объектам в пригородах столицы. Причинен незначительный ущерб, а большинство трусливых агрессоров уничтожено храбрыми пилотами Объединенной Арабской Республики. Президент Гамаль Абдель Насер отдал приказ о немедленной оккупации Палестины. Наши войска уже глубоко проникли на территорию так называемого Государства Израиль, которое через несколько дней прекратит свое существование. Священная война объявлена, меч ислама обнажен. Следующие сводки будут передаваться через каждый час. А теперь военный оркестр исполнит национальный гимн».

Через час было передано следующее коммюнике:

«Танковые дивизии Объединенной Арабской Республики быстро продвигаются в глубь израильской территории. Освобождены многие деревни и города. Через громкоговорители, установленные на головных машинах наших победоносных колонн, еврейскому населению приказано не выходить из своих домов. Палестинские арабы, которые долгое время жили под сионистским игом, с энтузиазмом встречают наши героические войска. Они танцуют на улицах, и многие из них плачут от счастья. Попавшие в окружение крупные группировки израильских войск уничтожаются. Уже в первые часы войны было сбито более 80 израильских самолетов, и они продолжают сыпаться с неба, как сухие листья с дерева. Завтра, если на то будет воля Аллаха, наши доблестные воины совершат вечернюю молитву в Тель-Авиве».

Вечером нас на полчаса выпустили из камер. Я попытался встретиться с Виктором, но узнал, что его вместе с другими заключенными-евреями оправили в карцер «для их же безопасности». Нас выстроили перед камерами и приказали ждать выступления по радио начальника тюрьмы. Через несколько минут по радиотрансляции раздался хриплый голос начальника тюрьмы:

«Офицеры, солдаты, заключенные — братья мои! Сегодня великий день в истории египетского народа. Великий день в славной истории нашей республики и всей арабской нации. Враг объявил нам войну, и мы приняли этот вызов. Наша победоносная армия уже освободила большие районы Палестины, и недалек тот час, когда последний еврей будет изгнан с арабской земли. Радуйтесь, братья мои! Сегодня не имеет значения, кто офицер, кто солдат, а кто заключенный. В груди каждого из нас бьется сердце египтянина, и всех нас переполняет чувство национальной гордости. Наша страна находится в состоянии войны, и это накладывает на всех нас большую ответственность. Каждый из нас должен внести свой вклад в дело достижения быстрой и окончательной победы. Я надеюсь, что все здоровые заключенные отдадут свою кровь для солдат на фронте. Продолжительность рабочего дня будет увеличена. В то же время будет сокращен штат охранников, солдат и офицеров, которые нужны для охраны лагерей военнопленных. Уже захвачено несколько тысяч израильтян, среди которых более трехсот летчиков. Из-за сокращения штата охраны на время чрезвычайного положения отменяются визиты посетителей. Ночью в тюрьме вводится режим полной светомаскировки».

Сразу же после радиообращения начальника тюрьмы нас снова закрыли в камерах. Шагая по камере от окна к двери и обратно, я пытался оценить ситуацию. Прошлый опыт научил меня не доверять воинственным заявлениям и патриотическим речам египтян. С другой стороны, что-то в этих сообщениях могло быть правдой. Если правдой было хотя бы десять процентов, то Израиль действительно в тяжелом положении. Но как это могло случиться? Этого просто не должно было быть! Израильскую армию нельзя так застать врасплох. Просто немыслимо, чтобы она не заметила наращивания египетской военной группировки на Синае. Я предполагал, что Израилю была заранее известна диспозиция египетских сил. Я помнил тщательность, с которой анализировались все мои сообщения на эту тему. Ни одна деталь не оставалась без внимания, ни один слух не оставался без проверки. Не было никаких оснований полагать, что этот подход мог измениться.

Что же могло быть правдой в триумфальных сообщениях о египетских победах? За период, истекший после моего ареста, военный потенциал Египта не мог существенно улучшиться. Насколько я мог судить, египетская армия просто не могла вести современную войну, не говоря уж о том, чтобы выиграть ее. Никакое количество советского оружия не могло этого изменить. До тех пор, пока складывавшийся веками египетский менталитет не подвергнется изменению, египтяне будут оставаться детьми, которые играют во взрослых, не переставая изумлять этим иностранных экспертов и специалистов, которые на них работают.

Но могут ли хвастливые сообщения о захвате больших участков территории Израиля быть полностью лживыми? Трудно сказать. На самом деле «освобождение больших районов Палестины» может оказаться оккупацией пары арабских деревень. Могло быть сбито несколько израильских самолетов, хотя бомбардировка окрестностей Каира, которую египтяне признали, вряд ли свидетельствовала о том, что за несколько сотен миль на границе с Израилем положение было критическим.

Пока это были лишь предположения. Надо было надеяться на то, что через два-три дня станут известны какие-то факты. Мне очень не хватало Виктора с его маленьким транзисторным приемником, который он прятал в банке из-под варенья. Я часто брал у него этот приемник и вечерами слушал передачи «Голоса Америки» и Би-би-си. Но Виктор с его двумя товарищами находился в карцере, и я не знал, что случилось с этой драгоценной банкой.

Мне оставалось только ждать, хотя в этих условиях это было самое трудное. В камере стояла кромешная тьма, и я не мог даже почитать или написать очередное письмо Вальтрауд. В голову шли мысли о том, как война может отразиться на нашей личной судьбе. Возможность решительной победы Египта была слишком маловероятна, и ее можно было исключить. Однако нельзя было исключать затяжного противостояния, которое бы ничего в нашем положении не изменило. А если Израиль одержит победу? Тогда, может быть, удастся добиться и нашего освобождения. В это было трудно поверить, но надежда оставалась. А если война примет для египтян крайне неблагоприятный оборот, не решатся ли они на то, чтобы расстрелять всех политических заключенных?

В ту ночь мы слышали, как израильская авиация бомбила какие-то цели недалеко от тюрьмы, вероятно военные заводы в районе Хелуана. Мне эта канонада доставляла удовлетворение. Ведь некоторые из этих целей были выявлены мною. Я только надеялся на то, что ни одна из бомб по ошибке не свалится мне на голову. Бомбардировка продолжалась довольно долго — из окна я видел отблески взрывов. Примерно через полчаса у дверей моей камеры раздались шаги. Дверь отворилась, и на пороге возник подполковник Юсуф Тимраз в сопровождении пяти охранников.

— Мало ты принес нам вреда? — заорал он на меня. — Один из часовых доложил, что ты поджег газету и размахивал ею в окне, указывая цель израильским самолетам.

Я безуспешно пытался убедить его в том, что это была абсолютная чушь, что часовой, возможно, видел в моем окне отблески взрывов. Меня заковали в цепи и под охраной пяти человек отправили в карцер. На следующий день всех политических заключенных перевели в одиночки карцера.

Постепенно мы стали чувствовать, что война складывается для Египта неудачно — позже мы узнали, что она обернулась полной катастрофой. Однажды утром Абдул Рахман (25 лет за шпионаж в пользу ЦРУ) принес сенсационную новость об отставке Насера. Потом нам по радио удалось узнать, что Насер действительно объявил о своем намерении уйти в отставку. Для решения этого вопроса срочно созывалось заседание парламента. Диктор также сообщил, что американские бомбардировщики, поддерживающие ВВС Израиля, постоянно бомбардировали египетские позиции. Героические войска ОАР наносили империалистам и сионистам тяжелые потери. Было уничтожено несколько израильских дивизий, заняты города Хан-Юнус и Эль-Ариш. На некоторых боевых участках линия фронта по тактическим соображениям была несколько сокращена. Суэцкий канал был закрыт. ООН предложила прекращение огня. Советский Союз осудил израильскую агрессию и пригрозил непосредственным военным вмешательством на стороне ОАР. Предатели и сионистские агенты ведут пораженческую пропаганду и распространяют панические слухи, которым египетское население, естественно, не должно верить. Временные неудачи еще не означают поражения, и великая арабская нация в конце концов одержит победу.

— Что вы думаете об отставке Насера? — спросил я одного из политических, Мустафу Амина.

— Это блеф. Пока он только объявил о своем намерении уйти в отставку и предложил решить этот вопрос своим подпевалам в парламенте. Он просто хочет, чтобы они попросили его остаться на своем посту. Готов спорить на что угодно, что сейчас они организуют митинги под лозунгами: «Дорогой вождь, спаситель нации, ты нам нужен». Вы знаете, как это делается. Подвозятся несколько грузовиков крестьян и рабочих, которым дают по пять пиастров, и они бегают по улицам и кричат: «Да здравствует Гамаль Абдель Насер!» А потом он «уступит» воле народа.

Тогда мы еще не знали, что прогноз Мустафы в точности сбудется через несколько дней.

Снаружи донеслась команда «Смирно!» — признак того, что приближается офицер, может быть даже сам начальник тюрьмы. Охранники быстро растолкали нас по камерам. Через несколько минут ко мне в камеру вошел майор Камаль и закрыл за собой дверь. Этот небольшого роста человек нравился всем политическим заключенным за его неизменную вежливость и хорошие манеры. Он часто делал им некоторые поблажки и давал привилегии, не предусмотренные тюремными правилами. Можно было быть уверенным в том, что в нужный момент он останется глух и слеп. И цены у него были вполне умеренные.

— Как дела, уважаемый? — спросил он, садясь на мою кровать. — Я узнал, что вас посадили в одиночку. Какая глупость! Решил зайти посмотреть, как вы себя чувствуете.

Я спросил у него, есть ли какие-то новости.

— Новости такие противоречивые, что не знаешь, чему верить. Но все они плохие. Я хотел спросить вас, уважаемый, кое о чем. Ведь вы здесь военный эксперт.

— Я?

— Да. С вашим опытом службы в германской армии вы знаете о военных делах больше, чем все мы здесь. Ведь мы простые полицейские.

— Но я же ничего не знаю, кроме того, что передают в сводках новостей.

— Объясните мне, что такое «вторая линия обороны». Это ведь военный термин?

— Когда военное подразделение отступает, другими словами, когда оно оставляет передовые позиции, то оно отходит на вторую линию обороны, находящуюся на некотором расстоянии от первой.

— Как далеко?

— Это зависит от многих факторов, например от рельефа местности. Иногда в тылу создаются укрепления или просто командир отступает на плацдарм, который в силу выгодного рельефа местности легче будет оборонять. Тут может быть использована водная преграда, горная цепь, все, что создает препятствие на пути наступающего противника. А почему вас это интересует, Камаль? Вы собираетесь вступить в армию?

— Нет, для этого я слишком семейный человек. Вы, уважаемый, объяснили все это очень хорошо, но я не понял и половины из того, что вы сказали. Меня интересует одна простая вещь. По радио сообщили, что наши дивизии на Синае отступили на вторую линию обороны. Где она находится? Как далеко продвинулись евреи? Вы можете объяснить мне это простыми словами?

— Откуда я знаю, Камаль. Я слушаю то же самое радио, что и вы.

— Но я еще слышу множество слухов. Говорят, занят Эль-Ариш и Шарм-аш-Шейх, захвачен перевал Милта. Что у нас еще осталось? Скоро мы услышим, что евреи уже в Меади. Где эта вторая линия обороны, о которой они говорят?

— Возможно, это Суэцкий канал.

— Он их остановит?

— Мы можем только гадать.

— Это ужасная ситуация. Ужасная! Просто невероятно! Зачем он только начал эту войну? Почему он не занимался своими делами? Чем ему не нравился мир?

Дверь отворилась, и в камеру заглянул Абдул Рахман.

— О, я не знал, что у вас посетитель. Доброе утро, майор Камаль.

— Заходи, присаживайся, — пригласил я его. — Мы с майором Камалем обсуждаем военную ситуацию.

— У меня новость, — начал Абдул Рахман. — У одного из охранников брат служил в армии на Синае. Теперь он дезертировал и тайно вернулся домой. Он говорит, что от египетской армии ничего не осталось. Потери огромные, а те, кто уцелел, спасаются бегством. Израильтяне пересекли канал, и генерал Моше Даян расположил свой командный пункт в Фаиде. Они продвигаются к Каиру, не встречая никакого сопротивления. Говорят, что Насер и фельдмаршал Амер бежали со своими семьями в Югославию.

— Это правда? — спросил Камаль, бледный как стена. — Если евреи придут сюда, они убьют нас всех без разбора, но в первую очередь офицеров. Или выпустят заключенных, и те разорвут нас на куски.

— Не будьте ребенком, Камаль, и не верьте в такие глупости, — успокоил его я. — Уверен, что все это сильно преувеличено. Это просто не имеет смысла. Вполне возможно, что израильтяне контролируют оба берега канала, но они не пойдут на Каир, если только они не совсем спятили с ума. А я уверен, что у них с головой все в порядке.

— Что может их остановить? — не унимался Камаль.

— Здравый смысл. Даже если они могли бы захватить Каир без единого выстрела, вы понимаете, что это значит — управлять таким городом? Там три миллиона человек, больше, чем во всем Израиле, не говоря уже о расстоянии между Суэцем и Каиром. Вместе это примерно пять миллионов человек. Прикиньте, сколько потребуется продовольствия, сколько надо медицинских средств, всего, что связано с управлением такой массой людей. Думаю, что мы можем практически исключить такую перспективу. Это просто неосуществимо.

Однако я в глубине души был убежден в том, что сегодня для Израиля не было ничего невозможного. Меня переполняло чувство гордости за свою страну.

В карцере мы оставались двадцать один день, то есть большую часть времени сидели в одиночках. Война закончилась, но тюремные власти не спешили включать электричество. Дни проходили в полумраке, который не давал возможности читать, а ночи были кромешной тьмой. Казалось, что время остановилось. Принесенный Камалем порошок ДДТ не помогал, и все мое тело зудело от укусов клопов, что не способствовало хорошему расположению духа. Кормили нас очень скудно. Я был постоянно голоден и сильно похудел. Единственное, в чем мы не испытывали недостатка, так в новостях. Офицеры приходили и рассказывали последние известия. Многие сообщения из вторых и третьих уст были сильно преувеличены, как, например, сообщение о том, что потери египтян только на Синае составили 200 тысяч человек, но в целом мы получали довольно полную картину того, что происходило в стране. Насер и его тайная полиция управляли железной рукой, подавляя в зародыше любые проявления критики и недовольства. И все-таки ему не удавалось полностью запугать людей, заткнуть им рот, запретить обсуждать и как-то выражать свои чувства.

Первоначальный шок от тотального поражения, нанесенного израильтянами, сменился чувством омерзения и гнева. Выдумка об американских бомбардировщиках потихоньку была дезавуирована как «недопонимание». Все египтяне от министра до последнего бродяги понимали, что Израиль нанес Египту поражение собственными силами. Офицеры боялись появляться в общественных местах. Даже наши тюремные офицеры, которые были полицейскими, избегали появляться на улицах в форме. Каждый день они приходили на службу в гражданском и переодевались в форму на месте. Это было официально разрешено после довольно примечательного инцидента. Офицер хотел остановить такси. Водитель высунулся из окна, плюнул ему под ноги и заявил: «Если ты бежал с Синая, то теперь можешь пройтись пешком».

— Посмотри, — сказал мне однажды Мустафа Амин, указывая на статью в «Аль-Ахрам», ежедневной газете, которую он получал и вслух читал нам во время короткой прогулки во дворе. — Теперь они запрещают даже шутить.

В газете была помещена передовая, которая увещевала читателей не рассказывать анекдотов, которые могли бы ослабить моральный дух нации.

На самом деле мы уже слышали рассказ одного из охранников о том, как в деревне Мансурия, расположенной совсем недалеко от моей фермы, полицейский хотел арестовать человека, который допустил критические высказывания в адрес режима, однако жители воспротивились этому. Через час деревня была окружена полицией и бронетранспортерами. В центре деревни был установлен переносной столб для порки. Все мужское население деревни получило по сто плетей, а нескольких зачинщиков этого бунта арестовали и увезли. О них больше ничего не слышали.

Наконец нас снова перевели на четвертый этаж, и начальник тюрьмы объявил по радио, что в тюрьме восстанавливаются прежние порядки. Снова потекли недели и месяцы. Два-три раза в неделю я писал письма Вальтрауд и более или менее регулярно получал ответы. Эти письма успокаивали меня. Она писала, что чувствует себя хорошо и надеется, что с окончанием войны нас могут освободить. Мы оба старались морально поддержать друг друга, выражая оптимизм, который не всегда отражал действительное настроение.

Радио и газеты были полны сообщений о том, как хорошо арабы контролировали положение. Они проводили встречи, экономические конференции и пресс-конференции на всевозможных уровнях. ОАР получала моральную и материальную поддержку почти от всех стран мира. Скоро жестокий агрессор будет поставлен на колени. Создается новая, более современная армия, которая возьмет реванш. Ни одно израильское судно больше не войдет в Суэцкий канал. То, что было захвачено силой оружия, может быть возвращено только силой оружия.

Газеты сообщили, что маршал Амер покончил жизнь самоубийством. Тут же приводились опровержения слухов о том, что он был убит по приказу президента. Постоянно цитировалось медицинское заключение о смерти Амера. Само это навязчивое цитирование заставляло усомниться в официальной версии. Под крупными заголовками было объявлено об аресте начальника разведки Салаха Насра и его ближайших помощников, среди которых был и наш друг Хасан Алеш. Вся вина за поражение, которое официальная пропаганда называла «неудачами», была возложена на них. Они, мол, фальсифицировали разведывательную информацию, тратили казенные деньги на свои собственные нужды и даже пытали невинных граждан.

Однажды утром в начале ноября меня вызвали в административный корпус тюрьмы. Там я увидел своего немецкого адвоката Краля-Урбана, который заявил мне:

— У меня для вас очень хорошие новости, Вольфганг. Я уже говорил вам о том, какие усилия предпринимаются для вашего освобождения. Поистине гигантские усилия! До настоящего времени египтяне наотрез отказывались это обсуждать, но теперь они в принципе согласились освободить вас, и это может произойти очень скоро.

— Когда вы говорите обо мне, я полагаю, что вы имеете в виду и Вальтрауд, — только и мог сказать я.

— О, конечно! С вашей женой вообще нет никаких проблем. Ее срок почти истек. Вполне возможно, что вы будете освобождены по медицинским основаниям и депортированы в Германию.

— Самое главное — выбраться из этой проклятой страны.

— Это вам удастся, можете быть уверены.

— А как насчет Виктора и других?

— Тут я не уверен, но, насколько я знаю, они тоже должны быть освобождены.

Вернувшись в первую зону, я немедленно сообщил эту новость своим израильским друзьям.

— Хочется верить, что ты окажешься прав, — с явным скептицизмом ответил Виктор. — Мы слишком часто слышали о грядущей амнистии, помиловании и тому подобное. После четырнадцати лет заключения мне трудно на что-то надеяться.

— Но это не слух, Виктор. Это почти определенно!

— Будем надеяться. Поживем — увидим.

Выражение лица, с которым он сказал это, заставило меня пожалеть о том оптимизме, с которым я преподнес эту информацию.

Уже на следующей неделе я стал замечать явные перемены в отношении ко мне тюремщиков. Неожиданно я стал для них очень важным человеком и даже тон их обращений изменился. Но больше ничего не происходило, и меня стали одолевать сомнения. Наступило Рождество 1967 года, и мне разрешили свидание с Вальтрауд. Наша встреча проходила в кабинете заместителя начальника тюрьмы Юсуфа Тимраза и продолжалась два часа. Вальтрауд была одета в простое белое платье, которое носили все женщины-заключенные, но мне она показалась более прекрасной, чем когда-либо. Она отпустила длинные волосы и выглядела значительно моложе, чем я запомнил ее в момент нашего расставания. Мы обнялись и долгое время стояли молча. Юсуф Тимраз и сопровождавший Вальтрауд директор женской тюрьмы подполковник Мухаммед Субхи деликатно отвернулись.

Мы с Вальтрауд сели рядом на диван и стали говорить по-немецки, рассказывать о нашей тюремной жизни, стараясь смягчить картину и говорить главным образом о том, что было приятного и забавного, иронизировать над тем, как все глупо организовано у египтян. Однако скоро мы перешли к тому, что прежде всего занимало нас в тот момент, — к возможности освобождения. Я старался говорить оптимистично, выражал полную веру в способности Краля-Урбана и твердую уверенность в том, что наши израильские друзья делают все возможное для нашего освобождения.

Спустя три недели, 14 января 1968 года, меня вызвали в тюремный госпиталь, где у дверей кабинета главврача я столкнулся с Виктором и Филиппом. Они возбужденно рассказали мне, что нам предстоит пройти медицинскую комиссию, которая должна дать рекомендацию о нашем освобождении по здоровью. Роберт должен быть освобожден по другим причинам, так как он уже отбыл четырнадцать лет из своего пятнадцатилетнего срока.

Первым вызвали меня. За столом сидели доктор Камаль Ассем, главный медик административного отдела тюрьмы, и еще два незнакомых мне врача. У меня только спросили имя, и затем без всякого осмотра доктор Ассем стал диктовать медицинское заключение, из которого следовало, что у меня обнаружился рак в терминальной стадии, а также тяжелое сердечное заболевание и мне оставалось жить максимум три месяца, в связи с чем рекомендовалось освободить меня по медицинским причинам. Без каких-либо расспросов меня отпустили.

Я ждал в приемной, пока Виктор и Филипп прошли ту же самую процедуру. Втроем нас, раковых и сердечных больных, провели в кабинет начальника тюрьмы. Абдалла Амара, улыбаясь до ушей, сообщил нам, что у него уже есть документы о нашем освобождении, но пройдет еще несколько дней, прежде чем подойдет приказ о нашем фактическом освобождении. Несколько дней обернулись тремя неделями, и мы уже стали опасаться, что произошел какой-то серьезный сбой. Наконец 3 февраля 1968 года меня вызвали в кабинет помощника начальника тюрьмы. При моем появлении он встал из-за стола, вышел ко мне навстречу и пожал мне руку.

— Поздравляю! — сказал он с фальшивой улыбкой. — Вы свободны! Сегодня вечером вы вылетаете в Германию!

«Вы свободны!»

Сколько дней и ночей я провел, меряя шагами свою камеру и мечтая о том мгновении, когда прозвучат эти слова. Я воображал, что или подпрыгну до потолка от радости, или бессильно опущусь на стул от переполнивших меня чувств. И теперь, когда этот великий момент наступил, я, к своему удивлению, ничего не почувствовал. Я даже удивился своей бесчувственности, своей неспособности выразить подобающие моменту эмоции.

— Благодарю вас, капитан, — вежливо ответил я. — Очень хорошая новость. Что будем теперь делать? — Мой голос был спокоен и даже скучен.

— Отправляйтесь к кассиру, получите свои деньги и переоденьтесь в свою одежду. Рядом есть пустой кабинет. Вы можете взять из своей камеры все, что пожелаете, а затем вас доставят в аэропорт. Я рад, что вы покидаете нас, с вами было очень много проблем.

— Ну, теперь ваши проблемы закончились, и я надеюсь, что это означает конец и моих проблем. Скажите, меня одного освобождают?

— Разумеется, и вашу жену.

— А как насчет других ребят?

— Они тоже в списке на освобождение, но… — Капитан неопределенно пожал плечами.

Получив деньги со своего тюремного счета, я переоделся в то немногое из своей гражданской одежды, что не сумел украсть Али Мансур, который должен был оберегать ее. Спасибо немецкому консульству — полдюжины рубашек было выстирано и отглажено. Виктор, который, как всегда, был в числе первых, кто узнавал все новости, помог мне собраться. Потом мы вернулись в первую зону, чтобы я мог взять что-то из своих личных вещей, но на самом деле это был только предлог. Я не хотел покидать тюрьму, не попрощавшись со своими друзьями.

В последний раз я прошел по тюремному двору. Навстречу мне попался Мустафа Амин, который пожал мне руку и пожелал счастья.

— Вы должны написать книгу, — сказал он на прощанье, — пусть мир узнает о том, что творится в египетских тюрьмах.

Мы еще раз крепко пожали руки, и я пошел дальше. На каменной скамье у выхода из первой зоны я увидел лидера организации «Братья мусульмане» Хасана эль-Ходейби.

— Позвольте пожелать вам счастья, господин Лотц, — с чувством сказал старик. — Я счастлив за вас. Вы хороший человек. Пусть Бог благословит и защитит вас.

— Где остальные? — спросил я. — Хотелось бы с ними попрощаться.

— Они только что были тут, — ответил Хасан, — но их загнали в камеры. Не сердитесь на них, господин Лотц. Они уже давно в тюрьме, господин Лотц, может быть, они испытывают чувство зависти в связи с тем, что вы выходите на свободу уже через три года.

Я попрощался с Робертом и Филиппом, которым не разрешили выйти из камер, и в сопровождении Виктора пошел к начальнику тюрьмы. От полноты чувств он чуть не оторвал мне руку, желая здоровья и счастливого пути. Тут же меня ждал мой эскорт — трое полицейских. Начальник тюрьмы сказал Виктору, что его тоже должны освободить через несколько дней. Я искренне надеялся, что это обещание сбудется и мои товарищи не будут горько разочарованы, как это случилось после кампании 1956 года.

Виктор все время поправлял мой галстук и одергивал пиджак, пока мы наконец крепко обнялись на прощанье. Меня приковали наручниками к двоим полицейским и посадили в крытый грузовик, который направился в паспортный отдел министерства внутренних дел в центре Каира, где я встретился с Вальтрауд.

— Наконец-то! — воскликнула она, крепко обнимая меня.

Через пару минут появился новый немецкий консул, господин Бертель. Он был доволен тем, что в последний момент не возникло никаких осложнений с нашим освобождением. За свое краткое пребывание в Египте он уже успел понять, что возникающие в последний момент осложнения для египтян были не исключением, а скорее правилом. Он вручил нам деньги и сказал, что паспорта и авиабилеты мы получим в аэропорту от представителей египетских властей.

— Утром я приду проводить вас, — заключил он.

— Утром? Но разве мы вылетаем не сегодня?

— Кто это вам сказал? Ваш самолет вылетает завтра утром в три тридцать.

— Значит, нам придется ждать еще пятнадцать часов?

— Сейчас вас отвезут в аэропорт, и вы там будете ждать своего рейса в транзитном зале. Мне кажется, что это более подходящее место по сравнению с тем, где вам пришлось ждать этого дня.

— Тогда пусть с меня снимут наручники, — потребовал я. Подозвав одного из офицеров, я сказал: — Послушайте, нам придется ждать довольно долго, и я хочу, чтобы вы сняли наручники. Каждый из вас получит по одному фунту.

Он некоторое время размышлял, затем стал советоваться со своими коллегами и с третьим полицейским, который сопровождал Вальтрауд.

— Снимите наручники, — посоветовал спутник Вальтрауд. — Чего вы боитесь? Думаете, они убегут?

— Хорошо, — сказал тот, кто, видимо, был старшим, — по одному фунту сейчас и еще по одному в аэропорту.

— Договорились.

Он отстегнул наручники и положил их в карман. В другой карман отправились мои три фунта.

В каирском аэропорту я дал им еще три фунта, и мы вошли в зал ожидания. К нам подошел человек в штатском, на лице которого было написано, что он из тайной полиции. Четверо полицейских дружно отдали ему честь.

— Можете идти, — коротко скомандовал он им. И, повернувшись к нам, сказал: — Добрый день, я буду оставаться с вами до отлета. Пожалуйста, следуйте за мной.

По одному его кивку таможенные и иммиграционные чиновники расступились, и мы прошли в транзитный зал без обычных формальностей.

— Я не буду вас беспокоить, — дружелюбно заметил он. — Просто буду сидеть у входа, а вы можете ходить по залу или подняться на второй этаж в ресторан. Пожалуйста, не заговаривайте ни с кем из пассажиров. В ваших интересах не привлекать излишнего внимания и сделать отъезд незаметным.

Вскоре появился улыбающийся Хамди, помощник Самира Нага. Выразив удовлетворение по поводу нашего освобождения, он извинился за своего шефа, который очень хотел нас проводить, но задержался в суде. Хамди вернул нам несколько личных вещей, которые находились на хранении у Самира. Это были мой бумажник и авторучка, кинокамера Вальтрауд и, что было просто невероятно, несколько непроявленных катушек кинопленки. Позже, когда я передал их в разведку, мои коллеги были просто ошеломлены. Никто не мог поверить, что египтяне не позаботились о том, чтобы проявить их и просмотреть кадры. «Мы видим это, но не можем поверить», — говорили они.

Наш рейс компании «Люфтганза» из Карачи приземлился после полуночи. Появился немецкий консул, который хотел убедиться в том, что наш фактический вылет из страны пройдет без осложнений. Сначала мы говорили на нейтральные темы, а потом он полушепотом рассказал мне, как проходили переговоры о нашем освобождении. Я даже и не подозревал, что это была такая масштабная операция. Сначала я с трудом ему верил, но потом он убедил меня в том, что все соответствовало действительности. В ходе шестидневной войны израильтяне захватили пять тысяч египетских пленных, включая девять генералов. Единственным условием их обмена было освобождение из египетских тюрем десяти израильтян, в числе которых были я и моя жена. Я был ошеломлен. Наверное, не меньше меня были ошеломлены египетские власти, которые только теперь наконец могли убедиться в том, что я был израильтянином. Выгодность этого обмена для египтян не вызывала сомнений, но для спасения лица они навязали длительную процедуру переговоров, которые в конце концов и привели нас с Вальтрауд в зал транзитных пассажиров каирского аэропорта.

Наконец в сопровождении консула, представителя службы безопасности, стюардессы и офицера полиции мы с Вальтрауд прошли к самолету. Полицейский вручил нам наши паспорта и отошел в сторону, наблюдая, как мы поднимались по трапу на борт самолета. Он наблюдал до самого последнего момента, пока не закрылись двери.

— Пожалуйста, пристегните ремни.

Загудели двигатели самолета, и лайнер плавно тронулся с места.

— Ну вот мы и поехали, — сказал я Вальтрауд.

Однако эта реплика оказалась преждевременной.

Шум двигателей утих, и по трансляции объявили: «Дамы и господа, просим проявлять терпение. Власти аэропорта пока не дают нам разрешения на взлет. Наш вылет может несколько задержаться. Благодарим вас».

— Что случилось? Может, нас не хотят выпускать? Неужели египтяне передумали?

Мы с Вальтрауд смотрели друг на друга, не решаясь высказать то, что мелькало у нас в сознании.

— Это немецкий самолет? — спросила Вальтрауд. — Мы ведь находимся на германской территории, не так ли? Или они могут снять нас?

— Нет, нет. Это германская территория, — постарался я соврать как можно убедительнее.

Я выглянул в окно. Невдалеке появилась пожарная машина, но никаких полицейских.

— В чем задержка? — небрежно спросил я стюардессу.

— Какая-то мелкая формальность. Взлетим через минуту.

Да, подумал я, вы-то взлетите, но без Лотцев.

Ожидание длилось около двадцати минут. Это были самые долгие двадцать минут в моей жизни. Потом с легким толчком самолет тронулся с места, быстро набрал скорость и взлетел. Вальтрауд сжала мою руку:

— Мне плохо.

— Успокойся. Все в порядке, — сказал я, глядя в окно на быстро удаляющийся Египет. — Все наши несчастья, дорогая, остались навсегда позади.

— Да, теперь мы наконец можем подумать о будущем. Что мы с тобой будем делать?

— Сначала как следует отдохнем, поедем в отпуск, а потом решим, что делать. Главное, что мы снова вместе.

— Ты знаешь, это напомнило мне одну строчку из твоего письма, где ты писал, что мы «снова будем в седле».

— Мы действительно покатаемся с тобой верхом, но на этот раз уже в Израиле.

— Помнишь, как мы мечтали, что купим дом в сельской местности, будем вести тихую, размеренную жизнь? Ты серьезно говорил?

— О да! Лотц — фермер. Да, это было вполне серьезно.

— Теперь, когда ты сказал мне об этом, я могу успокоиться. Я почти ожидала, что ты мне скажешь, где мы будем выполнять наше следующее задание.

Эпилог

Прошло четыре года с момента нашего освобождения. Мы с женой обосновались в небольшой деревне в пригороде Тель-Авива. Вальтрауд получила израильское гражданство и научилась бегло говорить на местном языке. Я вышел в отставку и получил работу в довольно большой частной сыскной компании, которая, помимо всего прочего, занимается обеспечением безопасности банков и промышленных предприятий. Сбылась наша мечта жить в деревне. Эта спокойная и счастливая жизнь очень сильно отличается от той суетной и авантюрной атмосферы, в которой мы жили в Египте.

Когда я вернулся в Израиль, мне показали некоторые практические результаты моей работы в виде фотографий и других документов. Я испытал чувство огромного удовлетворения оттого, что сумел внести свой вклад в победу в шестидневной войне. Я иногда показываю своим друзьям те девять кинопленок, которые египетский прокурор так любезно вернул мне непроявленными.

Естественно, те испытания, через которые мы прошли, особенно годы, проведенные в тюрьме, оставили свой след. Например, когда мы строили свой дом, то позаботились о том, чтобы все комнаты были большими — маленькие слишком напоминали нам о тюремных камерах. В течение нескольких месяцев после того, как мы въехали в этот дом, я часто вставал ночью и выходил в сад только для того, чтобы испытать прекрасное чувство свободы, просто убедиться в том, что в любой момент я могу открыть дверь и идти куда угодно.

Вальтрауд по-прежнему выглядит великолепно, полна энергии и неизменного чувства юмора, но здоровье ее пошатнулось, главным образом в результате жестоких методов допроса. Я немного пополнел и иногда чувствую одышку, если слишком много езжу верхом. Кстати, верховая езда остается нашим главным увлечением. Что же касается нашей светской жизни, то Вальтрауд поставила одно условие, с которым я охотно согласился, — мы принимаем только тех, кто нам действительно нравится. Если мне иногда приходится встречаться или угощать кого-то по чисто деловым соображениям, то я делаю это вне дома. Гостеприимство нашего дома — строго для наших друзей.

Трое израильтян, которые были вместе со мной в тюрьме Тура, обзавелись семьями, у всех есть дети. Виктор Леви стал сельскохозяйственным инженером, Роберт Дасса изучает восточные языки, Филипп Натансон стал фотографом. Марсель Ниньо, которая была освобождена вскоре после нас, недавно вышла замуж, и ее посаженой матерью была премьер-министр Голда Меир. Мы часто встречаемся впятером.

Несколько труднее уследить за другими нашими друзьями, которые сыграли какую-то роль в нашей египетской эпопее. Франц Кисов по-прежнему работает в заграничных представительствах германского концерна «Маннесман». Герхард Баух исчез с горизонта, и даже самые настойчивые репортеры не могли его отыскать. Говорят, что сейчас он работает в германском посольстве в Вашингтоне. Наш датский друг Ханк Ванкенбах, который был директором отделения компании «Шелл» в Каире, несколько лет назад ушел в отставку и недавно навестил нас в Израиле. В Каире он, естественно, знал меня как бывшего нациста, и это бросало тень на наши отношения в силу того, что он, как настоящий голландец, не испытывал никакой симпатии к нацистам. Теперь в Израиле он вспомнил, как когда-то в Каире в конноспортивном клубе, когда все сидели в тени деревьев за кофе, я нарисовал своим стеком на песке свастику. Когда он заметил, что этот символ ему не нравится, я нагло ответил, что с этим символом связано великолепное время. Он в ярости встал, покинул клуб и не показывался там около двух недель.

Наверное, тяжелее всех пришлось родителям Вальтрауд. Ее отец был болен диабетом, к тому же у него больное сердце и легкие. Три недели, которые он вместе с женой провел в египетской тюрьме, не улучшили его здоровья. По стандартам египетской разведки с ним обращались очень хорошо, но после выхода из тюрьмы ему сразу пришлось сделать операцию. Когда они вернулись домой в Хайльбронн, им долго не давали покоя газетные репортеры, и несколько месяцев они вынуждены были жить в настоящей осаде. Один репортер даже подсунул под дверь их дома подписанный чек с запиской: «Нужно интервью, сумму проставьте сами». Другой прислал телеграмму: «Пять тысяч марок за пятиминутное интервью». Когда они вышли из египетской тюрьмы, я попросил их никогда не давать интервью, и они пунктуально держали свое слово.

Вскоре после нашего с Вальтрауд возвращения в Израиль они навестили нас. Ожидая их в аэропорту, я испытывал некоторое беспокойство, как пройдет эта встреча. Ведь я женился на их единственной и любимой дочери, увез ее в Египет, сделал из нее шпионку и в конце концов засадил ее и их в тюрьму. Однако с первых секунд встречи стало ясно, что они думали только о нас, о нашем здоровье и о том, как бы сделать нам что-нибудь приятное. Я никогда не слыхал от них ни одного слова упрека.

Из египтян, которых я знал в Каире, большинство было арестовано. В течение нескольких недель они подвергались допросам, но в конечном счете все были освобождены. Некоторые офицеры, с которыми я находился в дружеских отношениях, были разжалованы, другие отправлены в отставку. Было установлено, что никто из них сознательно не принимал участия в моей разведывательной работе, но власти сочли, что они были неосторожны в своих контактах с иностранцами и разглашали важные сведения, к тому же все они получали от меня подарки, которые власти рассматривали как взятки.

Бедному Юсуфу Гурабу досталось больше всех. Он был лишен звания, с позором уволен из полиции, около года провел в тюрьме и наконец вышел на свободу без пенсии и вообще без каких-либо средств к существованию. Он вернулся в свой родной город Даманхур в дельте Нила, где у него имелся небольшой дом.

Иоганн фон Леер умер от старости вскоре после того, как я покинул Египет. Доктор Эйзель, который в течение многих лет был наркоманом, отправился в лучший мир из-за слишком большой дозы — гораздо более легкая смерть, чем та, на которую он обрекал тысячи узников концентрационных лагерей.

Все немецкие специалисты покинули Египет, им на смену пришли советские. Этот массовый отъезд немцев из Египта начался в уже 1964 году. Некоторые боялись Израиля, другие уехали потому, что им опротивела египетская администрация. Чуть позже, когда присутствие русских уже стало весьма ощутимым, все национальные авиационные и ракетные программы были свернуты и последние немецкие эксперты были уволены. Сегодня на заводах в Хелуане собирают советские «МиГи». Все ракеты, которые есть у египтян, советского производства.

Нас с Валырауд часто спрашивают о нашем отношении к египтянам, и, зная о том, что мы пережили, люди изумляются тому, что мы не испытываем ненависти к народу, который двадцать четыре года находится с нами в состоянии войны и продолжает считать Израиль своим заклятым врагом. В этой войне мне выпала роль вести борьбу за кулисами, средствами шпионажа. Это было трудно и иногда не очень приятно, но кто-то должен был делать и эту работу.

Мы с Вальтрауд, как и большинство израильтян, хотим видеть Египет своим добрым соседом. Нам очень хотелось бы снова поехать в Каир — на этот раз простыми туристами.

Об авторе, его книге и израильских спецслужбах

Имя израильского разведчика-нелегала Вольфганга Лотца известно не только в Израиле и на Ближнем Востоке, но и в самых разных странах мира. Официальный Тель-Авив преподносит его в качестве эталона израильского разведчика, патриота своей страны, этакого Джеймса Бонда нашего времени. На его «подвигах» в Египте воспитывается израильская молодежь, которая учится у Вольфганга Лотца верности долгу и патриотизму. Кстати, только в других странах сионистская пропаганда называет патриотизм «последним убежищем негодяев», но не распространяет этот принцип на сам Израиль, где патриотизму, этому естественному чувству любого нормального человека, отводится должное место. О нелегальной работе Лотца существует многочисленная литература, в том числе и написанная им самим автобиографическая повесть «Шпион в шампанском», которую вы держите сейчас в руках.

В Израиле по праву гордятся своей разведслужбой Моссад, о ней ходят легенды, она входит в пятерку наиболее эффективных разведок мира. Сотрудники Моссад, между прочим не имеющие воинских званий, пользуются заслуженным авторитетом в стране как специалисты своего дела, обладающие высокими моральными качествами, верные долгу и готовые на самопожертвование во имя Израиля и всех евреев.

На работу в израильскую разведку принимаются лица, прослужившие в армии и владеющие хотя бы одним иностранным языком. Большинство из них знают арабский как родной, поскольку основные усилия Моссад сосредоточиваются именно на многомиллионном арабском мире, его планах и замыслах в отношении Израиля. Кандидата в разведчики тщательно отбирают среди студентов университетов, бизнесменов, военнослужащих. Он подвергается всесторонней проверке, в том числе через возможности контрразведывательной службы Шабак. В дальнейшем будущего оперработника тщательно изучают психологи и даже графологи, которые по почерку выявляют волевые и психические качества будущего каца — так на иврите называют сотрудника зарубежной резидентуры Моссад.

Зачисленные в штат Моссад лица проходят всестороннюю профессиональную подготовку, включая обучение искусству ведения вербовочной работы, выявления слежки, тайнописи, а также приемам владения оружием. Большое внимание уделяется идеологической подготовке сотрудников. Главная задача израильской разведки за рубежом — проникновение в различные арабские, особенно палестинские организации, приобретение агентуры в этих кругах из числа арабов. Однако заметим попутно, что Моссад за рубежом интересуют не только арабские страны, но и другие государства, поэтому для решения вспомогательных задач она привлекает к сотрудничеству в основном представителей еврейской диаспоры на основе их личной преданности Израилю. Идеологическая основа сотрудничества с разведкой, готовность пойти на риск и самопожертвование во имя будущего Израиля являются сильной стороной Моссад и выгодно отличают ее, например, от ЦРУ США или британской МИ-6, в которых большое значение играет материальный фактор.

С первых дней существования Моссад усилия этой службы были направлены на работу против арабских стран, причем как с «легальных», так и нелегальных позиций. С «легальных» позиций оперработники Моссад действовали в Европе, имея в качестве прикрытия дипломатические, торговые, журналистские и иные должности. Разумеется, в арабских странах, с которыми у Израиля нет дипломатических отношений, работать Моссад можно только на нелегальной основе и под флагом «чужой» страны.

Автор книги Вольфганг Лотц идеально подходил для выполнения этой роли. Он родился в германском городе Мангейме в 1921 году. Его мать была еврейской актрисой, отец — немец — работал менеджером берлинского театра. К счастью для будущего разведчика, он при рождении не подвергся иудейскому обряду обрезания. С приходом к власти в Германии нацистов в 1933 году мать Лотца развелась с мужем и переехала на жительство в Палестину, где 12-летний Вольфганг принял иудейское имя Зеев Гур-Арей (на иврите «зеев» означает «волк»). Однако все-таки Вольфганг внешне был похож скорее на немца, нежели на еврея.

Он поступил в сельхозтехникум в Бен-Шемене, где так полюбил лошадей, что получил прозвище Сус, что переводится с иврита как «конь». Техникум был расположен неподалеку от Тель-Авива. В нем Лотц приобрел специальность наездника, которая в дальнейшем весьма пригодилась ему на нелегальной работе в Египте. В 1937 году молодой Вольфганг стал сотрудничать с подпольной армией Израиля — Хаганой. В его обязанности входила охрана единственного автобуса, который обеспечивал связь Бен-Шемена, окруженного арабскими деревнями, с внешним миром. Будучи хорошим наездником, он также патрулировал на лошади территорию вокруг здания техникума.

С началом Второй мировой войны 18-летний Вольфганг вступил в британскую армию и воевал в тылу Африканского корпуса генерала Роммеля, прозванного Лисом пустыни за свою хитрость. Поначалу боевые действия британского экспедиционного корпуса были неудачными — ему пришлось отступить до египетской границы. Однако в 1943 году фельдмаршалу Монтгомери удалось разгромить 80-тысячный корпус Роммеля под египетским городом Эль-Аламейном. Сам Лотц, свободно владевший немецким, английским, арабским языками, а также ивритом, дослужился до сержанта и принимал участие в допросе германских военнопленных. В Египте он находился вплоть до окончания войны, после чего возвратился в родные Палестины.

В 1945 году Вольфганг пошел на работу на нефтеперегонный завод и дослужился на нем до невысокой должности в администрации. Рутинная работа, видимо, тяготила Лотца, который желал для себя более интересного занятия, поэтому вскоре он вновь ушел в Хагану. Там ему вскоре присвоили звание капитана, и во время первой арабо-израильской войны принимал участие в боях в районе Латрана. После войны Лотц остался служить в израильской армии и уже в звании майора участвовал в «тройственной агрессии» Израиля, Англии и Франции против Египта в 1956–1957 годах. В ходе этой военной кампании он командовал израильской бригадой, оккупировавшей вместе с другими израильскими частями зону Суэцкого канала.

Сразу после войны Лотцу было предложено работать в Моссад. Выбор израильской разведкой Лотца в качестве своего сотрудника не был случайным. Здесь необходимо сделать небольшое пояснение. С момента своего возникновения Моссад вербовала кадры в основном из евреев-сабри, то есть уроженцев или жителей Палестины. Эмигранты из Европы не имели ни малейших шансов быть принятыми в эту организацию, поскольку отцы сионизма, игравшие ключевую роль в вопросе формирования важных государственных органов, не очень доверяли эмигрантам «послевоенной волны», считая их приверженцами покинутой отчизны. Но их дети, особенно родившиеся в Израиле, становятся полноценными гражданами новой родины, которые во многих случаях не утрачивают язык страны изгнания и сохраняют с ней определенные связи через многочисленных родственников. По этой причине в Моссад набирали только эмигрантов второго поколения, усвоивших заветы сионизма. Все они должны в обязательном порядке пройти службу в израильской армии. Лояльность к стране изгнания в Израиле всегда рассматривается как недостаток патриотизма у эмигрантов и даже как… национальная измена с их стороны.

На Лотца выбор пал не случайно: как уже говорилось, со своими светлыми волосами и голубыми глазами он был очень похож на чистокровного немца. Кроме того, Лотц свободно говорил по-немецки. Этот язык, по сути, являлся его родным языком, а сам Вольфганг отличался храбростью и готовностью к риску в интересах дела. Не будем забывать и того, что его мать была актрисой, а отец также имел отношение к театру. Актерские качества унаследовал от них и Вольфганг. Он был весьма общительным человеком, легко вживался в новую роль и великолепно исполнял ее. Кроме того, он уже на деле доказал свою преданность Израилю и непримиримость к арабам, которые в связи с приближением Роммеля к границам Египта связывали с германской армией свое освобождение от британского колониального ига. Именно данный исторический факт позволяет израильской пропаганде утверждать о «пронацистских» симпатиях арабов. Короче, Лотц идеально подходил на роль разведчика-нелегала и с радостью согласился поступить на службу в Моссад с перспективой работы в Египте.

Засылка Моссад своего нелегала в Египет объясняется рядом провалов агентов израильских спецслужб в арабских странах накануне «тройственной агрессии». С приходом к власти в Египте организации «Свободные офицеры», возглавлявшейся Гамалем Абдель Насером, спецслужбы Израиля в 1954 году развернули тайную операцию под условным названием «Сусанна», цель которой заключалась в дискредитации египетских националистов. Так, израильская военная разведка Аман направила в Египет своего агента Аври эль-Ада под видом богатого немецкого предпринимателя Пауля Франка для организации серии диверсионных актов в стране. Сотрудники его резидентуры Ф. Натансон и В. Леви заложили взрывные устройства в Александрии, однако причиненный ими ущерб был незначительным. 22 июля 1954 года в Каире прогремели еще два взрыва, один из которых… в кармане самого Натансона. К счастью для диверсанта, он остался жив, но был немедленно арестован и на допросах сразу же выдал всю агентурную сеть, состоявшую из египетских евреев.

В тот же период арестовали и израильского разведчика-нелегала, уроженца Венгрии Меира Беннета. Египетская контрразведка задержала его в момент радиосеанса с Израилем. В результате такой дилетантской работы израильской военной разведки была провалена вся разведывательная сеть Аман в Египте. Сам Беннет вскрыл себе вены в египетской тюрьме накануне судебного процесса над ним, а Ф. Натансон, В. Леви, М. Ниньо и Роберт Дасса, входившие в его резидентуру, получили пожизненное тюремное заключение. Позднее в результате провала к ним присоединился и наш герой — Лотц. Все они были обменены в 1968 году на египетских военных, попавших в плен к израильтянам во время шестидневной войны 1967 года. Следовало срочно отказаться от дилетантизма в работе разведки. В Моссад и Аман стали подбирать людей, профессионально подготовленных в разведывательном плане и снабженных тщательно отработанной легендой, способной выдержать проверку арабов на предмет их причастности к израильским спецслужбам. Так выбор пал на Лотца, который полностью соответствовал этим критериям. Пройдя специальную подготовку в школе Моссад, он принялся интенсивно готовиться к командировке в Египет. Как Лотц пишет в своих мемуарах, он изучал историю, культуру, экономику, политическую систему, международные связи Египта, особенно с Советским Союзом. Большое внимание при этом обращалось на идеологическую подготовку будущего разведчика-нелегала. В Египте ему предстояло выдавать себя за немца, служившего в корпусе Роммеля. Кстати, не лишне отметить, что германский флаг активно использовался Моссад в осуществлении нелегальной разведки в арабских странах, поскольку многие израильтяне в то время владели немецким языком, да и немца трудно было заподозрить в том, что он работает на еврейское государство. Кроме того, Моссад сотрудничала с западногерманской разведкой, руководитель которой Рейнхард Гелен дал указание снабжать израильских агентов подлинными паспортами ФРГ. Такой паспорт был и у Лотца.

Желание иметь в Египте первоклассного разведчика-нелегала объяснялось тем, что Моссад стало известно об участии немецких ученых и конструкторов в создании египетской авиационной и ракетной техники. Лотц должен был не только выяснить, кто из них чем занимается, но и сорвать планы Насера по созданию «оружия возмездия», заставив немецких конструкторов покинуть Египет. Для выполнения этого непростого задания Моссад решила оставить ему его настоящие немецкие имя и фамилию. Легенда-биография нелегального разведчика включает, как известно, реальные и вымышленные факты. Что касается Лотца, то действительности соответствовала его биография до 13 лет, то есть до приезда в Палестину. Все остальные «факты» его биографии были вымышлены.

Согласно легенде, Вольфганг Лотц якобы не эмигрировал из Германии. С началом Второй мировой войны служил в Африканском корпусе Роммеля, а после войны эмигрировал в Австралию, в которой в течение одиннадцати лет занимался подготовкой лошадей к скачкам. Затем в поисках лучшей доли возвратился в Западную Германию, а оттуда решил перебраться в Египет, где так любят и ценят породистых лошадей. В этой стране он якобы намеревался заняться разведением арабских скакунов.

Для отработки легенды-биографии Лотц в 1959 году выехал в ФРГ. Немецким властям он объяснил, что неуютно чувствует себя в Израиле и поэтому возвращается на свою истинную родину. Надо сказать, что власти ФРГ благожелательно приняли «блудного сына», возвращение которого в Германию после Холокоста, устроенного нацистами против евреев, играло им на пользу. Они дали ему вид на жительство в Западном Берлине, где разведчик-нелегал, подзабывший родной язык, усиленно его шлифовал, знакомился с реалиями послевоенной Германии.

Из Западного Берлина он переехал в Мюнхен, поближе к родному городу Мангейму. Через год его легенда-биография была отработана, и руководство Моссад решило, что ему пора переезжать в Египет, ибо время — деньги, а деньги в разведке считать умеют. В декабре 1960 года Лотц с паспортом на свое настоящее немецкое имя выехал в Каир. Однако путь разведчика-нелегала никогда не бывает прямым, поэтому промежуточным этапом его путешествия был избран итальянский город Генуя, куда он прибыл на своей автомашине. Отсюда «богатый германский турист» через шесть дней прибыл в Александрию на пассажирском лайнере. Из главного морского порта Египта он переехал в Каир и остановился в гостинице.

В соответствии с легендой Лотц сразу же установил контакт с конноспортивным клубом египетской армии в Гезире, который содержался местными офицерами. Он инициативно познакомился с генералом полиции Юсуфом Гурабом, являвшимся почетным председателем клуба, и в дальнейшем подружился с ним. Генерал Гураб представил разведчика нужным ему людям и тем самым способствовал упрочению его легенды-биографии и положения в элитных кругах страны.

Через полгода пребывания в Египте Лотц отбыл в Европу, чтобы отчитаться перед своими кураторами о легализации в стране и получить дальнейшие указания. Представитель Моссад в Париже назвал его глазом Тель-Авива в Каире и положительно оценил работу по легализации. Лотцу была передана внушительная сумма денег и радиопередатчик, закамуфлированный в каблук сапога для верховой езды. Для закрепления легенды своего пребывания во Франции Лотц накануне возвращения в Египет навестил Германию, чтобы в его паспорте была проставлена соответствующая отметка.

Однако в ФРГ произошло одно непредвиденное событие. Однажды в поезде он встретил красивую блондинку по имени Вальтрауд Клара Марта Науман, беженку из Восточной Германии, проживавшую в Америке. Периодически она навещала своих родителей в Западной Германии. Вольфганг и Вальтрауд поженились через несколько недель, хотя сам Лотц, которому исполнилось сорок лет, уже был женат и имел двоих детей. О его женитьбе руководство Моссад якобы узнало только после свадьбы. В ответ на упреки кураторов из Моссад Лотц заявил, что его еврейская жена ему надоела и что он иначе не поедет в Египет.

Кроме того, оказывается, он уже успел рассказать новой избраннице о своей работе в Моссад, видимо, для того, чтобы придать себе привлекательности, и Вальтрауд согласилась помогать ему в нелегальной работе разведчика-нелегала. Что руководство Моссад могло поделать со строптивым разведчиком, который уже успел зарекомендовать себя на нелегальной работе в Египте? Руководитель Моссад Исер Харел, славившийся своим пуританством, вынужден был закрыть глаза на проделки своего каирского Джеймса Бонда и со вздохом согласиться на его возвращение в Египет в придачу с молодой женой.

Так, по крайней мере, гласит официальная легенда, коими столь обильно снабжена вымышленная биография Лотца. На самом деле все обстояло гораздо прозаичнее. Дело в том, что в Египте Лотц выдавал себя за бывшего германского офицера и не опровергал намеки знакомых о его приверженности в прошлом к нацизму. А первая жена Лотца была чистокровной еврейкой с соответствующей внешностью. Соответственно и его дети мало походили на арийцев. Это обстоятельство, разумеется, сводило на нет придуманную Моссад биографию «бывшего немецкого нациста». Незадолго до отправления в командировку Лотц развелся с женой, оставив ей все имущество, а Моссад назначила ей пенсию и в дальнейшем аккуратно платила за образование их детей.

Поскольку сорокалетнему немцу находиться в Египте без жены было несподручно, кураторы поставили перед ним во время его поездки в Европу задачу подыскать себе европейскую жену. Эту задачу он выполнил успешно и в Каир приехал уже женатым. Это произошло летом 1961 года. Правда, на борт итальянского лайнера «Аузония», отбывающего в Египет, Лотц поднялся один. Его вторая жена должна была присоединиться к нему через несколько недель. Как пишет сам Лотц, в Александрии его встретили по-королевски. Там его уже ждал знакомый нам начальник египетской полиции Гураб, «ангел-хранитель» Лотца в Египте. В дальнейшем египетский генерал жестоко поплатился за дружбу с израильским разведчиком. А пока гостеприимный Гураб распорядился пропустить багаж «немца» и его автомашину без таможенного досмотра.

Лотца доставили на автомобиле генерала в Каир, где в его честь был устроен пышный прием. В тот же вечер Лотц по доставленному с багажом миниатюрному радиоприемнику доложил в штаб-квартиру Моссад об успешном возвращении в Египет и возобновлении разведывательной работы. Это означало, что разработанная Моссад легенда-биография успешно выдержала первые испытания.

Как сотрудник Моссад, Лотц получал 850 долларов США в месяц, однако его расходы значительно превышали эту сумму. Он играл роль богатого иностранца, привыкшего ни в чем себе не отказывать, поэтому ежемесячное содержание Лотца дорого обходилось Моссад. Правда, руководитель службы Харел охотно шел на эти расходы, которые в дальнейшем хотя и окупили себя, но обернулись для самого координатора спецслужб большими неприятностями, о чем речь пойдет впереди.

В Каире Лотц поселился в квартале Замалек, где на улице Исмаила Мухаммеда в доме номер 16 снял роскошную квартиру. Через три недели в Александрии он встретил свою жену Вальтрауд и на автомашине доставил ее в Каир. В тот же вечер он устроил дружескую вечеринку для своих оперативных разработок из числа египетских офицеров. На нее, помимо генерала Гураба, пришли генерал Абдель Сулейман, Фуад Осман, полковник Мохсен Сабри, немцы-ученые Кисов, Баух и многие другие. Вечер, как говорится, удался на славу. После изрядных возлияний у гостей развязались языки. Лотц, делая вид, что знает по-арабски всего несколько слов, охотно слушал откровенные разговоры египетских офицеров, а сам тем временем уже прорабатывал в уме телеграмму в Моссад о взрыве на военном заводе, организованном его агентами, о состоянии вооруженных сил Египта и т. д.

После окончания вечеринки в Тель-Авив полетела шифрограмма разведчика, сообщавшая о подготовке Египтом войны против Израиля и переброске танковой бригады на Синай. На самом деле речь шла лишь об укреплении обороны Египта на Синайском полуострове, но любые мероприятия подобного рода всегда рассматривались в Израиле как угроза национальному существованию еврейского государства.

Состоя в престижном «Кавалерийском клубе» Каира, который посещали как египетские офицеры, так и иностранцы, Лотц проявлял повышенный интерес к немецким специалистам, которые оставались одним из главных объектов его разведывательной работы. В его задачи входило не только выяснение содержания ракетно-авиационной программы Египта, но и проведение террористических акций против немецких ученых с целью запугать и вынудить их покинуть Египет. При этом никакими соображениями морального порядка Лотц не руководствовался и его не интересовало, насколько реальны планы Гамаля Абдель Насера в этой области и действительно ли немецкие ученые ранее состояли в числе активных нацистов. Главное — в том, что Израиль имеет право обладать ракетами, а Египет не имеет. В дальнейшем такой подход получит название «доктрины Бегина».

Лотц в книге «Шпион в шампанском» пишет о своем знакомстве и встречах с бывшим нацистом фон Леером, который якобы являлся правой рукой самого Геббельса. Из его книги читатель не поймет, почему, коли это так, союзники из антигитлеровской коалиции не потребовали его выдачи и предания суду, но «тайна сия велика есть». Этот старик приветствовал гостя традиционным «хайль Гитлер!», хотя после войны даже самые рьяные нацисты разбежались по углам, словно тараканы. Они боялись поднять голову и стремились навсегда забыть имя своего бесноватого фюрера, вовлекшего их в столь позорную авантюру. Разумеется, вопреки логике бывший нацист уверял своего гостя, что власть в Германии захватили евреи. Учитывая профессию Лотца, читатель невольно может подумать, что мифы о «всемирном засилье евреев» специально распространяются Моссад в каких-то только ей ведомых целях. Среди других гостей фон Леера находился и врач-убийца доктор Эйзель, повинный в массовом уничтожении евреев. По слухам, он прибыл в Египет для создания биологического оружия. Все они обращались друг к другу с традиционным нацистским приветствием и вели соответствующие разговоры, а бравому разведчику оставалось только строчить донесения в Моссад.

По книге, другом Лотца стал Герхард Баух, утверждавший, что он, как и автор, служил в вермахте. Его интерес к израильскому разведчику был настолько прозрачен, что даже генерал Осман Фуад не выдержал и посоветовал Вольфгангу быть осторожным, поскольку ему известно, что Г. Баух является сотрудником немецкой разведки БНД. Среди немецких специалистов в Египте поведение Лотца, не скрывавшего свой интерес к бывшим нацистам, вызывало естественное недоумение и непонимание. Муж и жена Кисов не раз пытались убедить его держаться подальше от этой публики, на что разведчик-нелегал неизменно отвечал, что он не интересуется политикой. Поэтому, выполняя задания руководства Моссад, Лотц, как разведчик, вынужден был подавлять в себе эмоции, хотя в германской колонии в Египте он получил репутацию устойчивого антисемита. Однажды это даже привело к забавному случаю. Одного будущего нелегала Моссад направила в Каир для отработки будущего прикрытия. Возвратившись из поездки, тот предложил начальству открыть там конюшню, как «это сделала нацистская свинья Лотц, — у него там египетские офицеры буквально кишат». Однако разведчику разъяснили, что Моссад не может позволить себе швыряться деньгами на создание подобного рода дорогостоящих предприятий. Истинная роль Лотца стала известна этому незадачливому шпиону гораздо позднее.

К слову, упоминание о финансовой расчетливости соответствует действительности: бюджет Моссад не может идти ни в какое сравнение с бюджетом ЦРУ. И например, Вольфганг Лотц являлся в этом плане скорее исключением из правил. Финансовый контролер Моссад, утверждавший его расходы в валюте на угощение «друзей», прозвал шпиона любителем шампанского. Именно это прозвище Лотц и обыграл в названии своей книги. Бывали случаи, когда лично руководство Моссад утверждало его расходы на приобретение кинокамер, часов, магнитофонов и других дорогих подарков для нужных людей. И. Харел, в частности, разрешил оплатить пластическую операцию для Ханны, дочери Юсуфа Гураба, делившегося с Лотцем конфиденциальной информацией.

Надо сказать, что эта информация действительно стоила больших денег. В обмен на этот «подарок» Моссад получила весьма ценную для себя документацию о реорганизации египетской армии, которую предлагали осуществить советские военные советники. От своих связей среди высокопоставленных египетских офицеров Лотц узнал о секретных военных базах в районе Суэцкого канала, где испытывались и хранились египетские ракеты типа «земля — земля». Лотц получил, например, важные сведения о поставке в Египет партии новейших советских «МиГов» и даже сумел сфотографировать один из них. Лотц действительно являлся ценным разведчиком-нелегалом, который стоил целой армии секретных агентов.

В один прекрасный день из штаб-квартиры Моссад Лотцу поступило указание перепроверить сообщение о том, что недалеко от Исмаилии, в районе Шалуфы, построена египетская база для слежения за ракетами. Разведчик знал, что это строго охраняемый военный объект, однако приказ есть приказ, и он решил рискнуть проникнуть на него вместе с женой Вальтрауд под видом заблудившихся туристов. Об этой своей операции он подробно рассказывает в главе под названием «Ракеты и шампанское». Между тем именно эта дерзко проведенная акция и привела в дальнейшем к его аресту.

Несмотря на временное задержание, Лотц в тот раз благодаря вмешательству Ю. Гураба и Фуада Османа был освобожден и сумел потом доложить в Моссад обо всем увиденном. Какое-то время он продолжал активно работать, снабжая Тель-Авив важной информацией. Занимался он также рассылкой писем с пластиковой взрывчаткой и посылок со взрывными устройствами германским специалистам с той целью, чтобы вызвать среди них панику и вынудить их покинуть Египет. Аналогичные письма рассылались и по определенным адресам в ФРГ, что сразу вызвало резкую реакцию со стороны Бонна. Взрывчатку он, например, ввозил в Египет из Европы в коробках из-под французского сыра, купленного в Париже. Поток секретной информации от разведчика в Моссад не иссякал. Когда у Лотца накапливалось слишком много документов, он под правдоподобной легендой выезжал вместе с ними в Европу, чаще всего в Париж, где встречался с сотрудниками европейских резидентур своей разведслужбы, от которых, в свою очередь, получал инструкции, деньги и взрывчатку.

В августе 1962 года на одной из таких встреч в Париже каца — коллеги стали упрекать разведчика в том, что он-де прошляпил запуски ракет «земля-земля». А они ведь могут быть использованы против Израиля. Кураторы Лотца не стали слушать его заверения в том, что на самом деле таких запусков не проводилось. Но глава Моссад И. Харел был в этом уверен. Он пытался убедить в реальности таких запусков и премьер-министра Израиля Бен Гуриона, хотя начальник военной разведки Аман Амит придерживался противоположного мнения. Лотц возвратился в Каир в большом смятении: похоже, что в Тель-Авиве ему перестали доверять.

Через полтора месяца он вновь прибыл в Париж с полным списком всех проживающих в Каире немецких ученых, их адресами в Египте, ФРГ и Австрии. Он указал, кто из них и чем реально занимается на военных предприятиях Египта. Кроме того, Лотц передал микропленку о сверхсекретном проекте под номером 333 (создание системы электронного контроля за полетами египетских ракет). Полученная информация однозначно свидетельствовала о том, что Египет столкнулся с трудностями при создании надежной системы наведения ракет, а слухи об их успешном испытании оказались явно преувеличенными.

Результативная работа Лотца продолжалась до 1965 года, когда в Каир с официальным визитом прибыл руководитель ГДР Вальтер Ульбрихт. Египетское руководство в превентивных целях решило провести временное задержание западных немцев, имевших даже случайные связи с западногерманской разведкой БНД, в их числе и друга Лотца Г. Бауха. Поскольку самого израильского разведчика часто видели в компании с этим немцем, Лотц также попал в «черный» список, и 22 февраля 1965 года четыре полицейские машины прибыли к его дому. Вольфганг Лотц в тот момент отсутствовал, однако, вернувшись домой, он вместе с женой был задержан полицией. И тут шпион в шампанском допустил роковой прокол, повлекший за собой его разоблачение и провал всей агентурной сети.

Лотц был крайне напуган этим, по сути, превентивным арестом и предположил, что египтянам стало известно о его шпионской деятельности. Главной целью для него в данной ситуации стало спасение жены. Лучший способ отвести от нее подозрение — это с самого начала пойти на сотрудничество с египетскими властями. Поэтому, когда израильского разведчика-нелегала начали допрашивать о характере его отношений с Баухом, не подозревая о его истинной роли, он сразу же «раскололся» и заявил: «Что вы хотите от меня услышать? Моя жена абсолютно ни в чем не виновата!» Для египетского контрразведчика этого было вполне достаточно, чтобы сообразить, что здесь может идти речь о серьезном преступлении. Он молниеносно сориентировался и задал провокационный вопрос: «Я хочу знать, где вы прячете шпионское снаряжение». К его удивлению, Лотц откровенно сказал: «Мой радиопередатчик спрятан в ванной комнате». Там, помимо радиопередатчика, египтяне нашли и другие предметы, изобличавшие его в шпионской деятельности.

А затем отважный израильский разведчик Вольфганг Лотц буквально руководил действиями египетских контрразведчиков по своему же разоблачению. По его наводке они в куске мыла нашли взрывчатку и микпропленку со шпионскими донесениями. Показал Лотц и тайник, в котором хранил 75 тысяч долларов мелкими купюрами, предназначенных на оперативные расходы, в том числе на подкуп египетских должностных лиц. Для сравнения вспомним, что, когда агенты ФБР в результате предательства Хейханена арестовали в нью-йоркском отеле советского нелегала Рудольфа Абеля, тот не только ни в чем не сознался, не назвав даже своего настоящего имени, но и постарался избавиться от части секретных микропленок с разведывательной информацией.

Лотц, отнюдь не проявивший стойкости и мужества, вместе с женой был переведен в следственный изолятор, где «как на духу» исповедовался в своих прегрешениях, уже мало отличая ложь от правды. Первоначально он придерживался легенды о том, что является немцем, завербованным Моссад и выполняющим ее задания — этаким туповатым солдафоном и доверчивым простаком, обманутым коварной израильской разведкой. Египетские власти не хотели вступать в конфликт с правительством ФРГ, поэтому в тюрьме обращались с арестованным довольно мягко. Его задержание совпало по времени с провалом в Сирии другого нелегала Моссад по имени Эли Коэн, которого позднее публично повесили за шпионаж. Поскольку дипломатические отношения между Сирией и Египтом были официально прерваны после неудачной попытки создать Объединенную Арабскую Республику и между этими странами вспыхнула вражда, Гамаль Абдель Насер не хотел, чтобы его упрекнули в том, что он обращается с агентом Моссад так же, как и сирийцы.

Египетская контрразведка добилась от Лотца заявления о том, что он осуждает свою шпионскую деятельность в интересах Израиля и призывает Тель-Авив использовать в шпионских целях не иностранных, а своих граждан. Состоявшийся над ним суд проходил по всем правилам и скоро должен был завершиться, однако в самый последний момент поступило анонимное письмо, разоблачавшее «немца» Лотца как израильтянина. Много сил и нервов понадобилось Лотцу, чтобы объяснить эту анонимку местью со стороны немецких специалистов-ракетчиков, которые пытаются-де его дискредитировать. Египетская Фемида не стала углубляться в нежелательные для нее подробности дела и наскоро вынесла свой вердикт.

Следует отметить, что Лотц не был единственным сотрудником Моссад, попавшим за решетку в Египте. В тюрьме Тура он содержался вместе с другими уже упоминавшимися сотрудниками израильской разведки — Виктором Леви, Филиппом Натансоном и Робертом Дасса. Осужденная за шпионаж Марсель Ниньо отбывала свой 15-летний срок в женской тюрьме. Одно лишь перечисление разоблаченных шпионов говорит об активной деятельности египетской контрразведки.

Вольфганг Лотц был освобожден из тюрьмы 4 февраля 1968 года и с женой вылетел самолетом авиакомпании «Люфтганза» в Мюнхен. Через двое суток они прибыли в Тель-Авив. Некоторое время супруги проживали в небольшом местечке неподалеку от Тель-Авива, где Лотц открыл школу верховой езды. Однако израильтянам этот вид спорта пришелся не по душе, и его предприятие прогорело. Не помогло и громкое имя разведчика. Вторая жена Лотца Вальтрауд умерла несколько лет спустя после переселения в Израиль в 1973 году. А Лотц выехал в США и обосновался там сначала в Лос-Анджелесе, а затем в Сиэтле. Там он женился в третий раз на израильтянке по имени Наоми. Вместе с партнером Лотц открыл частное детективное агентство, однако оно также обанкротилось, а жена сбежала от неудачливого бизнесмена, прихватив с собой все деньги.

Вскоре после этого Лотц всего с тысячью долларов в кармане приехал в Мюнхен, где нашел себе место продавца в универсаме, в отделе, торгующем рыболовными принадлежностями. Какая ирония судьбы! В прошлом он выдавал себя за богатого немца, а теперь возвратился на родину практически без гроша за душой. Впрочем, разведка знает и не такие парадоксальные истории. После нормализации отношений между Египтом и Израилем в 1978 году он всерьез подумывал о том, чтобы возвратиться в страну пирамид и основать там школу верховой езды. Правда, эта идея оказалась утопией, как и многие его другие коммерческие начинания. После 1978 года следы Лотца теряются.

Как правило, сотрудники Моссад, выйдя на пенсию, мемуаров не пишут, следуя неписаному правилу всех разведчиков мира, которое гласит: разведка лучше работает в полной тишине и о ней не следует говорить вслух. Однако для Лотца вторично сделали исключение, а сам он стал чем-то вроде национального идола. Без сомнения, Лотца можно считать крупным разведчиком-нелегалом Моссад, успешно решавшим поставленные перед ним задачи, но провалился он по своей собственной вине. Почему же все-таки эта книга увидела свет? Как представляется, ее издание преследовало и чисто пропагандистские цели: известно, что Моссад умеет превращать свои поражения в победы. Для этой разведслужбы всегда важно показать, какого класса профессионалы в ней работают. Имеется и другой устойчивый мотив — создать у израильтян негативный образ арабов.

Обратите внимание, как Лотц пишет о египтянах, с которыми ему приходилось общаться: примитивные люди, взяточники, болтуны и т. п. В конце книги он снисходительно пишет о том, что не испытывает ненависти к египетскому народу, однако на самом деле на страницах своего произведения он не оставил о них ни одного доброго слова. Да иначе и нельзя: израильские читатели вряд ли благожелательно приняли книгу, если бы ее автор положительно характеризовал «смертельного врага» Израиля. Даже после нормализации египетско-израильских отношений в 1978 году отношение израильтян к египтянам не претерпело серьезного изменения к лучшему.

Особое внимание Лотц уделяет тому, что Египет якобы стал пристанищем для бывших нацистских преступников, что в этой стране укрылись врачи-убийцы, экспериментировавшие на узниках концлагерей. На самом деле Гамаль Абдель Насер, работавший над ракетной и авиационной программой в целях обороны Египта, действительно пригласил группу германских конструкторов и инженеров, работавших в годы войны в Пенемюнде над созданием «оружия возмездия». В годы нацизма отдельные из них в действительности состояли в национал-социалистической партии Гитлера, однако никогда не являлись активными нацистами и не были замешаны в кровавых злодеяниях фашистского режима. Вступление в ряды НСДАП служило для них своего рода доказательством их лояльности по отношению к Германии и возможностью быть допущенными к научно-практическим изысканиям в области секретных разработок.

Не выдерживает никакой критики тезис автора о том, что Египет якобы посещал Генрих Мюллер. Утку о том, что этому нацистскому преступнику удалось сбежать с советской помощью из Берлина буквально накануне его падения, запустил после войны в своих мемуарах начальник разведки СС Вальтер Шелленберг. Разумеется, Лотцу, как сотруднику Моссад, было хорошо известно, что на самом деле Мюллер погиб в последние дни войны при попытке выйти из окруженного Берлина. Не секрет, что Моссад тщательно отслеживала судьбу каждого нацистского преступника и была в курсе судьбы Мюллера. Эту дезинформацию подхватил и Лотц, который стремился использовать ее для «демонизации» Египта, нагнетая откровенно антиарабские настроения.

Даже свой провал Лотц объясняет не мастерством египетской контрразведки и своей неспособностью хладнокровно отвести от себя подозрения, а тем, что его якобы выдала советская внешняя разведка. Это конечно же не так. В своем провале виноват сам Лотц, который по собственной инициативе выдал следователю все улики против себя и назвал известные ему имена агентурной сети. Спрашивается, при чем тут советская разведка? Неужели в Моссад разведчиков не учат, как вести себя на допросах и в кризисных ситуациях, не отрабатывают «отступную» легенду? Разумеется, учат. Только вот Лотц стойкости не проявил и в результате своих же ошибок оказался в тюрьме вместе с другими израильскими шпионами. Вряд ли за это по мировым стандартам его можно назвать выдающимся разведчиком-нелегалом, хотя он и стал знаменитостью в Израиле. Впрочем, для того, чтобы прославиться, разведчику нужно сначала провалиться, ибо о победах разведки знают единицы посвященных, а о ее провалах — тысячи людей.

Правда, в ходе служебного процесса Лотцу удалось скрыть от судей то, что он на самом деле является кадровым сотрудником Моссад, а не недотепой немцем, завербованным этой службой. Следователи, занимавшиеся его делом, настаивали на проведении проверки для выяснения того, подвергался ли он обряду обрезания. Заключение врачей было отрицательным, это и спасло провалившегося разведчика. Впрочем, данное обстоятельство ничуть не изменило его судьбу — Лотц был приговорен к пожизненному тюремному заключению. На этом шпионская карьера Лотца закончилась. Однако для того, чтобы лучше оценить его книгу, необходимо познакомить читателя с израильским разведывательным сообществом.

Предыстория израильских спецслужб

Парадоксом израильских разведывательных служб является то, что они возникли раньше, чем было создано само Государство Израиль. Известно, что активное заселение евреями «земли обетованной» началось после заседания Всемирного сионистского конгресса, состоявшегося в 1897 году в швейцарском городе Базеле. Этот конгресс провозгласил, что «еврейский вопрос» может быть решен путем алии (дословно — исход к Сиону), то есть путем переселения евреев из Европы, Азии и Африки в Палестину, в которой зародился очаг еврейской цивилизации.

Первая волна еврейской эмиграции из Европы пришлась на 1897–1903 годы и способствовала некоторому росту числа еврейских поселенцев в регионе. Следует отметить, что евреи и арабы еще с незапамятных времен совместно проживали на территории современного Израиля, о чем имеется масса свидетельств в библейской литературе. Кроме того, вопреки утверждениям официальной сионистской пропаганды об «извечной вражде» арабов с евреями, первая алия евреев в Палестину не вызвала в целом никакой негативной реакции со стороны арабского населения, которое нещадно эксплуатировалось турецкими властями и даже с сочувствием отнеслось к переселенцам. Несмотря на настойчивые призывы всемирной сионистской организации к евреям всего мира эмигрировать на «землю обетованную», процесс переселения проходил не очень активно. Большинство евреев предпочитало навсегда поселиться в далекой Америке, нежели обживать неласковую землю предков.

Это конечно же не было случайным: в ту пору Палестина представляла собой глухую провинцию Османской империи, не имевшую ни железных дорог, ни водопровода и канализации, не говоря уж о других достижениях современной цивилизации. Поэтому еврейское население палестинской провинции росло крайне медленно. Так, если в середине XIX века оно достигало 12 тысяч человек, то накануне Первой мировой войны в Палестине проживало всего примерно 50 тысяч человек. Общеизвестно, что евреям не нравится жить в плохо обустроенных государствах.

Поскольку турецкие власти отрицательно относились к идее создания независимого еврейского государства в Палестине, лидеры сионистского движения в ходе Первой мировой войны добились от тогдашнего министра иностранных дел Великобритании лорда Бальфура официальной поддержки своих планов. 9 ноября 1917 года тот выступил с заявлением, вошедшим в анналы истории под названием «декларации Бальфура». В нем говорилось, что Великобритания после окончания войны будет содействовать созданию «еврейского национального очага» в Палестине, хотя в ту пору она все еще являлась неотъемлемой частью Османской империи. С точки зрения международного права его декларация носила абсолютно незаконный характер.

Это заявление лорда Бальфура, а также прямая поддержка Британией алии в Палестину способствовали тому, что после войны поток репатриантов в регион несколько увеличился. Первые еврейские переселенцы выкупали у арабов земли, на которых основывали свои поселения и создавали кибуцы — своего рода сельскохозяйственные коммуны. На выкупленных у арабов землях и основан, в частности, город Тель-Авив, ставший средоточием еврейской алии. Однако евреи не ограничивались выкупом земель у арабов: вскоре они перешли к прямому захвату территорий вооруженным путем. Для защиты своих поселений первые еврейские эмигранты создали Армию обороны Израиля, названную Хагана. Именно в этой армии, прославившейся в послевоенный период геноцидом арабского народа, служил накануне Второй мировой войны автор книги.

В 1920 году в Хагане создается самостоятельное разведывательное подразделение ШАИ (сокращение от Шерут Едиот — Служба информации), которое впоследствии явилось ядром Моссад, главной разведывательной службы Израиля. Почти одновременно с разведкой в Хагане было создано и контрразведывательное подразделение, получившее название Шерут Бетахон, или сокращенно по первым буквам Шин-Бет. В настоящее время контрразведывательную службу Израиля чаще называют Шабак. Таким образом, израильские спецслужбы зародились еще до официального создания самого Израиля, а Армия обороны Израиля с самого начала активно сотрудничала с британскими оккупационными войсками в Палестине и в 1936–1939 годах принимала самое деятельное участие в подавлении восстания палестинцев против британских колониальных властей, которое закончилось поражением палестинцев.

Это конечно же не случайность. Сионистских лидеров, мечтавших о безраздельном господстве в Палестине, независимость этой подмандатной британской территории не устраивала: они хотели прибрать к своим рукам территорию всей Палестины. С тех пор отношения между евреями и арабами стали резко ухудшаться, поскольку сионисты проявили себя как враги национально-освободительного движения. Напряженные арабо-еврейские отношения на Ближнем Востоке, конечно, не способствовали притоку эмигрантов из Европы, поэтому в 30-х годах создается третье подразделение европейских спецслужб, получившее название Алия-Бет. Как следует из его названия, официальной целью Алии-Бет являлось оказание содействия нелегальной эмиграции евреев на эту подмандатную британскую территорию, в первую очередь из арабских стран, поскольку европейские евреи предпочитали переселяться в США и другие благополучные страны.

Официальный Лондон, стремившийся сохранить колониальные порядки в Палестине, стал активно противиться еврейской эмиграции на Ближний Восток, опасаясь, что это приведет к изменению этнического баланса в регионе в пользу евреев и в конечном итоге к отрыву Палестины от метрополии. Вторая алия, лидерами которой стали видные деятели всемирного сионистского движения Бен Гурион и Леви Эшкол, будущие премьер-министры Государства Израиль, показала, что сионисты мечтают уже не о создании «еврейского национального очага» в Палестине, а о ее полном захвате и вытеснении арабов, для которых в их планах просто не отводилось места, словно их вообще не существовало на свете. В перспективе они планировали создать Великий Израиль от Нила до Евфрата, поскольку эти географические названия упоминались в библейской истории иудеев.

В 30-х годах массовые репрессии нацистов против евреев в Германии привели к усилению эмиграции последних в Палестину, однако среди ее населения арабы по-прежнему преобладали. Заметный рост эмиграции в Палестину наблюдался после Второй мировой войны, в результате чего к 1948 году там стало проживать уже около 600 тысяч евреев. Однако Лондон по-прежнему отказывался предоставить независимость Палестине, и боевики Хаганы устроили взрыв в иерусалимской гостинице «Царь Давид», в результате которого погибло более 200 британских офицеров. До сих пор официальная израильская пропаганда пытается представить этот террористический акт как антиколониальный, хотя на самом деле он был призван запугать британцев в связи с их несговорчивостью.

Сразу же после отмены британского мандата на Палестину и принятия резолюции ООН от 29 ноября 1947 года о разделе территории Палестины на арабское и еврейское государства бригады Хаганы во взаимодействии со своими спецслужбами ШАИ и Шин-Бет, а также подпольными террористическими организациями Иргун и Штерн предприняли захват территорий, которые должны были отойти арабам. Ими была организована резня мирного населения арабской деревни Дейр-Ясин, расположенной на территории международной зоны Иерусалима. В итоге было убито свыше 200 арабов, включая грудных детей.

После принятия 14 мая 1948 года односторонней Декларации независимости Израиля началась ожесточенная война между этим государством и его арабскими соседями. 31 мая была создана Армия обороны Израиля — ЦАХАЛ, включившая в себя подпольные военные организации Хагана, ПАЛМАХ, ЛЕХИ, Иргун цвей лейми и некоторые другие. Характерно, что, когда накануне первой арабо-израильской войны лидер Всемирного сионистского конгресса Наум Гольдман предложил Бен Гуриону, возглавлявшему до 1948 года еврейское агентство, отложить на несколько недель одностороннее провозглашение независимости Израиля с тем, чтобы могла состояться встреча между сионистскими лидерами и представителями арабских государств для урегулирования спорных вопросов, связанных с выполнением резолюции ООН о разделе Палестины, последний с присущим ему высокомерием ответил: «Самой большой свиньей, которую арабы могли бы нам подложить, было бы заключение мира с ними».

После арабо-израильской войны, закончившейся поражением арабов, в недрах министерства иностранных дел Израиля был создан так называемый Отдел исследований, целью которого было установление контактов с разведслужбами других стран, в первую очередь США, Великобритании и Франции. В 1973 году он был преобразован в Центр исследований и политического планирования и фактически превратился в дипломатическую разведку Израиля. Не отставало от своих коллег и министерство внутренних дел, которое создало при израильской полиции Особый отдел следственного управления. Его официальной задачей стало обеспечение взаимодействия с остальными разведывательными службами.

30 июня 1948 года, в разгар арабо-израильской войны, в штаб-квартире ШАИ, расположенной в Тель-Авиве на улице Бен Иегуда, дом номер 85, состоялось рабочее совещание израильской разведки. Ее первый руководитель, подполковник Исер Беери, сообщил решение премьер-министра Бен Гуриона распустить ШАИ и создать на ее основе новое разведывательное сообщество, состоящее из четырех самостоятельных служб. Исер Беери сообщил собравшимся, что отныне он будет возглавлять разведывательный отдел армии, который позднее стал называться Аман, то есть разведывательное крыло. Службу внутренней безопасности поручалось возглавить ветерану ШАИ Исеру Харелу, который занимался наблюдением за правым крылом еврейских организаций, отвергавших авторитет Хаганы. Алию-Бет возглавил Шауль Авигур, до 1948 года являвшийся заместителем Бен Гуриона и занимавшийся закупкой оружия для израильтян.

Идеологи Израиля считают, что военная сила страны заключается не только в силе ее оружия, но прежде всего в точном и всестороннем знании деятельности противников. Все эти разведывательные организации и составили ядро разведывательного сообщества Израиля, добывающего всеми праведными и неправедными путями интересующую их информацию. Однако, как водится, поначалу из-за отсутствия строгого разграничения функций между ними началось соперничество, переросшее в открытую вражду. Поэтому в 1951 году премьер-министр Бен Гурион предпринял новую реорганизацию разведывательного сообщества, которая в основном коснулась военной разведки Аман и ШАИ, переименованного в Моссад.

В соответствии с реорганизацией спецслужб Алия-Бет по-прежнему занималась организацией эмиграции евреев в Израиль, сделав акцент на их ввоз из арабских стран. Сохранила свои функции и Шин-Бет, которая стала основной контрразведывательной службой страны и теперь отвечала за обеспечение внутренней безопасности Израиля. Особый отдел следственного управления полиции отвечал за проведение совместных операций с другими спецслужбами против «врагов государства». Политический отдел МИД Израиля также сохранил свои функции дипломатической разведки. Что же касается Аман, то эта спецслужба стала заниматься сбором и обработкой информации исключительно в интересах вооруженных сил страны при тесном взаимодействии с ними.

Головным разведывательным подразделением Израиля стала Моссад, наименование которой переводится как Институт разведки и специальных задач (на иврите — ле Модиин ве ле тафкидим Махаюдин). Бен Гурион настоял на том, чтобы в ее полное название вошли слова «специальные задачи», поскольку Моссад является единственной в мире разведывательно-террористической организацией. Кроме того, в задачи Моссад входят сбор и обработка информации по всем вопросам, представляющим интерес для Государства Израиль. Однако на практике она выполняет самые разнообразные задания правительства, не входящие в компетенцию других ее служб, и является ударной силой Израиля в борьбе за место под солнцем.

Этот эвфемизм покрывает террористическую деятельность Моссад, которая занимается и похищением людей, и физическим устранением «врагов Израиля», в основном арабов и палестинцев. С этой целью в Моссад создано и постоянно действует под различными наименованиями управление тайных операций Комемиют, которое ранее называлось Мецада. Для совершения террористических актов оно располагает собственным боевым подразделением Кидон (штык), состоящим, в свою очередь, из нескольких отрядов. Девиз Моссад: «Хитростью и обманом ты должен вести войну». После провозглашения независимости Израиля первым руководителем разведслужбы ШАИ был назначен Исер Беери (в Польше он носил фамилию Бренцвейг), который был отстранен от занимаемой должности в августе 1948 года в результате судебного процесса.

Дело капитана Тубянского

Первого июля 1948 года на окраине деревушки Бейт-Еэц, расположенной на шоссе Тель-Авив-Иерусалим, был расстрелян по обвинению в измене капитан Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) Меир Тубянский. Приказ о его расстреле отдал начальник военной разведки Аман Исер Беери. Это был первый и единственный случай расстрела еврея за шпионаж в пользу иностранной державы. Когда Беери доложили об исполнении приговора в отношении Тубянского, он записал в своем дневнике: «Дело сделано».

30 июня 1948 года люди Беери в Хайфе подвергли пыткам Иегуду Амстера, являвшегося правой рукой мэра города Коуши. Амстера поместили в секретный лагерь и обвинили в шпионаже в пользу арабов. Его имущество было конфисковано, а допрашивавшие его люди, сначала из ШАИ, а затем из Аман, страшно издевались над своим соплеменником. Его избивали, вырывали зубы, поджаривали пятки, делали инъекции медицинских препаратов, развязывавших язык. Все это делалось по приказу «Исера большого» — руководителя Аман Беери.

Исер Беери родился в Польше в 1901 году. В Палестину прибыл в 1921 году с третьей волной эмигрантов. Некоторое время работал в Хайфе, пытался заниматься частным бизнесом, однако прогорел и возвратился в Польшу. В связи с приходом к власти в Германии нацистов накануне Второй мировой войны вновь возвратился на «землю обетованную», с 1938 года стал принимать активное участие в нелегальной деятельности Хаганы, и на момент провозглашения независимости Израиля он в чине подполковника возглавил сначала ШАИ, а затем Аман.

С началом первой арабо-израильской войны И. Беери занимался обеспечением безопасности израильской армии. Ему стало известно, что идет утечка военной информации к иорданским вооруженным силам. Премьер-министр Бен Гурион поручил Беери найти шпиона. Подозрение пало на капитана Тубянского, который до вступления в Хагану служил в английской армии и сохранил контакты с британскими офицерами даже после провозглашения независимости Израиля.

30 июня 1948 года, основываясь на отрывочных сведениях, Беери отдал приказ арестовать Тубянского и отдать его под суд военного трибунала, который сам и возглавил. На суде капитан признал, что поддерживал дружеские контакты с английскими офицерами, однако категорически отрицал, что будто бы через них передавал секретную информацию иорданцам. Однако военный трибунал отверг все доводы обвиняемого и приговорил его к расстрелу.

Вскоре в израильских газетах появилось сообщение о казни Тубянского за передачу военных сведений противнику, и премьер-министр Бен Гурион распорядился провести официальное расследование. Это расследование закончилось арестом Беери и судом над ним. Судьи пришли к выводу о том, что суд над Тубянским был незаконным, поскольку ему не предоставили даже права на защиту, а приговор не утверждался судом высшей инстанции. Нарушено было также и его право на апелляцию.

Но Беери не угомонился. Последней соломинкой, переломившей хребет верблюда, стало убийство его людьми богатого араба Али Касема, которого военная разведка сначала использовала как агента с целью проникновения в арабскую милицию Палестины, а затем заподозрила в двойной игре. Премьер-министр и министр обороны Бен Гурион распорядился провести расследование. Беери был отстранен от должности, и в ноябре 1948 года суд признал его виновным в убийстве.

Дело капитана Тубянского получило огласку в Израиле. Он был реабилитирован посмертно, а его семья получила материальную компенсацию. Что же касается Иегуды Амстера, то 1 августа 1948 года он был без лишнего шума освобожден из концлагеря, и только в 1964 году министерство обороны Израиля согласилось выплатить ему финансовую компенсацию. А вот родственники Али Касема никакой компенсации не получили: ведь он был всего-навсего арабом.

Исер Беери был разжалован в рядовые и символически приговорен к одному дню тюремного заключения. Характерно, что на втором суде над ним, состоявшемся в ноябре 1948 года, Беери обвинили лишь в убийстве Тубянского и применении пыток к Амстеру. Суд не счел достойным упоминания дела Касема.

Именно этими причинами была вызвана реорганизация всего разведсообщества Израиля, в котором новым начальником военной разведки Израиля был назначен уроженец Польши Хайм Герцог. В дальнейшем он успешно делал карьеру и в 1983 году стал даже президентом Израиля.

Создание разведывательного сообщества в Израиле

Для координации деятельности разведывательных и контрразведывательных служб Израиля Бен Гурион назначил своего специального советника по внешней политике и стратегическим вопросам, основателя ШАИ Рувена Шилоя на пост руководителя комитета спецслужб Вараш. Впервые этот комитет собрался в апреле 1949 года после победы Израиля над арабами. Помимо Шилоя и Герцога в него вошли руководитель Шин-Бет Харел и Борис Гуриель из политического отдела МИД Израиля. Был приглашен также и начальник национальной полиции Израиля Ехезкель Сахар. Шауль Авигур, возглавивший Алию-Бет, в работе комитета руководителей спецслужб участия не принимал, поскольку его интересовали в основном вопросы эмиграции евреев в Израиль.

Повестки дня комитета Вараш никогда не раскрывались, хотя цель его была предельно ясна — обеспечение эффективной координации деятельности разведсообщества Израиля, сведение к минимуму количества ошибок и дублирования в работе. Однако с самого начала устранить соперничество между различными спецслужбами не удавалось. Между разведкой МИД и другими спецслужбами разгорелась настоящая война. Дело дошло до того, что «люди Гуриеля» стали заниматься осуществлением контрразведывательных мероприятий в самом Израиле. Это привело в бешенство главу Шин-Бет И. Харела и руководителя Аман X. Герцога, которые пожаловались на строптивого Гуриеля премьер-министру Израиля.

Бен Гурион также возмутился. Он приказал Р. Шилою распустить политотдел МИД и провести реорганизацию разведки. В ответ сотрудники дипломатической разведки Израиля объявили настоящую забастовку, отказываясь работать в других спецслужбах. Однако «бунт на корабле» был вскоре подавлен. Бен Гурион реорганизовал разведсообщество через головы его руководителей. 1 апреля 1951 года на руинах политотдела МИД Израиля появилась Моссад, возглавляемая Р. Шилоем. Моссад напрямую подчинялась премьер-министру. Однако в ее структуре не было оперативного управления, поэтому вся ответственность за проведение специальных операций возлагалась на военную разведку Аман, в которой было создано специальное «подразделение 131» с задачей засылки агентов в арабские страны. Сама Моссад занималась только сбором разведывательной информации, после чего докладывала ее премьер-министру.

Р. Шилой недолго возглавлял Моссад. Именно при этом руководителе были установлены рабочие контакты с американским ЦРУ, британской разведкой МИ-6, французскими спецслужбами. В течение года руководства Моссад ему удалось разоблачить каирского резидента этой службы Давида Магена, который был перевербован египетской контрразведкой. Правда, сам Д. Маген, проведший семь лет в тюрьме, утверждал, что пошел на сотрудничество с египтянами с целью их дезинформации. Это были годы становления израильской разведки, а в полную силу Моссад стала работать, когда ее директором был назначен И. Харел. Он возглавлял главную разведывательную службу Израиля в течение одиннадцати лет и тем самым установил своего рода рекорд длительности пребывания на посту директора Моссад.

Легендарный Исер Харел

В декабре 1948 года руководителем израильской контрразведывательной службы Шин-Бет был назначен 35-летний уроженец Витебска Исер Гальперин, сменивший в Израиле фамилию на Харел. Его родители эмигрировали на «землю обетованную» из Советской России еще в 1928 году, а сам Исер Харел прибыл в Палестину из Латвии два года спустя. По прибытии на «землю предков» он трудился в кибуце на морском побережье в нескольких километрах от Тель-Авива. За усердие на апельсиновых плантациях Гальперин получил от своих соплеменников шутливую кличку Стаханович по аналогии с советским ударником социалистического труда Алексеем Стахановым. Вместе с женой Ривкой, уроженкой Польши, они трудились там до 1943 года, когда переехали в Тель-Авив и построили себе дом.

Вскоре Исер вступил в еврейскую подпольную армию Хагану, где быстро выдвинулся, и вскоре был переведен в ее разведывательную службу ШАИ. Вскоре он уже возглавлял группу разведчиков Хаганы, а после Второй мировой войны стал командовать отрядом боевиков ШАИ в районе Тель-Авива. Основными задачами боевиков было уничтожение арабов, а в этом деле И. Харел жалости не знал. Он был буквально одержим манией секретности. Все эти годы он собирал архив, содержащий всесторонние сведения по вопросам безопасности, о деятельности нацистских преступников, а также другие материалы, которые, как он считал, могли пригодиться будущему Государству Израиль.

Опасаясь, что англичане похитят его бесценный архив, И. Харел снял в Тель-Авиве небольшую квартиру и оборудовал в ней тайник. Затем он договорился с одним из рабочих, строящих дом в окрестностях Тель-Авива, сделать комнату в середине дома для хранения своих архивов. О тайнике никто не должен был знать, включая архитектора и других строителей. Именно в нем И. Харел хранил свои бесценные документы. Среди подчиненных он был известен как серьезный и даже суровый человек, буквально боготворивший Бен Гуриона.

В 1951 году Бен Гурион назначил И. Харела на пост директора Моссад. Спустя некоторое время он стал председателем комитета по делам спецслужб и координировал их деятельность. Отвечал он только перед премьер-министром Бен Гурионом и фактически являлся вторым человеком в Израиле. Вся его жизнь была подчинена одной идее — любыми способами обеспечить безопасность Израиля. Благодаря усилиям И. Харела в стране создавалась мощная сеть спецслужб, надежно обеспечивавшая безопасность страны. Израильские спецслужбы, выпестованные И. Харелом, по праву считаются одними из наиболее эффективных в мире. Именно при нем Вольфганг Лотц был нелегально направлен в Египет для выполнения разведывательных заданий.

И. Харел сосредоточил в своих руках огромную власть, гораздо большую, нежели власть руководителей других разведсообществ Запада, включая директора ЦРУ. «Маленький Исер» пользовался неограниченной поддержкой «отца нации» Бен Гуриона, превратив разведсообщество в инструмент политики правящей партии «Мапай», лидером которой являлся Бен Гурион. И. Харел использовал агентуру спецслужб даже в чисто политических целях, например в борьбе против спекуляции и «черного рынка», для перлюстрации иностранной корреспонденции и проникновения в оппозиционные партии Израиля, в первую очередь правые. Объектом его разработки стал, в частности, будущий лидер право-националистического блока «Ликуд» Менахем Бегин. Агенты И. Харела следили и за контактами Компартии Израиля, особенно с арабами и Советским Союзом.

В поле зрения И. Харела находились и ортодоксальные религиозные группировки Израиля, придерживающиеся идей хасидизма. Это было, конечно, вызвано соображениями внутренней безопасности государства. Дело в том, что ортодоксальные иудеи, так называемые хасиды, могут быть отнесены к иудейским фундаменталистам. Они требуют возвращения евреев к традиционным ценностям иудейской религии. Хасиды считают, что Государство Израиль создано незаконно, поскольку его возрождению на земле предков должно предшествовать восстановление храма Соломона. Хасиды отказываются от службы в армии, придерживаются архаических обрядов, отрицаемых «иудеями-модернистами», которых в Израиле называют меснагидами. По сути дела, под видом возрождения исконных иудейских ценностей еврейские фундаменталисты вели деятельность, которую И. Харел расценивал если не как антигосударственную, то угрожающую интересам Израиля.

Не избежали внимания со стороны Шин-Бет и спецслужбы США, с которыми израильтяне активно сотрудничали. Уже через несколько месяцев после создания Государства Израиль военный атташе США в Тель-Авиве полковник Арчибальд обнаружил, что его телефон прослушивается. В 1954 году служба безопасности американского посольства в Израиле обнаружила установленные «людьми Гальперина» микрофоны в кабинете посла, а спустя два года — в телефонных аппаратах нового американского военного атташе.

Еще при жизни И. Харел стал человеком-легендой. Зная его пристрастие к секретам, израильтяне обычно шутят, что на вопрос таксиста, куда ехать, он отвечает: «Это секрет». В настоящее время этот уроженец Витебска, всю жизнь говорящий на иврите с русским акцентом, находится в отставке. Проживает он в собственном доме и сохранил черты, свойственные первопоселенцам Израиля. И. Гальперин-Харел отказался от генеральского звания, не принимает наград, ведет аскетический образ жизни и очень редко дает интервью. Очевидно, это объясняется тем, что под его руководством Моссад осуществила ряд громких операций, отдельные из которых получили огласку, но большинство держатся в глубокой тайне. Он опубликовал двенадцать книг воспоминаний, однако не раскрыл ни одного секрета израильских спецслужб, о которых не сообщалось ранее.

Похищение Эйхмана

В годы Второй мировой войны И. Харел тщательно собирал досье на нацистских преступников, уничтоживших несколько миллионов евреев. После войны по всему миру руководимая им Моссад развернула обширную агентурную сеть, получившую библейское название Ханокмин (каратели), которая занималась выявлением и ликвидацией немецких военных преступников. Осенью 1957 года И. Харел получил от западногерманского прокурора Бауэра информацию о том, что разыскиваемый Моссад Адольф Эйхман, причастный к геноциду евреев в Европе, проживает в Аргентине. И. Харел разработал операцию по его поимке и доставке в Израиль.

Адольф Эйхман родился в германской колонии под Иерусалимом и с детских лет владел ивритом, которому он обучался у иерусалимского раввина. После возвращения Эйхманов в Германию он учился в немецком лицее, где ученики прозвали его жиденком. Именно он был назначен Гитлером в 1934 году экспертом по сионизму в Главном имперском управлении безопасности, где разрабатывал и осуществлял операции по депортации евреев. В 1942 году А. Эйхман тайно посетил Палестину, где встречался с идеологом еврейского фашизма Авраамом Штерном (Яиром), с которым обсуждал планы вооруженной борьбы сионистов против британского владычества в Палестине.

Кстати сказать, несмотря на явную неохоту израильских официальных лиц комментировать эту тему, достоянием общественности стал тот факт, что в годы Второй мировой войны член руководящей «тройки» подпольной организации ЛЕХИ («Борцы за свободу Израиля») Натан Фридман, принявший в Израиле еврейскую фамилию Елин-Мор, в 1942 году был направлен А. Штерном в Европу для установления контактов с представителями Третьего рейха. По возвращении из Европы он был арестован в Сирии британскими властями за связь с нацистами. Однако это не были единичные контакты. Даже руководитель ЛЕХИ Ицхак Шамир, который станет в 1986–1992 годах премьер-министром Израиля, пытался наладить контакты с немцами в Бейруте, а в Стамбуле с германским послом в Турции фон Паппеном, бывшим до прихода Гитлера к власти канцлером Германии, встречался посланец ЛЕХИ Нафтали Лубенчик. Цель этих контактов — заручиться поддержкой нацистской Германии в борьбе за независимость Палестины, в которую планировалось переселить еврейское население из Европы.

Здесь уместно отметить, что германские нацисты активно способствовали этим планам сионистской верхушки. Однако начиная с 1943 года, когда Третий рейх стал терпеть сокрушительные поражения как на Восточном фронте, так и в Северной Африке, Гитлер приступил к планомерному уничтожению евреев, считая, что они якобы возглавляют «заговор мировой плутократии» против Германии. Европейские евреи, ранее находившиеся в гетто различных стран и подвергавшиеся ограблению нацистами, стали сотнями тысяч направляться в лагеря смерти и уничтожались. Только весьма немногим из них удалось вырваться из лап палачей и эмигрировать на Ближний Восток.

В марте 1944 года Эйхман был направлен Гитлером в Венгрию, где тот руководил мероприятием по обмену ста тысяч евреев, выезжавших в Палестину, на нефтепродукты, автомашины и другие стратегические товары для нацистского рейха. После войны ему удалось избежать скамьи подсудимых и укрыться в Аргентине от суда Нюрнбергского трибунала, который заочно приговорил его к смертной казни за преступления против человечества.

Получив от баварского прокурора информацию о местопребывании Эйхмана, Моссад в начале 1958 года установила постоянное наблюдение за домом нациста в Буэнос-Айресе. По личному указанию И. Харела туда прибыли опытный сотрудник Моссад Эфраим Элром и группа боевиков. В декабре 1959 года сотрудники Моссад разыскали А. Эйхмана, который в Аргентине скрывался под именем Рикардо Климента. Было решено похитить его и тайно вывезти в Израиль для суда. Всего в операции приняли участие свыше тридцати человек, двенадцать из которых составляли группу захвата. Планировалось вывезти А. Эйхмана на самолете израильской авиакомпании, который специальным рейсом должен был доставить в Буэнос-Айрес официальную израильскую делегацию на празднование 150-й годовщины независимости Аргентины. Несмотря на то что такая акция являлась грубейшим нарушением международного права, Моссад пошла на подобный шаг в целях обеспечения безопасности всей операции.

11 мая 1960 года А. Эйхман был захвачен боевиками Моссад на улице Буэнос-Айреса и доставлен на конспиративную квартиру. 20 мая его доставили на борт израильского самолета под видом подвыпившего служащего авиакомпании Израиля. Через двое суток Бен Гурион заявил в израильском кнессете: «Я должен сообщить вам, что некоторое время назад секретной службой Израиля был захвачен один из главных нацистских преступников Адольф Эйхман. Он арестован и находился в Израиле и в скором времени предстанет перед судом». В гостевой ложе кнессета находился И. Харел, упивавшийся триумфом своей службы.

Судебный процесс над Эйхманом начался 11 апреля 1962 года. В зал суда его привели под усиленной охраной. Он находился под прозрачным пуленепробиваемым колпаком. Эти меры были необходимы, чтобы избежать попыток покушения на его жизнь. В процессе суда Эйхман утверждал, что являлся всего лишь исполнителем приказов. Суд длился недолго и приговорил его к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение 31 мая 1962 года в тюрьме города Рамла, где до него был казнен капитан Тубянский. Поспешность суда над Эйхманом объяснялась тем, что израильские власти боялись огласки нежелательных для них сведений.

В частности, Эйхман мог бы рассказать о связях нацистов с главарями израильской фашистской партии, действовавшей на территории Палестины в годы Второй мировой войны. Многое он мог бы поведать и о связях сионистской верхушки с главарями нацизма, равно как и о том, кто из тогдашних руководителей Израиля обменивал в Венгрии автомашины и бензин на богатых евреев и доставлял их в Палестину, тогда как остальные евреи обрекались на гибель в печах Освенцима. Он мог бы, в частности, рассказать о своих связях с вице-президентом сионистской организации Рудольфом Кастнером, с которым вел переговоры об условиях эвакуации евреев из Венгрии. Основа тех переговоров была таковой: если Эйхман разрешит отъезд в Палестину 1648 евреев (предпринимателей, военных, техников и т. п.), «полезных» для создания будущего Государства Израиль, то они [сионисты] убедят остальные 460 тысяч в том, что речь идет не об их депортации в Освенцим, а о простом переселении, связанном с наступлением Красной Армии.

Для своего морального оправдания Эйхман мог бы также процитировать известные ему слова «отца нации» Бен Гуриона: «Задача сиониста — не спасение «остатка» Израиля, который находится в Европе, а спасение земли Израильской для еврейского народа». Многое он мог бы рассказать и о своих встречах со шведским дипломатом еврейского происхождения Раулем Валенбергом, занимавшимся этим обменом и одновременно являвшимся агентом американской разведки. В 1947 году он, кстати, скончался в тюрьме НКВД на Лубянке от сердечного приступа.

Боясь огласки неприглядных фактов из истории сионистского движения, израильский суд не стал углубляться в подробности деятельности А. Эйхмана. Правда, все это не умаляет заслуг Моссад и самого И. Харела, поэтому описание действий Моссад по похищению Эйхмана и его транспортировке в Израиль вошло в учебные пособия всех спецслужб мира в качестве примера классической разведывательно-террористической операции.

Секретный доклад Хрущева

Одним из своих больших достижений израильские спецслужбы считают то, что им удалось опередить своих европейских и американских коллег в получении текста секретного доклада Н.С. Хрущева, с которым он выступил на XX съезде КПСС 23 февраля 1956 года «О преодолении культа личности Сталина и его последствий». В поисках текста этого доклада ЦРУ пыталось подкупить иностранных коммунистов, присутствовавших в качестве гостей съезда, выделив на эти цели один миллион долларов.

Эту задачу удалось решить израильским спецслужбам, о чем И. Харел пишет в своих мемуарах, называя это «одним из самых значительных достижений в истории разведки». Доклад Н.С. Хрущева был получен израильтянами в Польше от Стефана Стажеского, занимавшего в то время пост первого секретаря варшавской организации ПОРП. Он ознакомил с текстом 58-страничного доклада корреспондента французской газеты «Монд» Филиппа Бена, ранее работавшего в Варшаве и высланного властями Польши из страны по обвинению в сотрудничестве с израильскими спецслужбами. В свою очередь, Ф. Бен передал текст доклада Н.С. Хрущева тогдашнему руководителю израильской контрразведки Шин-Бет Амосу Манору.

Ознакомившись 13 апреля 1956 года с переводом речи на иврит, Манор посетил Бен Гуриона на дому и вручил ему этот документ с комментариями Шин-Бет. Убедившись в подлинности документа, израильский премьер-министр распорядился передать его американскому ЦРУ, и в Вашингтон вылетел специальный курьер Моссад для встречи с начальником контрразведывательного директората ЦРУ Джеймсом Энглтоном. Цель Бен Гуриона заключалась в том, чтобы сгладить впечатление, которое произвели на американцев действия Израиля по установлению специальной техники подслушивания в американском посольстве, и стать стратегическим партнером США в области разведки.

Доклад Н.С. Хрущева был передан израильтянами американцам совершенно бесплатно. Его с интересом изучили в ЦРУ, которое дало утечку информации о нем в газету «Нью-Йорк таймс». Позднее текст доклада был передан на всех языках через контролируемые ЦРУ радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа», которые развернули активную подрывную работу против Советского Союза. В дальнейшем брошюры с текстом доклада забрасывались с помощью воздушных шаров в социалистические страны.

Израильские спецслужбы многое выиграли от этого «подарка» американцам. Джеймс Энглтон стал горячим поклонником Израиля и его спецслужб, причем настолько, что, когда военный атташе США в Тель-Авиве направил осенью 1956 года в Вашингтон информацию о том, что Израиль собирается напасть на Египет и захватить Суэцкий канал, он заявил, что это не соответствует действительности. Он же способствовал тому, что в США рухнула стена недоверия по отношению к Израилю, и наладил стратегическое партнерство между израильскими и американскими спецслужбами, продолжающееся до наших дней.

Израильские спецслужбы и атомная бомба

«Отец нации» Бен Гурион с первых дней независимости Израиля мечтал сделать свою страну ядерной державой. Разумеется, с помощью Запада и в первую очередь Франции и США. Он понимал, что маленький Израиль не сможет в историческом плане противостоять двухсотмиллионному арабскому миру, который способен рано или поздно превзойти его по военному потенциалу. Атомная же бомба, по его мнению, сделает Израиль супердержавой региона и надолго закрепит его военное превосходство над арабами.

Кроме того, Израиль, не имевший месторождений угля и нефти, весьма нуждался в альтернативных источниках электроэнергии, которую можно было использовать в промышленности, сельском хозяйстве, на транспорте и т. д. Особый интерес в этом плане для Израиля, лишенного также серьезных водных источников, атомная энергия представлялась панацеей в деле опреснения морской воды и ее последующего использования в промышленности и сельском хозяйстве.

Спустя полгода после того, как в Музее Тель-Авива была провозглашена независимость Израиля, Бен Гурион вызвал из Парижа Мориса Сурдина, уроженца Крыма, который работал во Франции над проблемами создания атомного оружия в Комиссии по атомной энергии. Однако этот еврей-караим отказался возглавить израильскую Комиссию по атомной энергии и возвратился во Францию. Тогда Бен Гурион поставил во главе израильской комиссии Эрнста Бергмана, который до этого возглавлял исследовательскую службу Хаганы.

Наибольшую поддержку атомным амбициям Бен Гуриона оказывал известный израильский «ястреб» генерал Моше Даян, считавший, что обладание этим смертоносным оружием избавит Израиль от необходимости «держать танк в каждом израильском дворе». Бен Гурион и министр иностранных дел Шимон Перес добились от США продажи Израилю в 1955 году небольшого атомного реактора мощностью 5 мегаватт, который был установлен в местечке Нахаль-Сорек, что в десяти милях южнее Тель-Авива. Правда, этот реактор был слишком мал, чтобы на нем можно было производить оружейный плутоний, однако он сыграл свою роль в овладении израильтянами тайнами атомного ядра.

В тот период израильские политики решили сделать ставку на Францию, в которой работы над собственным атомным оружием шли полным ходом. Тогда французское правительство возглавляла социалистическая партия, на руководящих должностях которой преобладали евреи. Под их давлением в обмен на поддержку колониальной политики Франции в Алжире и обязательство принять участие в «тройственной агрессии» против Египта французское социалистическое правительство Ги Молле обещало Тель-Авиву свою помощь в решении этой проблемы. 21 сентября 1956 года в Севре, расположенном в ста милях от Парижа, состоялась секретная встреча израильского министра иностранных дел Переса с министром обороны Франции Бурже-Манори. Речь шла об участии Израиля в запланированной агрессии против Египта, национализировавшего 26 июля того же года Суэцкий канал, в обмен на поставку французского реактора большой мощности. При этом никакие встречные условия французской стороной не выдвигались. Это касалось, в частности, вопросов безопасности и проведения инспекции на этом реакторе.

Еще в апреле 1956 года французы также начали массированные поставки своего вооружения для Израиля. На военно-транспортных самолетах и военных судах они перебросили в эту страну танки, истребители, пушки и боеприпасы. Безопасность акции обеспечивалась по линии взаимодействия французских и израильских спецслужб. А для прикрытия готовящейся «тройственной агрессии» против Египта Моссад распространяла по своим каналам слухи о том, что Израиль готовит вторжение в Иорданию в целях пресечения рейдов арабских партизан на оккупированных им территориях.

29 октября 1956 года израильские парашютисты высадились в зоне Суэцкого канала. Одновременно сухопутная армия под предлогом обеспечения свободы судоходства в этом регионе начала боевые действия против Египта. Поскольку по международным соглашениям по Суэцкому каналу его зона должна постоянно быть демилитаризованной, Англия и Франция, как совладельцы канала, потребовали от Израиля и Египта вывести свои войска из этого региона. В соответствии с заранее разработанным сценарием Израиль сразу же согласился с этим требованием, однако Египет, стремившийся восстановить суверенитет страны над каналом, отказался это сделать.

5 ноября 1956 года англичане и французы начали бомбардировки Каира, Александрии, Порт-Саида, Исмаилии и высадили на египетскую территорию воздушные десанты. Агрессоры рассчитывали, что Г.А. Насер вынужден будет пойти на уступки, особенно если США, партнер Парижа и Лондона по НАТО, поддержит «тройственную агрессию», а СССР не будет вмешиваться. Однако все вышло с точностью до наоборот: США, имевшие свои виды на богатый нефтью Ближний Восток, агрессию не поддержали, а экспансивный советский лидер Хрущев не только оказал Египту всестороннюю помощь в отражении агрессии, включая военную, но и направил ультиматум Англии и Франции, требуя от них немедленного прекращения агрессии. В противном случае он пригрозил применить против стран-агрессоров атомное оружие. Лондон и Париж приняли решение капитулировать и вывели свои войска из Египта. В марте 1957 года Израиль также был вынужден убраться из захваченного им Шарм-аш-Шейха и сектора Газа.

Однако Израиль ничего не проиграл от участия в «тройственной агрессии». 3 октября 1957 года, за несколько часов до падения социалистического правительства во Франции, между Израилем и Францией были подписаны два совершенно секретных документа — политический пакт о сотрудничестве и техническое соглашение о поставке в Израиль атомного реактора мощностью 24 мегаватта. Сбывалась мечта израильских «ястребов»: у Израиля появилась реальная возможность стать пятой ядерной державой на планете, опередив в этом даже Китай.

Создание спецслужбы лакам

Известие о приобретении Израилем мощного атомного реактора для производства ядерного оружия привело к тому, что в конце 1957 года семь из восьми членов израильской Комиссии по атомной энергии подали в отставку, опасаясь возможных негативных последствий для страны в виде гонки вооружений в регионе и непредсказуемой политической реакции во всем мире. Однако Бен Гуриона такой поворот событий не смутил, а скорее воодушевил — ведь профессор Бергман мог заменить всех членов комиссии, а на международные скандалы ему было наплевать. Для обеспечения режима секретности атомной программы в том же году Бен Гурион создал независимую секретную службу Бюро специальных задач, или сокращенно на иврите — Лакам.

Эту спецслужбу, созданную без ведома координатора израильских спецслужб И. Харела, возглавил Беньямин Бламберг. Ранее он являлся сотрудником Шин-Бет, отвечавшим за обеспечение безопасности на предприятиях министерства обороны Израиля, выполнявших оборонные заказы. По словам Харела, «это была тайная организация, построенная на конспиративных началах и созданная обманным путем». Впрочем, моральные соображения никогда не останавливали Бен Гуриона и других израильских деятелей тогда, когда им было необходимо добиться своих политических целей. В данном случае целью являлось достижение военного превосходства Израиля над соседними арабскими странами.

Для установки атомного реактора было выбрано местечко Димона, расположенное между Мертвым морем и городом Беер-Шева. Для прикрытия истинных планов строительных работ Лакам распространяла слухи о том, что там сооружается крупный текстильный комбинат. Однако вскоре американское ЦРУ выяснило истинные цели строительства в Димоне, а в 1960 году американский самолет-шпион «У-2» сфотографировал объект с большой высоты. ЦРУ дало утечку информации в американскую и британскую прессу о том, что Израиль работает над созданием атомного оружия. Вслед за этим правительство США потребовало от Тель-Авива официальных разъяснений.

Такую же позицию занял и президент Франции Шарль де Голль. В мае 1960 года он поручил министерству иностранных дел Франции проинформировать посла Израиля в Париже о том, что Париж прекращает поставки урана в Израиль. 13 июня того же года сам Бен Гурион вылетел в Париж для встречи с де Голлем, которому заявил, что реактор в Димоне будет использоваться исключительно в мирных целях. Под усиливающимся давлением со стороны США и Франции израильский премьер выступил 21 декабря в кнессете с официальным заявлением о том, что атомный реактор будет использоваться в мирных целях. На самом деле израильские специалисты активно работали над изменением параметров реактора с тем, чтобы он был способен вырабатывать из урана оружейный плутоний, необходимый для производства атомных бомб.

Однако Израилю надо было «откупиться» от Франции, и Моссад по своим каналам довела до президента де Голля информацию о готовящемся на него покушении. Французский президент потребовал раскрыть источник получения такой информации, и израильтяне сказали, что она получена от отставного французского полковника и масона по убеждению по имени Клод Анри. Заговор был сорван, но тем не менее во время президентства генерала де Голля Израиль все время испытывал трудности в получении из Франции оборудования, необходимого для создания ядерного оружия. В конце мая 1967 года французская разведка получила достоверные данные о том, что Израиль подготовился к проведению военных действий против соседних арабских стран. Франция, имевшая свои интересы в арабском мире, прежде всего нефтяные, не хотела, чтобы ее имя ассоциировалось с израильской агрессией, и 2 июня 1967 года, буквально за несколько дней до начала шестидневной войны, де Голль объявил о своем решении немедленно прекратить поставки наступательных вооружений на Ближний Восток. Это решение затрагивало в первую очередь Израиль, который являлся основным клиентом Парижа на Ближнем Востоке.

Стремясь обойти французское эмбарго, руководство Израиля возложило на Лакам задачу по обеспечению реализации плана создания собственного ядерного оружия. Выполнить ее он был в состоянии только при координации своих действий с другими спецслужбами страны. При этом особый упор делался на еврейскую диаспору в промышленно развитых странах Запада, представители которой работали в крупнейших научно-исследовательских институтах Европы и Америки, а также на промышленный шпионаж, которым еще с началом работ в области ядерной физики давно и активно занимались израильские спецслужбы.

Наибольшего успеха в этом плане Израиль добился в Норвегии, правительство которой согласилось секретно поставить ему 21 тонну тяжелой воды. Однако помимо тяжелой воды Лакам интересовал уран. Ценным источником в его поставке в Израиль стал американский еврей Залман Шапиро. Он работал в американской корпорации «Вестингауз», снабжавшей ураном ядерные реакторы в США. В течение пятнадцати лет Шапиро тайно поставил Израилю такое количество урана, которое было необходимо для производства 18 атомных бомб, аналогичных тем, что были сброшены на Хиросиму и Нагасаки.

В связи с возникшим в США «урановым» скандалом Лакам вынуждена была переориентировать свои усилия на ЮАР, откуда Израиль получал урановое сырье из оккупированной Преторией Намибии. Какое-то время обе страны совместно работали над созданием этого смертоносного оружия. Достаточно сказать, что свои первые атомные бомбы Израиль по разрешению ЮАР испытывал на территории Намибии.

Основную научно-техническую информацию, необходимую для создания атомного оружия, Лакам похитила в США. Это обстоятельство вызвало бурю гнева у президента Кеннеди. Как утверждают, он вообще хотел разогнать ЦРУ, «проморгавшее» израильский атомный шпионаж в США, а также прекратить всякое сотрудничество с Израилем по линии спецслужб. После убийства американского президента в октябре 1963 года в Далласе это дало основание некоторым американским исследователям утверждать о причастности ЦРУ и израильской Моссад к его убийству, хотя тайна гибели Джона Кеннеди до сих пор так и не раскрыта.

Звезда Моссад Эли Коэн

Как уже упоминалось, одновременно с Вольфгангом Лотцем, провалившимся в Каире, сирийскими властями в Дамаске был арестован другой разведчик-нелегал Моссад Эли Коэн (или же Эли Коган), уроженец египетского города Александрия. Следует отметить, что именно его Моссад планировала направить в Каир, однако руководство службы все-таки изменило свое решение, ибо за Коэном числились кое-какие «грехи» в Египте, которые могли бы привлечь к нему внимание египетской контрразведки.

Эли Коэн родился в Александрии 16 декабря 1924 года. До Второй мировой войны еврейская колония в Египте была многочисленной и насчитывала до 300 тысяч человек. В крупнейшем египетском морском порту Александрия существовал даже отдельный еврейский квартал. Родители Коэна в поисках лучшей доли переехали в Египет из сирийского города Алеппо. Отец будущего разведчика по имени Шауль зарабатывал на жизнь продажей галстуков, мать занималась воспитанием восьмерых детей.

Это была патриархальная и очень набожная еврейская семья, и Эли воспитывался в традициях ортодоксального иудаизма. Он изучал Талмуд и проявлял глубокий интерес к иудаизму. После окончания школы родители отдали его в знаменитое религиозное училище Маймонида в Каире, а затем в центр изучения Священного Писания Мидраш Рамбам, руководителем которого являлся главный раввин Александрии Моше Вентура. Там Эли проявил себя блестящим учеником и хорошим талмудистом. Вместе с тем он продолжал дружить со своими арабскими сверстниками и считал себя полноценным гражданином Египта.

В 1940 году Африканский корпус фельдмаршала Роммеля вплотную подошел к границам Египта. Ему противостояли англо-американские войска, которые вяло сопротивлялись противнику, постоянно отступая. В том же году возглавляемая Абрамом Штерном подпольная организация ЛЕХИ начала вооруженную борьбу против англичан. Штерн был немедленно арестован англичанами и казнен в феврале 1942 года, однако члены его организации продолжали свою борьбу. Когда осенью 1942 года британско-американские войска разгромили Африканский корпус Роммеля, англичане заняли более жесткую позицию в отношении подпольной армии Хагана. Началось разоружение ее отрядов и конфискация оружия. Это привело к консолидации всех еврейских экстремистских группировок. К борьбе присоединились, в частности, боевики организации Иргун. 5 ноября 1944 года два молодых террориста организации ЛЕХИ — Элиа Бейт Зари и Элиа Хаким — убили государственного министра Великобритании по Ближнему Востоку лорда Мойна в его резиденции в Каире, что вызвало волну негодования во всем мире и рост антиеврейских настроений в Египте.

Убийцы лорда Мойна были казнены 22 марта 1945 года. Их казнь произвела глубокое впечатление на 20-летнего Эли Коэна, который стал симпатизировать сионизму. В Египте под руководством Руфи Клигер тогда действовало отделение сионистской организации Алия-Бет, занимавшейся репатриацией восточных евреев «на землю предков». Для прикрытия этого предприятия было создано туристическое агентство «Грунберг», с которым и стал сотрудничать Эли Коэн. Он отвечал за подкуп местных властей с целью получения от них помощи и, как свидетельствует история, помог тысячам египетских евреев переселиться в Палестину.

Такое сотрудничество продолжалось до начала первой арабо-израильской войны 1948 года. В 1950 году семья Коэна переселилась в Израиль, однако сам Эли остался в Египте, чтобы завершить образование в Каирском университете. В 1951 году в Египет приехал израильский разведчик Абрам Дар, выдававший себя за англичанина Джона Дарлинга. После вербовки Эли Коэн согласился работать на израильскую разведку. Вместе с еврейской спортсменкой Марсель Ниньо он был выведен в Израиль для подготовки к шпионско-диверсионной работе и через три месяца возвратился в Египет. Коэн стал радистом подпольной террористической группы, которая имела задание взрывать американские и английские объекты в Каире и Александрии.

Израильским террористам удалось подложить бомбы в библиотеках Американского информационного агентства ЮСИА в Каире и Александрии. Ряд терактов был ими осуществлен, однако в 1954 году из-за ошибки Ф. Натансона все они были арестованы и попали в тюрьму, а школьный приятель Коэна Самуэль Аззар и доктор Мазрук, чьи руки были обагрены кровью невинных жертв, были повешены 1 января 1955 года на территории тюрьмы Баб-эль-Халек. На казни присутствовал Коэн, которому все-таки удалось избежать ареста и суда. Катастрофический провал в Египте израильской военной разведки Аман вызвал громкий скандал в Тель-Авиве, получивший название «дело Лавона» по имени тогдашнего министра обороны, на которого была возложена вся ответственность за произошедшее.

Но и после провала агентов Аман Эли Коэн продолжал свою шпионскую работу в Александрии, хотя в ноябре 1956 года, в ходе «тройственной агрессии», он был арестован египетскими властями и 20 декабря того же года как подозрительная личность выслан из страны. 12 февраля 1957 года он прибыл в Израиль через Италию и получил израильский паспорт. В пригороде Тель-Авива под названием Бат-Яма он встретился с проживавшими там своими родителями. Тогда ему было 32 года.

На Коэна обратила внимание израильская разведка. В конце 1957 года ему предложили работу в министерстве обороны. Присмотревшись к репатрианту, они через год направили Коэна в Шин-Бет. В этой службе он просматривал арабские газеты, делал анализ политической обстановки в арабских странах. Однако рутинная работа не нравилась бывшему диверсанту, и он заявил руководству о своем желании заняться более активной деятельностью. Директор Моссад не любил выскочек-добровольцев в разведке. Он считал их авантюристами, поэтому Коэн вынужден был уйти из Шин-Бет, превратившись в скромного бухгалтера.

Вместе с тем Моссад внимательно присматривалась к Коэну с момента его приезда в Израиль, и в середине 1960 года ему было предложено перейти на работу в эту организацию. Коэн с радостью согласился. В том же году он прошел курс подготовки особенно в области диверсионных актов и взлома сейфов. В остальном обучение Коэна азам разведки ничем не отличалось от подготовки в разведслужбах других стран.

1 марта 1961 года он с сирийским паспортом на имя коммерсанта Камиля Таабеса прибыл в Буэнос-Айрес, где снял дорогую квартиру. В то время в Аргентине проживало около полумиллиона арабов, поэтому Коэн, прекрасно говоривший по-арабски, скоро сумел внедриться в среду выходцев из Сирии и стал членом Исламского клуба. На одном из мероприятий он познакомился с будущим президентом Сирии, в то время сирийским военным атташе майором Амином Хафезом, и подружился с ним. Спустя какое-то время Моссад пришла к выводу о том, что легализация Коэна в Аргентине прошла успешно, и приказала ему возвратиться в Тель-Авив для подготовки к выполнению разведывательного задания непосредственно в Сирии.

1 января 1962 года Коэн из Генуи отбыл на итальянском судне «Аузония» в Бейрут, а оттуда перебрался в Дамаск, где открыл весьма прибыльную импортно-экспортную фирму. В Дамаске он снял квартиру напротив генштаба сирийской армии и подружился с многочисленными сирийскими офицерами. Среди них были племянник начальника сирийского генштаба, командир парашютно-десантного полка, диктор правительственного радио. В марте того же года он направил донесение в Моссад о переброске сирийской бронетанковой колонны в район сирийско-израильской границы. Израильская авиация обрушила ракетно-бомбовый удар по сирийской базе в Нухайбе и буквально стерла ее с лица земли.

Осенью 1962 года с помощью своих друзей из сирийского генштаба Коэн посетил Голанские высоты, где заснял систему оборонительных сооружений. В связи с подготовкой Израиля к новой войне с арабскими странами Моссад поставила перед Коэном ряд уточняющих вопросов, и в начале 1963 года он совершил повторную поездку на Голаны, в город Эль-Кунейтру, где располагалось командование южного направления сирийской армии.

В июне 1963 года знакомый разведчику по Аргентине теперь уже генерал Хафез Асад совершил военный переворот и стал президентом Сирии. В июле того же года он пригласил Коэна на банкет в свою официальную резиденцию, Дворец мухаджеринов, и сфотографировался с ним на память. Это упрочило положение израильского разведчика в сирийском обществе и деловых кругах страны. Как утверждают биографы Коэна, президент Сирии Хафез Асад даже предложил ему якобы пост заместителя министра обороны, хотя это достоверно не установлено, поскольку шпион официально не проходил военную подготовку. Однако известно то, что Эли Коэн предложил Асаду совершить за его счет пропагандистскую поездку в Аргентину, чтобы заручиться там поддержкой сирийской общины и собрать финансовые средства в фонд правящей партии БААС.

Эта поездка действительно состоялась, и Коэн сдал в партийную казну 9 тысяч долларов. Таким образом он стал одним из влиятельных членов руководства партии. Теперь он имел возможность беспрепятственно совершать поездки в наиболее засекреченные пограничные районы Сирии. Особый интерес для него представляли комплексы противовоздушной обороны, которые израильтяне готовились поразить в первую очередь в ходе готовившегося ими реванша за бесславный конец «тройственной агрессии» 1956 года.

Летом 1964 года Моссад поставила перед Коэном срочное задание — получить детальное описание проекта по отводу на Голанских высотах рек Банис и Хазбани, питающих Тивериадское озеро. Реализация этого плана значительно снизила бы потребление воды в самом Израиле, где сегодня на каждого израильтянина приходится около 500 литров в сутки, тогда как на каждого араба — всего 3 литра. Детали проекта Коэн получил от сирийского полковника Хатума, который познакомил израильского разведчика с другими разработчиками и участниками проекта. Стоит ли сомневаться в том, что израильская авиация удачно наносила бомбовые удары по бульдозерам и другой сирийской технике, занятой в сооружении этих водных каналов.

1 января 1965 года в Бейруте была создана Организация освобождения Палестины (ООП), объединившая в своих рядах разрозненные партизанские отряды арабов. Эта новость весьма встревожила Израиль, и Моссад поставила задание своим резидентурам выяснить стратегические планы арабских руководителей в отношении ООП. В том же месяце Коэн получил от полковника Хатума информацию, согласно которой президент Сирии Асад намерен представить свои военные базы для подготовки вооруженных отрядов ООП и их последующего направления непосредственно на оккупированные Израилем территории. Спустя сутки эта информация была доложена премьер-министру Израиля.

В январе 1965 года Эли Коэн был арестован сирийской контрразведкой. Как ни странно, причиной его задержания стали жалобы радистов посольства Индии, расположенного неподалеку от его дома, на помехи во время радиосеансов с Дели. Произведенная сирийскими специалистами проверка установила наличие несанкционированной антенны на крыше дома, в котором проживал Коэн. За два дня до ареста, во время радиосеанса с Тель-Авивом, разведчик столкнулся с проблемами, связанными с выходом в эфир. Затем произошло необъяснимое отключение электроэнергии, и он был вынужден использовать для своей рации аккумуляторные батареи. Сирийская контрразведка зафиксировала выход передатчика в радиоэфир даже после отключения электроэнергии в доме, в котором проживал Коэн.

Начальник контрразведки Сирии полковник Сувейдани доложил об аресте израильского шпиона президенту Асаду. Тот был поражен и приказал не разглашать это дело. Во время обыска на дому у Коэна были обнаружены два радиопередатчика, в кусках мыла — порошковая взрывчатка, миниатюрные детонаторы и таблетки с ядом. В других тайниках сирийские контрразведчики нашли динамит, другое шпионско-диверсионное оборудование. В тот же вечер они приказали Коэну связаться с Моссад по рации. Он выполнил этот приказ, однако сумел передать сигнал о том, что работает под контролем. Радиограмму приняли в Тель-Авиве, и сенсационная новость о провале одного из самых ценных разведчиков-нелегалов была доложена заместителю премьера Леви Эшколу. Эта весть произвела шоковое впечатление на Тель-Авив и Леви Эшкола. Было принято решение начать радиоигру с сирийской контрразведкой. Однако полковник Сувейдани разгадал замыслы мудрецов из Моссад и 24 января 1965 года приказал провалившемуся шпиону передать в свою штаб-квартиру телеграмму следующего содержания:

«Премьер-министру Израиля и начальнику службы безопасности Моссад. Тель-Авив. Камилъ и его друзья гостят у нас в Дамаске. Об их дальнейшей судьбе вы скоро услышите. Подпись: служба контрразведки Сирии».

Спустя час сирийское радио официально сообщило об аресте агента Моссад.

Арестованного Коэна в тот же день поместили на военную базу в пригороде Дамаска. Вечером его посетил президент Асад. Коэн признался в том, что он шпион, и назвал свое настоящее имя. Для спасения этого видного разведчика израильский премьер попросил прессу развернуть пропагандистскую кампанию по дискредитации сирийского режима. Одновременно Израиль стал оказывать беспрецедентное давление на иностранных политических деятелей с тем, чтобы они выступили в защиту провалившегося разведчика, которому угрожает смертная казнь. Эта кампания носила глобальный характер. Подконтрольные Тель-Авиву органы массовой информации демонизировали Сирию и ее президента, на которого навешивались всякого рода ярлыки. Если верить израильской пропаганде того времени, то в Сирии окопались не только отдельные нацисты, но и, пожалуй, вся верхушка Третьего рейха. Это конечно же было так же далеко от истины, как созвездие Центавра от Земли.

Дело Коэна было передано в специальный военный трибунал. Для его защиты свои услуги предложили крупнейшие еврейские адвокаты из нескольких стран. Слушания по делу о шпионаже проходили при закрытых дверях, поскольку в ходе судебного процесса затрагивались вопросы национальной безопасности Сирии, в том числе и стратегические данные. Рассмотрев все обстоятельства дела и допросив свидетелей, 8 мая 1965 года сирийский суд приговорил Коэна к смертной казни через повешение. Израиль заявил о готовности обменять его на ряд арестованных палестинцев, проводивших разведывательную работу в этой стране в пользу Сирии. Моссад сделала попытку выкупить Коэна за один миллион долларов, однако все усилия оказались тщетными.

18 мая 1965 года Эли Коэна публично повесили на дамасской площади Ель-Марга. Перед смертью ему было дозволено написать по-арабски письмо жене и детям. В Израиле во всех синагогах прошли заупокойные службы в его память. На траурной церемонии сотрудников Моссад выступил его новый руководитель Меир Амит, который отметил, что Эли Коэн был «самым великим, лучшим из разведчиков этой службы».

В этих словах нет преувеличения. Эли Коэн был отобран для выполнения секретной миссии в Сирии еще при Исере Хареле и в течение ряда лет весьма эффективно работал, снабжая руководство Израиля исключительно важной для него стратегической информацией, которая, в частности, весьма пригодилась Тель-Авиву при подготовке войны против арабских стран 1967 года. Уже находясь в отставке, сам Исер Харел в своих мемуарах очень высоко оценил работу этого израильского разведчика-нелегала, который, как оказывается, провалился по чистой случайности.

Новая реорганизация Моссад

Поскольку Исер Харел был крайне недоволен своим отстранением от атомного проекта Израиля и назначением на этот пост Шимона Переса, который в 1963 году стал одновременно главой Лакам, то глава Моссад затеял крупномасштабную интригу против Старика — так в израильском истеблишменте фамильярно называли премьера Бен Гуриона. Суть интриги заключалась в том, чтобы запугать израильтян угрозой ракетного вооружения Египта и наличием в этой стране программы по созданию атомного, химического и биологического оружия.

Как известно, Харел многое сделал для того, чтобы добиться выдворения из Египта германских специалистов, разрабатывавших ракетную программу Насера, и Лотц был только одним из звеньев этой операции, получившей кодовое наименование «Дамоклов меч». Трудно поверить, но руководитель израильского разведывательного сообщества пошел на сговор с нацистским палачом Отто Скорцени, чтобы побудить его помочь выдворению из Египта немецких специалистов. От Скорцени Харел получил наводку на австрийца Отто Йоклика, безуспешно работавшего в Египте над созданием ракет типа «земля — земля» и уверявшего Насера, что сумеет создать сверхмощную «кобальтовую бомбу». Австриец был перевербован Моссад и доставлен в Израиль, однако эксперты Лакам отвергли все его утверждения и гипотезы.

Тогда Харел нацелил сотрудников Моссад на то, чтобы те стали давать интервью западным журналистам на тему о ракетно-ядерных амбициях Каира, а также привлек к сотрудничеству троих ведущих израильских журналистов, которым поручалось побольше выведать о немецких ученых в Египте. Появившиеся в израильской и зарубежной прессе инспирированные Моссад публикации о мнимой ракетной угрозе со стороны Каира вызвали, разумеется, панику в самом Израиле и привели к осложнению отношений Тель-Авива с ФРГ. Бен Гурион пришел в ярость и потребовал от «Исера маленького» прекратить неумную кампанию дезинформации, однако тот, как водится, закусил удила.

16 марта 1963 года австриец Йоклик был арестован швейцарскими властями, и спустя девять дней Харел сам подал в отставку. Он надеялся на то, что Бен Гурион отставку не примет и оставит его на посту координатора спецслужб. Однако, к его удивлению, прошение об отставке было немедленно удовлетворено премьер-министром, которого беспокоило чрезмерное сосредоточение слишком большой власти в руках одного руководителя израильского разведывательного сообщества.

На следующий день, то есть 26 марта 1963 года, Бен Гурион вызвал к себе в кабинет руководителя военной разведки Аман генерал-майора Меира Амита и объявил ему о том, что назначает его на пост директора Моссад. Одновременно премьер пояснил, что в задачи нового руководителя войдет также проведение внешней разведки. Контрразведка Шин-Бет получит самостоятельного руководителя и сосредоточится на обеспечении внутренней безопасности Израиля. Выбор Амита в качестве главы Моссад был вызван тем, что он являлся военным стратегом, в отличие от Харела, который слыл непревзойденным «оперативником». Поэтому, кстати, «Исер маленький» всеми силами противился в свое время назначению Амита на пост руководителя военной разведки Израиля.

Высшее армейское руководство страны между тем считало, что назначение Амита главой Моссад положительно скажется на работе этого шпионского ведомства, однако тот был более чем прохладно встречен ее сотрудниками. Вновь, как и двадцать два года назад, повторился «бунт шпионов». На сей раз с коллективным протестом выступили европейские резиденты Моссад, для которых Харел являлся живой легендой. Этот конфликт продолжался довольно долго и так и не получил своего окончательного разрешения. Как водится, в результате полумер дело было спущено на тормозах.

Амит считал, что Моссад должна брать пример с американского ЦРУ и сосредоточить свои усилия на сборе в первую очередь военно-политической информации по арабским странам и не втягиваться во второстепенные операции, не имеющие отношения к этому делу. Он изменил подход к подбору кадров в Моссад. Если раньше ставка делалась на рекомендации «старых друзей», то Амит, подобно американцам, стал искать потенциальных кандидатов не только в армии, но и в университетах, среди бизнесменов и из числа новых эмигрантов. Правда, последние все-таки были скорее исключением из правила, нежели самим правилом.

Амит произвел и внутреннюю реорганизацию Моссад, взяв за основу структуру ЦРУ. Организационно Моссад состоит теперь из оперативных управлений (департаментов) и вспомогательных служб, обеспечивающих работу первых. К оперативным управлениям относятся: информационно-аналитический, оперативного планирования и координации, исследовательский, политических акций, по связям с иностранными спецслужбами. Вспомогательные управления — учебный, финансовый, кадровый и оперативно-технический. Управления, в свою очередь, делятся на отделы.

Всего в Моссад работает примерно одна тысяча человек, а ее бюджет составляет около одного миллиарда шекелей в год (около 300 миллионов долларов). Однако относительно немногочисленная Моссад, опирающаяся на еврейскую диаспору за рубежом, имеет самый мощный агентурный аппарат в мире, способный выполнять любые разведывательные и диверсионно-террористические задания. В этой спецслужбе в качестве оперативных работников — каца — работают мужчины и женщины. Значительно усилено информационно-аналитическое управление и проведена его компьютеризация. Все эти меры укрепили Моссад и повысили ее оперативность в работе накануне шестидневной войны.

Похищение французских ракетных катеров

После бесславной для Израиля антиегипетской «тройственной агрессии» Египет с советской помощью сумел быстро восстановить свой военный потенциал. Израильские военные эксперты пришли к выводу о том, что в случае нового конфликта Тель-Авив может быть раздавлен совместными усилиями Сирии и Египта, образовавшими единый союз под названием Объединенная Арабская Республика. Для противостояния Каиру, располагавшему самым крупным военно-морским флотом в регионе, включающим боевые корабли различных классов, подводные лодки и торпедные катера, оснащенные ракетами с радиусом пуска до 50 километров, Израилю необходимо было обзавестись собственными быстроходными катерами и оснастить их ракетами израильского производства «Габриэль».

Такими сверхсовременными по тому времени катерами типа «Ягуар» располагал западногерманский бундесвер, и в 1962 году Бен Гурион направил в Бонн заместителя министра обороны Переса для встречи с канцером Аденауэром. Шантажируя его угрозой развязать в контролируемой сионистами печати кампанию против неонацизма в ФРГ, эмиссар Тель-Авива добился согласия канцлера на поставки таких катеров в Израиль, и к 1964 году три таких катера были поставлены. Это вызвало возмущение среди арабских стран. Они пригрозили Бонну введением эмбарго против ФРГ.

В связи с этим Бонн пошел на то, чтобы разместить заказы на свои катера для Израиля на судостроительных верфях во французском городе Шербуре, и через несколько месяцев туда прибыло свыше двухсот израильтян, которые работали в тесном контакте с французскими коллегами. Строительством скоростных катеров для Израиля руководил бригадный генерал Мордехай Лемон, сыгравший ключевую роль в модернизации вооруженных сил Израиля на рубеже 60-х годов. До решения де Голля о введении эмбарго на поставки наступательных вооружений на Ближний Восток Лемону удалось получить от французов два ракетных катера, которые ушли своим ходом в израильский порт Хайфа. Лемону было поручено убедить де Голля выполнить военные обязательства перед Израилем, однако после шестидневной войны 1967 года президент Франции оставался непреклонным.

В конце 1968 года события на Ближнем Востоке приняли нежелательный для Тель-Авива оборот — 28 декабря израильские командос совершили налет на бейрутский аэропорт и взорвали тринадцать гражданских самолетов, включая французские. В ответ де Голль распорядился не пропускать никакие вооружения в Израиль. Эмбарго вступило в силу, и взбешенный Лемон телеграфировал об этом акте министру обороны Израиля Моше Даяну. Кабинет министров Израиля принял решение во что бы то ни стало доставить в Хайфу три готовых ракетных катера, стоявшие в гавани Шербура.

По плану, совместно разработанному Моссад и Аман, в конце 1969 года во Францию под видом туристов прибыли несколько десятков израильских военных моряков. К тому сроку израильские спецслужбы выявили все слабые места в системе охраны порта Шербура, и в назначенный день накануне Рождества они сумели скрыто провести своих моряков на катера. В праздничный день Моссад совершила дерзкую операцию по угону катеров в Израиль, получившую кодовое название «Ноев ковчег». В пять часов утра 26 декабря военные экипажи катеров подняли над ними израильские флаги и ушли в открытое море. Эта новость стала известна французским журналистам, которые подняли шум в печати. Через несколько часов в адрес Израиля посыпались обвинения. Официальные израильские власти признали этот факт, подчеркнув, однако, что за «товар» сполна уплачено. Когда катера, совершив трехтысячный переход, вошли в израильский порт Хайфа, их уже встречала восторженная толпа израильтян. Операция «Ноев ковчег» стала триумфом израильских спецслужб.

Шестидневная война и спецслужбы

Провал «тройственной агрессии» против Египта вызвал в Израиле жажду реванша любой ценой. После того как израильские войска, оккупировавшие Синайский полуостров, были вынуждены по требованию ООН оставить территорию Египта, Тель-Авив продолжал вынашивать планы новой агрессии на Ближнем Востоке. Израиль, получивший от ФРГ 100 миллиардов долларов в качестве компенсации за уничтожение евреев во время Второй мировой войны, с помощью этой же страны создал собственную военную промышленность, способную выпускать современные танки, самолеты, корабли и другое вооружение. А благодаря работе израильских спецслужб Тель-Авив получал новейшие разработки самого современного по тем временам вооружения, поэтому армия Израиля в кратчайшие сроки стала сильнейшей в регионе.

Ближневосточная проблема — это в первую очередь проблема земли и воды. Израиль, оккупировавший еще в годы первой арабо-израильской войны территорию, которая по решению ООН должна была принадлежать палестинскому государству, стал усиленно осваивать эти земли, заселять их своими колонистами, создавая на западном берегу реки Иордан и в секторе Газа свои военизированные поселения. Поскольку освоение этих земель немыслимо без водных источников, в Израиле была принята долгосрочная программа строительства трансизраильского водопровода. Этот проект предполагал отвод водных источников на Голанских высотах в Израиль для создания системы ирригации в интересах еврейских колонистов. Такая политика Тель-Авива привела к вялотекущей военной конфронтации Сирии с Израилем, когда артиллерия обеих стран уничтожала разнообразную строительную технику противоположной стороны.

Израиль стал концентрировать свои войска на границах с Сирией. Израильский генштаб разработал план внезапного нападения на эту страну. Однако о нем стало известно советской, французской и американской разведкам. Военные приготовления Тель-Авива, естественно, были зафиксированы сирийской и египетской разведками, и об этом было доложено руководству Сирии и Египта. По поручению правительства СССР советский посол в Каире 13 мая 1967 года сообщил президенту Насеру о готовящейся агрессии Израиля. На провокационные военные приготовления Израиля Насер и Асад ответили мобилизацией своих вооруженных сил.

22 мая 1967 года президент Египта отдал приказ заблокировать Тиранский пролив, отрезав тем самым Израилю выход в Красное море. Одновременно египетская пропаганда стала говорить о «решающем сражении с сионистским врагом», в котором Израиль непременно будет разгромлен. Обстановка в самом Израиле накалилась. В конце мая 1967 года премьер-министр Леви Эшкол провел совещание с военной верхушкой страны. Начальник генерального штаба Ариель Шарон прибыл на это совещание с пистолетом и в ультимативной форме потребовал от премьера отдать приказ о нанесении превентивного удара по Сирии и Египту. Президент Франции Шарль де Голль предупредил Израиль о недопустимости развязывания войны на Ближнем Востоке и в связи с отказом Тель-Авива прислушаться к этому предупреждению ввел эмбарго на продажу французских наступательных вооружений на Ближний Восток.

Премьер-министр Израиля Эшкол колебался. Не так давно директор Моссад Амит предлагал себя в качестве тайного эмиссара премьера в Каир для встречи с египетским маршалом Амером. Эту идею впервые высказал один видный еврейский бизнесмен, имевший хорошие связи в египетском руководстве. На встрече предполагалось обсудить меры по разрядке напряженности в регионе. Однако против поездки директора Моссад в Каир возражал Харел, ставший в ту пору советником премьер-министра по разведке. Он мотивировал свою позицию тем, что Амит будет схвачен спецслужбами Насера и выдаст все секреты Израиля.

Кроме того, руководство израильской армии, которая была уже полностью отмобилизована и ждала приказа к выступлению, а также разведывательное сообщество страны оказывали на премьера давление с целью ускорить нанесение превентивного удара по Сирии и Египту, которые, по их словам, имели колоссальное превосходство в живой силе и технике.

Чтобы заручиться поддержкой США, 1 июня 1967 года глава Моссад Меир Амит отбыл в Вашингтон. Он позвонил из телефона-автомата по персональной линии директора ЦРУ Ричарда Хелмса, которая не значилась в официальных справочниках, и предложил ему срочно встретиться для передачи важного послания. Поскольку дата визита не была согласована по дипломатическим каналам и Хелмс был занят в первой половине дня, он предложил организовать встречу вечером.

В ходе беседы со специалистами ЦРУ Меир Амит заявил, что война с Сирией и Египтом неизбежна, поскольку вооруженные силы Израиля полностью мобилизованы и не могут оставаться в таком положении бесконечно долго. Дело в том, что израильская армия состоит в основном из гражданских лиц, мобилизуемых на период военных действий, поэтому промышленность страны может остановиться. Уже сейчас Израиль испытывает нехватку рабочих рук для уборки урожая сахарной свеклы, сказал он.

Эксперты ЦРУ, в свою очередь, отмечали, что по их данным египетские войска развернуты в пустыне в оборонительном порядке и что Египет не собирается нападать на Израиль. Эти данные получены ЦРУ после тщательного изучения фотоснимков, полученных воздушной разведкой. В ответ на эти резонные замечания Амит заявил, что Израиль не интересует, какие позиции занимает египетская армия. Главное то, что Израиль приготовился к нападению и не может упускать своего шанса разгромить противника. Ему удалось убедить в этом директора ЦРУ Хелмса, который в тот же вечер организовал встречу Амита с министром обороны США Робертом Макнамарой.

Переговоры состоялись в 18 часов 1 июня 1967 года. Американский министр проинформировал шефа Моссад о том, что буквально в эти минуты генерал Моше Даян назначен министром обороны Израиля. То есть оба собеседника отлично осознавали, что вопрос о нападении Тель-Авива на соседние арабские страны окончательно решен и теперь США остается только поддержать своего ближневосточного партнера. После этого Макнамара посмотрел в глаза израильскому «ястребу» и сказал: «Какое бы решение вы ни приняли, я желаю вам удачи».

Амит поспешил в свое посольство и дал телеграмму премьер-министру Эшколу, в которой, в частности, говорилось, что США считают Израиль суверенным государством и не станут возражать, если он нанесет удар первым. Другими словами, Меиру Амиту удалось добиться согласия Вашингтона на начало израильской агрессии против арабских стран. Накануне нападения Тель-Авива на Сирию и Египет израильская пропаганда в течение нескольких дней передавала по радио специально подобранные воинственные заявления арабских лидеров в адрес Израиля. Подготовив таким образом общественное мнение к неизбежности войны, премьер-министр Эшкол отдал приказ армии начать агрессию, и на рассвете 5 июня 1967 года израильская авиация нанесла первый бомбовый удар по Каиру.

Израильские спецслужбы предварительно хорошо изучили систему обороны Египта, выяснили места расположения настоящих и ложных аэродромов и позиций средств ПВО. Эти сведения были получены Моссад от своих нелегалов Лотца и Коэна и явились немалым вкладом этой организации в развязывание войны против арабских стран. Кроме того, накануне шестидневной войны руководитель Аман полковник Ярив, используя компьютерную систему, разработанную другим ее сотрудником полковником Нееманом, сумел представить военным стратегам подробнейшие списки целей и заранее выявить слабые места в обороне Египта и Сирии. Используя эти сведения, израильская авиация заходила на свои цели с тыла, со стороны пустыни. Время для бомбардировки было выбрано именно в тот момент, когда египетские летчики завтракали и не могли быстро добраться до своих самолетов. Первыми целями израильских боевых истребителей стали аэродромы Египта и его системы ПВО. В результате внезапного налета им удалось практически уничтожить все военно-воздушные силы Египта непосредственно на земле.

Против Сирии израильская армия выступила только после того, как сопротивление Египта было фактически сломлено. 9 июня 1967 года израильская авиация нанесла ракетно-бомбовые удары по позициям сирийских войск на Голанских высотах, а затем их атаковали танки Моше Даяна. После ожесточенных боев израильская армия сумела продвинуться более чем на тридцать километров и захватить важный стратегический пункт Голанских высот город Эль-Кунейтра, который Израиль удерживает до сих пор.

Успешные боевые действия Израиля против арабских стран объясняются тем, что ни Египет, ни Сирия не планировали наступательных военных действий, а лишь готовились к отражению агрессии. Воинственная риторика арабов была направлена только на поднятие боевого духа своих солдат и офицеров, однако это было использовано Тель-Авивом в качестве доказательства агрессивности соседних арабских стран. Не только победа Израиля над арабскими государствами, но и сама агрессия против них во многом была предопределена действиями израильских спецслужб, которые к лету 1967 года пришли к выводу о том, что Египет и Сирия модернизируют свои вооруженные силы и через несколько лет смогут нанести серьезное поражение Тель-Авиву.

Кроме того, Амиту удалось убедить своих американских партнеров в том, что пришел момент для разгрома «просоветских» режимов арабских националистов на Ближнем Востоке. Характерно, что, когда американский разведывательный корабль «Либерти», проводивший электронную разведку территории Израиля в период шестидневной войны, 8 июля 1967 года приблизился к Средиземноморскому побережью Синая, чтобы контролировать продвижение израильской армии, он был обстрелян авиацией Израиля. Несмотря на то что корабль шел под американским флагом, его потопил израильский торпедный катер, закупленный в ФРГ. В результате 34 американца погибли и многие моряки были ранены. Это было сделано намеренно, поскольку Тель-Авив не хотел, чтобы США стали известны его военные секреты. Израильские власти потом долго отказывались выплатить компенсацию семьям погибших моряков. Шестидневная война, закончившаяся тяжелым поражением арабских стран, навсегда похоронила миф о «маленьком, беззащитном Израиле» и лишь увековечила военную конфронтацию на Ближнем Востоке.

Убийство «Красного принца»

Захват Израилем западного берега реки Иордан и сектора Газа привел к возникновению нового потока палестинских беженцев с родной земли. Израильские спецслужбы организовали специальную аналитическую группу из представителей Моссад и Аман для определения политического будущего этих территорий, включенных в Великий Израиль. Ее руководителем был назначен Давид Кимхе. Вывод израильских аналитиков был однозначным: если Израиль хочет мира на Ближнем Востоке, палестинцы должны сначала получить автономию в рамках Израиля, а в обозримом будущем — и свое независимое государство. Однако такой прагматический подход «рыцарей плаща и кинжала» не устраивал израильский истеблишмент, и премьер-министр Эшкол отклонил этот проект.

В ответ на незаконную оккупацию, которая была осуждена в резолюции номер 242 Совета Безопасности ООН, Организация освобождения Палестины развернула партизанскую борьбу на захваченных Израилем территориях, что было расценено Тель-Авивом как терроризм. На Шин-Бет была возложена обязанность поддерживать порядок на оккупированных территориях. Тем самым юрисдикция службы внутренней безопасности Израиля была распространена за пределы официальных границ страны. Шин-Бет практиковал политику кнута и пряника на палестинских территориях. «Пряник» заключался в том, что лояльным палестинцам будет позволено вести почти нормальную жизнь, однако в случае возникновения беспорядков на оккупированных территориях последние будут немедленно блокироваться израильской армией. «Кнут» означал, что все палестинцы, ведущие борьбу против незаконной оккупации, подлежат физическому уничтожению, а те, кто им оказывает помощь и поддержку, будут подвергнуты тюремному заключению. Подозрительные лица подвергались изгнанию. Дома всех этих выселенных палестинцев взрывались динамитом. Палестинцы, которых арестовывала израильская контрразведывательная служба Шин-Бет, подвергались издевательствам и пыткам. Эта позорная практика продолжалась до августа 1999 года, когда Верховный суд справедливости Израиля запретил применение пыток в отношении заключенных.

Когда 26 декабря 1968 года два палестинца закидали гранатами и обстреляли израильский самолет в Афинах, убив одного пассажира и двух стюардесс, Шин-Бет перешла к постоянной охране израильских воздушных судов. Каждый рейс израильской авиакомпании в обязательном порядке сопровождается сотрудником израильской контрразведки. Это мероприятие стоило казне Израиля нескольких сотен миллионов долларов, зато сегодня израильские воздушные корабли являются самыми безопасными в мире.

5 сентября 1972 года во время проведения Олимпийских игр в Мюнхене семеро палестинцев, принадлежавших к подпольной организации «Черный сентябрь», захватили 11 израильских спортсменов. В обмен на их освобождение они потребовали выпустить из израильских тюрем 250 палестинцев, арестованных израильтянами. Тогдашний премьер-министр Израиля Голда Меир поручила директору Моссад Цви Замиру провести операцию по освобождению заложников. Он немедлено вылетел в Бонн и обратился к канцлеру ФРГ Вилли Брандту с просьбой разрешить своим спецназовцам провести операцию по их вызволению из «палестинского пленения», однако получил отказ, поскольку подобная акция находилась в компетенции земельных властей. Неподготовленные германские десантники не сумели грамотно провести операцию по освобождению заложников, в результате чего палестинцы расстреляли их, предварительно закидав ручными гранатами.

Премьер-министр Меир поручила Моссад уничтожить территористов. Ее приказ Цви Замиру гласил: «Пленных не брать». Команду подразделения Кидон (штык) возглавил Майк Харари, владевший в Париже конторой, которая была зарегистрирована на имя французского бизнесмена Ласкье. В ее составе были как мужчины, так и женщины. Сотрудник Моссад Гехмер, находившийся в Париже под прикрытием первого секретаря посольства Израиля, координировал деятельность этой группы со штаб-квартирой в Тель-Авиве.

В октябре 1972 года был убит Адель Ваэль Звайтер, сотрудничавший с «Черным сентябрем» в Риме, а через десять месяцев от рук боевиков Кидона погибли еще 12 палестинцев. Обычно Моссад через свою агентуру закладывала взрывчатку в телефонную трубку палестинца, принадлежащего к «Черному сентябрю» или подозреваемому в сотрудничестве с ним, после этого следовал звонок. В случае, если палестинец подтверждал свое имя, срабатывало дистанционное управление и раздавался взрыв. Палестинцев убивали также на улицах европейских городов из пистолетов с глушителями из проезжающих мимо автомобилей.

10 апреля 1973 года израильский спецназ высадился ночью с вертолетов на пляж в Бейруте. Опергруппа Моссад уничтожила двух командиров «Черного сентября» Нажжара и Адуана, а также пресс-секретаря ООП К. Насера, который, естественно, никакого отношения к трагедии в Мюнхене не имел. Эта операция Моссад получила циничное название «Весна молодости», и в ней участвовал нынешний премьер-министр Израиля Эхуд Барак, а также Амнон Шахак, который спустя некоторое время занял высокое положение в военной разведке Аман.

«Черный сентябрь» ответил на террор террором. 13 ноября 1973 года в Париже им был ликвидирован агент Моссад сириец Кано. 26 января того же года в Мадриде был застрелен связанный с Моссад израильский бизнесмен Ханан Ишаи. После теракта выяснилось, что его настоящее имя — Барух Коэн и в Испанию он прибыл по заданию израильской разведки, поскольку являлся ее кадровым сотрудником.

Особенно активно Моссад охотилась за организатором операции «Черного сентября» в Мюхене Али Хасаном Саламехом, возглавлявшим личную охрану лидера ООП Ясира Арафата. В начале июля 1973 года опергруппа Кидон собралась в норвежском городе Лиллехаммер, в котором и был разработан план убийства «красного принца», как палестинцы называли Али Саламеха. По данным Моссад, именно в этом норвежском городе тогда якобы скрывался организатор захвата израильских спортсменов в Мюнхене. 21 июля Кидон совершил террористический акт в Лиллехаммере, однако Саламеху удалось уцелеть. Вместо него израильские боевики убили марокканского официанта по имени Ахмед Бушики, женатого на норвежке.

Эта террористическая операция была проведена столь грубо, что норвежские власти сразу задержали исполнителей заказного убийства. Соседи погибшего от рук убийц марокканца сообщили прибывшей на место преступления норвежской полиции номер автомашины, на которой скрылись террористы, и вспомогательные агенты Моссад Дан Эрт и Марианна Гладникова были арестованы в аэропорту в тот момент, когда они возвращали арендованный ими накануне автомобиль. На допросе в полиции они сразу же сознались, что работают на Моссад, и сообщили адрес конспиративной квартиры. Там были арестованы еще два члена террористического подразделения Кидон. Последовали новые допросы и новые аресты. Сотрудники Моссад дружно сдавали своих товарищей. Главарь террористов Харари сумел вовремя сбежать из страны, однако Гехмер и еще пятеро соучастников преступления были арестованы норвежскими властями.

В ходе последующих допросов норвежские спецслужбы получили от сотрудников Моссад все подробности их «охоты на палестинцев» не только в Норвегии, но и во Франции, Дании, Испании и других странах. Арестованный ими агент Моссад Дан Эрбель, помещенный в одиночную камеру, оказывается, страдал клаустрофобией — боязнью замкнутого пространства. В обмен на перевод в общую камеру он рассказал не только о кровавой операции в Лиллехаммере, но и о своем участии в 1968 году в операции по похищению в Голландии 560 бочек уранового сырья, которое было затем доставлено из Антверпена в Израиль на закупленном им пароходе.

Узнав об аресте боевиков Моссад, израильское правительство оказало мощное давление на норвежские власти, пригрозив использовать все возможности местных евреев против этого государства в случае сурового приговора суда. Вердикт норвежской Фемиды был действительно мягким. Несмотря на неопровержимые доказательства участия арестованных в убийстве марокканца Бушики, все боевики получили незначительные сроки — всего от двух с половиной до пяти лет тюремного заключения. Спустя два года все участники покушения в Лиллехаммере были выпущены на свободу. Такое же давление было оказано на Францию и Италию, где никто из агентов Моссад так и не предстал перед судом. Операцию Моссад в Норвегии оперативные работники этой организации окрестили «Лейла хамар», что в переводе с иврита означает «горькая ночь». Действительно, вряд ли ее можно назвать удачей этой знаменитой разведывательно-террористической организации.

Али Саламех тем временем скрывался в Ливане и был убит боевиками Моссад спустя полгода. Небольшая группа Кидон въехала в Бейрут по канадским паспортам. 22 января 1979 года боевики запарковали автомашину, начиненную взрывчаткой, на обочине дороги, по которой обычно проезжал «красный принц». Когда его автомобиль поравнялся с запаркованной автомашиной Моссад, раздался мощный взрыв. Али Саламех буквально испарился вместе со своим автомобилем. Палестинцы ответили на это новыми актами возмездия, и разгул террора на Ближнем Востоке продолжал править бал.

«Война судного дня»

После оглушительного успеха израильских вооруженных сил в шестидневной войне 1967 года спецслужбы страны сосредоточили свои усилия на борьбе с «арабским терроризмом», считая его главной угрозой стабильности государства, и не уделяли достаточного внимания анализу информации, поступавшей от их агентуры в соседних арабских странах. Считалось, что арабы утратили наступательный потенциал и не смогут в ближайшее время восстановить свои вооруженные силы. Поэтому, когда в ноябре 1969 года военная разведка Аман получила от своей агентуры в Египте сведения о том, что эта страна быстрыми темпами восстанавливает свои вооруженные силы, эта информация была оценена как ошибочная. Сюрпризом для израильских спецслужб явилось наращивание с 1970 года советского военного присутствия в Египте и прикомандирование многочисленных военных советников из СССР непосредственно к египетским боевым частям.

В сентябре 1973 года израильские разведслужбы зафиксировали новые военные приготовления египетской и сирийской армии, однако в Израиле им не придали особого значения. Даже ЦРУ, получив информацию о передислокации арабских войск, сочло маловероятной новую войну на Ближнем Востоке.

5 октября 1973 года египетские войска сумели прорвать «линию Барлева» на Синайском полуострове и перешли в наступление. Началась разработанная генштабом египетской армии операция «Убур» (форсирование канала). Этот день был выбран специально и совпал с еврейским праздником Судного дня, на иврите Йом киппур, когда правоверные иудеи взаимно каются в грехах. Египетское наступление застало врасплох израильскую армию, которая внезапно оказалась на грани катастрофы. Одновременно с египтянами начала наступление и сирийская армия. В ходе ожесточенных боев она освободила часть Голанских высот и нанесла серьезные потери израильским частям. За три дня боев израильская сторона понесла потери — было убито три тысячи человек. Для Израиля, еврейское население которого равнялось трем миллионам, подобные потери стали невозможны. Перед сирийскими танками открылась прямая дорога на Иерусалим. Это вызвало панику у героя шестидневной войны генерала Моше Даяна, который на третий день арабского наступления доложил премьер-министру страны Голде Меир, что необходимо обсудить условия капитуляции Израиля.

Правда, Голда Меир оказалась более мужественной, чем ее генерал, и отклонила предложение о капитуляции. Израильские генералы предложили ей использовать ядерное оружие против арабских солдат. Меир распорядилась подвесить все имевшиеся у Израиля 18 атомных бомб на стратегические бомбардировщики, чтобы в критический момент использовать их против Каира и Дамаска. О том, какие последствия для всего Ближнего Востока это могло бы иметь, «железная леди» Израиля и думать не хотела. Одновременно она обратилась к США за помощью. Начались массированные поставки американского оружия Тель-Авиву. Одновременно израильские дипломаты стали весьма активно «работать» с госсекретарем США Генри Киссинджером и другими высокопоставленными американскими деятелями. В результате массированного давления сионистского лобби на Капитолийском холме американские спецслужбы, располагавшие разветвленной сетью спутников-шпионов, с санкции президента Никсона передали Израилю фотоснимки космической разведки. Они четко свидетельствовали о том, что в боевых порядках египетской армии на Синайском полуострове образовался серьезный разрыв. Перегруппировав свои силы, израильская армия нанесла удар в стыке между 2-й и 3-й египетскими армиями и сумела остановить дальнейшее продвижение египетских вооруженных сил. Однако армии Египта удалось закрепиться на восточном берегу Суэцкого канала.

Желая спасти своего ближневосточного союзника, Киссинджер предложил свое посредничество в урегулировании конфликта, добиваясь отвода египетских и сирийских войск и создания «буферной зоны» с Израилем. Одновременно США начали поставлять Израилю новейшие модели своей боевой техники, включая авиацию, ракеты и танки. Американские корпорации, принадлежащие евреям, стали инвестировать крупные средства в его экономику, которая все время жила за счет пожертвований богатой еврейской диаспоры за рубежом и без подобной финансовой подпитки существовать не могла.

Фактическое поражение Израиля в «войне Судного дня» рассеяло миф о всемогуществе его разведки. Премьер-министр Голда Меир приказала председателю Верховного суда Шамиру Агранату провести официальное расследование причин провала разведслужб. «Комиссия Аграната» сделала вывод о том, что сама Голда Меир, министр обороны М. Даян и другие руководители Израиля не виновны в поражении израильской армии в первоначальный период войны, а «козлами отпущения» оказались второстепенные лица. Несмотря на это, Меир и Даяну пришлось в апреле 1974 года с позором уйти в отставку после их поражения на выборах. Новым премьер-министром страны стал посол Израиля в США Ицхак Рабин, который провел очередную реорганизацию израильского разведсообщества.

Начальник военной разведки Аман был вынужден подать в отставку. На этом посту его сменил Шломо Газит. Разведка МИД Израиля стала заниматься не сбором секретной информации, а ее анализом. Несмотря на то что «комиссия Аграната» установила, что Моссад знала о приближающейся войне, но не успела предупредить премьер-министра, новым его руководителем стал Ицхак Хофи. Был расширен исследовательский отдел Моссад, который, по примеру американского ЦРУ, стал участвовать в подготовке ежегодной «национальной разведывательной оценки». Одновременно Моссад было поручено поддерживать тайные контакты с королем Иордании Хусейном, который в «войне Судного дня» участия не принимал. Эта операция получила кодовое название «Подъем».

Новый глава Моссад Хофи, например, считал, что Израиль должен окружить арабские страны «периферийными друзьями» и начать процесс урегулирования ближневосточной проблемы с самими арабами. Такие контакты были установлены, в частности, с Иорданией, Марокко, с маронитской общиной Ливана и затем с Египтом, что сделало возможным визит президента АРЕ Садата в Иерусалим в 1977 году, а на следующий год — подписание сепаратных кэмп-дэвидских соглашений между Израилем и Египтом.

Путь к Кэмп-Дэвиду лежит через Рабат

Проводя политику кнута и пряника в отношении палестинцев, израильское руководство одновременно не отказывалось от сепаратных переговоров с теми лидерами арабского мира, которые были бы не прочь установить с Израилем отношения. После «войны Судного дня», показавшей, что военная мощь Израиля является несколько преувеличенной, Тель-Авив начал зондировать почву для установления дипломатических отношений с Египтом. Зондаж велся через иорданского короля Хусейна и президента Румынии Николае Чаушеску, чей режим — единственный в социалистическом лагере — поддерживал с Израилем дипломатические и торговые отношения.

В середине 1976 года Моссад организовала тайный визит израильского премьер-министра Ицхака Рабина в Марокко. В Рабат он вылетел через Париж, изменив внешность. Встретившись с королем Марокко Хасаном II, он попытался убедить его воздействовать на президента Египта Садата с тем, чтобы тот сел за стол переговоров с Израилем. Король Марокко, однако, не обещал израильскому премьеру ничего определенного. Потерпев фиаско, Моссад совместно с ЦРУ стала оказывать давление на египетского президента с тем, чтобы побудить его подписать сепаратный договор с Тель-Авивом.

В мае 1977 года на парламентских выборах в Израиле победу одержал правый блок «Ликуд», возглавляемый М. Бегином, который стал новым премьер-министром страны. Вопреки ожиданиям он проявил живой интерес к тайной дипломатии своего основного шпионского ведомства. Спустя несколько месяцев после вступления на пост премьер-министра М. Бегин в сопровождении нового директора Моссад Хофи встретился с королем Марокко Хасаном II в его дворце в городе Ифране. Хофи заручился обещанием Хасана II оказать содействие в организации конфиденциальной встречи с египтянами.

В тот же день в Марокко прибыли руководитель египетской разведки Мухабарат генерал Камаль Хасан Али и заместитель премьер-министра Хасан Тохами, имевший давние связи с ЦРУ. В королевском дворце в Ифране состоялась их встреча с израильскими эмиссарами. Правда, руководитель египетской разведки был только представлен участникам сговора, но в переговорах участия не принимал. По возвращении в Каир он пожаловался Садату на то, что от него все скрыли, однако египетский президент только рассмеялся в ответ. Позднее он рассказал К.Х. Али об истинных целях визита и роли в нем Моссад.

Директор Моссад Хофи разъяснил египтянам, что М. Бегин имеет серьезные намерения подписать с А. Садатом сепаратный мирный договор в обмен на поэтапный вывод израильских войск с Синайского полуострова, возвращение Египту нефтепромыслов, аэродромов и всех оккупированных поселений. Забегая вперед, отметим, что М. Бегин почти сдержал свое слово. Египту было все возвращено, однако израильские поселения на Синае были взорваны, и Садат получил груду камней. Обе стороны договорились продолжить тайные контакты.

Вице-премьер Египта Хасан Тохами вновь посетил Марокко 16 сентября 1977 года и встретился с министром иностранных дел Израиля генералом М. Даяном, героем шестидневной войны. Тот передал египтянину израильские условия сепаратного мира. 19 ноября 1977 года Садат, неожиданно для своих арабских союзников, совершил поездку в Иерусалим, где в аэропорту имени Бен Гуриона встретился с премьер-министром Израиля М. Бегином. Характерно, что израильская военная разведка Аман, комментируя известие о намерении Садата прилететь в Иерусалим, сделала вывод о том, что его визит может служить прикрытием для нового военного удара против Израиля. В день прилета в Иерусалим египетского президента израильская армия была приведена в состояние повышенной боеготовности.

Вскоре в загородной резиденции президента США Джимми Картера Кэмп-Дэвид был подписан сепаратный мирный договор между Израилем и Египтом, вызвавший бурю критики в арабском мире. Обе страны обменялись послами. В 1980 году в ходе очередного визита в Израиль египетский президент Садат посетил израильский город Хайфу, где в его честь был устроен банкет. Президента сопровождал вице-премьер Хасан Тохами. Проходя в банкетный зал, он лицом к лицу встретился с директором Моссад Хофи, однако сделал вид, будто незнаком с ним. Но вездесущие израильские журналисты были прекрасно осведомлены о том, кто стоял у колыбели кемп-дэвидских соглашений, которые в скором времени привели к убийству Анвара Садата египетским националистом.

Моссад в Африке

27 июня 1976 года боевики Народного фронта освобождения Палестины совместно с двумя членами подпольной германской организации «Красная Армия» Баадер — Майнхофа захватили в воздухе французский авиалайнер, следовавший по маршруту Тель-Авив — Париж. На борту самолета находилось 250 человек, в том числе 82 гражданина Израиля. Террористы посадили лайнер в угандийском аэропорту Энтеббе. Президент Уганды Иди Амин, совершивший с помощью израильских военных советников военный переворот, в 1973 году после «войны Судного дня» стал поддерживать арабские страны. Именно поэтому террористы решили посадить самолет в столице Уганды. Они решили освободить всех иностранных граждан, взяв в заложники только израильтян.

Моссад разработала операцию по освобождению заложников. В ночь на 3 июля 1976 года ВВС Израиля перебросили несколько отрядов боевиков Моссад в Уганду. Израильтянам удалось обмануть бдительность охраны аэропорта Энтеббе, посадив на его полосу несколько транспортных самолетов «Геркулес» с десантниками. Особая группа боевиков в черном «мерседесе», точной копии личного лимузина Иди Амина, ворвалась в здание аэровокзала и в течение нескольких минут уничтожила всех террористов. В результате операции были освобождены заложники, хотя двое из них погибли во время перестрелки. Моссад потеряла одного десантника. Погибло также 45 угандийских солдат.

Большую роль в проведении этой операции сыграл агент Моссад британский фермер Брюс Макензи. Он был другом угандийского президента Джомо Кениаты, свергнутого Иди Амином, и единственным белым членом кенийского кабинета министров. Моссад через свою резидентуру в Найроби поддерживала постоянный контакт со службой безопасности Кении. К слову, наряду с Заиром и Нигерией Кения являлась одним из трех стратегических опорных пунктов Моссад в черной Африке. За полгода до драмы в Энтеббе кенийская полиция арестовала троих палестинцев, планировавших сбить ракетой класса «земля — воздух» израильский самолет. Макензи добился того, чтобы все они были выданы Моссад. Их перевезли в Израиль и предали суду.

Операция по освобождению израильских заложников получила широкий резонанс во всем мире. Она показала высокую эффективность антитеррористической команды Моссад, сумевшей провести ее фактически без потерь. Благодаря кампании, развернутой в мировой печати не без причастности к ней израильской разведслужбы, эта новость даже затмила собой празднование 200-летия независимости США. Мировая пресса не скупилась на комплименты в адрес Моссад и других членов разведывательного сообщества Израиля.

Не менее громкий резонанс получила операция израильских спецслужб «Моисей» по выводу эфиопских иудеев-фаллашей в Израиль в 1984–1985 годах. Иудейская община в Эфиопии насчитывала примерно 20 тысяч человек, которые проживали в северной, гористой части этой африканской страны, в районе Гондара. Еще в начале 50-х годов группе фаллашей удалось выехать в Израиль, где они обратились к правительству страны с просьбой организовать репатриацию их соплеменников на «землю обетованную». Однако поскольку в то время Израиль поддерживал нормальные отношения с режимом императора Хайле Селассие, а иудейские фундаменталисты отказывались признать их в качестве евреев, эта просьба осталась без удовлетворения.

В 1977 году на парламентских выборах в Израиле победил правый блок «Ликуд». Его лидер Менахем Бегин стал премьер-министром страны. Еще в конце 40-х годов Бен Гурион дал ему следующую характеристику: «Бегин, несомненно, человек гитлеровского типа. Это расист, желающий уничтожить всех арабов во имя своей мечты об объединении Израиля, готовый использовать все средства для достижения этой святой цели». Бегин поставил во главу угла своей внешней политики поощрение алии в Израиль и объявил себя защитником прав евреев во всем мире. По его инициативе была развернута кампания по выводу в Израиль советских евреев, которых сионистская пропаганда называла «узниками Сиона». Она проходила под лозунгом: «Отпусти мой народ».

В рамках нового подхода к алии Израиль проинформировал президента Эфиопии Менгисту Хайле Мариама о том, что в обмен на вывоз иудеев-фаллашей он готов поставить вооружение его режиму. В итоге договоренностей до февраля 1978 года из Эфиопии в Израиль выехали 220 человек. Однако по неосторожности Моше Даяна, ставшего в правительстве Бегина министром иностранных дел, эта информация о секретной сделке просочилась в печать, и Эфиопия приостановила операцию.

Бегин решил любой ценой добиться эвакуации фаллашей из Эфиопии. По инспирированной агентами Моссад кампании тысячи беженцев-фаллашей со своими пожитками потянулись в соседний Судан. А президент Судана Джафар Нимейри фактически закрыл глаза на дальнейший вывоз эфиопских иудеев из его страны в Израиль. Моссад заранее удалось добиться согласия суданских властей на пропуск фаллашей через кенийскую границу. Одновременно представитель Моссад при ЦРУ добился согласия американцев оказать помощь в проведении этой операции, получившей название «Моисей».

Моссад и ЦРУ создали подставную корпорацию «Навко», которая арендовала участок земли в Судане на побережье Красного моря якобы для строительства курорта для подводного плавания. Туда под покровом темноты прибывали беженцы из Эфиопии, которых сотрудники Моссад на лодках доставляли на борт израильских кораблей, следующих в Шарм-аш-Шейх. Из этого города они на самолетах перебрасывались на «землю обетованную». Однако пропускная способность этого «курорта» была крайне низка, а сама операция могла в любой момент стать известной журналистам и серьезно скомпрометировать Нимейри. Поэтому премьер-министр Бегин и директор Моссад Хофи приняли решение проводить операцию «Моисей», организовав воздушный мост между Суданом и Израилем.

По просьбе Израиля США обязались оказать Нимейри дополнительную помощь в размере 200 миллионов долларов в обмен на разрешение организации этого воздушного моста из Хартума, а Моссад открыла на имя суданского президента счета в европейских банках на общую сумму в 60 миллионов долларов. Как водится, эти деньги были собраны среди богатых членов еврейской диаспоры во всем мире и тайно переведены на счета суданского диктатора. Кроме того, Моссад сумела привлечь к проведению операции «Моисей» бельгийского миллионера Гутельмана, владельца небольшой авиакомпании «Транс-Европа», который заручился одобрением со стороны бельгийского премьер-министра.

Всего с 21 ноября 1984-го по 10 января 1985 года из Хартума в Брюссель было совершено 35 рейсов и вывезено 7 тысяч иудеев-фаллашей, которые затем следовали в Израиль. Однако эта операция получила огласку и была приостановлена. Между тем в Судане оставалось еще более тысячи фаллашей. Все они были вывезены 28 марта 1985 года на шести американских транспортных самолетах «Геркулес» непосредственно в Израиль. Правда, как писала израильская печать, иудеи-фаллаши с трудом адаптировались к условиям израильской цивилизации и поначалу пытались купать своих детей в… унитазах, которых никогда не видели в глаза в родных гористых районах Эфиопии.

Операция «Таммуз»

В ноябре 1975 года Франция дала согласие на поставку в Ирак двух атомных реакторов — одного, небольшого, предназначенного для научных исследований, а другого — мощностью 70 мегаватт. Свои работы в области атомной энергии, проводившиеся под контролем МАГАТЭ, иракцы назвали «Таммуз» по имени ханаанского бога. До 1977 года, когда премьер-министром Израиля стал М. Бегин, Тель-Авив оказывал давление на Францию, Италию и Бразилию с тем, чтобы отговорить их от поставок оборудования и технологической информации по проекту «Таммуз». Он пытался подключить к своим планам и США, однако безуспешно, и строительство атомного реактора под Багдадом продолжалось ударными темпами.

Бегин поставил перед руководителями разведывательного сообщества Израиля задачу любой ценой уничтожить этот реактор. Эта задача должна была рассматриваться как одна из высших национальных целей. Он приказал не жалеть сил и средств для сбора информации по этой проблеме и заявил, что Израиль, располагающий собственным атомным оружием, не позволит обладать таким оружием ни одной арабской стране.

В начале апреля 1979 года боевики Моссад уничтожили во французском городе Сен-сюр-Мер два блока реактора, предназначенных для отправки в Ирак. Цель акции заключалась в том, чтобы запугать французское правительство и заставить его отказаться от сотрудничества с Багдадом. Однако Париж заявил, что выполнит свои обязательства перед Багдадом и поставит ему новые блоки взамен уничтоженных. В ответ премьер-министр Бегин вместе с начальником генерального штаба Эйтаном распорядился изучить вопрос о возможности уничтожения атомного реактора Ирака силами диверсионных групп.

ВВС Израиля построили полномасштабную модель реактора, а израильские летчики тренировались в бомбометании по этой цели. 4 июня 1981 года израильские «фантомы» нанесли ракетно-бомбовый удар по строительству атомного реактора неподалеку от Багдада и полностью его уничтожили. Несмотря на предостережения директора Моссад Хофи и главы Аман Газита о негативных последствиях этой акции, бомбардировка реактора не вызвала больших протестов в мире. Президент Франции социалист Франсуа Миттеран использовал этот факт для свертывания сотрудничества с Ираком в ядерной области и принял решение не восстанавливать разрушенный реактор. Работы Багдада в ядерной области были надолго отложены.

Провал израильской разведки в США

Долгие годы спецслужбы Израиля, тесно взаимодействующие с американскими, официально заявляли, что не ведут разведывательной работы на территории своего стратегического партнера. Однако в ноябре 1985 года в США вспыхнул скандал, связанный с именем Джонатана Полларда, приговоренного американской юстицией к пожизненному тюремному заключению за шпионаж в пользу Израиля.

Джонатан Поллард родился в 1954 году в еврейской семье в США и закончил Стэнфордский университет. Позднее говорили, что его учебу в университете оплачивала Моссад. В течение шести лет он работал в качестве гражданского специалиста в различных разведывательных и контрразведывательных подразделениях военно-морского флота США, в том числе Антитеррористическом центре ВМС в Сьютланде. Он был снабжен «курьерским пропуском», позволявшим посещать особо режимные объекты США и даже выносить с собой документы.

В 1984 году Поллард через американского бизнесмена еврейского происхождения Стива Штерна познакомился с полковником израильских ВВС А. Селлой, которому заявил, что США не делятся с Израилем всей разведывательной информацией, и дал этому факту негативную оценку. Об этом разговоре израильский полковник доложил по команде, и его рапорт попал в научно-техническую разведку Лакам, которая занималась, в частности, сбором технологических секретов в США. В мае 1985 года американский еврей Смит, сотрудничавший с Лакам, был официально обвинен в том, что незаконно вывез в Израиль 810 электронных устройств, которые могли быть использованы в качестве детонаторов для атомных бомб.

Израиль извинился перед США, а Смит был выпущен под залог в 100 тысяч долларов и спустя некоторое время оказался в Израиле. Все неиспользованные детонаторы для атомных бомб Израиль вынужден вернуть США. ФБР было обеспокоено масштабами израильского шпионажа в США, однако с приходом в Белый дом Рональда Рейгана никаких мер по его пресечению не предпринималось, поскольку Израиль превратился, по существу, в 51-й штат США.

Получив сведения на Полларда, руководитель Лакам Эйтан сделал вывод о том, что этот человек может стать весьма ценной фигурой для его ведомства, поскольку Моссад отказалась работать с ним. С согласия начальника израильского генштаба Эйтан поручил полковнику Селле провести с Поллардом беседу и намекнуть ему, что Израиль готов использовать его в качестве своего источника информации. Селла несколько раз встречался с американским евреем, от которого получал секретные документы. В них шла речь о военных проектах арабов, которые угрожали Израилю, в частности о возрождении ядерной программы Ирака и о создании химического оружия в Сирии. От Полларда была также получена информация о вооружении ряда арабских стран. Все это было доложено Эйтану и получило высокую оценку.

В ноябре 1984 года Полларда на деньги Лакам вывезли в Париж, где Селла угощал его в шикарных ресторанах. На одном из таких обедов он передал Полларда на связь сотруднику Лакам Ягуру, работавшему под прикрытием консула по науке в израильском генконсульстве в Нью-Йорке. Израильские спецслужбы сделали дорогие подарки Полларду и его невесте и обязались выплачивать ему полторы тысячи долларов ежемесячно в обмен на его информацию. Одновременно ему было выдано 10 тысяч долларов наличными в качестве вознаграждения.

По возвращении в США Поллард конспиративно встретился с Ягуром, которому принес целый чемодан секретных документов, включая спутниковые фотографии стратегических объектов в арабских странах. Его информация высоко оценивалась израильским разведывательным сообществом. Используя «курьерский пропуск», Поллард мог получать секретные документы военной разведки США — РУМО, Агентства национальной безопасности, занимающегося электронным шпионажем за рубежом, и Службы расследования ВМС США, в которой он работал. В первую очередь Поллард отслеживал все сведения, касающиеся Ближнего Востока.

Считается, что наиболее ценной информацией, полученной Поллардом, стали аэрофотоснимки штаб-квартиры ООП в Тунисе. 1 октября 1985 года израильские ВВС, использовав эту информацию, совершили ракетно-бомбовый налет на объект, основательно разрушив его. Однако палестинский лидер Ясир Арафат, служивший главной мишенью израильских террористов, не пострадал. Среди переданных Поллардом документов были также сведения о работах в Пакистане над созданием собственного атомного оружия и другая совершенно секретная информация.

Необычайно высокая активность Полларда привлекла к себе внимание его руководства в Антитеррористическом центре ВМС США. Непосредственный начальник Полларда капитан 2-го ранга Джерри Эйджи обратил внимание на то, что на столе Полларда находятся совершенно секретные документы, не имеющие отношения к его основной работе. Эйджи не сумел убедить ФБР в необходимости установить за Поллардом наружное наблюдение и в связи с этим обратился за поддержкой в службу безопасности Антитеррористического центра. У его рабочего стола были установлены скрытые видеокамеры, и вскоре стало очевидным, что он похищает совершенно секретные материалы.

ФБР взяло подозреваемого в плотную разработку. 18 ноября 1985 года Поллард, обнаруживший за собой слежку, предпринял неудачную попытку прорваться в посольство Израиля в Вашингтоне, однако был задержан и предстал перед судом.

Суд установил, что Поллард передал Израилю примерно три… кубометра совершенно секретных документов. Министр обороны США Уайнбергер в своем письме судье Робинсону отмечал: «Мне трудно представить больший ущерб интересам национальной безопасности США, чем причиненный обвиняемым», а в частных беседах он оценивал этот ущерб примерно в один миллиард долларов. 4 марта 1987 года Поллард был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Его жена Энн, помогавшая мужу в шпионской работе, получила пять лет тюрьмы.

Вскоре после скандала с Поллардом израильское правительство публично обещало распустить Лакам, перераспределив обязанности этой службы между остальными членами израильского разведывательного сообщества. А Поллард до сего дня отбывает тюремное заключение в США. Что же касается его покровителей из израильских спецслужб, то они предлагают Вашингтону разного рода сделки.

Операция «Мир для Галилеи»

В начале 80-х годов министром обороны Израиля в кабинете Бегина стал генерал Ариель Шарон, прозванный за свое упорство Бульдозером. Именно он предложил Бегину план уничтожения военной инфраструктуры ООП на юге Ливана и создания там 15-километровой «зоны безопасности» Израиля. Бегин и Шарон прославились патологической ненавистью к палестинцам. Как уже упоминалось, Бегин открыто сравнивал лидера ООП Ясира Арафата с Адольфом Гитлером. Израильскому обществу стало ясно, что вторжение Израиля на территорию Ливана — это только вопрос времени.

Для подготовки израильской агрессии против Ливана Моссад и Аман уже в 1974 году установили тесные контакты с фалангистами, как принято называть формирования христианской милиции Ливана, когда правохристианские лидеры этой страны поняли, что постепенно теряют свое доминирующее положение в обществе. При этом израильтян мало волновало то, что ливанская фаланга была сформирована еще в 30-х годах в подражание германским нацистам и итальянским фашистам.

Моссад поддерживала регулярные контакты с лидером правых христиан Ливана Баширом Жмайелем, сыном бывшего президента Ливана Пьера Жмайеля. Башир Жмайель в 70-х годах работал в адвокатской конторе в Вашингтоне, когда контакт с ним установило американское ЦРУ. Во многом благодаря поддержке, в том числе и финансовой, этого шпионского ведомства Б. Жмайель в 1976 году стал руководителем самого крупного контингента христианских фалангистов.

Во время гражданской войны в Ливане в 1975–1976 годах Моссад открыла в ливанском порту Джуна свою резидентуру, оснастив ее, помимо всего прочего, мощной радиостанцией. Сюда же в подкрепление резидентуры Моссад были направлены офицеры израильской армии, которые установили связи с фалангистами, контролировавшим юг Ливана. Но это еще не все: стремясь установить свой военный контроль на юге Ливана, израильтяне создали свою собственную милицию в этой части страны из правых христиан. Это формирование, получившее наименование Армии Южного Ливана, было одето в израильскую военную форму, а на ее боевой технике все надписи были сделаны на иврите. Финансировал Армию Южного Ливана Аман, а боевиков Армии Южного Ливана готовили специалисты Моссад.

Деятельностью этого шпионско-террористического ведомства Израиля в Ливане до 1981 года руководил резидент Моссад Давид Кимче, поддерживавший личный контакт с Баширом Жмайелем. Тогдашний министр обороны Израиля генерал Ариель Шарон делал ставку на Башира Жмайеля, полагая, что он сумеет установить в Ливане «новый порядок» и обеспечить безопасность Севера Израиля от рейдов палестинских партизан. 12 января 1982 года Шарон совершил секретную поездку в Джуну вместе с представителями Моссад и Аман, где встретился с Б. Жмайелем и отработал с ним план разгрома палестинских отрядов на территории Ливана. Через месяц Б. Жмайель, в свою очередь, посетил Иерусалим, где обсудил с премьер-министром Израиля М. Бегином совместный план уничтожения «палестинских террористов».

Разведсообщество Израиля в целом отрицательно отнеслось к всеобъемлющему союзу с фалангистами, однако А. Шарон был непреклонен и считал, что пришла пора уничтожить отряды ООП в Ливане. В январе 1982 года директор Аман генерал Сагуй посетил Вашингтон и заявил госсекретарю США, что Израиль планирует оккупировать Ливан, включая его столицу Бейрут. Это намерение Тель-Авива не встретило возражений со стороны США, которые считали, что для израильского вторжения необходим какой-то убедительный повод.

И такой повод быстро нашелся. В начале июня 1982 года был ранен посол Израиля в Лондоне Шломо Аргов. Вину за покушение на него Тель-Авив возложил на «палестинских террористов», действовавших в Ливане. 6 июня того же года израильская армия вторглась в эту страну. Официально эта операция называлась «Мир для Галилеи», однако ливанцам она принесла только войну и страдания. Танки Шарона вступили в пригороды Бейрута, где они соединились с силами фалангистов. Замысел Шарона был просто и по-армейски прямолинеен: для обеспечения безопасности Израиля необходимо начать блицкриг и навязать Ливану свой собственный «закон и порядок». Для этого следует оказать поддержку Б. Жмайелю в целях его избрания на пост президента Ливана.

Правда, ливанская война Шарона вскоре показала, что планировавшийся им блицкриг провалился. После оккупации Юга Ливана силами израильской армии сопротивление палестинцев и ливанцев усилилось. В 1983 году сторонники иранского аятоллы Хомейни взорвали казармы морских пехотинцев США в Бейруте, в результате чего было убито более 250 американских военнослужащих, помогавших Израилю «усмирять» Ливан. Американцы были вынуждены поспешно покинуть эту страну, предоставив Тель-Авиву возможность самому разбираться в кровавом месиве.

23 августа 1982 года президентом Ливана стал Б. Жмайель, и уже 12 сентября с ним встретился Шарон, чтобы обсудить планы установления израильского фактического протектората над Ливаном. Однако через два дня, незадолго до своего официального вступления в должность, Б. Жмайель был убит. Для участия в траурной церемонии в Ливан вместе с Шароном вылетели начальник Аман генерал Сагуй, директор Шин-Бет А. Шалом и заместитель директора Моссад Менахем Навот. Они чудом остались в живых, поскольку офицер связи Аман случайно завез их не в родовое поместье Жмайелей, а… на позиции ООП в западной части Бейрута.

16 сентября ливанские фалангисты устроили резню в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила в южном пригороде Бейрута. По периметру этих лагерей находилась охрана, состоявшая из солдат и офицеров израильской армии. Подразделением фалангистов командовал связанный с Израилем Али Хобейка. В этих лагерях давно уже не было мужского населения, и в течение суток ливанские фалангисты хладнокровно уничтожали палестинских детей, женщин и стариков. Всего там погибло свыше 800 человек. Израильтяне хладнокровно наблюдали за уничтожением беззащитных арабских женщин и детей, однако не предпринимали ни малейших попыток вмешаться.

Жуткие кадры массового убийства мирных арабов обошли телеэкраны всех стран мира и вызвали возмущение мирового сообщества. Премьер-министр Израиля М. Бегин неуклюже попытался возложить вину за преступление на самих палестинцев, но безуспешно. Министр обороны Шарон дал интервью итальянскому журналу, в котором заявил, будто все происшедшее ему неизвестно. На эти слова итальянская журналистка предъявила ему десятки фотографий геноцида палестинцев при полном попустительстве израильской армии, которой он командовал в тот период. Никто в мире не поверил неуклюжей лжи Шарона — Бульдозера. Даже в Израиле не поверили в его непричастность к геноциду арабов.

Осуществленная Шароном операция «Мир для Галилеи» не достигла намеченных целей. Израилю не удалось добиться подписания мирного договора с Ливаном, а сирийцы продолжали оставаться в этой стране. Не увенчались также успехом попытки Моссад и Аман ликвидировать лидера ООП Я. Арафата. Палестинцы не прекратили своего сопротивления израильским оккупантам. В октябре 1983 года М. Бегин был вынужден подать в отставку с поста премьер-министра Израиля. Он страшно мучился от мысли о том, что А. Шарон и начальник генштаба Р. Эйтан не оправдали его надежд, а вместо победы над «терроризмом» в Ливане погибли сотни израильтян, так и не добившись ни одной из поставленных целей.

Похищение Вануну

Тридцатого сентября 1986 года в Риме был похищен и тайно вывезен в Израиль бывший ученый с секретного ядерного объекта в Димоне Мордехай Вануну, чье дело получило в дальнейшем широкую огласку во всем мире и привлекло внимание мировой общественности к ядерной программе Израиля. 28 марта 1988 года он был признан виновным в государственной измене и шпионаже и получил восемнадцать лет тюрьмы.

Он родился в 1954 году в марокканском городе Марракеше и в начале 60-х годов вместе с семьей эмигрировал в Израиль. Семья Вануну поселилась в трущобном районе города Беэр-Шева и вела скромный образ жизни. Некоторое время Вануну учился на физическом факультете университета Тель-Авива, но в 1975 году был отчислен за неуспеваемость. В том же году он прочел объявление о наборе «учеников техника» в ядерный центр в Димоне и подал заявление о приеме на работу.

Успешно сдав экзамены и пройдя курс специального обучения, он стал работать в этом центре. В августе 1977 года его назначили начальником смены. В 1982 году в связи с вторжением Израиля в Ливан в его настроениях произошли серьезные изменения. В небольшой, малотиражной газете он выступил с призывом прекратить угнетение арабов. На эти публикации обратили внимание офицеры безопасности ядерного центра Димоны, которые предупредили Вануну о недопустимости подобных высказываний. В ноябре 1985 года он был уволен из Димоны формально по сокращению штатов, а на самом деле за политическую неблагонадежность.

В мае 1986 года Вануну переехал в Австралию, а через два месяца перешел в протестантскую веру. Там он познакомился с колумбийским журналистом Оскаром Герреро, которому рассказал, что вывез из Израиля две микрофотопленки с секретного ядерного объекта в Димоне. Герреро убедил его опубликовать снимки в печати и стал его литературным агентом. Эти фотоматериалы были предложены британской газете «Санди таймс», специализирующейся на скандалах. Ему, в частности, пообещали 50 тысяч долларов за эксклюзивное право на информацию и фотоснимки, а Герреро был исключен из игры как нежелательный посредник. 11 сентября 1986 года Вануну вылетел из Сиднея в Лондон.

За несколько недель до этого события Моссад получила от австралийской разведки краткое сообщение о том, что некий израильтянин предлагает местным газетам какую-то секретную информацию. Когда стало известно, что Вануну вылетел в Лондон, австралийцы проинформировали также британскую контрразведку МИ-5. Мордехаем Вануну заинтересовалась и Моссад, допросившая братьев физика. В Лондоне Вануну передал газете «Санди таймс» 60 фотоснимков, сделанных им во время ночных смен в Димоне. Он пояснил, что в центре, имеющем кодовое название «Махон-2», действует подземный завод по производству ядерного оружия. Переданные им фотографии позволяли сделать вывод о том, что Израиль произвел современное термоядерное оружие, возможно даже водородное и нейтронное.

Вануну дополнительно сделал детальные зарисовки шести подземных этажей объекта «Махон-2», который на поверхности был закамуфлирован под второстепенный склад. А на фотографиях были зафиксированы подземные лаборатории, центры управления и склады. Фотографии убедительно свидетельствовали о том, что в Димоне действует подземный ядерный центр, способный производить атомное оружие. Привлеченные газетой «Санди таймс» эксперты изучили фотографии, побеседовали с Вануну и пришли к выводу: за десять лет работы этого центра Израиль мог изготовить по меньшей мере сто ядерных бомб.

23 сентября «Санди тайме» передала в израильское посольство в Лондоне сокращенную версию подготовленного газетой материала с просьбой прокомментировать его. Посольство выступило с опровержением изложенных фактов и представило Вануну как мелкого техника, который ничего не знал.

Премьер-министр Израиля Шимон Перес, которому доложили об утечке информации о самом охраняемом объекте Израиля, был в шоке и обратился с просьбой к израильским журналистам приуменьшить значение версии, которую опубликуют британские газеты. Одновременно он поручил Моссад выкрасть Вануну и доставить его в Израиль. Моссад разработала план операции, в котором главное место отводилось «медовой ловушке» — так на профессиональном жаргоне разведки именуется использование женщин для соблазнения объекта разработки.

24 сентября 1986 года Моссад подставила Вануну женщину, которая назвалась американкой по имени Синди и согласилась встретиться с ним на следующий день. Через какое-то время соблазнительница уговорила Вануну уехать из Англии в Рим. 30 сентября они вылетели в столицу Италии, где Синди поселила Вануну на конспиративной квартире Моссад. Там он и был схвачен двумя сотрудниками этого шпионского ведомства, а Синди сделала ему инъекцию сильнодействующего снотворного. Вануну в бессознательном состоянии заковали в цепи и после недельного плавания по Средиземному морю, 7 октября 1986 года, доставили в Израиль. Так он оказался в камере без света с единственным матрацем на бетонном полу.

9 ноября 1986 года секретарь кабинета министров Израиля Рубинштейн объявил на брифинге: «Мордехай Вануну находится в Израиле под арестом на основании судебного ордера, полученного в ходе процедуры, в которой участвовал избранный арестованным защитник». Вторая половина его заявления была откровенной ложью, но в Израиле это могло волновать только родственников узника. Появление такого заявления было вызвано тем, что Израиль стали тревожить появившиеся на Западе публикации о том, что Вануну был похищен и насильно доставлен в Израиль дипломатическим багажом.

Когда Вануну везли в региональный суд в Иерусалиме, он прижал к окну полицейского автобуса ладонь, на которой чернилами было написано: «Меня похитили в Риме 30.09.86 года в 21.00. Прибыл в Рим рейсом 504». Сделанный фоторепортерами снимок ладони Вануну обошел весь мир, однако это мало смутило израильское правительство, которое не обращает внимания на скандалы подобного рода. Британская «Санди таймс» провела журналистское расследование и установила причастность посольства Израиля к этому преступлению. В частности, израильское посольство в Риме арендовало автофургон, на котором Вануну привезли в порт Ла Специя. На израильском судне «Таппуз» (апельсин) узника потом доставили в Израиль. Что же касается Синди, то, по мнению «Санди таймс», ее роль исполняла жена одного капитана Аман. Расследование газеты показало, что Моссад действовала грубо и непрофессионально, однако главное для израильских «рыцарей плаща и кинжала» было то, что Вануну — за решеткой, а все остальное — это неизбежные издержки работы разведки.

Разведсообщество Израиля сегодня

Разведывательное сообщество Израиля в конце XX столетия включало в себя знаменитую Моссад, военную разведку Аман, главную контрразведывательную службу страны Шабак (в прошлом — Шин-Бет), Особый отдел специальных расследований и заданий Следственного управления Национальной полиции (МАТАМ). В функции МАТАМ входит проведение расследований, задержание и привлечение к суду лиц по делам государственной безопасности по поручению других спецслужб, не наделенных такими полномочиями.

В 1996 году общественность Израиля была потрясена убийством премьер-министра Израиля Ицхака Рабина, совершенным его телохранителем Игалом Амиром. Выяснилось, что он тайно являлся сотрудником еще одной спецслужбы под названием Натив, штаб-квартира которой находится в бывшей немецкой колонии Сарон под Тель-Авивом. Натив ранее специализировалась на нелегальном вывозе евреев из бывшего СССР в Израиль. В то время Натив возглавлял уроженец Москвы Яков Кедми. Сейчас годовой бюджет Натив составляет 25 миллионов долларов.

Наличие разветвленной системы разведывательных, контрразведывательных и полицейских служб, входящих в израильское сообщество, позволяет руководству этой страны не только эффективно и весьма профессионально обеспечивать национальную безопасность Израиля, но и подавлять выступления палестинцев за свои национальные права, успешно контролировать деятельность оппозиционных партий и групп, а также фундаменталистских религиозных организаций.

Читатель уже имел возможность убедиться в том, что спецслужбы Израиля, впрочем как и любые, за свою полувековую историю существования имели как громкие успехи, так и не менее громкие провалы. Больше всего провалов приходится на долю разведки Моссад, которая действует в различных странах мира и по праву входит в первую пятерку наиболее эффективных спецслужб планеты. О ее подвигах ходят легенды, правда, другой вопрос, в какой степени эти легенды соответствуют действительности и насколько к ним причастна сама Моссад, умеющая поражения выдавать за победы.

В 2000 году во главе Моссад стоял бывший дипломат Эфраим Халеви. Девиз Моссад — «Хитростью и обманом ты должен вести войну». В отличие от своих западных коллег, ведущих разведывательную работу исключительно с «легальных» позиций, Моссад успешно сочетает «легальные» и «нелегальные» методы для получения информации, о чем свидетельствует книга, написанная В. Лотцем. Такое сочетание методов работы является наиболее эффективным и позволяет Моссад добиваться поставленных перед ней целей с минимальными затратами.

Другой сильной стороной ведущей разведслужбы Израиля является то, что ее оперативные работники, в отличие от сотрудников ЦРУ или британской МИ-6, пользуются определенной самостоятельностью. От них прежде всего требуется получение упреждающей секретной информации о планах и замыслах окружающего арабского мира в отношении Израиля, а не вербовка высокопоставленных иностранных граждан, как это практикуется в ЦРУ. В своей деятельности оперативные работники Моссад опираются на добровольных помощников из еврейской диаспоры во всем мире, которые выполняют их задания на основе лояльности к Государству Израиль. Именно эта основа и делает Моссад мощной разведывательной организацией, несмотря на ее локальный характер: ведь, в отличие от разведывательных служб Запада, Моссад главные усилия прилагает в арабских странах и там, где имеются их многочисленные колонии.

За пятьдесят лет активной работы Моссад претерпела значительные изменения и в конце XX века стала более открытой, если это понятие вообще применимо к спецслужбам. Так, в последние десятилетия израильские власти стали открыто называть имена директоров Моссад, что ранее было вообще немыслимо. В 1999 году глава этой службы Эфраим Халеви объявил, что Моссад, по примеру других разведывательных служб мира, обзаведется собственным пресс-секретарем. Он объяснил это тем, что к этому решению Моссад подтолкнула сама жизнь, поскольку разведка не может закрывать глаза на происходящие перемены, а общественность страны требует информации. Четыре провала разведчиков Моссад, о которых речь пойдет впереди, и другие ставшие достоянием гласности скандалы с участием ее сотрудников основательно подпортили имидж «лучшей специальной структуры мира». В связи с критическими выступлениями израильской прессы Моссад намерена впредь не обороняться, а наступать.

Другой «новинкой» израильской разведки стал публичный набор новых сотрудников. Согласие на это дал нынешний премьер-министр Израиля Эхуд Барак, являвшийся в 1983–1985 годах директором контрразведывательной службы Шабак. Если в прошлом израильтяне копировали британскую модель набора кадров по принципу «джентльмены рекомендуют джентльменов», то есть отбор велся по рекомендациям других сотрудников этой службы, то с недавнего времени в местной печати можно встретить объявления следующего содержания: «Моссад приглашает выпускников университетов пополнить ее ряды. Те, кто мечтает о подобной карьере, должны быть не моложе 25 лет и не старше 35. Кандидатам, отличающимся недюжинными знаниями, необходимо представить достойное обоснование своего решения».

Эта система набора кадров была заимствована у давнего партнера по ремеслу — американского ЦРУ. Однако, несмотря на постоянные потребности в кадрах в связи с расширением деятельности Моссад в различных уголках планеты, в этом вопросе эта служба сталкивается с беспощадной конкуренцией со стороны частных фирм, которые могут предложить перспективным выпускникам израильских университетов более высокую компенсацию. Не секрет, что ежемесячное жалованье сотрудников этой знаменитой «фирмы» не превышает одной тысячи долларов, тогда как труд их западных коллег оплачивается не в пример более высоко. Да и пенсионное обеспечение отставников Моссад также оставляет желать лучшего.

Второй по важности разведслужбой Израиля является военная разведка Аман, которая в организационном плане состоит из ряда отделов (разведывательного, информационно-аналитического, полевой безопасности, военной цензуры, иностранных связей и т. п.). За рубежом Аман создает свои резидентуры, которые возглавляются либо военным атташе, либо его заместителем.

Отличием военной разведки Израиля от ее западных «сестер» является то, что она одновременно выполняет функции, которые, например, в США возлагаются на Агентство национальной безопасности (АНБ), ведущее электронную разведку. Именно Аман 19 сентября 1988 года запустила с полигона, расположенного на Средиземноморском побережье Израиля вблизи ядерного центра Нахаль-Сорек, стратегическую ракету «Шавита» (комета). Она вывела на околоземную орбиту спутник «Офек» (горизонт), который был снабжен шпионской аппаратурой. Руководителем этого космического проекта выступил ветеран Аман Ювал Нееман.

Тем самым Израиль демонстрирует свою способность в случае необходимости наносить удары, в том числе с использованием ядерного оружия, по своим врагам, где бы они ни находились, даже на территории бывшего СССР. Запуск первого израильского искусственного спутника Земли явился серьезной заявкой на проведение космической разведки. В настоящее время разрабатывается запуск новых спутников, снабженных фотокамерами и современным электронным оборудованием. Они должны каждые полтора часа передавать на землю фотоинформацию и другие сведения о соседних странах Ближнего Востока.

Помимо агентурной и космической разведки, Аман осуществляет перехват закодированной информации, передаваемой по линиям связи иностранных государств, обеспечивает шифровальной связью военные и правительственные организации Израиля. Наряду с главной контрразведывательной службой Шабак, военная разведка Израиля в соответствии с законом, принятым кнессетом в 1979 году, может устанавливать скрытые микрофоны и перехватывать телефонные разговоры даже на территории самого Израиля. Объектами прослушивания могут быть как граждане Израиля, так и иностранцы. Аман получила право хранить расшифровку записей. В 1989 году это, например, привело к политическому скандалу в Израиле, когда премьер-министр Шамир обвинил министра науки Вейцмана в поддержании тайных контактов с ООП, что, по израильским понятиям, приравнивается к национальной измене. В ответ на опровержения Вейцмана премьер-министр объявил, что он располагает данными разведки. Как выяснилось, речь шла о перехваченных Аман телефонных разговорах министра с представителями ООП в Тунисе, а также с одним из высших представителей ООП в Европе.

Картина израильского разведывательного сообщества была бы неполной без упоминания главной контрразведывательной службы страны Шабак, или Шин-Бет. Она состоит из функциональных и региональных служб, в том числе службы контрразведки против арабских стран, службы контрразведки против неарабских стран, службы по работе на оккупированных территориях, службы безопасности и охраны и некоторых других подразделений. После убийства в 1996 году премьер-министра Рабина Шабак возглавил генерал Ами Яалон. Первостепенной задачей Шабак является борьба с терроризмом, особенно с боевыми отрядами ООП. С этой целью вся территория Израиля разделена на три зоны — Северная, Тель-Авивская и Южная, где созданы региональные управления Шабак. Основное внимание они уделяют приобретению агентуры в рядах палестинцев и ее засылку на оккупированные территории и в другие арабские страны, где находятся палестинские беженцы и руководящие структуры ООП.

Хроника провалов израильских спецслужб

90-е годы XX столетия были неудачными для израильских спецслужб. Это дало повод средствам массовой информации говорить о кризисе всего разведывательного сообщества Израиля. Несмотря на высокий профессионализм Моссад, ей также не удалось избежать серьезных «проколов».

Так, в 1991 году четверо сотрудников Моссад были арестованы в момент установки подслушивающей аппаратуры в иранском посольстве в Никосии. Выбор Моссад Кипра не являлся случайным: внешняя разведка Израиля давно облюбовала этот средиземноморский остров-государство и, учитывая добрые двусторонние отношения, ведет там себя как дома. Может быть, поэтому сотрудники Моссад, представшие перед судом, отделались легким испугом и вскоре смогли благополучно возвратиться на родину. Только местная и зарубежная печать разгласила эту новость, которая в целом не сказалась на израильско-кипрских отношениях.

13 декабря 1995 года сотрудниками Федеральной службы безопасности России были задержаны с поличным в Москве отставной полковник Главного разведывательного управления Генштаба МО РФ полковник Волков и израильский разведчик Реувен Динель в момент, когда наш соотечественник передавал этому сотруднику Моссад совершенно секретные документы, в том числе 186 слайдов космической съемки района Ближнего Востока. Динель, действовавший под прикрытием дипломатического ранга, был объявлен персоной нот грата и покинул российскую столицу. Почему Моссад заинтересовали космические съемки района Ближнего Востока, догадаться нетрудно. Во-первых, между Моссад и Аман по-прежнему существует конкуренция в вопросе «кто главней», а во-вторых, очевидно то, что качество космической съемки израильских спутников по-прежнему оставляет желать лучшего.

27 сентября 1997 года агенты Моссад, снабженные канадскими паспортами, проникли на территорию Иордании и совершили покушение на лидера военного крыла палестинской организации Хамас Халеда Машаля. Согласно плану террористической операции, разработанному тогдашним директором Моссад Дании Ятомом, они должны были подстеречь палестинца у дверей его представительства в южной части Аммана — столицы Иордании — и распылить ему в лицо смертельную дозу нервно-паралитического газа. Однако эта террористическая акция удалась только наполовину. Двое из восьми задействованных в ней агентов Моссад были задержаны на месте преступления иорданской полицией. В обмен на их освобождение тогдашний король Иордании Хусейн потребовал от премьер-министра Израиля Нетаньяху срочно доставить в Амман противоядие, а также освободить из тюрьмы духовного лидера организации Хамас шейха Ахмеда Ясина и семьдесят его сторонников, содержащихся в израильских застенках.

Моссад еще никогда не испытывала такого унизительного поражения. Разразился международный скандал по поводу того, кого же на самом деле можно считать террористами: палестинцев или израильтян? Канада, возмущенная не первым случаем использования израильской разведкой ее паспортов, которые официально предназначались для еврейской эмиграции на «землю обетованную», потребовала четких объяснений на сей счет. Король Иордании расценил эту террористическую акцию как серьезный удар по взаимному доверию между двумя странами и потребовал официальных извинений.

Эти требования были приняты Израилем. В Амман лично вылетел директор Моссад Ятом, который привез с собой противоядие. Созданная по распоряжению Нетаньяху комиссия Чехановера, расследовавшая это дело, установила, что решение об убийстве Машаля было принято 1 августа 1997 года по инициативе самого премьер-министра Израиля Нетаньяху и министра обороны. Директор Моссад пытался возложить вину за провал операции на своих подчиненных, однако это вызвало бурю возмущения в рядах спецслужбы. Комиссия Чехановера не согласилась с его мнением и рекомендовала Нетаньяху сместить Ятома с поста главы Моссад. Одновременно его отставки потребовали также главы соседних арабских государств. Между тем израильское правительство отказалось удовлетворить требование комиссии. В специальном заявлении оно отметило, что кадровые вопросы в Моссад при всех обстоятельствах будут решаться без иностранного вмешательства, и Ятом сохранил свой пост.

В конце февраля 1998 года швейцарские спецслужбы задержали группу из пяти агентов Моссад, которые пытались установить подслушивающую аппаратуру в иранском представительстве при отделении ООН в Женеве. Было выяснено, что трое из них работали с телефонным распределителем в подвале дипломатического особняка, двое страховали их действия на улице. Поскольку операция проводилась в ночное время, подозрительная возня агентов Моссад привлекла внимание бдительных прохожих, которые вызвали полицейских. Расследование, проведенное швейцарской полицией, показало, что в этом особняке проживает гражданин Швейцарии ливанского происхождения по имени Зейн. Он подозревался в связях с проиранской организацией Хезболла. Швейцарские власти решили сохранить эту информацию в тайне, однако в самом Израиле произошла ее утечка в печать. Источником этой информации, как подозревают, стала либо сама Моссад, либо МИД Израиля. Разгорелся международный скандал, и Швейцария потребовала от Израиля официальных извинений. В результате директор Моссад Ятом на сей раз был вынужден подать в отставку.

На этом череда скандалов, связанных с грубой работой израильской разведки, не кончилась. Летом 1998 года в Бейруте были арестованы 17 ливанских граждан по обвинению в сотрудничестве с израильскими спецслужбами. Было установлено, что они собирали разведывательные сведения о вооруженных силах Ливана и сирийских войсках, находящихся на его территории. Кроме того, эти агенты Моссад следили за исламской организацией Хезболла и принимали участие в проведении террористических акций против сирийских военнослужащих. Все они были завербованы в 1995 году и прошли специальную подготовку на одной из баз в Израиле. Свои донесения они направляли на абонентский ящик в Афинах, откуда донесения переправлялись в штаб-квартиру Моссад. Выдал их офицер-перебежчик из поддерживаемой Израилем так называемой Армии освобождения Ливана по имени Рашид Вард. Суд приговорил израильских агентов к пятнадцати годам исправительных работ.

Осенью 1998 года Моссад потряс новый скандал. 7 ноября на Кипре были задержаны Игал Дамар и Уди Харков в районе базы Национальной гвардии вместе с двумя чемоданами, доверху набитыми современной подслушивающей техникой. Это совпало с пиком кризиса, вызванного угрозами Турции применить военную силу в случае приобретения Кипром российских зенитно-ракетных систем С-300. Расследование показало, что шпионы планировали установить эту технику для получения секретной информации о российских поставках этого оружия. Арестованные израильские шпионы предстали перед судом и получили по три года тюрьмы каждый. При этом суд исходил из того, что между Израилем и Турцией существует сотрудничество и в военной области, и по линии спецслужб. Наиболее ярким примером такого сотрудничества послужило содействие в 1999 году сотрудниками Моссад турецким спецслужбам в захвате лидера курдской рабочей партии Оджалана в Кении.

Вскоре под давлением Турции Кипр был вынужден отказаться от военной сделки с Россией, и по просьбе Израиля оба агента Моссад, отсидевшие в тюрьме полгода, были освобождены. В это дело лично подключился президент Кипра Клиридис «во имя кипрско-израильской дружбы».

Спецслужбы Израиля и общество

В Израиле нет законов, регулирующих деятельность спецслужб страны. Более того, в стране не существует и конституции. Вся внутренняя жизнь регулируется законодательством, принятым еще во время британского колониального владычества. Спецслужбы подчиняются премьер-министру Израиля, который является главой исполнительной власти и обладает весьма большими полномочиями. Одновременно Аман подчиняется министру обороны, а Следственное управление полиции — министру внутренних дел. Данная ситуация привела к тому, что спецслужбы Израиля превратились, по существу, в «государство в государстве», и за их деятельностью до сих пор не существует никакого контроля со стороны парламента и общества.

Долгое время все сообщения об израильских спецслужбах проходили обязательную цензуру в военной разведке Аман. Дело даже доходило до абсурда, когда секретом являлось дословное наименование разведки Моссад на иврите. В печати, в частности, употреблялось название Израильская секретная разведывательная служба. Только в последнее время власти страны признали, что Моссад — это Институт разведки и специальных задач. До последнего времени хранилось в тайне и имя ее директора. На вопросы журналистов обычно давался такой ответ: «Разведкой руководит госпожа К.». Хотя история Моссад не знает ни одной женщины-руководителя.

Не отличаются конкретностью запросы журналистов о причастности израильских спецслужб к тем или иным событиям. Израильская общественность привыкла к тому, что все сведения о деяниях своих «рыцарей плаща и кинжала» она узнает из иностранных источников. Израильская бюрократия всегда пыталась бороться с утечками в печать сведений о деятельности спецслужб Израиля, однако закрывала глаза на поток информации, разглашаемой их бывшими сотрудниками, превратившимися в частных экспертов и охранников.

Как осуществлять контроль за деятельностью спецслужб? Что можно знать о них налогоплательщикам? Такие вопросы возникают не только в одном Израиле, но и во всем мире. Обычно это регулируется специальным законом о разведке, который действует, например, в США и России. Знаменитый министр иностранных дел Франции Талейран, являвшийся, кстати, информатором императора Александра I под именами Красавчик Леандр и Анна Ивановна, говорил о том, что «война — слишком важное дело, чтобы его поручать только одним военным». Перефразируя его, можно сказать, что и разведка — не менее важное дело, чтобы отдавать ее на откуп исключительно самих разведчиков и горстке политиков. Израильское общество нуждается в специальном законе, регулирующем деятельность разведсообщества страны.

Владимир Карпов,

профессор Российской Академии естественных наук

Сноски

1

Спасибо, господин.

2

Галабея — арабское одеяние в виде белого балахона.

3

Известные нацистские песни.

4

Гелен Р. — директор разведслужбы ФРГ.

5

Не понимаю (араб.).

6

Да, сэр. Слушаюсь, сэр (араб.).

7

Разминка пальцев перед отправкой шифровки позволяет сделать вывод, что Лотц работал в так называемом «ручном» режиме, то есть передавая шифровки с помощью обычного телеграфного ключа. Это очень медленный и уязвимый способ радиосвязи, от использования которого почти все разведки отказались вскоре после окончания Второй мировой войны, перейдя на автоматические кратковременные передачи продолжительностью от долей секунды до нескольких секунд. Похоже, что израильтяне исходили из того, что в Египте нет современных средств для пеленгации и розыска агентурных радиостанций, работающих в ручном режиме. Наказанием за эту самодеятельность оказался провал Лотца. (Примеч. перев.)

8

Хабиби — дорогой (араб.).

9

Пятница — день отдыха у мусульман.

10

Пилц и его помощники начали свою деятельность в области ракетостроения в Пенемюнде под руководством таких известных специалистов, как Вернер фон Браун и генерал Борнберг. Результатом их усилий было создание ракет «ФАУ-1» и «ФАУ-2». В дальнейшем Пилц и его коллеги помогали Египту в разработке ракеты класса «земля — земля» для использования против Израиля.

11

Репортер журнала «Штерн» Вольфганг Лохде действительно сумел установить мою подлинную биографию, но, к счастью, удалось убедить главного редактора ради спасения моей жизни не публиковать эти сведения.

12

Так называемое «дело Лавона» (по имени Пинхаса Лавона, министра обороны Израиля) возникло в 1954 году, когда в Египте была арестована группа молодых евреев во главе с двумя кадровыми офицерами израильской армии, совершавшая акты саботажа.

13

Хавага — уважаемый (араб.). Употребляется по отношению к европейцу.

14

Шалом — буквально «Мир вам» — еврейское приветствие, означающее одновременно и «здравствуй» и «до свидания» (иврит).

15

До свидания (араб.).

Content

Вольфганг Лотц
Шпион в шампанском. Превратности судьбы израильского Джеймса Бонда

Предисловие

Рождение разведчика

Светские разговоры

Шпион в седле

Славное прошлое

Рыжий-бей

Оглянись назад

Ракеты и шампанское

Конец связи

Правду, господин Лотц!

Высокий суд

Виновны

Узник под номером 338

Обменный курс

Эпилог

Об авторе, его книге и израильских спецслужбах

Предыстория израильских спецслужб

Дело капитана Тубянского

Создание разведывательного сообщества в Израиле

Легендарный Исер Харел

Похищение Эйхмана

Секретный доклад Хрущева

Израильские спецслужбы и атомная бомба

Создание спецслужбы лакам

Звезда Моссад Эли Коэн

Новая реорганизация Моссад

Похищение французских ракетных катеров

Шестидневная война и спецслужбы

Убийство «Красного принца»

«Война судного дня»

Путь к Кэмп-Дэвиду лежит через Рабат

Моссад в Африке

Операция «Таммуз»

Провал израильской разведки в США

Операция «Мир для Галилеи»

Похищение Вануну

Разведсообщество Израиля сегодня

Хроника провалов израильских спецслужб

Спецслужбы Израиля и общество

Сноски