Ирина Фингерова

Замки

© И. Л. Фингерова, 2019

© Е. М. Голубовский, предисловие, 2019

© А. Ю. Егошина, иллюстрация, 2019

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2019

© Издательство «Фолио», марка серии, 2018

* * *

Вам до сих пор кажется, что «Страдания юного Вертера» господина Гёте объясняют, что происходит с молодыми людьми в период полового созревания?

Прочтите «Страдания юной Тани», как мог бы называться новый роман Ирины Фингеровой, очень точно осознавшей крик Маяковского: «Я знаю, что гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гёте».

Этот гвоздь в сапоге и стал главным героем нового романа молодой писательницы.

И не важно, что это за гвоздь. Сегодня – прыщик на носу, завтра волосы под мышками, послезавтра трусы с зайчиками…

Разве все это не повод страдать, мучиться от неразделенной любви, от одиночества в семье, от странных взаимоотношений с друзьями?..

У Гёте любовь или нелюбовь между Вертером и Лоттой.

У Фингеровой путаница чувств между Таней и Морганом, и Владиславом, и…

В обыденной жизни они все помешаны на старом культовом кино – от «Заводного апельсина» до «Мемуаров гейши», на музыке любимых групп, фотографиях, где можно даже выползти из скорлупы одежды.

Но есть другая жизнь – придуманная, форум, где живут созданные ими персонажи, легкие, свободные, незакомплексованные.

Как не повезло юному Вертеру, что в его время не было социальных сетей! Бедняге пришлось кончить самоубийством.

Как повезло юной Тане, что весь свой романтизм («я уверена, что в этих маленьких лампочках, особенно зеленых, живут феи и создают новогоднее волшебство»), как и весь свой детский цинизм («мама ищет паршивые новости, чтоб они подходили под запах селедки») она может сбросить, уходя в виртуальный мир.

У вас в руках второй роман молодого прозаика. Прошел год после выхода первого – «Плацебо».

Это серьезная, хорошая работа. Исследование души нашего юного современника.

Читаем и ждем третий роман.

Евгений Голубовский

Осенний сонет

«Если бы этого не произошло – я бы все равно это придумала».

Читаю я в глазах, прозрачных, как хрусталь:

«Скажи мне, странный друг, чем я тебя пленила?»

– Бесхитростность зверька – последнее, что мило.

Когда на страсть и ум нам тратить сердце жаль.

Будь нежной и молчи, проклятую скрижаль

Зловещих тайн моих душа похоронила,

Чтоб ты не знала их, чтоб все спокойно было,

Как песня рук твоих, покоящих печаль.

Пусть Эрос, мрачный бог, и роковая сила

Убийственных безумств грозят из-за угла –

Попробуем любить, не потревожив зла…

Спи, Маргарита, спи, уж осень наступила,

Спи, маргаритки цвет, прохладна и бела…

Ты, так же, как и я, – осеннее светило.

Charles Baudelaire [1]

Глава 1

В ванной томился противень. Жир застывал, сливался с зеленоватым моющим средством и превращался в желе. Я пи́сала, смотрела на свои выцветшие трусы и думала о том, правда ли это, что если съесть грифель от карандаша, поднимется температура? И вообще, какого цвета карандаш? Как описать этот цвет? Не серый, но серый.

Мама всегда покупала несимпатичные трусы. С какими-то уродливыми зайчиками или бабочками. Полянка для сказочных существ у меня между ног. Веселые трусы в мире, где взрослые предпочитают скуку. Вроде мелочь, а важное звено в цепи событий. В общественных раздевалках я привыкла стягивать колготы под юбкой и, не снимая её, надевать спортивные штаны. Мои трусы оставались тайной даже для подруг.

А подруг и не было.

Противень продолжал отмокать в химической жиже.

Гости только разошлись. Родители пошли провожать. Праздновали день рождения отца. Шестьдесят пять. Нужно стерилизовать людей после пятидесяти. С точки зрения подростка – это будет более гуманно.

Пришел Валера, они работают с отцом механиками на СТО. Принес две бутылки водки и зеленый чепчик. Праздничный. Это Карина придумала – его жена, профессиональная гадалка. Александра Степаныча позвали тоже. Соседа-географа. На стол накрыли так, чтоб перед людьми стыдно не было. Мама взяла из денег на зубы. Зубы подождут, свиные отбивные важнее.

После третьей рюмки щеки у отца раскраснелись, а шея вспотела, и я заметила, что у него появилось несколько новых бородавок. Он пытался выжечь их уксусом, потом перешел на чистотел, но бородавки оказались хитрей.

Мама пнула ногой под столом. Нужно говорить тост. Почему-то мои губы расплылись в дурацкой улыбке. Нельзя улыбаться! В переднем зубе застряла кинза! Как же я ненавижу тосты, анекдоты и разговоры о повышении цен на газ.

– Вдохновения, папа, – пробормотала я и чокнулась с Александром Степановичем, тем самым подавая сигнал: пьем!

Уткнулась в тарелку, где соседствовала селедка, телячий язык и брынза. Всё это плавало в розоватом свекольном соке.

Карина хихикнула и схватила меня за руку.

– Хо-хо! – присвистнула она. – Да ты влюблена, и любовь это такая, – Карина кокетливо повела ярко-синими бровями, – что нам даже и не снилась…

– Это у меня на руке написано? – скептически поинтересовалась я, пытаясь вырвать руку, но её тут же перехватила мама с криками: «Покажи-покажи!»

– Нет, – Карина глотнула шампанского. – Это твой прелестный прыщик на носу тебя выдал, – и снова залилась истошным смехом.

– Дура, что ль, – беззлобно упрекнул жену Валерка, глядя на мое растерянное лицо. – Кто с дитем про прыщи шутит…

– Все в порядке, – пробубнила я и наколола на вилку дохлую оливку. Есть не стала.

Семейные застолья похожи на снежную сказку внутри глицеринового шарика. Встряхнешь какой-нибудь заготовленной шуткой – всё придет в движение, зарядит снегопад. Отсмеются. Снова вернется на круги своя. И стоит этот шарик на самом видном месте, все время задеваешь его локтем и боишься, что он упадет, разобьется… Что тогда будет?

Я показала язык отражению в зеркале и включила холодную воду. Умылась.

Зашла в свою комнату.

Никого нет дома. Одно из самых приятных ощущений в моем небольшом ларце приятных ощущений. Первым делом включила ноут. Экран приветственно засиял.

После очередного дня, проведенного не там, где хотелось бы, и занимаясь не тем, чем хотелось бы, Вайя наконец вернулась домой.

Заоконье темнело, теряясь в холодном январском воздухе. Смутно блестел сигаретный ларек, отделенный от дома покосившейся мусоркой и горбатой дорогой, по которой изредка переваливались соседские «девятки». Голые деревья содрогались от ветра. Я мысленно поежилась. Проветривать не стала. Все равно воздуха не хватит. Как хорошо, что дома – никого! Прелесть проходных комнат (а моя комната была именно такой) в том, что единственный способ побыть наедине с собой – притвориться спящей.

Я включила альбом «Haggard» и начала свой каждодневный ритуал.

На столе, заваленном потрепанными книгами, исписанными тетрадями в клеточку и погрызенными карандашами, проживал мой личный алтарь. Он представлял собой несколько крайне важных вещей: вечный календарь – металлический квадрат с солнцем посередине, от которого радиально расходились дни и месяцы, пришпиленные гвоздиком. Перед встречей с Морганом я всегда переставляла гвоздик, это значило, что новый день наконец-то начался. А главное, кончился старый.

Самодельная коробка сладостей «Bertie Bott’s»[2], точно такая же, как в Гарри Поттере. Блокнот, выполненный под «Тардис»[3]. Ожерелье из медвежьих клыков, как у Йо Асакура из аниме Шаман Кинг.

Два высоких подсвечника, один венчается солнцем, другой – полумесяцем.

Под «Haggard» – «Hijo De La Luna» я достала из ящичка стола две длинные оранжевые свечи, спички и вытянула из своей шкатулки ароматов шафрановую палочку. Ароматические палочки я классифицировала и подписывала. Запахи – моя слабость.

Уже играл припев, когда я чиркнула спичками, рассекла полумрак, зажгла свечи и, чуть отойдя от стола, стала кружиться, насколько это позволяло пространство.

Вот она, настоящая жизнь! А все, что вне – дохлая оливка! Почему я оказалась именно в этой реальности? Я как будто бы не создана для нее. Меня зовут Вайя, а не Таня…

Уселась за стол.

«Я должна учиться получать удовольствие от времяпровождения с собой. Так говорит Морган. Я почитаю немного. И только после этого зайду на форум».

Сердце стало биться чаще. Пульсировать в груди. В такие моменты мне казалось, что я могу умереть. Иногда я представляла свои похороны. В белом платье, с лилиями в волосах. Мама закинется диазепамом, папа – водкой, никого не будут волновать мои дурацкие трусы. Черный лак на ногтях слезет полосками. Как земля. Морган придет. Одноклассники соберутся. Кто-то захихикает от неловкости. Географ скажет речь.

«Она умерла молодой…»

Карина добавит: «…и у нее была любовь, которая вам и не снилась».

Нет. Нет. Нет.

Когда картина становилась уж слишком правдоподобной, я вспоминала о том, что мысль вообще-то материальна, и сразу представляла себя древней старушкой с оравой внуков под боком. Сразу представляла себе веник, которым сметаю глупые мысли прочь, а они визжат и позорно разлетаются в разные стороны. Ненавижу эти навязчивые мысли о смерти. Иногда я думаю о том, как умирает кто-то из моих знакомых, а я утираю слезы и рассказываю Моргану о том, что он не знает, что такое потерять друга. Но самое паршивое – это чужие дети в парке. Я люблю детей, но почему-то в голове сразу появляются странные мысли. Например, я вижу как щеки ребенка раздуваются, и он лопается, как шарик, или вылетает из качели, пока делает «солнышко», а я пытаюсь героически его спасти, но уже поздно…

«Ладно, к черту!» – я сдалась и зашла на почту. Как долго грузится! Мы с Морганом договорились отправлять друг другу письма. Никаких мессенджеров и тупых картинок. Только по существу. Говорить, если есть о чем сказать.

– Надоел фастфуд, – сказал он, – на пленку можно сделать только 36 кадров. Хорошо бы и со словами так.

Кто-то позвонил в дверь.

– Где папа?

Мама пожала плечами и присела на табуретку в коридоре.

– С Валерой, – махнула рукой, – не человек, – вздохнула, – не человек.

– Чаю?

– Спасибо, Танюш.

После долгой возни она наконец сняла ботинки и прошла в комнату.

Я зажгла конфорку Моргнула. Черт, не та конфорка. Кухонное полотенце задымилось. Переставила чайник. На всякий случай проверила, есть ли там вода. Когда что-то резко выдергивает из мыслей, наступает странное оцепенение. Как будто я смотрю на себя со стороны, и руки не мои, и шея не моя, а лицо (и это нелепое выражение) – точное не мое! Это оцепенение всего-то нужно стряхнуть с себя – как пыль выбивают из ковров. Одно маленькое волевое усилие – помотать головой, начать разговор с мамой, пожевать, зевнуть хорошенько – и мысли перестанут вдавливать в пол.

Достала лимон из холодильника, отрезала кусочек и кинула в чашку. Положила лимон обратно. Добавила три кубика сахара, помешала ложкой, снова достала лимон, собралась отрезать кусочек, посмотрела в чашку, уже есть. Все так сонно, медленно, но суетливо.

Скорей бы к Моргану!

– Мам, чай на кухне. Я к себе. Уроки.

– Ты моя хорошая.

Вернулась в комнату. А кипятком залила?

Глава 2

Мы с Морганом познакомились в ноябре.

Школу закрыли на карантин. Не могу сказать, что я обрадовалась неожиданным каникулам. Дома у меня неуютно. Родители все время рядом – мама шьет на заказ, а папа – солит помидоры. Когда помидоры заканчиваются – он делает ремонт. Когда нечего чинить – он выходит из себя и что-то ломает.

Мама его не любит, но квартира – бабушкина по папиной линии, на него записана. Деваться некуда. Есть ещё дача, можно было бы её продать, съехать… Но вместо этого мама сидит в окружении снимков папиной печени и шьет. Мама повесила их в гостиной, чтоб «стыдно было».

Не сработало.

Весь месяц мама шила пальто для своей постоянной клиентки Аллочки. Требование было одно: эксклюзив! Дизайн Аллочка собственноручно перерисовала с картинки. Кадр из «Секса в большом городе». Саманта в центре Манхэттена. Аллочка ничем не хуже.

Мерки приходила снимать каждые три дня, поскольку она плотно сидела на новой диете. Между поеданием булок с изюмом пила чаек с ягодами годжи.

По дороге Аллочка всегда заходила в «Сильпо». Неимоверно шуршала пакетами, доставала ананас или манго, что-то к чаю. Мы никогда не знали, как надо есть то, что она приносит. Но гвоздем программы был чек. Аллочка зажимала его в своих зеленых шеллаковых ногтях, прищуривалась и читала. Голос у неё был громкий, привыкший раздавать указы. Аллочка работала замдиректора на молочном заводе. Мама обычно говорила о ней: «сильная женщина». Сразу за стоимостью продуктов (мама всегда умудрялась её разглядеть и возмутиться: «Зачем же так дорого! С пряниками бы чаю выпили!») следовало предсказание. Судя по прогнозам, Аллочка давно уже должна была влюбиться, обнаружить предателя среди своих, получить неожиданное наследство и отправиться в путешествие! Она ждала, пила мерзкий чай с ягодами годжи и морочила моей маме голову. Мне она иногда приносила обувь. Бывало, по размеру не подошла, а выкидывать жалко. Вначале пыталась перепродать нам, но потом просто молча оставляла в углу. Несмотря на исполинский размер груди, у Аллочки была тонкая талия и 36 размер ноги. Как и у меня. Но я бы скорее вышла из дому в тапках, чем в золотистых мокасинах Аллочки.

Безвкусицы в моей жизни было и так слишком много.

В нашей семье принято всё валить в кучу. Смешивать цвета, ингредиенты, старые обиды с новыми. Получалась каша. Несъедобная, даже если голоден.

Каждый раз, когда мы ставили елку, папа устраивал скандал, потому что по всему дому иголки, мы не выкинем её аж до марта, и вообще это языческий обычай. Каждый раз я тратила три часа на то, чтоб её украсить, чтоб все игрушки подходили по цветовой гамме и висели на одинаковом расстоянии, а потом добавляла немного беспорядка с помощью лампочек. Я уверена, что в этих маленьких лампочках, особенно зеленых, живут феи и создают новогоднее волшебство. Каждый раз, когда я шла заправлять салат (полбанки майонеза как лавина снега на маленький аккуратный городок с домиками из горошка, морковки и картошки), мама доставала из шкафа оставшиеся игрушки и развешивала их в произвольном порядке!

Мы никогда ничего не выбрасываем. Одна из трех комнат забита хламом, и у нас никогда нет времени его перебрать. Иногда мама продает книги знакомому старьевщику. Мама думает, что бывает слишком много книг.

«Вот эти часы с отколотым боком достались от бабушки, а этот снеговик с дыркой вместо носа кочует из поколения в поколение…»

Мама достает из шкафа уродливый малиновый дождик, оборванный по краям. Украшает елку.

Говорит: «Как в лучших домах Лондона и Парижа».

Я плáчу, пытаюсь сорвать дождик, забываю посолить воду, в которой варится рис для крабового салата, мама тоже плачет, кричит на меня, папа идёт работать таксистом.

Мы его не останавливаем, он не очень часто проявляет желание работать. Может, это и к лучшему. Машина и так при смерти. Можно было бы отремонтировать, но мои родители живут в мире краткосрочных перспектив. Мы из тех людей, которые покупают три пары дешевой обуви в сезон вместо одной качественной и всегда сметают акционные товары, даже если они нам не нужны.

Мы едим селедку вместе с куриными котлетами, бутербродами с сыром и сладким чаем. И все перепачкано этой селедкой, все пахнет этой селедкой! После еды мама читает газету. Она ищет плохие новости, чтоб они подходили под запах селедки, и сокрушается: «Вот ведь какое время сейчас!»

В гостиной у нас висит дешевая репродукция подсолнухов Ван Гога, рядом – календарь с котятами. Искусственные розы соседствуют с иконами, вышитыми бисером. Повсюду раскиданы вязаные куклы-обереги. Год назад я убедила маму снять ковер со стены. Сказала, что у меня аллергия на пыль. Мама забеспокоилась, сняла. Выкидывать не стали. Жалко! Валяется вместе с остальным хламом. На диване ярко-красное покрывало (чтоб обивку не портить!) и несколько цветастых подушек. Мне кажется, мы их никогда не стирали. Стиральную машину купили несколько лет назад. До этого пользовались старой, советской. Из ностальгических соображений. Меня к ней не пускали – она билась током и вечно путала собственные режимы. Я все ещё не стираю сама. Вроде всего-то нужно закинуть вещи, засыпать порошок и нажать кнопку, но у меня до сих пор суеверный страх перед машинкой. За прошлую папа чуть меня не убил, когда я однажды пыталась постирать свои трусы. У меня пошли месячные. Это было так стыдно. Я понимала, что я не единственная на свете, с кем это происходит, но хотела сохранить в тайне. Деньги на прокладки взяла из своей заначки. Но папа увидел, что я пытаюсь включить стиралку, и пошло-поехало. Надо было руками постирать. Но я почему-то не додумалась. В общем, я до сих пор складываю вещи в пакет и даю маме. Она забывает. Приходится напоминать. А штаны у меня всего одни, черные, нормальные, которые я без неё выбрала, без дурацких рисунков, причитаний, что я слишком худая, надо взять побольше. Я могла бы сама стирать, но не стираю и потом злюсь и на нее, и на себя.

Дома у меня неуютно.

Поэтому 17-го ноября, спустя две недели после начала незапланированных каникул, несмотря на то, что я адски боюсь новых людей, я записалась волонтером на фестиваль аниме. В нашем городке с населением в 40 тысяч не так уж часто что-то происходит. Особенно зимой. Я пришла в Дом культуры на полтора часа раньше. Унылые организаторы в черных робах и дешевых розовых париках раскладывали по столам печенье. Оказалось, что я – единственный волонтер. У входа в актовый зал, где и должно было происходить действо, до сих пор висели разноцветные бумажные буквы: «С Новым годом», в углу стоял флаг Украины, рядом с портретом Шевченко. Из маленькой колонки на столе доносились нечленораздельные звуки. Слов я разобрать не могла, хорошо слышала только барабаны и бас-гитару.

Я познакомилась с Владиславом – фотографом в цветочном кимоно, с двумя катанами за спиной и смешной гулькой. У него было гладкое детское лицо, большие голубые глаза и короткие пальцы с обкусанными ногтями. Он закончил курсы при заводе и сейчас работал сварщиком. Собирался скопить денег и поехать учиться фотографии в Чехию. Рассказал, что с чешским нужно держать ухо востро! Потому что «пóзор» – это у них внимание, а «овоче» – это фрукты. Я сказала, что мир полон парадоксов. Не улыбнулась. Я заметила, что отсутствие улыбки – как точка в конце короткого предложения. Эффектно. Владислав предложил меня пофотографировать. Из-за ключиц, и шеи, и моей некрасивой родинки на уровне первого ребра.

– Возьми их с собой, поняла? – протянул свою визитку.

Я – единственная была без костюма. Черное платье, черные напульсники, облупленный лак, амулет с клыками, болтающийся на груди, рыжие волосы. Мама вчера покрасила смесью хны, свеклы и вина.

Универсальный персонаж.

Моя задача состояла в том, чтоб проводить опрос посетителей. Как они о нас узнали? Какое аниме смотрят? Пришло всего человек пятнадцать, не больше. Ведущий с кастрюлей на голове изображал цельнометаллического алхимика и говорил так медленно и вяло, будто в перерывах между словами отгонял от себя мух. Пока на сцене проводили конкурс костюмов, я помогала готовить пунш. Девушка, представившаяся Вельветой, в костюме медсестры, с густо накрашенными ресницами и пухлым веснушчатым лицом, заливала огромную кастрюлю яблочным соком и разбавляла шампанским. Я помешивала с серьезным видом, пробовала и добавляла щепотку корицы. Затем разливала по стаканам.

Не помню, кто победил. К тому моменту, как конкурс закончили, мое внимание было приковано к Моргану.

Высокий, худощавый, с синеватыми кругами под глазами, он сидел в последнем ряду со своей гитарой и что-то напевал под нос.

Меньше чем в полуметре от него отплясывала надоедливая колонка. Я не слышал, что он поет. Может быть, он сам не слышал. Тогда я подошла к столу, взяла колонку в руки, провела пальцами по её вибрирующему нутру, по этой решетке, за которой томились звуки, и выключила. Я стояла к нему спиной и тишина застала меня врасплох. Когда я наконец осмелилась обернуться, зал снова наполнился звуками.

– Ты хотела услышать меня?

– Ага, – как неловко, боже, я начала оправдываться, – тут просто так скучно, знаешь…

– Так уходи.

– Я не это имела в виду…

– И я с тобой.

Глава 3

Наши встречи происходили сами по себе.

Я выходила из дома выбросить мусор и оказывалась запертой в одном из кабинетов музыкальной школы № 1, окна которой выходили на облысевший парк. Морган упражнялся на фортепиано, а я смотрела на него, а иногда в окно, и часто видела, как Егор Васильевич, живущий неподалеку, мочится под дерево, и на белом снегу остаются желтоватые следы. Я все никак не могла понять: он не может дотерпеть до дома или хочет что-то этим сказать? Егор Васильевич – старьевщик, собирающий хлам по всему городу. Раз в месяц он устраивал гаражную распродажу около своего покосившегося домика с могилкой на заднем дворе (там зарыта любимая им овчарка Сеня). Однажды я умудрилась купить за копейки работающую печатную машинку. Я пользовалась ей всего один раз, но для антуража поставила на письменный стол.

Моргану оставался ещё год в музыкальной школе, и он надеялся не возненавидеть музыку до тех пор.

Когда я шла в библиотеку, Морган появлялся из-за угла, не знаю, мы постоянно случайно сталкивались, как будто оказались внутри заколдованной петли, и пили кофе. Раньше я никогда не пила кофе. Мне казалось, это прерогатива взрослых. Пить горький напиток, когда в жизни и так много горечи. Морган не разрешал добавлять сахар. Я кривилась, но было холодно, и мне нравилось, как морозный воздух собирался в облачко пара и это облачко пахло кофе. У наших встреч был странный алгоритм: я удивлялась, кривилась от вкуса кофе, но пила, все время отдавала книги в картонном пакете, а новые не просила.

– Ты не хочешь брать при мне книги? – как-то спросил Морган.

Я пожала плечами. Что бы я ни читала, мне казалось, что он это уже читал. Перерос. Мне не хотелось, чтоб он знал, что на моей тарелке селедка соседствует с куриными котлетами. Что я двенадцать раз прочитала «Гордость и предубеждение» и не меньше восьми «Джейн Эйр». А если я и знаю что-то о Гражданской войне в Америке, то только потому, что Кларк Гейбл так хорошо сыграл Ретта Батлера в картине 1939 года. И год я запомнила тоже на всякий случай, чтоб сойти за интеллектуалку. Я все время пыталась вычитать, вычислить по корешкам, что за книги сдает он. Чтоб прочесть их потом. Но я бы умерла, если бы Морган об этом узнал.

В какой-то момент он починил читалку и перестал ходить в библиотеку.

Зима выдалась холодной, мы все время пили чай, по негласному договору, забыв о недавней любви к кофе. Морган носил фарфорового слоника в своем потертом от историй рюкзаке. И каждый раз, когда я шла за кипятком, приносила два стеклянных стакана и ставила их на стол, он вытряхивал из задницы слоника крупнолистовой чай, дотрагивался до одной из трещин на коже и рассказывал что-нибудь.

– Мой рюкзак – змея. Только кожа всё никак до конца не слезет.

– Уроборос, – я не улыбнулась.

– Ты… – Морган рассмеялся, – слишком серьёзно воспринимаешь мои слова.

Я так растерялась, что с трудом могу вспомнить, о чем он рассказывал. О соседях, которые завели осла в своей квартире и ждут, пока распогодится? Собираются с помощью металлоискателя найти сокровища на берегу Южного Буга, а потом навьючить своего мула и убраться восвояси из этого мертвого города. О преподавателе физиологии в их медицинском колледже, который вышел из окна, чтоб обратить на себя внимание?

– Но там балкон, понимаешь?

Это я запомнила. Прыгать нужно только без страховки. Чтоб привлечь внимание.

Учился Морган на фельдшера, в медучилище.

Мне кажется, ему нужно стать актером или писателем. Я чувствую в нем талант. А он все заладил: хочу быть врачом. Врачи – это тетки с варикозными венами и мужики, которые смотрят сальным взглядом во время того, как пальпируют живот. У них застиранные халаты, торбочки вместо сумок и вечно помятые деньги в многочисленных карманах. От них пахнет пóтом, спиртом, больницами. Они не любят людей, вечно советуют самые дорогие лекарства и назначают УЗИ щитовидки и всякие рентгены! А кому оно надо, лишний раз облучаться…

Один врач трогал мою грудь. Мне было лет двенадцать, и моя мама решила, что у меня свинка. У меня опухло лицо и болело под мышками. Я не сказала этого маме, но я побрила их папиной бритвой. Там было всего несколько волосков, но они меня раздражали. В общем, не могло у меня быть свинки. У девочек не бывает, я читала. Я же не дура, этот врач наверняка знал, что у меня не может быть свинки, но все равно настоял на том, чтоб пощупать мои лимфатические узлы. В его кабинете было холодно, а на стенах висели плакаты с рекламой презервативов. Мама ждала меня снаружи. Он попросил лечь на кушетку и поднять кофту, а когда нагнулся, я увидела сколько волос у него в носу. Он не помыл руки, не объяснил, что собирается делать, и начал щупать мой живот и стучать по нему пальцами. Потом попросил встать и сунул свои руки мне под мышки. Я вспотела, пока мы шли в поликлинику, и он поморщился. Или мне показалось? Сказал следить за гигиеной и прийти ещё, если поднимется температура.

Когда я рассказала Моргану, что думаю о врачах, он сказал, что несмотря на то что мне так нравится выходить из дома, дом из меня никуда не выходит.

А потом сунул мне под нос свой телефон с открытой вкладкой «паротит»[4].

Ладно, бывает и у девочек.

Морган поздний ребенок, как и я. Его воспитывает мать по имени Марта, которую Морган брезгливо называет «сущая женщина», и Сережка – профессиональный йог (он сам так о себе говорит) и инженер. Лучший друг покойного отца Моргана – Андрея.

Андрей умер из-за огромного эхинококка в печени, размером с футбольный мяч и своего упрямства! Он годами готовился к собственной смерти, потому что жизнь наскучила ему ещё в тот день, как его брат-близнец отдал душу Богу, в июне 1987-го.

В завещании он написал жене: «Развей мой прах над Южным Бугом и ни в коем случае не выходи за Сережку!»

Романтическая возня с Сережкой длилась не один год, и все вокруг об этом знали.

Марта и Андрей не справились со своей трагедией. Их отношения начали трещать по швам вместе с трехэтажным домом, который они возводили с нуля больше пятнадцяти лет. Все варенье скисло, абрикосовые деревья перестали плодоносить, деревянные окна были съедены термитами, а пол прогнил. Дом строился для большой семьи. В одном крыле – Марта и Андрей, в другом – Семен, брат-близнец, его будущая семья.

Пока Андрей отрывал стрекозам крылышки, собирая первые познания в аэродинамике (он мечтал стать пилотом), Семен перевязывал лапы дворовой собаке и диагностировал аритмию у толстых голубей. В пятнадцать пути разошлись – Андрей пошел в военное училище, Семен – в медицинское. У братьев был свой язык. Они называли его «вороний», перед каждой гласной буквой нужно было вставлять «кар». Например, бркарт или Карндркарей. За годы тренировок они наловчились говорить так быстро, что их никто не понимал, некоторые даже принимали их вороний язык за сербский.

В апреле 1986-го Семена отправили врачом-добровольцем в город Иванков – первоначальный приемный пункт эвакуации населения Припяти. Алое свечение, исходящее от реактора четвертого энергоблока, невозможно было не заметить, но многие люди сопротивлялись, не хотели выезжать. Пациентам давали смесь йода с водой. По пустынным улицам ходили патрули с дозиметрами. Появились первые симптомы лучевой болезни.

Тех, кто не захотел эвакуироваться, силой вывезли из города.

Люди пили молоко и молились.

Семен вернулся домой спустя месяц. Лысый, почти слепой, с голубоватым пятном на правом глазу, алыми изъязвлениями на коже и бесполезным противогазом на память.

Он отказался от всякого лечения, кроме обезболивающих. Просто лежал и ждал своей смерти, иногда отпуская шуточки про радиоактивный загар.

Семен смотрел в лицо брата вместо зеркала и ему становилось легче. Андрей говорил, что и смех, и слезы были красного цвета.

Баба Аня, живущая по соседству, перестала продавать брынзу.

Это стало предзнаменованием. Люди сошли с ума. Стали рисовать черным углем кресты на их доме. Никто и не вспомнил о том, как каждый год полгородка собиралось, чтоб поздравить доктора с днем медика. Кто приносил колбасу, кто – бутыль, некоторые – цветы.

– Это очень заразно! – шепоток, разнесшийся по городу, залетел в закрытые окна маленькой комнатушки, в которой медленно и мучительно умирал Семен, и провел его в последний путь.

Вот почему Морган хочет стать врачом.

Уехать отсюда.

Я тоже хочу отсюда уехать! Мне некуда ехать, но я хочу этого больше всего на свете.

Когда мы случайно встретились по дороге в магазине окон, он попросил моей руки. Я шла узнать, сколько стоит сделать решетки на окна. Самые обычные. Желательно дешевые. Мы живем на первом этаже, и недавно в окно попытались залезть. Но мама моя тоже не промах!

Она как раз сделала маску из яичных желтков на голову и налепила на лицо серую глину, чтобы очистить поры. Мама годами не появлялась у врача, ела все, что под руку попадалось, и сама вырвала себе два зуба с помощью нитки и двери, но за волосами и кожей следила примерно! Когда невезучий грабитель уже почти залез в окно, она подметала с пола осколки вазы, которую скинул со своего места сквозняк около десяти минут назад. Из-за того, что она отвлеклась на шум, выкипело молоко и маме пришлось вытирать пол. Я делала вид, что сплю, потому что не хотела ей помогать.

В тот момент, когда грабитель снес сетку от комаров и подтянулся на руках, мама заметила его и, не дав возможности опомниться, набросилась с криками: «Пошел нахрен отсюда! Пошел!» Шум не разбудил папу, заснувшего в туалете, а я вскочила с кровати и понеслась в комнату, вооружившись огромным флаконом дешевых духов, подаренных Аллочкой. Я собиралась лишить его зрения. Но мама уже отметелила грабителя веником и скидывала из окна осколки вазы. Мне не удалось его сфотографировать, было слишком темно. Он поспешно отполз назад и скрылся из виду.

На следующий день мама послала меня выяснить, сколько стоят решетки на окнах, и Морган попросил моей руки.

Мы пошли на детскую площадку. Никого не было. Уселись за крутящийся стол с детскими стульчиками. Оранжевая краска местами облупилась и под ней проступала зеленая.

– Сними куртку.

Я послушалась.

– Положи руку на стол и сожми кулак.

Морган закатал рукав, перехватил плечо жгутом. Протер кожу на запястье ваткой, смоченной в спирте. Все необходимое молча и быстро извлек из рюкзака. Поднес иглу к моей вене. Я не шелохнулась. Смотрела в сторону, но кожей почувствовала его улыбку. Распустил жгут, я почувствовала, как что-то холодное заструилось по вене. Придавил ваткой.

– Посмотри на меня.

– Опять круги под глазами. Плохо спал?

На меня обрушилась его ладонь. От неожиданности я выронила ватку из рук. Правая щека горела. Я с трудом подавила желание расплакаться и посмотрела Моргану в глаза.

– Идиотка! Ты даже не спросила, что это было!

– Героин, – попыталась пошутить я.

– Физраствор, – передразнил Морган, – но могло быть всё что угодно. У тебя что, вообще нет мозгов?

– Просто я тебе доверяю, останови качель, меня тошнит.

Морган изо всей силы крутанул стол.

Мир завертелся.

Я закрыла глаза, чтоб справиться с тошнотой. Мы молчали, пока не остановились по инерции.

Мама так и не поставила решетки на окна.

Глава 4

По субботам мы сидели в Газебе[5]. Сережка, друг Марты – матери Моргана и его друзья собирались в деревянной беседке, после того как сторож проверял, выключен ли свет в туалете, и закрывал калитку детского садика «Гармония».

Я ждала вечера с самого утра.

Время тянулось как патока. Я сидела в душной комнате, односложно отвечала на вопросы родителей, подметала плиточный пол в ванной от своих и маминых волос, красила глаза черным карандашом и смывала, бесконечно кликала по ссылкам Википедии, перепрыгивала из тринадцатого века в двадцатый.

К обеду оказывалось, что я читаю про Диксиленд или особенности вождения в Техасе. Иногда я записывала интересные слова – вроде «мортидо» или «амбивалентность», чтоб ввернуть их в разговоре с Морганом. Иногда мне казалось со скуки, что у меня снова вши, и я просила маму посмотреть. Внимательно! Каждую прядь. Может, мне хотелось её прикосновений, а может, не давали покоя воспоминания о поездке в летний лагерь. Юный судоход, прости господи. Две недели. Каждый вечер мы собирались у костра, обнимались всем «отрядом» и желали друг другу спокойной ночи. Спали мы плохо, но было весело. В барбарисовых конфетах копошились черви, а по подушке ползали черные вши. Мы жили впятером в белой комнате с большими деревянными окнами и одна из нас слыла профессиональной гадалкой. Она сказала, что у меня глаза тигра и сердце носорога. Что бы это ни значило, мне она казалась умной и красивой. У нее были широкие густые брови, я долго хотела такие же, и глаза разного цвета. Когда кто-то украл у меня белый лак для ногтей, она нашла вора (это был мальчик из комнаты напротив) и написала «вор» белым лаком у него на руке.

Иногда я вспоминаю её быструю пружинистую походку, эти суровые брови и то, как хлестко она давала пощечины арбузам. Мы тренировались на будущее.

– В жизни каждой женщины наступает момент, когда надо дать по роже, – говорила она.

А я изо всех сил пыталась создать ситуацию, в которой могла бы отточить свой навык, но ко мне никто не приставал. А бить людей просто так я не могла, была слишком мелкой.

С тех пор подкрашиваю свои жиденькие брови коричневым карандашом и сразу чувствую себя уверенней.

Наконец приходит вечер. Первыми реагируют фонари. Мошки слетаются на смутное сияние и вместе с пылинками заставляют свет двигаться, разрастаться. Пустая аллея наполняется призраками, я втискиваюсь в кеды, выбегаю на лестничную клетку. В подъезде пахнет сыростью и краской. Я стараюсь спускаться медленно, чтоб не запыхаться, чтоб не показать своего волнения.

Морган не здоровается со мной, мы молча идём в Газебу. Обычно нас шестеро – Сережка, отчим Моргана, его рыжебородый приятель Адам, таинственная Лилит (настоящих имен никто не знает, а Серёжка не колется, даже странно, что у взрослых такие причуды), я, Морган и Владислав, фотограф с аниме-вечеринки. Мне с ним некомфортно, он все время акцентирует внимание на том, что я ребенок. С красивыми ключицами. Или что там ему приглянулось. Однажды он заметил, что карандаши у меня вечно обгрызены. Тогда он принес мне блокнот с шероховатой бумагой и попросил нарисовать ему что-нибудь. А я не рисую! Что я делаю с карандашами – так это верчу их в руках. Так я поняла, что ему хотелось бы, чтоб у меня был какой-то талант.

Но у меня не было.

С Морганом Владислав держался холодно. Иногда они спорили до потери пульса и соревновались, у кого более меткие плевки ядом, а иногда могли не смотреть друг на друга целый вечер.

Я не уверена, но вроде как Моргану не нравилось, что мы с Владиславом так хорошо ладим.

Сережка, Андрей и Адам дружили с восьмого класса. Адама тогда звали по-другому, а Андрей ещё не умер от огромного эхинококка в печени и невообразимого упрямства. Семен, его брат-близнец, с ними не водился. Он предпочитал общество Джека Лондона в тени абрикосового дерева, старого рояля в музыкальной школе № 1 и Клары, книжного червя из их класса. Клара уехала после окончания школы и с тех пор её никто не видел.

Они все никогда не выезжали из городка больше чем на две недели. По-своему презирали собственную провинциальность, по-своему восхищались её скрытыми ресурсами. С местного автовокзала стали ходить автобусы в Европу, в гимназии оборудовали компьютерный класс, а атомная электростанция регулярно обновляла состояние дорог и предоставляла полный пакет соцуслуг. И Сережка, и Адам работали инженерами, а по выходным собирали молодое поколение в Газебе. Приносили вино, пели Цоя и задавали провокационные вопросы пытливым умам.

Лилит попала в их компанию случайно.

Однажды она взяла и позвонила к Адаму в дверь. Вместо звонка у него – самый настоящий гонг. Так что она ударила в гонг. Попала в самое сердце.

– Мне нужно поработать. Душ. Интернет. Зеленый чай. Я издалека приехала.

Адам позволил ей войти, дважды попросил снять обувь, прежде чем из сандалий (а дело было зимой!) показались синеватые пальцы, и принес большое махровое полотенце.

Лилит в основном молчала. Предпочитала язык программирования. Она могла работать по шестнадцать часов в день, не вставая с простого деревянного стула на кухне, который облюбовала с самого начала. Куда девались её деньги – никто не знал. Вещей у неё почти не было. Может быть, она работала для удовольствия. Адам покупал продукты, а Лилит ваяла из них произведения искусства. Она любила темную еду. Яичницу щедро посыпала перцем, грибы тушила только в соевом соусе, дожидалась, пока бананы сгниют.

– Белая еда – вредно для живота, – говорила Лилит.

Мне она сказала, что приехала из Индии – родины цыган, золота и людей с такими огромными легкими, что и представить сложно. Лилит умела задерживать дыхание на целых три минуты и стоять на голове.

Моргану говорила, что десять лет прожила в Киеве и устала смотреть по сторонам, когда переходишь дорогу на зеленый.

Владислав рассказал по секрету, что она работала в Китае в агентстве эскорт-услуг и только вернулась. Вроде бы именно там она научилась играть в го.

В то время нас всех очень интересовало – спят ли они с Адамом вместе, но Владислав, который иногда бывал у них в гостях, уверял, что Лилит спит на деревянной раскладушке, которую переносит по квартире в зависимости от расположения луны на небе. Если умудряется заснуть. У неё проблемы со сном. Она пробовала всё – от сильнейших снотворных до акупунктуры, сон приходил к ней, лишь когда сам того хотел.

Адам читал ей сказки на ночь.

А потом уходил в свою комнату.

Между ними было что-то. Они напоминали одного человека в разное время суток. Оба с черными как смоль длинными волосами, высокие, тонкие и тихие, они иногда заканчивали предложения друг за друга.

Мы видели, что Адам страдает. Видели, что он любит Лилит. По-настоящему трепетно к ней относится. Он совсем не торопился, позволял ей привыкнуть к их странным отношениям, но всегда был рядом.

Однажды она в шутку сказала, что ей надоела его рыжая борода, и на следующий день он её сбрил.

Пьянели они не так, как друзья моих родителей. Они управляли временем, наматывали его на пальцы как стеклянную лапшу и позволяли языку забрести в дебри своих мыслей.

Они могли часами играть в го и пить зеленый чай. Никогда не говорили о работе, политике или деньгах. Лилит приносила мне книжки раз в месяц, и если мы оставались наедине, всегда допытывалась: прочла ли я? Так я прыгала из Бхагавадгиты в Коран или из «Бойцовского клуба» в позолоченный сборник хокку (вроде таких, что дарят на день рождения коллегам). Я никогда не понимала, чем она руководствуется при выборе книг, но читала, смотрела и думала обо всем, чего мы касались.

– Почему вы общаетесь с нами? – я, наконец, задала этот вопрос.

– Вы – самые интересные люди в городе, – не задумываясь, ответил Сережка и подлил мне вина, – пока не выросли.

– Ей хватит, – Владислав забрал у меня бокал, выпил залпом и заиграл какой-то знакомый перебор на гитаре Моргана горлышком от бутылки. Получился такой потусторонний звук.

Позвонила мама. Я сказала, что скоро буду.

Сережка учил Моргана вязать беседочный узел[6].

Мне так не хотелось домой. Отсюда видно звезды.

Адам и Лилит держались за руки, вино всё не заканчивалось. Я ела мягкий сыр, вкусный, я такого раньше не пробовала. Всё было так органично, а если и случались паузы – их не надо было заполнять. Эти паузы были как выдох после того, как набрал в грудь слишком много воздуха.

И снова – вздох.

А дома что? Червяки варикозных вен на ногах моей мамы и россыпь папиллом у нее на шее, я все время проверяю свои ноги и свою шею, у себя дома я боюсь старости, а здесь я вечно молода! Это так глупо, мне пятнадцать! Я не хочу, чтоб на меня смотрели снимки папиной печени, огромной циррозной печени, висящие над диваном, «для людей, чтоб стыдно». Людям все равно, папе все равно, а я не хочу! Не хочу!

Сережка сделал петлю, протянул через неё незакрепленный конец, проделал ещё несколько точных, быстрых движений, и одна петля оказалась внутри другой. Затянул.

– В честь Газебы, – пошутила я.

Сережка кивнул.

– Или хорошей беседы. Это всегда петля в петле.

Морган повторил за ним.

Мы все сосредоточенно молчали.

Что-то волшебное происходило прямо у нас на глазах.

– Ну, всё, – Морган выдержал паузу, – теперь смогу пришвартовать свой корабль, если что, – легонько пнул меня ногой, – пошли, проведу.

Глава 5

Если вы когда-нибудь смотрели «The Wall»[7] – вы знаете всё, что нужно про общеобразовательные школы.

Не то чтобы я чувствую себя немым куском мяса, который безжалостная мясорубка выплевывает прямо в огромный рот уродливого цветка-вагины, не то чтобы я сбриваю себе брови и ресницы перед зеркалом, не то чтобы толстогубый учитель зачитывает мои стихи перед всем классом (я не пишу стихи) и в классе у детей вместо голов – тыквы.

Но лучше и не скажешь. Правда.

Недавно я впервые пришла в «Отвертку». Это место держит друг Владислава – вертлявый скуластый Жук. Я смотрела на него, стоящего за барной стойкой, в окружении вытянутых бутылок из темного стекла, пивных стаканов, блестящих алюминиевых отверток, разноцветных лампочек, распечаток из атласа по лепидоптерологии[8] (ночная бабочка крупным планом – ужасающее зрелище), парящих в воздухе ловцов снов, диджариду, с которым он не расставался, кучи разобранных часовых механизмов, чемоданов вместо стульев, столов, подушек, я смотрела на него и думала, что он настоящий инопланетянин. Он бросил вызов Земле. У него своя планета.

Место, где можно улечься на широком подоконнике и плевать в потолок, не боясь, что плевки вернутся. Здесь не работают законы физики.

Жук разбавлял водку апельсиновым соком, мешал отверткой с желтой ручкой и производил натуральный обмен.

– Даешь бухло, получаешь восхищение, – сказал Владислав.

– С тебя десятка, – добавил Жук.

С отверткой в руках, в окружении бледно-голубых стен, бесконечных ламп разных форм и размеров (которые все равно не давали достаточно света, и это было хорошо), Жук напоминал Алекса из «Заводного апельсина»[9] и ещё одного мальчика с соседней улицы, нюхающего клей. Когда как.

Но он был Жуком. Отважным инопланетянином.

Пока я не встретила его на субботнем рынке, он покупал сушеную рыбу, картошку и что-то ещё, я не рассмотрела. Рядом стояла женщина в красном пальто с пушистым искусственным мехом и высоких сапогах, которые обтягивали полные икры, как чулки. У нее были черные жидкие волосы с пробивающимся светлым пробором и синие перманентные брови. Улыбалась она искренне. Но не мне. Пыталась сбавить цену на помидоры.

– Ромчик, еще творог надо, – сказала она Жуку.

Он помахал мне, и они ушли.

Хорошо, что они едят творог. Кальция много. Хотя лучше бы он пил молоко в баре «Корова» и совал отвертку в глаз бармену, если тот дерзит. Но он сам бармен. К тому же вполне счастливый Ромчик. Без всяких превращений в жука. Землянин.

Несколько дней назад я мыла в «Отвертке» пол. Не знаю, как так вышло. Я и дома-то не особо полы мою. Жук созвал всех на ночной кинопоказ. Как раз крутили «The Wall». Бесплатный вход. Ожидалось много народу, Жук даже притащил кучу старых матрацев и накрыл их цветастыми покрывалами, а кто-то взял и наблевал прямо на пол.

Жук принялся за уборку, но тут понял, что забыл купить вино, и сыр, и свечи, что-то ещё он говорил… Унесся быстрее, чем я успела сообразить.

В конце концов я заметила их с Владиславом на крыше соседнего здания. Пожарная лестница начиналась в полуметре от земли и, подтянувшись, можно было легко залезть на треугольную крышу. Они накурились в хлам и чуть не разбили головы, когда слезали.

В общем, я нашла какую-то вонючую тряпку, шампунь в туалете (Жук иногда оставался ночевать в «Отвертке») и повозила шваброй по полу. Стало чище.

Морган застал меня с тряпкой в руках. Пришлось выслушать лекцию по поводу того, что я не умею говорить «нет».

А я не умею.

Неделю назад у меня была сильная ангина, я провалялась дома дней десять. А всё из-за Моргана, потому что нахваталась холодного вечернего воздуха! Я думала, что умру, и все время щипала себя за шею. Есть такой китайский рецепт. Щипать, пока не появится синяк. Улучшает кровообращение. Мама тыкала мне в горло карандашом с ваткой, вымоченной в растворе Люголя. На вкус как йод. Или это и есть йод? Было трудно подавить рвотный рефлекс. Но в качестве альтернативы она предлагала уринотерапию. Так что я согласилась на йод. А потом она разрисовала мне все пятки оранжевой сеткой.

А кроме того заставляла пить не меньше десяти кружек чая в день. Ненавижу чай с лимоном и малиновым вареньем.

Мама нашла подработку во Дворце культуры. Украшает зал для областного фестиваля театра кукол и готовит декорации. Терпеть не могу театр кукол. Это как англоязычные псевдонимы, за которыми скрываются Ваня или Тарас, даже Артур, один чёрт. Куклы красивые, а руки, скрывающиеся за ними, – нет.

Я всегда исправляю тех, кто говорит «кукольный театр». Кукольный значит игрушечный, ненастоящий. А он настоящий и поэтому такой отвратительный. Перчаточные куклы обречены на фальшь. У них крикливые голоса, ломкий смех и большие рты. Марионетки – безвольные существа, вечно несчастные, изломанные, драматичные. Они смотрят на кукловода с восхищением, а однажды ночью похищают его разум. Ростовые куклы вечно лезут обниматься и потеют в своих жарких костюмах.

Это всё так жизненно.

Когда я рассказала об этом Сережке, он сказал:

– Бог мертв[10]. Поэтому ты не любишь кукольный театр.

– Правильно говорить театр кукол.

Больше всего меня пугают тантамарески – эти стенды с дырками для головы. Человеческие лица и двухмерные тела. Бородатый мужчина с красным одутловатым лицом, втиснутый в монашескую рясу, или костюм супермена, маленький мальчик в платье невесты, лысая женщина с телом жирафа.

Я пыталась заниматься чревовещанием.

Я ставила на стол свой зеленый термос, открывала крышку и говорила: «Не лейте в меня чай, это больно! Больно!» Мольбы о помощи – хорошая тренировка на первых порах, их часто используют, чтоб создать иллюзию, что куклу схватили за грудь, доставая из коробки, или вроде того. Нужно представить, что легкие – это шарик с маленькой дырочкой, набрать побольше воздуха, а потом медленно и незаметно выдыхать, втянув живот. Первым делом я научилась стонать. Из-за напряжения диафрагмы стон получался сдавленным и звучал будто издалека. Мне всегда было немного стыдно во время моих занятий чревовещанием, со всем этим учащенным дыханием и странными звуками, я боялась, что родители неправильно поймут, и ничего ужаснее себе и представить не могла. Но у папы была серная пробка в левом ухе, а на правом он обычно лежал, уткнувшись в экран телевизора, а мама так громко водила карандашом по бумаге, что заглушала даже собственные рыдания. Но я все равно чувствовала напряжение.

Морган сказал, что это не моё, когда я устроила для него небольшое шоу с плюшевой совой.

Посоветовал начать со скороговорок.

Линолеум линял-линял, полиловел да вылинял.

Терпеть не могу линолеум в нашем узком коридоре, заставленном старой обувью и поломанными зонтиками. Почему мы ничего не выбрасываем?

Морган хотел зайти проведать меня, но у меня грязная голова. Терпеть не могу люстру с пятью плафонами, сделанными в форме тюльпанов, и двумя работающими лампочками, этот душный свет, мои грязные волосы… Мама отключает горячую воду, а я не умею пользоваться дурацкой колонкой, нужно поднести спичку к огнедышащему жерлу и одновременно с этим запустить газ. Я боюсь. Мама говорит, что у меня будет менингит, если я не дай бог помою голову, когда из носа течет. Так что она не включит. На меня укоризненно смотрит недоеденный бутерброд с вареной колбасой. Я отказалась. В зубах застрял жасминовый листик (мама, я терпеть не могу жасминовый чай!).

Не успела я выздороветь, как мы снова принялись за дело.

Морган научил меня вызывать галлюцинации и путешествовать между мирами.

Мы встречались за гаражами, загадочными гаражами, из которых никогда не выезжали машины. Казалось, они стоят только для того, чтоб в темноте испуганные и счастливые школьники могли распылять свои генитальные фантазии на сжавшиеся от страха стены и писать «Мара – овца». Никто не знал, что это была за Мара и почему она овца, но мой отец рассказывал, как однажды они с друзьями выпили десять литров пива на троих, залезли на крышу школы и помочились в трубу химкабинета. Окрыленные, они схватились за баллончики и написали «Мара – овца», повинуясь безусловному инстинкту (тому же, который заставляет поджигать мусорные баки и ездить зайцем на кряхтящем от старости трамвае). Должно быть, эта Мара – ведьма, раз десятилетие за десятилетием она умудряется появляться то тут, то там в моменты наибольшего юношеского потрясения. Когда между «я вечно молод» закрадывается «я стану таким же, как и все» и не остается ничего больше, кроме как покупать баллончики и убегать от невидимых взрослых, которые вот-вот застукают…

За гаражами часто прятались от холода бродячие псы, и я старалась не заходить туда без лишней необходимости. Морган подкармливал их хлебом и сосисками и даже иногда гладил против шерсти, а я замирала и только надеялась, что ничто не выдаст мой страх.

Но страх был очевиден.

Морган был моим проводником. Я приседала около тридцати раз, чтоб дыхание сбилось. Садилась на корточки и часто-часто дышала. Тогда Морган затягивал шарф на моей шее. Я купила его в секонде два года назад. Сразу почувствовала – это моя вещь. Орнамент из васильков и треф на светло-голубом полотне напоминал мне диковинную бабочку. Трепещет-трепещет, машет крылышками, вдруг замирает, увидев прекрасный цветок, а потом превращается в пену. Как Ариэль, русалочка, отдавшая свой голос старой ведьме ради призрачной возможности быть вместе с принцем. Это история моего шарфа и моих бабочек.

Морган сдавливал мою шею изо всех сил, дожидался, пока глаза мои застилал молочный туман (я тренировала драматичное закатывание глаз перед зеркалом), и резко отпускал. Нескольких секунд хватало, чтоб увидеть, как красные треугольники превращаются в толстую бабу с пирожками вместо щек, которая плюет так метко, что дрожит земля.

Морган позволял мне быть его проводником куда реже. Ему было интересно исследовать мое состояние, он записывал все образы в толстый блокнот с кучей вырванных страниц. Эти страницы лучше всего иллюстрировали наши отношения. Как бы мы ни были близки – я читала только то, что он позволял прочесть.

Морган часто видел близнецов. Отца и дядю. Он хорошо представлял себе, как они выглядят. Марта не была сентиментальной и сразу выкинула все вещи Андрея из дома, чтоб глаза не мозолили. Но фотографии оставила. Спрятала в глубине комода, в своей спальне. Морган их нашел. Когда ему было десять, он увидел под подушкой в гостиной странные ампулы и всё понял.

«Вот почему она такая счастливая!»

Около месяца он пытался начать этот разговор. Но прежде нужно было убедиться – он провел тщательный обыск. Перевернул все вещи в комнате матери вверх дном, но не увидел других следов употребления. Зато нашел альбом с фотографиями. Темно-синий квадрат. На обложке аквариум. Бултых! Морган начал тонуть. Клейкие страницы с прозрачной пленкой. Вот она, его история. Мелкие ракушки. Записки на обрывках бумаги. Ленточка из роддома. Два серебряных кольца. Засохшая веточка мимозы. Как будто под стеклом, но вместо стекла – время. Всего одна свадебная фотография. Праздновали скромно. В общежитии политеха. Собрали только близких друзей. Марта держит в руках остроконечную шляпу и улыбается, Андрей достает из неё бутылку шампанского. На нем твидовый пиджак в клетку. У него смеющиеся глаза, рядом сидит брат. Его сфотографировали с застывшей у рта ложкой. У него на тарелке огромный кусок торта. Несколько крошек запуталось у него в усах. Семен носил пышные усы, у него даже была специальная расческа. Так их с братом можно было сразу отличить друг от друга. Марта босиком, на ней просто кремовое платье чуть ниже колен. Волосы заплела в колосок. Её лицо кажется совсем юным.

– Ты колешься? – спросил он у Марты, когда терпеть напряжение стало невмоготу, и протянул ей найденные под подушкой ампулы.

– Это для кожи, – засмеялась Марта, – гиалуроновая кислота. Иди сюда, – она попыталась обнять Моргана.

– Фу, у тебя кожа кислая!

Такими он их запомнил. Живыми, веселыми. Сливающимися в одного человека. С усами или без. Не важно. Важно, что глаза смеются, а большие сильные руки подбрасывают его в воздух, и нет никаких сомнений – поймают!

Больше Морган никогда и никому не позволял подбрасывать себя в воздух.

Небо было ясное. На улице пели птицы.

С утра они с папой уже успели сходить в птичий домик и покормить гусей. Андрей смеялся и предлагал Моргану купить пирожки с капустой у старой бабки на углу. Пока мама не видит. Кипящие в желтоватом масле, набитые капустой с луком, хрустящие пирожки были их маленьким секретом. Папа брал Моргана на руки, поднимал на уровень окошка, и он мог заглянуть в царство жареного теста. По ту сторону стояла горбатая бабка, её длинные волосы были заплетены в косу и перехвачены синей косынкой. Она всегда просила дать ей побольше «мелких», и папа тогда весело звенел монетками и обменивал их на пирожки.

А вечером – он уехал на большой белой машине. Сказал, что скоро вернется.

Он не любил больницы. В детстве Андрей упал с дерева и сильно ударился головой. У него было большое кровоизлияние, понадобилось делать трепанацию. Маленькому мальчику никто не стал объяснять, что сейчас произойдет. Это было самое страшное. Просто поволокли в отделение, искололи все вены, надели маску на лицо и сказали, что он крепко заснет. Но почему-то он видел облупленные синие стены, блестящие скальпели и проволочную пилу. Почему-то он помнил боль, хоть и не чувствовал боли. В память врезались слова холодной операционной лампы: «Я бы согрела тебя, но не могу». Разве лампы умеют говорить? Даже операционные. Мамы нигде не было. Только чужие взрослые в смирительных рубашках. Нужно дышать. Глубже. Глубже. Погружаться в сон.

Когда Андрей проснулся, один из врачей подарил ему апельсин. А ещё протянул черный камешек.

– Вот это мы достали из твоего черепа, представляешь? Это камень глупости, теперь ты будешь самым умным, парень!

С тех пор он старался не лазить по деревьям и не доверял ни одному врачу на свете, кроме своего брата.

Андрей уехал на большой белой машине и сказал, что скоро вернется.

Но больше не вернулся.

Марта плакала и обнимала Сережку, папиного друга. Сережка готовил еду, наливал многочисленным гостям водку, починил дверь в туалет.

Скоро в доме стали появляться его вещи.

Моргану никто ничего не объяснил.

Так начался пожар.

Посреди ясного неба. На улице пели птицы. Два человека, слившиеся воедино. С усами или без. Не важно. Пламя уносило их со скоростью ветра, сметая на своем пути поля и дома, пока не выплюнуло на одиноком острове, превратив их обезображенные руки в львиные лапы, а лица – в львиные морды.

Вот что видел Морган.

Бывало, что удушье не работало. Морган сдавливал мою шею, но ничего не происходило. Я просто чувствовала, что задыхаюсь. Но боялась в этом признаться. Вдруг что-то сломалось, и он больше не будет… прикасаться ко мне? Это малодушно, но я не могла этого допустить. Поэтому я выдумывала всякий бред. Неслась как угорелая за случайными ассоциациями и облагораживала их как могла.

Так мы придумали историю про корабль дураков[11]. А может, он всегда существовал в воображении Моргана? Или моём? Может, у каждого в голове бездонный колодец, но запускать туда ведро страшно. Вдруг и не вода вовсе?

Уж лучше мучиться от жажды.

Или мучить.

– Короля делает свита, – сказала мне однажды мама, когда мы в первый раз в жизни пошли в театр.

Это был театр юного зрителя, и я ела втихаря сухарики с холодцом и хреном, потому что от них горело во рту. Я знала, что от театра должно «всё внутри пылать», и решила перестраховаться. Не помню, что был за спектакль, но взрослые там играли детей и говорили дурацкими голосами, а дети – играли деревья, и я не поняла, почему они все перепутали. Тощий мужчина вышел на сцену в меховом плаще, и голос его оказался неожиданно грозным. Я засмеялась. Он выглядел нелепо. Через несколько секунд появились толстая кухарка, шут-коротышка со смешным колпаком, несколько бравых солдат в военной форме и две женщины с вязанием. Все они кланялись королю один ниже другого и пели дифирамбы. Он уже не казался таким тощим, а когда произнес пафосную речь о том, что грядет война, я прониклась и даже отложила сухарики в сторону.

Так я усвоила кое-что очень важное.

Контекст иногда важнее фигуры.

Морган поделился своей идеей с Владиславом (тот умел программировать, так и возникла идея создать форум для ролевой игры[12], я предлагала написать настоящий роман).

Морган рассмеялся и сказал, что если бы я была книгой, то разве что «Собором Парижской Богоматери», а он предпочитает современную литературу. Живую и хлесткую. Я застряла в эпохе романтизма. Не знаю, комплимент ли это.

Основной сюжет придумывал Морган, Владислав отказался от участия, но помогал с организационными вопросами. Сразу предложил расписать роли и установить четкие правила взаимодействия. Сказал, что важно определиться с иерархией. Бывают разные типы ролевых игр. Два основных – «мастерские» и «свободные». В «мастерских» сюжет прописывает «мастер». Он даёт задания игрокам, правит их тексты, может добавлять и убирать сюжетные линии, никому ничего не объясняя.

Конечно, Моргану это пришлось по душе.

Я была подмастерьем. Больше власти, чем у простых смертных, но меньше, чем у мастера. Я в основном сыпала художественными деталями и занималась оформлением форума.

Мы позвали Сережку, Адама и Лилит писать вместе с нами. Расширяться не планировали, но у нас быстро появились читатели. Некоторые из них стали участниками.

Это Адам придумал «Остров свободы».

– Любая вечеринка заканчивается, – сказал он, – даже для аутсайдеров. Рано или поздно кораблю придется причалить. Куда-нибудь, где на деревьях растут бананы и никто не стареет…

– Вот почему у нас дома столько переизданий Джеймса Барри[13], – прокомментировала Лилит.

Она сказала «у нас»?

Я проснулась посреди ночи. На моей груди сидела черная жаба. Я не могла пошевелиться, в ушах раздавался «белый звон», высокочастотный писк. Я поняла, что жаба говорит со мной. Я не могла пошевелиться! Тело превратилось в чугунный гроб, из которого невозможно вырваться! Я даже не могла закричать!

Через несколько секунд всё прошло, я вскочила с кровати, включила свет и проплакала до рассвета.

Я пообещала себе, что больше не буду участвовать в экспериментах Моргана с асфиксией, но он проигнорировал моё неуверенное «нет» и сказал, что сонный паралич[14] – обычное дело, надо спать на спине. Спасло меня то, что Владислав заинтересовался нашим способом выдумывать истории и предложил свою кандидатуру.

Я засекала время, Морган сдавливал шею Владислава галстуком. Руки у него почему-то дрожали, я объяснила себе это недостатком сна и вечным кофе. Из-за экзаменов Морган снова вошел в кофейную фазу и пил по три чашки в день.

Владислав часто-часто дышал и садился на корточки.

Морган резко ослаблял хватку…

Такими нас и застал Егор Васильевич – старьевщик. Он собирался подобрать бутылки, лежащие около мусорки, и унести их в своей клетчатой торбе, но передумал.

Вместо этого он закурил и сказал с явным знанием дела:

– А, собачий кайф…[15]

Так мы завязали.

ФОРУМ

«Друг мой, Господу Богу было угодно, чтобы заразился ты сей болезнью, и великой осеняет тебя Господь благодатью, желая покарать за то зло, какое ты совершил в мире сем».

Требник Вьеннской церкви

Картина, представшая перед его глазами 17 ноября 1521 года, была выбита тысячами иголок на внутренней поверхности его век.

Во французской провинции Лангедок за один день сожгли 600 человек, из которых половина была больна проказой[16]. Остальные лишь подозревались в этой страшной болезни. В том числе Жозефин Лафар – его мать, Игрейн – златокудрая младшая сестра десяти лет от роду, Жак Лафар – его отец и их собачонка Жужу.

По роковой случайности Жужу цапнула за ногу старого Чарлайна, обладателя «facies leonina»[17]. Чарлайн был вполне доволен своей жизнью – до того момента, как был издан указ о борьбе с проказой: полное уничтожение зараженных и контактных лиц.

Презренный Луи донес на собачонку Жужу, получил несколько честно заслуженных монет и уснул в тот кровавый день с легким сердцем, радуясь, что спас горожан от опасности!

Морган служил подмастерьем в мастерской оружейника на окраине городка. Следующим утром, по обыкновению своему, он возвращался домой. Он спешил поскорее рассказать отцу, что мастер его похвалил! Вместо дома Морган увидел пепелище. Не получив ни единого шанса на то, чтоб осознать происходящее, он был схвачен.

Морган получил три удара тупым предметом по голове и один – ногой в живот.

Его уложили на носилки, накрыли черным покрывалом и под пение погребального псалма доставили в церковь, где служилась месса за упокой. Морган был парализован отчаянием, страхом и виной перед всеми этими людьми. Он наверняка все это заслужил, другого объяснения нет…

Он не сопротивлялся. Не смог вымолвить ни слова. Даже не сумел сказать «аминь». Он молчал, когда его клали в гроб, относили на кладбище, опускали в могилу и сбрасывали несколько лопат земли со словами: «Ты не живой, ты – мертвый для всех нас»[18].

После этого его вытащили из могилы и куда-то отвезли. Вот так – раз и навсегда – изменилась его жизнь. Теперь он был совсем одинок.

Теперь он был мёртв.

Воспоминания сохранились обрывками.

Он помнил скрипящую огромную железную дверь. Помнил изуродованные лица людей, лежащих прямо на земле.

Монастырь Сен-Круот стал его домом на ближайшие несколько лет.

А семьей его стала толпа обездоленных, облаченных в балахоны с прорезями для глаз. Они должны были всегда носить с собой колокольчики, чтоб предупреждать о своем появлении. Согласно новому закону, следовало возводить лепрозории[19] у дорог. Так изгои могли собирать милостыню.

Живые мертвецы, забывшие свои имена, они знали лишь одно – cito, longe, tarde[20].

Но было слишком поздно.

Страдающие от болезни, лишенные всякого человеческого участия, они ждали смерти как избавления. Вот какой была новая семья Моргана.

Они поддерживали друг друга. Старик Арнет рассказывал каждый вечер истории о дальних странствиях. Он напоминал Моргану отца. Перед тем как заснуть, Морган пытался вспомнить лицо предателя Луи, восстановить в памяти черты сестренки, матери, отца. Но время вытесняло воспоминания, и Морган ненавидел себя за это.

Порой добрая Габриэлла, монахиня, приносила ему кусок лукового пирога с кухни. Жизнь становилась не такой невыносимой. Старик Арнет учил его латыни. Высокие своды монастыря Сен-Круот спасали от одиночества. Он видел в витражных стеклах улыбку ангелов. Кажется, это была Игрейн. Это точно была она!

Но «добрые люди» лишили его и этой малости.

Ужасный вид больных, их зловонные язвы пробуждали в здоровом населении страх и ненависть. Прокаженных обвиняли в сговоре с ведьмами. Подозревали в том, что они хотят свергнуть короля. Считали, что они отравляют городские колодцы и похищают младенцев.

В 1525 году страхи достигли своего пика, и, сумев обзавестись необходимыми доказательствами, толпа стала свирепствовать.

В качестве примера одного из неукоснительных доказательств приведу следующее письмо:

«Мы своими глазами видели отравленную ладанку в одном из местечек нашего вассальства. Одна прокаженная бросила на землю котомку, которую тотчас же отнесли в суд. В ней нашли голову ящерицы, лапы жабы и что-то вроде женских волос, вымазанных черной вонючей жидкостью. Страшно было разглядывать и нюхать это. Когда сверток бросили в пламя, он не загорелся: ясное доказательство того, что это был сильный яд и что демоны имели к этому отношение».

Далее, некий Жером де Партенэ написал королю, что один «важный прокаженный», схваченный в своем поместье, признался, что какой-то богатый еврей дал ему денег и некоторые снадобья. Они состояли из человеческой крови и мочи с примесью тела Христова. Эту смесь сушили и измельчали в порошок, зашивали в ладанки с тяжестью и бросали в источники и колодцы, а потом люди болели и умирали».

Разумеется, когда вести дошли до короля, был издан новый закон, и в некоторых провинциях прокаженных массово подвергали сожжению, даже не рассматривая возможности поместить их в лепрозорий. Люди учиняли самосуд. Страх и помешательство стали всеобщими. Подобной участи не миновал и лепрозорий Сен-Круот. Моргану чудом удалось спастись. Вновь потеряв семью, он отправился куда глаза глядят.

Поразительно, как жестоки могут быть люди, если действуют на благо общества. Оправдывающая идеология, страх за собственную шкуру и наличие единомышленников превращают благочестивых горожан в кровожадных монстров. От монастыря Сен-Круот не осталось и следа, а в воздухе все ещё витали возгласы: «Quaranta! Quaranta giorni!»[21]

* * *

Похожая участь не миновала и другого человека, рискнувшего отличаться от других. Отто Закса.

– Я с тобой, – сказала Зелда Закс, в девичестве Мюллер, жена пьянчужки Генриха Закса и мать Отто.

– Мне страшно.

– Смех спасет тебя, – Зелда поправила бубенчики на шутовском колпаке сына и обняла его в последний раз.

В те темные смутные времена худшее, что можно было сделать – отличаться. Чтобы избавить город от безумцев, городские власти собирали их вместе, сажали на корабль и отправляли в плавание. Отто Закс, уроженец Нюрнберга, опередивший свое время и полный безудержного энтузиазма изменить мир, несомненно был безумен. Ему нахлобучили на голову колпак и навсегда освободили от ответственности за свои слова. А говорил он много (и слова ему нашептывали голоса): что все мы рождены рабами и даже рабовладельцы – и те рабы. Говорил, что Мария приходила к нему и сказала, что это мужчина был создан из ребра женщины. Говорил, что налоги не для людей, а для королей! А крысы – это маленькие коты, такие же наглые и усатые.

Город такого не стерпел.

Отто Закс был отправлен в путь без конца и края, на безумном корабле, бороздящем тихие воды притоков Рейна и фламандских каналов. Корабль увозил неугодных из города, спасал горожан от нашествия злых духов. Считалось, что вода исцеляет душевные болезни, причиной которых, несомненно, являлись демоны.

Безумцы были заперты на борту. Вечные узники в тюрьме, побег из которой невозможен. Отныне они находились во власти реки с тысячью её рукавов, моря с тысячью его путей, во власти стихии. Не было у них ни правды, ни родины – лишь бесконечные просторы, пролегающие между двумя случайными берегами.

На корабле этом, названном Narrenschiff – Корабль дураков, – томилось на медленном огне не менее 130 человек! Смерть неспешно наслаждалась сытным ужином, растянутым на долгие годы, пока они чистили трюм, натягивали паруса и чинили мачту. Пока они думали, что держатся на плаву.

Со временем Отто разглядел робкую красоту, скрывающуюся за толстой кожей. Лица прокаженных перестали казаться ему безобразными, он привык просыпаться и засыпать под звон колокольчиков, смирился с внезапными приступами тошноты и даже научился предсказывать погоду в зависимости от того, с какой стороны у него пульсируют виски.

Рутина приняла его в свои объятия и спасла от отчаяния.

И тогда с ним заговорил Старый Чи.

Никто из ныне живущих не знал его настоящего имени и не знал, сколько же ему лет. Он любил загадки, обрывал предложение на середине, а иногда менял местами буквы в словах. Мысли все равно разбегаются при попытке облечь их в слово, так что какая разница. Буквам и звукам не угнаться за образами.

При знакомстве с новым человеком он говорил:

– …Я побывал во всем мире, а также за его пределами, в мирах иных. Истинное имя моё – Гермес Трисмегист[22]. В последней моей обители именуют меня Чипатиак, и на Земле этой брожу я в поисках истины три с половиной тысячи лет.

Разумеется, старому оборванцу никто не верил. Опасности для общественности он не представлял, потому никто его и не трогал. До того момента, как взбрело ему в голову наполнять юные умы пустым бредом о взаимосвязи всего живого и существовании лишь одной власти на Земле – власти науки.

Старый Чи дружил с Абелардом Краусом, в прошлом учителем диалектики, а ныне деканом медицинского факультета Высшей Школы. Однажды он порекомендовал Абеларду удивительный сбор, от которого чудом прошла многолетняя мучительная подагра. С той поры и началась их дружба, и потому Абелард позволил Старому Чи собирать студентов после занятий и делиться с ними своими познаниями. Но старику было мало наградить юные жаждущие умы лишь медицинскими знаниями, он желал изменить их мировосприятие!

– То, что внутри – то и снаружи, – сказал Старый Чи, – большое – отражение малого.

И ушел.

Отто не решался подойти к старику несколько дней.

– Я хотел бы понять, – наконец сказал он.

– Тогда добро пожаловать. Я наблюдал за тобой и не ошибся. Все рождаются и умирают дураками. Нам повезло об этом узнать. Быть дураком – это благословение! Чем больше знаешь – тем меньше знаешь, – улыбнулся старик.

Старый Чи всегда знал, где его найти, и появлялся именно тогда, когда лицо Отто покрывалось испариной, сердце бешено колотилось, а один из приятелей казался удивительно похожим на палача из его родного городка. Тогда он прикладывал к его лбу компресс из лопушняка и рассказывал о том, что человек – ничто, способное стать всем. Человек – не завершен, лишь во взаимодействии с миром он узнает своё настоящее лицо.

И страх Отто отступал, а голоса, звучавшие в его голове с самого рождения, затихали.

Старый Чи всегда был рядом, когда Отто в нем нуждался, и Отто стал его верным учеником. Отто не верил, что их свели слепые обстоятельства. Он знал, что эта встреча не случайна, и им предстоит изменить мир.

Отто Закс уделял медитации минимум четыре часа в сутки, из-за чего стал пользоваться славой дурака среди дураков. Порой, пока Отто медитировал, иные весельчаки подкрадывались к нему сзади и выливали миску с отходами за шиворот.

Отто не реагировал.

Все его усилия сейчас были направлены на достижение «осознанного пребывания в текущем моменте». Он не собирался отвлекаться на надоедливое эхо своего эго.

Не далее как вчера с Отто приключилась невероятная история: он вдруг почувствовал жжение на своих руках, настолько сильное, что оно мешало ему сосредоточиться, и тогда, сдернув с себя рубаху, Отто обнаружил, что руки его покрылись надписями.

Голоса в его голове звучали все тише. Теперь они переместились под кожу. Кто-то вывел несмываемыми чернилами то, о чем Отто должен был помнить.

Ему предстояло спасти весь мир. Спасти людей от боли. От болезней. От страха.

Будучи в полной растерянности, он уж думал было направиться к своему другу и наставнику, но прежде решил ещё раз прочесть написанное.

Надпись гласила:

«Плавание не продлится вечно. Корабль пойдет ко дну. Многих заберет с собой морская пена, но те, кто выживут – разрушат проклятье. Станут свободными, если сумеют отличить свободу от рабства».

Жжение проходило, надпись потускнела, но ее все еще можно было без труда разобрать. Стоит ли рассказывать об этом наставнику?

Отто и не знал, что думать о Старом Чи. С одной стороны, он был восхищен мудростью старика, с другой – здравый рассудок не позволял ему безоговорочно поверить в историю Чипатиака. Ведь он утверждал, что живет на этом свете, по меньшей мере, одиннадцать веков!

Будучи семилетним ребенком, Чипатиак упал с дерева и разбил себе голову, да так сильно, что чуть не испустил дух. Ни один лекарь не гарантировал, что он выживет, пока случай не привел в их дом странствующего шамана. Приказав всем убраться, он закатал рукава своей длинной рубахи и сунул себе в уши высушенные комочки глины:

– Чтоб не мешали крики.

Приложив флягу к губам ребенка, старый шаман улыбнулся и произнес:

– Не бойся, я всего лишь уберу лишнее. А если повезет – достану камень глупости из твоей головы и навечно лишу тебя этой благостной обузы.

С первым глотком выключился свет. Со вторым – звук. Не осталось ничего, кроме тишины. Много позже мальчик поймет, что шаман дал ему выпить макового молока и проявил, таким образом, необычайное милосердие.

Старый шаман достал бритву, обрил голову ребенка, извлек из-за пазухи молоток и бутылочку со снадобьем. Посыпал голову мальчика порошком из пепла и зеленой плесени и приступил к процедуре. Достав острый нож из своего огромного кармана, он раскалил его добела и нанес первый разрез. Преодолев преграду из мягких тканей и, наконец, добравшись до костей черепа, он поднес молоток к голове ребенка и ударил.

– Окно в мир готово! – довольно произнес шаман.

Зашив рану, вновь посыпал голову мальчика порошком, полил еще какой-то клейкой жидкостью, а затем стал произносить молитвы и плясать вокруг.

– Мое имя – Чипатиак, – сказал старый шаман, – запомни его.

Когда ребенок наконец проснулся, оказалось, что прошло четыре дня.

Вскочив с кровати, он сразу же потрогал голову и, к своему огромному удивлению, не обнаружил шрама.

– А где же шаман? – спросил он.

– Арно! Милый мой! – воскликнула испуганно его бедная матушка. – Здесь не было никаких шаманов! Ты упал с дерева и уснул на долгих четыре дня!

Повисло долгое молчание, по истечении которого маленький Арно уж чересчур серьезно для своего возраста сказал: – С сего дня именуйте меня Чипатиак!

А вечером, перед самым сном, он обнаружил у изголовья кровати уродливый черный камень.

«Камень глупости! – понял он. – Значит… это все… правда!»

Вот что рассказал о себе Старый Чи.

Шли дни, и Отто менялся.

Он знал, что шиповник полезен для здоровья, исходя из своих же наблюдений, – ведь Старый Чи взял с собой в плаванье не так уж много вещей, но не забыл шиповник – «волшебную ягоду», как он ее называл. Каждый день старик угощал Отто ягодным отваром. Остальные боролись с ужасной болезнью, посетившей их корабль, – у них выпадали волосы и зубы, болели ноги и руки, накатывала постоянная слабость. Отто не знал, как действует шиповник, не понимал, почему он спасает от таинственной болезни, но видел результат. Так было и со всем остальным. Он не знал, как работает медитация. Не знал законов, по которым существует Вселенная. Не мог поверить, что Старый Чи живет не одну сотню лет, но видел его. Чувствовал, что потолок, в который упирался его взгляд на вещи, стал куда выше. Чувствовал, что Чипатиак не лжет. А если и лжет – то не ведает об этом, а значит – не лжет.

И вот однажды корабль зашел в один из портовых городов, чтоб собрать новых обитателей и увезти их. Места было предостаточно, ведь кто-то постоянно умирал, и трупы скидывались за борт.

Отто подумывал о побеге, несмотря на то что беглецов ожидала виселица. Но Старый Чи сказал, что еще не время, и Отто не посмел ослушаться.

– Скоро, – чуть позже добавил старик, – скоро состоится судьбоносная встреча!

И в этот же день среди новоприбывших на корабле оказался Морган Лафар, которого нашел на обочине дороги добрый человек. Он как раз загонял домой отару овец и взял паренька, в надежде, что тот окажется неплохим помощником. Когда Морган очнулся, он не смог вымолвить ни слова. Немой в доме – это к беде! Жена пастуха решила, что это козни дьявола, и сообщила куда положено.

Моргану повезло! Именно в этот в городской порт зашел корабль дураков.

Морган не сопротивлялся, ему было все равно. Он все еще не мог оправиться от незаслуженной жестокости, которую мир постоянно проявлял к нему.

Оказавшись на корабле, он забился в самый дальний угол.

Там его и нашел Старый Чи.

Он сел рядом и тихо произнес по-французски: «Добро пожаловать, сынок. Я тебя ждал», Морган Лафар расплакался как ребенок, и старик его обнял.

Моргана невзлюбили на корабле с самого начала. Отвергнутый среди отвергнутых. Не прошло и недели, как четверо мужчин попытались выбросить его за борт, прямиком в беснующееся нутро Северного моря. Их болезнь не отступала. Их раскрасневшие от гнева одутловатые лица с темными кругами под глазами кривились в болезненной гримасе.

– Ты несешь за собой смерть! – кричали они. – Ты притащил в своих волосах крысу! Это дурное предзнаменование!

Единственная кошка на корабле по имени Тина встала на защиту Моргана и шипела на всех, кто пытался приблизиться.

– Мы не боимся этого дьявольского создания!

Но они боялись.

Тина последовала за Амальдой – старой ведьмой, которой удалось избежать сожжения благодаря любовному отвару (она замутила воду в городском колодце и благополучно удрала). Тина пережила кошачью инквизицию по счастливой случайности, в отличие от всех её уличных подруг, подвергшихся публичному повешению «за то, что якшались с ведьмами». Глухой кошачий палач по кличке Кулуп, с маленькими пухлыми ручками и в зеленом колпаке, украшенном цветными лентами, каждый вторник сбрасывал кошек со штурмовой башни. А по четвергам свозил в замок с привидениями и ошпаривал кипятком, чтоб изгнать демонов. Домой шел через злаковое поле, пораженное спорыньей[23], а духи летели за ним, призывая ужесточить кошачью казнь.

Тина вывихнула лапку при приземлении, но осталась жива. Счастливый вторник! Так они и встретились с Амальдой – травницей, живущей в лесу.

– Это должно помочь унять вашу боль! – Амальда протянула флягу с маковым молоком группке недовольных. – Оставьте его, он еще дитя.

– Мне не нужна ваша помощь! – прокричал Морган прямо Амальде в лицо, но порыв его гнева смягчила ладонь Чипатиака. Она же и увела Амальду в трюм.

– Вскоре наше путешествие наконец начнется, – сказал Чипатиак и протянул знахарке флакончик с кристаллами соли, – теперь ты одна из нас. Дважды в день отсыпай с мизинец и глотай, не обращая внимания на горечь. Воду не пей, потеряешь рассудок. Будем обходиться рыбьей кровью. Ничего не ешь.

– Выполни мою просьбу, и я стану тебе верным другом, – Амальда улыбнулась, обнажив мятые десны. – Никто не знает лучше меня, что напиток из чайного гриба изгоняет камни из почек и очищает разум, а целительная зеленая плесень хорошо растет на кукурузных початках. – Когда она говорила, вместе с ней говорило все тело. Она выпадала вперед, пританцовывала бедрами и размахивала руками. Её пальцы пережимали многочисленные золотые кольца.

– Тот, кто думает, что знает, – ничего не знает, – Чипатиак достал из кармана плаща деревянную шкатулку, сел на мешок с картошкой и жестом пригласил Амальду сесть рядом. – Сыграй со мной в го. Ты ведь умеешь.

Амальда не стала спрашивать, откуда он знал. Может, её давнишнее проживание в «женском доме» выдало клеймо на левой щеке, которое она пыталась скрыть шрамом, опалив лицо горящей золой. А может, он и вправду ясновидящий?

Амальде было восемнадцать, когда она оказалась между молотом и наковальней.

Хозяйка «женского дома» – фрау Блот, дочь знаменитого торговца шелком Томаса Блота, привнесшего в их семью культуру игры в го, диковинный вкус дыни и бокалы из самаркандского стекла. Мать фрау Блот – повитуха по имени Ба-ба, которая нашла свое дитя у реки после десяти лет бесплотных попыток и сотни принятых родов.

Жизнь в «переулке роз» у самой городской стены била ключом. Ворота было приказано отворять в четыре часа пополудни и закрывать утром в девять. В канун воскресенья, а также во время всех постов – учреждение не работало. Нарушителей ожидало изгнание из города. Если все соблюдали правила – в доме царил порядок. Деньги, заработанные днем, доставались девушке, ночной заработок делился с хозяйкой. Покрывала и украшения иногда оставались в подарок. Было запрещено выходить из дома, а также сидеть на пороге и даже выглядывать из окон! До наступления заката горожанам не нравится встречаться со своими желаниями.

Локоны требовалось остричь, голову – покрывать накидкой или носить желтый чепец (цвет продажной любви).

Фрау Блот – хозяйка борделя, женщина исполинских размеров, низкого голоса и умения давать такие хлесткие пощечины, что ни один пьянчужка не осмеливался с ней связаться, – была добропорядочной горожанкой. Она исправно платила пошлину казне и даже единственному духовному учреждению в их маленьком городке! А когда давала магистрату клятву: «быть верной городу и честной перед ним», пошел дождь, и хлеба́ в этот год возросли, и воздух был свеж и чист.

Законный супруг фрау Блот – Якоб Витцеман, картежник, вояка (мастер пьяных ссор с друзьями, дрожащий от кулака своей жены) и управитель уличного театра кукол. Супружество их не раз было предметом городской молвы. Во-первых, в связи с разницей в росте – при всем старании Якоб не дотягивался до губ супруги без маленького стульчика, особенно, если на ней были любимые деревянные колодки. Во-вторых, из-за горячего темперамента у обоих – Якоба то и дело заставали с какой-нибудь барышней, и весь город молился, чтоб её не нашли в канаве с проломленным черепом.

Амальда была любимицей фрау Блот. Ей было позволено даже откладывать кое-какие сбережения, в надежде однажды уйти в монастырь, чтоб реабилитировать свое доброе имя.

Но это до того момента, как Якоб Витцеман заметил, что у Амальды глаза зеленые, как у кошки, и не забрался ночью в окно её комнатушки, чтобы проверить, блестят ли они в темноте. Амальда не узнала супруга фрау Блот, поскольку видела его всего однажды.

– Нечего тебе тут крутиться, на товар глядеть, попортишь только, – ворчала фрау Блот.

И вообще-то была права.

Следующим же утром она все узнала (по характерному запаху жасмина), выжгла на лице своей любимицы лилию и приковала её к позорному столбу на радость черни!

Люди думали, что Амальда приняла посетителя в воскресенье, и набожные горожане не простили ей такое кощунство!

Так Амальда была изгнана из города. С тех пор она ни разу не играла в го.

С тех пор ей ни разу не удалось заснуть до наступления рассвета. Её мучили кошмары.

Чипатиак выложил несколько камней на доску и протянул Амальде чашу с черными.

– Мне не нужно преимущество, – Амальда гневно вскинула руки, – прошу вас!

– Мальчик притащил в волосах крысу. Это дурное предзнаменование. Смерть близко. Ваш ход.

Амальда смотрела на игральную доску, на бесконечное пересечение линий и вариантов и думала о том, что случайностей не бывает и камни должны иметь хотя бы одно дамэ. Точку свободы. Хотя бы один незанятый по вертикали или горизонтали пункт. Если это группа камней – правила те же. Но если камни соперника окружают со всех сторон – дышать нечем. Самоубийства запрещены, последнюю точку свободы нельзя утратить добровольно. Это игра – про абсолютную власть. Амальда чувствовала это и знала, что, несмотря на фору, проиграет.

«Тронул – ходи, отнял руку – ход сделан».

Ещё до того, как Тина приблизилась к Моргану, неслышно ступая своими мягкими лапами, Чипатиак уже знал, какая роль в этой игре уготована Амальде.

– Вы и впрямь ясновидящий, – скорее констатировала, чем спросила знахарка.

– Что у тебя за просьба?

– Вы уже знаете, – Амальда посмотрела Чипатиаку в глаза. Ясный взгляд не мерк под давлением назревающей катаракты.

– Всё же?

– Я бы хотела, – Амальда снизила голос до шепота, – чтоб вы удалили камень глупости у меня из головы. Меня мучает бессонница уже долгие годы.

И тогда Чипатиак рассмеялся.

– Твой камень глупости не в голове, – сказал он, – а в сердце. Ты умрешь от потери крови, даже если я залью в твои вены пять литров кокосового молока.

Так началась их дружба.

Чипатиак был прав.

Корабль дураков шел ко дну. Но чем невыносимей становился смрад от разлагающихся тел, чем громче полыхал кашель, как вспышки случайного пламени то тут то там, чем призрачнее становились обитатели судна, тем фанатичнее Чипатиак убеждал своих единомышленников, что спасение близко.

В день, когда самоизбранный капитан (усатый громила, вечно дымящий трубку) созвал всех на палубу, случилось кое-что странное. Голосованием было решено выбросить трупы за борт, потому что полчища мух мешали разглядеть, какое нынче настроение у неба. Капитан махнул рукой в знак того, что самое время начинать, но поскользнулся на чьих-то испражнениях и сгинул в морской пучине, так и не успев выпустить изо рта дым, который набрал.

Прежде чем волна паники захлестнула корабль, раздался оглушительный звук. Морган набрал в легкие побольше воздуха, как учил его Отто Закс во время ежедневных медитаций, и испустил то ли вздох, то ли стон, который, столкнувшись с соленым морским воздухом, превратился в вопль. Когда все зрячие уставились на него в немом ожидании, Морган сказал:

– Я оказался тем, кто принес на этот корабль смерть, и я окажусь тем, кто вас освободит.

Тина запрыгнула к нему на плечо, заставив отпрянуть несколько человек, и расцарапала кожу.

Ответом ему было гробовое молчание, изредка прерываемое смехом.

Наконец кто-то произнес:

– Этот корабль – и есть смерть.

Тем же вечером Чипатиак углубил царапины на плече Моргана раскаленным ножом и наложил повязку с зеленой плесенью.

– Придет время, и я оставлю тебя, – сказал он, – я верю в тебя, мой мальчик, ты сможешь разрушить проклятье… Тогда я завершу все свои дела на этой грешной земле. Я слишком давно живу и успел наделать глупостей. Ты сможешь разрушить моё проклятье. Я верю…

– Я не понимаю… – начал Морган, но Чипатиак уже исчез.

Когда рана зажила, начался шторм.

Ураганный ветер сметал все, что попадалось у него на пути.

Чипатиак открыл свою тайну – сегодня он испустит последний вздох. У него закончились жизненные силы.

Чипатиак заставил Моргана снова поверить людям. Уберег гаснущее пламя его человечности от полного затухания. И теперь он уходит? Все уходят. Люди рождаются и умирают в одиночестве. Во время шторма. На проклятом корабле. Глядя в зеленые глаза старой знахарки. Едва научившись медитировать. Радоваться тому, что солнце не устает восходить каждое утро. Чувствовать, что мир вокруг – не мир внутри. Привыкнуть к смерти, разложению, постоянному голоду – и все-таки верить ясновидящему шаману. Знать, что все не бессмысленно.

И так глупо умереть, покорившись морю.

Все бессмысленно. Бессмысленно. Его снова бросают…

– Отто и Амальда помогут тебе, мальчик, – Чипатиак обнял Моргана и протянул ему флакончик с кристаллами соли, – не забывай о гигиене тела и духа.

Порыв ветра снес обоих с ног. Морган едва успел ухватиться за деревянный поручень на палубе.

Со слов Чипатиака, сказанных Отто Заксу перед смертью, доподлинно известно, что скорость ураганного ветра превышала 120 миль в час. Гигантские волны топили небо. Вода заливала глаза, ветер оглушал, сушил слезы ещё до того, как они успевали пролиться.

Кораблем никто не управлял. Хиленькое судно, отправленное в вечное плавание, было обречено. Смерть наступала на пятки.

Морган попытался дотянуться до румпеля, повернуть руль. Не важно, в какую сторону, важно было хоть что-нибудь предпринять, но у него не хватило сил. Бесполезно было сопротивляться. Корабль дураков никогда не должен был существовать. Живые не цеплялись за мертвых, они пытались спасти самих себя.

Не оставалось ничего другого, кроме как отдаться на волю провиденья.

На секунду мир исчез.

Корабль со страшным треском развалился надвое и выплюнул тела на берег, как кит выбрасывает излишки воды и воздуха, освобождая легкие.

Так Морган оказался на острове свободы.

Глава 6

45-й день года в григорианском календаре и 14-й в феврале. Полевой врач по имени Валентин тайно обвенчал двух возлюбленных, за что был приговорен к смерти черт знает сколько веков назад. А теперь весь мир сходит с ума, выпускает больше розовых сердечек, чем таблеток аспирина в год.

Если у тебя нет пары – сиди дома и не выглядывай из окна. Обязательно нарвешься на чей-нибудь сладкий поцелуй. Цветы стоят втридорога, с шариками ходят все кому не лень, а в единственном кинотеатре в нашем городе нет мест с самого утра. Не то чтобы я хожу в кино каждый день – но я хочу иметь такую возможность. Даже возле ларька с шаурмой – очередь на полквартала, все норовят угостить подружек праздничным лавашем и незаметно подсунуть стеклянную бутылочку какой-нибудь бурды с водкой, соком и энергетиком. В школе праздничный бал с пафосным названием «Ищу тебя», пуншем на основе яблочного сока, бесконечным множеством прыщей и гормональных шуток, собранных в одной комнате. Поэтому я и пошла в «Отвертку». Жук объявил о единственной в городе «Single party» – вечеринке для одиночек. Нельзя ни с кем заговаривать и обмениваться контактами.

Мама спросила у меня с утра, как там мои ухажеры.

Подарила розовый блеск для губ. Совершенно уродливый. Я понимаю, что ей хотелось меня порадовать. Но может быть, она обманывает себя? Она бы хотела этого хотеть, но ещё больше она бы хотела, чтоб нас не было. Меня и папы.

Меня с моими вечными сомнениями, неумением включать газовую колонку, страхом, что у меня снова заведутся вши, и презрением ко всему, что я не понимаю.

Папы с его огромными руками, циррозной печенью и раздолбанным автомобилем, с которым он разговаривает больше, чем с мамой. Уж точно больше, чем со мной. Она бы хотела быть хорошей матерью, знать, что мне нужно. Но она не знает. Поэтому она подарила мне уродливый блеск для губ.

А секрет-то прост.

Ничего не выходит делать хорошо, если ты несчастлив.

А она несчастлива. Странно. Как-то я зашла в книжный магазин, ради этих книг в оранжевой обложке, альтернативная проза. Полистала несколько бумажных переплетов. И ушла. Мне попалось слово «кактус», мне не хотелось читать про кактус, вообще ничего не хотелось. Но мама говорила, что кактусы спасают от компьютерного излучения. И ещё мне нравится это ощущение, когда колючки остаются в пальцах. Живые занозы. И я купила кактус. За ним не нужно ухаживать, он может выжить в пустыне. Но в моей комнате (9 на 9 метров, живые стены, исписанные и исколотые кнопками) не выжил. Мой кактус заболел. И тогда я поняла, что он тоже несчастлив. Но так ведь было не всегда. Никто не рождается старым, ворчливым и пессимистичным, кроме Бенджамина Баттона[24]. Но это загадочная история. Все всегда начинают со счастья. Мы, счастливые младенцы, счастливые влюбленные, счастливые абитуриенты, покупатели обновок. Как же так выходит, что кактусы дохнут?

Я боюсь проснуться однажды среднестатистическим человеком.

Может, я бы хотела, чтобы и мне кто-нибудь покупал шаурму и водил в кино. Даже если лучшая часть – реклама, и даже если попкорн без соли.

Но это вряд ли.

Я не из «красивеньких», но к «красивости» и не стремлюсь. У меня другой путь – оригинальность. Для тех, у кого нет груди, но есть фантазия. Родинки у меня симпатичные. Глаза не такие большие, как, скажем, у Одри Хепберн, но взгляд цепкий. После «Мемуаров гейши» я задалась целью смотреть так, чтоб проезжающие мимо рикши падали с велосипедов.

Но я так и не встретила ни одного рикшу, чтоб проверить.

Я довольно высокая, хоть и сутулюсь, мне приходится наклоняться, если Морган хочет что-то сказать на ухо.

– Станцуй, – громкая музыка заглушала голос и я решила, что мне послышалось, – станцуй, – Морган прокричал мне в ухо и помахал запечатанным конвертом перед носом.

– Я не умею.

– Хочешь получить письмо – танцуй, – Морган уселся за барную стойку и осушил «отвертку», даже не скривившись. Может быть, это сок?

– Сегодня – молчок, – напомнил Жук и приложил указательный палец к губам, – на этой вечеринке все думают, что никого нет.

Жук сделал всё, чтоб это место сегодня стало самым унылым в городе. Блюзовая тоска как протест против любовной агонии радиостанций. Жук смастерил бумажные гирлянды из сердец и расклеил их по залу. Только вместо алых сердечек, напоминающих задницу или подбородок с ямочкой, вырезал анатомический вариант сердца. Судя по тому, что Моргану понравилось, – это была его идея, и атлас по анатомии, наверное, тоже его. Свет приглушен. Гирлянды, мерцающие красным, плазменная лампа на потолке, как дискошар с моделью Вселенной внутри, кислотно-зеленая лава-лампа. Столики убрали, только один остался, на котором стоял пустой аквариум со сваленными в кучу куклами и надписью капсом: «ТЫ НЕ ОДИНОК». Пока настраивали звук на сцене, звучали «The Smiths». Четверо бородатых мужиков, похожих друг на друга настолько, что можно было принять их за братьев-великанов, прихлебывали пиво за счет заведения. Их черные футболки с черепами и алыми розами обтягивали животы, которые в повседневной жизни казались солидными, а на сцене работали как усилители рыка. У барабанщика я заметила Кольцо Всевластия, он носил его на шее – как амулет. Гитарист беззвучно играл на пока что еще не подключенном басу, а клавишник – на губной гармошке. Солист сидел на детском стульчике и крутил самокрутки. Они казались единым, хорошо отлаженным механизмом. Сложноорганизованным пивным шлемом с встроенной шарманкой.

– Танцуй, как будто тебя никто не видит, – Морган расстегнул несколько пуговиц на воротнике своей клетчатой рубашки. Я случайно увидела пластырь в районе сонной артерии.

Как будто его вампир укусил за шею.

– Я не умею.

Морган отвернулся и уткнулся в телефон.

Не знаю, с кем он переписывается. С тех пор, как возник форум и мы набрали участников для написания совместного сюжета по ролям, у нас появились читатели. Теперь Моргану вечно пишут «фанатки», которым не терпится узнать, что будет дальше. Когда они знакомятся поближе, он представляется как Артур Камилов. Ещё одно выдуманное имя. Персонаж, за которым скрывается персонаж. А где живой человек?

Артур Камилов, двадцати трёх лет от роду, проживающий в Николаевской области (ложь всегда нуждается в капле правды), воспитатель в детском саду. Родителей нет, рос в детском доме вместе с сестрой Аней. Аня – сложный подросток, с диагностированной депрессией, с братом они – не разлей вода! Аня играет безумную Сальвию. Но нет никакой Ани! Морган просто взял себе две роли. Дома у них действительно живет черная кошка по имени Тина. Ещё одна капля правды. Артур придумал форум, чтоб помочь сестре социализироваться, дать ей возможность почувствовать себя нужной. Нет никакой сестры. Зачем ему две роли? Он и так контролирует всё, что происходит в игре.

– От кого письмо? – Я уселась за барную стойку рядом с Морганом и усилием воли заставила себя не смотреть в его телефон.

– А может, чечетку? – заказал ещё одну «отвертку».

– А-а, – Жук помахал конвертом у него перед носом, – тебе хватит, лучше потусуй вместо меня за баром, я сегодня на нуле. Не спал почти.

– Давай один танец, и я ему помогу, – Морган обратился ко мне и снова помахал конвертом перед носом.

– Но я не хочу…

– Просто подрыгай уже своими конечностями, как дэцэпэшник, в ритм музыки, и закроем тему.

– У моего брата был ДЦП, кстати, – сказал Жук. – Ключи на холодильнике. Пива полно. Он любил танцевать. Я пошел.

И ушел.

Я даже не смогла посмотреть на Моргана, так сильно я ненавидела его в тот момент.

Пошла в глубь зала, чтоб скрыться в толпе. Чтоб алкогольные испарения достигли моего мозга. Чтоб мне стало проще. Тело не принадлежало мне. Оно было чужим, враждебным. Я распустила волосы и попыталась отдаться ощущениям. Что сложного? Просто мотать головой в ритм. Но почему все на меня смотрят? Никто на меня не смотрит. Я чувствую, как деревянные руки сгибаются и разгибаются. Мимо музыки, мимо моих команд. Пантомима – это искусство, мне совершенно неподвластное. Я зажата в тисках постоянной оценки того, что делаю. Для танца нужна внутренняя свобода. Но если даже в комнате нет зрителей, они всегда есть в моей голове. Рядом с другими все изъяны бросаются в глаза. Это потому что я вечно себя со всеми сравниваю.

Я сутулая, неуклюжая, слишком высокая. Цапля на тонких ногах, не умеющая летать. Изогнутый знак вопроса, приговоренный к статике. И этой статике уже почти 16 лет. Что может расшевелить её? Ударная волна. Но позвонки хрупкие, могут не выдержать, рассыпаться. Я постоянно ною. Так говорит Морган. Постоянно жалею себя. Бери и делай. Бери и танцуй. Но мое тело – чужое. Мои ноги ватные, а голова дергается из стороны в сторону. Длинные волосы спасают, они всегда сочетаются с задымленными подвалами и подпрыгивающим вместе с басами сердцем. Самое ужасное в танце, что я чувствую себя женщиной. Я знаю, что буду ей. Не человеком, а женщиной. Что у меня есть задница, например. И она может быть интереснее, чем мои размышления о природе вещей. Когда мы обсуждали сюжет, Морган сказал, что между нашими персонажами завяжется интрижка. Должна быть любовная линия. Страсти будут кипеть. Я не должна бояться собственной сексуальности.

Но Морган не знает, что я не могу заснуть, потому что мне жарко в этой моей маленькой душной комнате, а мама не дает открывать окна, потому что в детстве я мучилась отитами. И в доме так много звуков. Холодильник, телевизор, бомжи через дорогу. Всё это напоминает мне о том, что когда-нибудь я умру.

Морган не знает.

Не знает, как я сильно себя ненавижу. Потому что у меня получается заснуть только после того, как я выбиваю из себя облегчение собственными пальцами. Выбиваю сдавленный хрип, сухие конвульсии, от макушки до пяток. После того, как я думаю о нем, господи, я точно не имею на этого никакого права, и тогда мои цветастые розовые трусы, которые я так ненавижу (но мама покупает только такие), они становятся единственной преградой между нами. Я не решаюсь её нарушить. Трусы и трение. И я не решаюсь встать и помыть руки, потому что они поймут. Мои родители в другой комнате. Я чувствую запах своих бредовых иллюзий.

Когда я вижу Моргана – все по-другому. У меня не возникает никаких таких желаний. Мне хочется быть рядом с ним, но не слишком близко. Меня тошнит от одной мысли прикоснуться к нему. Потому что после этого мир кончится. Лампочки перегорят. Меня просто вырубит. Иногда мне хочется его укусить. Или съесть. Чтоб перестать о нем думать. Просто переварить. Перестать оценивать все, что я делаю с его точки зрения. Вернее, с моей точки зрения на его точку зрения. Подойти так близко, чтоб он перестал казаться идеальным.

Я чувствую себя долбаной извращенкой.

Нельзя представлять себе секс с человеком, которого видишь каждый день.

Который испытывает презрение ко всему плотскому и грязному.

К моему лучшему другу.

Самое странное, что я представляю не тела, а тексты. Нашу переписку. Его вовремя поставленные тире. Точки. Особенно точки. Резкие, как удар хлыста. Я ненавижу себя за это.

Точки.

И вообще-то я могла бы купить себе другие трусы.

Но я с трудом покупаю в магазине хлеб. Мне невыносима мысль, что все знают, что я буду есть. Я чувствую себя такой жирной, когда покупаю хлеб. А мама не дает крошкам упасть со стола, потому что хлеб – это святое. Как можно вырасти нормальным человеком, если мама ничего не выкидывает?

Мое тело чужое, оно смеется надо мной, предает. Или я сама себя предаю? Я – это моё тело? Кто из нас главный? Если верить усатой биологичке из нашей школы, все наши сложные чувства и мысли – продукт деятельности мозга. Куска мяса, весом в кило двести. Если приготовить в грибном соусе, как бараньи, на вкус и не отличишь. Мозг управляет телом, тело управляет мозгом, а мое представление о себе – эволюционный сбой. Вот так. Мой внутренний мир – это переваренная пища, а не прочитанные книги. Так считает биологичка. А учительница истории, например, поет в церковном хоре и верит, что душа находит тело ещё до рождения. У неё уже десять лет, как диагностирован рак груди, но она лечится молитвами. Чувствует себя хорошо. Регулярно выгоняет девочек с урока. Смыть с лица косметику и грязные мыслишки. Директриса в нашей школе – бывшая учительница литературы, она сидит на жесткой диете и каждый раз, когда собирает нас в актовом зале, повторяет: «В человеке все должно быть прекрасно», а еще: «Красота внутри». В такие моменты я смотрю на девочку с нашей параллели, у неё волчья пасть, ей уже кучу операций сделали, но все равно видно. Её красота точно внутри. Не знаю, примеряет ли она к себе слова директрисы. Мы не общаемся, хотя она мне нравится. Я не думаю, что она отождествляет себя со своей губой. Но другие воспринимают её именно так. Девочка с дефектом. Некоторые смеются, некоторые жалеют, но все мы плетем тонкую сеть своих суждений и незаметно опутываем её. Словно шелкопряды. А потом она однажды просыпается, идёт в школу и понимает, что завернута в шелковую вуаль. Все видят её только в этой вуали, и она себя тоже…

Лилит как-то сказала мне:

– Ты не воспринимаешь себя всерьёз.

Не знаю, что она имела в виду, но мне и вправду кажется, что это – не моя жизнь. Так, репетиция. Вот уеду из дома и начну настоящую игру. Или игра – это неподходящее слово? Но как не свихнуться, если постоянно осознавать: вот она я, не знаю, сколько лет мне отмеряно, но все равно будет недостаточно, каждый день может быть последним, то, как я проживу жизнь, зависит только от меня? В инстаграме полно популярных аккаунтов про путешествия. Увольняйся из офиса и отправляйся в Индию медитировать. Там ты почувствуешь вкус настоящей жизни. Не бывает одинаковых рассветов. Становись лучше, чем был вчера. Почему-то меня тошнит от этих счастливых рож. Я чувствую какую-то подставу, но не могу понять, в чем дело. Морган все время говорит, что для того, чтоб «жить», а не «существовать», нужна смелость. Но где взять эту смелость? Легко быть смелым, если тебе не страшно…

– Необязательно быть такой закомплексованной, знаешь, – я, наконец, подхожу к Моргану, он ухмыляется и протягивает мне письмо. – Я знаю от кого, – говорит он, – и не одобряю.

Мы сидим до закрытия, потому что Жук оставил Моргану ключи. У меня болит голова и я дважды поднимаюсь по лестнице и иду в туалет во дворе, но не могу пересилить себя и зайти. Дверная ручка такая грязная и липкая. Февральский вечер дышит мне прямо в лицо, я испытываю тихое злорадство от того, что мерзну и никому нет дела. Я стою посреди пустого двора в своем черном платье с длинными рукавами и думаю о том, что стану воспоминанием. Я специально фиксирую свое внимание на этом моменте, чтоб не забыть, чтоб законсервировать его в памяти, как мама консервирует огурцы. Но я забуду. Забуду и научусь консервировать огурцы. Стану взрослой. Толстой. Буду выщипывать пинцетом волоски из сосков. Полюблю селедку под шубой. Съезжу в Турцию в отпуск. Похороню родителей. Нарожаю детей. И никогда в жизни не поцелую Моргана. Потом умру. Я не более реальна, чем Вайя, мой персонаж на форуме. Только жизнь у нее поинтересней.

Мне давно пора домой. Телефон сел и, несмотря на то что мама знает, где я и с кем я, она наверняка сидит на продавленном диване, пускает слезу и представляет, как меня насилуют пятеро алкашей или переезжает мусоровоз. Домой меня провожает Морган. Так у нас заведено. Я не могу уйти, пока он не уйдет. Надеюсь, мой мочевой пузырь не лопнет. А если дать ему знать, что мне пора, он специально будет тянуть время.

Но мне везет.

Группа играет до одиннадцати. Они уходят, а вместе с ними – все пляшущие тени, их алкогольное дыхание, их отчаяние. Завтра на работу, вечер чудес окончен. Морган запирает дверь, надевает рюкзак на одно плечо и собирает волосы в хвост.

– Идём или посидим?

– Идём, – говорю я, – завтра в школу.

– Школа, – повторяет Морган, – завтра новая глава, на тебе редактура.

Я киваю и всё думаю, как бы завязать разговор, о чем бы спросить, чтоб не вызвать его раздражения. Оно такое густое, я чувствую его всей кожей. Липкое, как дверная ручка в туалете «Отвертки». Не отмахнешься, как от толстой назойливой мухи. Не проигнорируешь. Моргана раздражает мое существование. Он пытается сдерживаться. Это натужное спокойствие сводит меня с ума! Мы уже почти подходим к моему дому.

– Ну что снова не так? – не выдерживаю я.

– Я молчал, – он даже не смотрит меня.

Я чувствую, что и мне лучше помолчать. Скоро я превращусь в воспоминание. Стану взрослой. Научусь консервировать огурцы. Это будет последнее беззаботное лето в моей жизни. Никогда не…

– Можно тебя поцеловать?

– Поцелуй, – он все ещё на меня не смотрит.

– Ты не понял…

– Понял, – перебивает он.

Потирает переносицу. Молчит.

– Ну как хочешь, – уходит.

Я забегаю в подъезд, хлопаю дверью изо всех сил. Может быть, ударная волна достигнет его сутулой спины и заставит обернуться. Увидеть пустую дверь. Осознать, что я могу исчезнуть. Превратиться в воспоминание.

Ему все равно.

Дома вскрываю конверт.

Мне так стыдно. Стыд – это мое чувство. Есть люди вины и люди стыда. У первых – самодельная виселица, у вторых – публичная казнь. Публичная казнь – это выступление на сцене. Я совсем не знаю, что хочу делать в жизни. Уехать отсюда. Жить в доме с решетками на окнах. С несчастными взрослыми. Мечтать их снять. Мечтать их изменить. Мне нужен воздух. Меня пугает воздух. Не все люди на свете обязаны быть интересными. Некоторые – просто добрые. Но я не добрая, я не злая. Трусливая. Такие поступают на экономический или филфак. Лишь бы заткнуть себя куда-то. У меня нет никаких способностей. Боже. Тело деревенеет от осознания того, что я сказала это вслух. Теперь он знает, что я хочу его поцеловать. Но я не хочу. Вот в чем шутка. Морган – пропасть, в которую хочется прыгнуть, чтоб увидеть свое тело распростертым на земле и тут же пожалеть. А что ещё хуже – я надеюсь, что он – пропасть. Потому что если это не так, то мне некуда прыгать.

А здесь я не останусь.

Разворачиваю лист.

Письмо от Владислава.

«Уезжаю в Чехию. Позволь запечатлеть».

Глава 7

Иногда мне кажется, что я взяла жизнь у родителей в долг – как квартиру, а они арендодатели. И хоть я и плачý исправно – они врываются, когда никого нет дома, и раскладывают мои вещи по своим местам.

Я пропитана ими. У нас один запах на всех. От него никуда не деться.

У папы угнали его «девятку». Старую, раздолбанную «девятку». Уже давно распродали на запчасти. Он расклеивает объявления по всему району. Несмотря на то что у него болят колени. Купил ведро с клеем, кисточку, взял стопку объявлений и пошел.

Все мы родом из детства. Такая страна, где каждому выдают маленькие горшочки с семенами комплексов, убеждений и представлений.

Мы рождаемся счастливыми и голодными. Суем в рот и в голову все, что плохо лежит. Мама говорила, что в детстве я облизывала колеса своей коляски и тыкала пальцами в глаза соседскому бульдогу. Я не боялась собак, пока папа не сказал, что они опасны. Мы гостили в деревне, у каких-то его родственников, туалет был на улице, рядом с собачьей будкой. Там жила подслеповатая овчарка по кличке Фас. Она любила куриные потрошки и ненавидела детей. Хорошая была собака, верная, но детей не любила. Поэтому папа сажал меня на плечи, если мне нужно было в туалет, набирал в пакет мяса и говорил: «Главное, не бойся». Но как тут не бояться? Фас был на цепи, но истошно лаял, даже обед его не успокоил, а я все никак не могла попи́сать, но стеснялась об этом сказать, и через какое-то время приходилось идти ещё раз. И ещё. А Фас всё не унимался.

Когда я перестала засовывать в нос батарейки, начала читать книги. Не помню, кто научил меня читать, но мне казалось, что это мой волшебный дар. Больше никто в мире не умеет читать. И книги пишут специально для меня. Они всегда относились ко мне с пониманием.

Утята склонны к импритингу. Запечатлению. Такая врожденная форма обучения. Они рождаются, открывают глаза, видят первый попавшийся объект, думают, что это «мама», и копируют его поведение. Я не утенок, конечно, но всегда делала то же самое. Я подражаю маминой манере поджимать губы, если ей что-то не нравится, но не говорить о причинах, папиной привыче переходить на личности, если заканчиваются аргументы, использую словечки из любимых книг вроде «впрочем» и «отнюдь».

Такое ощущение, что меня нет. Все мои мысли и поступки нарисованы невидимыми чернилами, из тех, что обретают цвет после того, как посветишь ультрафиолетовым фонариком. Или смешаешь с каким-нибудь реактивом. Так и со мной. Только вместо реактива – реакция других людей. Иначе я не понимаю, как относиться к самой себе. В детстве было проще. Существовали только две кнопки – одобрение и неодобрение. Мама целует или мама кричит. Мама плачет или гладит по голове. Но иногда она хвалила, а на лице её было разочарование. Иногда она говорила, что любит, но не давала себя обнять. Иногда она кричала, но смотрела в другую сторону. Как тут разобраться? Кнопки оказались нерабочими. А потом я пошла в школу и поняла, что все сражаются за одобрение. Но у кого-то больше шансов на самом старте. Красивое лицо, новая одежда, шутки лучше, родители любят друг друга. Да всё что угодно. Всегда есть способ нагнать соперника. Лицом не вышел – читай книги, во-первых, подсадишь зрение и некоторые дефекты скроют очки, а во-вторых, с тобой будет о чем поговорить. Не любишь читать – становись доброй! Всего-то нужно любить животных и говорить сахарным голоском. Если быть доброй слишком сложно – можно странничать. Говорить мало, но загадками. Проколоть пару лишних дырок в теле, быть спонтанной. Стать не такой, как все. Выбрать неодобрение. Курить под окнами школы. Лазить по заброшенным зданиям. Носить с собой бутылку ром-колы и сборник Маяковского. Но в итоге все равно выставлять фоточки в инстаграм или громко рассказывать друзьям на перемене. Потому что суть все та же – чернила бесцветны, пока не вступают в реакцию.

Наверное, это потому что очень сложно себя любить, когда тебе пятнадцать.

С чего бы?

Наверное, поэтому так приятно, если кто-то тебя заметил. По-настоящему разглядел. Ты заражаешься этим интересом к себе. Не ты. Я. Я заражаюсь этим интересом. Морган говорит, что я все время использую местоимение «ты», когда говорю о себе. Что оговорки – это ключ к тому, что человек в себе отрицает. Что я не умею быть с собой честной.

Я даже боюсь представить, сколько у меня внутри запертых дверей.

Непозволительная роскошь, учитывая, что моя комната проходная.

Мама приготовила сырники с зеленью. Творог. Яйца. Немного манки. Мука. Укроп. Шипящее масло. Румяные бока. Я сидела на кухне около мусорного ведра и стригла ногти. Мама смотрела «Битву экстрасенсов» по телевизору. На полную громкость. Из открытой форточки доносился уличный гомон. Кого-то учили кататься на самокате. Лысые деревья заглядывали в окна, как голодные дети. Коты гуляли по трубам. Две ложки сметаны. Белые тарелки с голубоватым орнаментом. Три вилки. Один нож.

– Опять это говно, – сказал папа, когда мы сели есть.

«Наш сегодняшний герой, Тор Вафля, обладатель премии Гудини, шаман, маг и ясновидящий раскроет преступление, не дающее вам всем покоя! Пятнадцать молодых жертв, зверски убитых и изнасилованных в селе Радостное, будут наконец отмщены. Тор Вафля расскажет о том, как важна медитация и почему нельзя входить в транс с невымытой головой!»

Папа выключил телевизор.

– Я не ем траву! – Он резко встал, подошел к холодильнику, с досадой хлопнул дверцей. – Я жрать хочу! У меня в зубах застревает, понимаешь? – Он распотрошил сырник, намотал на палец ниточку укропа и засунул себе в рот. – На! На, смотри! – Достал изо рта протез. Помахал у меня перед носом.

Я начала смеяться.

Мне не было смешно, но я не могла перестать смеяться.

– Мы найдем твою «девятку», – сказала мама.

И тогда он кинул свои зубы в кастрюлю с компотом. Назло.

– Сволочь! – Мама сразу осунулась. – Кизил вываривала два часа! Подавись!

Но он уже уходил, вместе с клеем, кисточкой и пачкой объявлений.

Я доела в своей комнате.

Мама вылила компот. Включила телевизор. Тор Вафля обмотал шею жемчужной нитью и выкрикивал слова на неизвестном языке.

Но хуже всего другое.

Подражание. Я человек, а значит – губка. Черное кружево плесени на стенах. Окна без решеток. Решетки без окон. Зубной протез в кастрюле с компотом. Крики вместо слов. А разве бывает иначе? Бывает. Но не у меня.

Я все время боюсь, что если у меня появятся настоящие отношения – я не справлюсь.

Я уже не справляюсь.

Владислав уехал. Семестр начинается только в октябре, почти через год, но он поехал на подготовительные курсы по изучению чешского.

Съемка была у него дома, в трех кварталах от туристического клуба «Ностальгия». Прошлым летом мы часто ходили в походы к Южному Бугу. Сережка и Адам – члены клуба уже лет десять. За это время им дважды пришлось наложить швы в походных условиях, чуть не помереть от несвежей тушенки, развести костер из сырых дров и спеть «Под небом голубым…» не менее сотни раз.

Морган сказал, что учится на фельдшера, и взялся быть ответственным за аптечку. Оказалось, что он забыл перекись и бинты. Два часа спорил с добродушным Олегом – главой клуба, в прошлом мастером спорта по альпинизму. Мол, по новым рекомендациям перекись бесполезна, спирт куда эффективнее. И еще первичная хирургическая обработка раны. Любой. Раскаленным ножом, условия-то походные.

Дождь лил как из ведра. Набрав в ботинки грязи и хлюпая носами, мы забились в шестиместную палатку с брезентовым навесом. Внешний мир остался за стеной дождя. Адам напялил налобный фонарик и рассказывал страшилки. По кругу ходил термос с чаем. Олег влил туда добрую порцию коньяка. Холодно не было. Мы ещё не придумали остров свободы, как уже ступили на его земли. Лилит с нами не поехала. Она сказала, что будет дождь. Мы дважды проверили прогноз погоды. Ясно. А потом тучи затянули небо. Лилит оказалась права.

Мои волосы пропахли дымом от печеной картошки, я жевала колосок и молча наблюдала за уютной суматохой. Мы с Морганом собирали палатку, остальные готовили. Доставая колышки из земли, я поняла, что вот он, дом. Место, в котором тебе хорошо, если за окном – дождь. Но ты всегда можешь уйти. И вбить колья в землю снова. Дом на плечах. Рядом с теми, кто в одной палатке.

Может, раньше у меня не было друзей.

Мы зашли попрощаться с Олегом. Владислав подарил клубу свою палатку, спальник и каремат. В подвале хранилось снаряжение для походов, которое Олег выдавал в аренду. Туда и перекочевал подарок Владислава.

Олег жил в клубе. На первом этаже – небольшая классная комната, человек на двадцать, с пыльной зеленой доской и скрипучим мелом. Карта Николаевской области на всю стену. Дальше Олег не водил уже лет десять. В клубе собирались юные альпинисты (дважды в месяц Олег организовывал выезд на скалодром), механики, ботаники (Олег занимался разведением и продажей суккулентов), барды, поэты и просто любители выпить хорошего коньяку, закусить огурчиком и вместе всплакнуть. Широкая деревянная лестница вела на чердак. Два больших дивана для гостей, матрац на полу (Олег не признавал кроватей!), разноцветные подушки, разбросанные там же. Несколько стеллажей, заставленных книгами, куча свернутых карт в углу, каски. Стол с инструментами и грудой разобранных часовых механизмов. Широкий подоконник, заставленный горшками. Большой постер Цоя на стене.

Я смотрю на жилистого, энергичного Олега. Жизнерадостный скелет, обтянутый желтушной кожей. Не понимаю, сколько ему лет, здоров ли он, одиноко ли ему? Глаза у него ясно-синие, внимательные.

– А хотите, сыграю?

Мы киваем.

Он берет гитару. Раскуривает «Пачку сигарет»[25]. Голос у него хриплый. До меня доходит, что Владислав действительно уезжает. Немного грустно. В этом году я заканчиваю школу. Я тоже смогу уехать. Я уеду отсюда.

Мы заходим домой к Владиславу.

– Ты пока не разувайся.

Он скидывает верхнюю одежду прямо на пол.

– Пол холодный.

Владислав идет на кухню. Заваривает чай. Добавляет ломтик апельсина и палочку корицы в чашку. Наливает из белого чайника, такого же, как в «Отвертке». Надо же, и дома бывают такие чайники. Мы сидим напротив друг друга. Оказывается, Владислав уже был в Европе. С родителями. Они поехали всей семьей, когда он закончил школу. Автобусный тур. Прага – Будапешт – Вена. Его мама забыла вытащить аудиогид из сумки после экскурсии в замок Шёнбрунн, и за ними бежал охранник. А отец съел четырнадцать трдельников подряд на радость пекарю и пятнадцатый получил в подарок. Он говорит, что видел цветы почти на всех балконах, и на уличных фонарях тоже, а в общественном транспорте нет контролеров, все рассчитано на сознательность. Но больше всего его впечатлили бесплатные экскурсии по городу на английском. Экскурсовод всем раздал смешные шляпы, чтоб не потерять группу из вида, и то и дело останавливался у неприметного дома или кафе и рассказывал, что здесь писал Франц Кафка, там заказывал кофе Альфонс Муха, а Карел Чапек частенько сидел на этой скамейке и набивал карманы историями. Я пила чай и представляла себе, что когда-нибудь тоже буду вот так запросто поить гостей красивым чаем и делиться воспоминаниями о поездках.

– Какие на тебе трусы? – вдруг спросил Владислав.

– Идиотские, – я засмеялась.

– Главное светлые. – Он уже не обращал на меня внимания, пошел в другую комнату и принес рулон блестящей полупрозрачной ткани. – Здесь несколько метров, должно хватить.

– Я не понимаю…

– Хочу фотографии русалки.

Я зашла в гостиную вслед за ним. Посреди комнаты стояла черная чугунная ванна.

– Где ты её взял?

– У нас на даче годами пропадала, – проследил за моим насторожившимся взглядом, – я помыл её и продезинфицировал, помыл несколько раз, правда. Раздевайся, обматывайся тканью и залезай.

Не дожидаясь моего ответа, он начал вкручивать какие-то лампочки в лампы, прикреплять черные зонтики к потолку, проводить удлинитель через всю комнату, посыпал мое лицо и руки блестками. Во всей это суете я и не заметила, как залезла в ванну. Он ни разу на меня не посмотрел.

– Лифчик тоже.

Владислав спрятался за окошком видоискателя.

Несколько раз щелкнул.

– Просто смотрю, что по свету.

– Я не могу.

– Послушай, – он прикрутил камеру к штативу и подошел. – Черт, ты дрожишь, сейчас подвину дуйку. Послушай, это искусство.

– Да. Понимаю. А можно… прикрыться волосами?

– Да. Даже лучше.

Морган меня убьет.

– Опустись глубже, а ноги, наоборот, выше. На бортик. Поправь ткань. Как будто тебя сейчас выкинет на берег волной. Не сутулься.

Мне нравилось, что никто на свете, кроме нас двоих, не знал о том, что происходит в этой комнате. Ничего особенного. Я помогаю Владиславу с портфолио. У него есть подруга. Он не особенно о ней рассказывает. Но со мной поделился. Она из Праги. Они общаются уже два года. Она приезжала во Львов. Они провели вместе три бесконечных дня. Ей двадцать пять, она старше Владислава. Актриса. Он влюблен. У меня нескладное тело. Выпирающая линия позвоночника, острые лопатки, острые коленки. Я похожа на ножницы, которые решили явить миру плавность. Нелепость. Грудь такая маленькая, что можно не носить лифчик. Но я ношу. Мама покупает с пуш-апом. Говорит, стыдно совсем груди не иметь. Мне не стыдно, но без лифчика соски торчат.

– Убери волосы слева так, чтоб проглядывал сосок, – Владислав снова спрятался за окном видоискателя, – мне нужно цветовое пятно.

Я послушалась. Прикрыла глаза.

Он подошел ближе.

– И теперь портрет.

– Куда смотреть? – Я посмотрела в сторону, вверх, вниз, снова в сторону. Господи, отойди уже от меня! Слишком близко.

– Русалка, – Владислав приподнял мое лицо за подбородок, – тебя, – черт, что-то было в его взгляде, – кто-то уже целовал?

– Не то чтобы, – я заерзала на месте.

– Это чувствуется, – еще один снимок, – даже через фотографии, – и ещё один.

Принес мои вещи. Ушел ставить чайник. Я пошла на кухню. Села напротив. Белая чашка. Ломтик апельсина. Палочка корицы.

– Сцыкотно уезжать, – сказал Владислав.

Через неделю прислал мне фотографии. Всего три. Черно-белые.

Тогда я впервые закрылась в ванной. Разделась перед зеркалом. Без всяких ночных демонов, чувства вины и отвращения, без чертовых трусов, глядя себе в глаза.

И занялась исследованием.

Глава 8

Коты гуляют по трубам. Коты прыгают с подоконника на холодильник и заговорщически шевелят усами. Коты – первые вестники тепла. Их вопли помогают весенним легким расправиться, их гормоны сбивают с толку перепуганных воробьев и библиотекарей.

Все хорошие люди любят котов. Или собак. У кого-то дома живут хомяки или крысы. Мягкие игрушки. У меня – только плесень на стенах. Черная, кружевная, как вуаль, а за ней пустота. И моль в шкафу. Вы когда-нибудь рассматривали моль вблизи? Вот откуда взялись истории о феях. Не видела никого изящней. Я не люблю свою кошку и буду гореть за это в аду. Я бы хотела её любить, так же, как мама хотела бы любить меня или папу. Я кормлю её сухим кормом (причем покупаю со всякими добавками, подороже), наливаю ей кипяченую воду из чайника, мою её блюдце. Пытаюсь с ней разговаривать. Но она тупая. Или сумасшедшая. Совершенно непонятная кошка. Не из тех, кто ластится к ногам или уютно устраивается под боком. Она залезает ночью на голову и бьет хвостом по лицу. Прыгает по стенам, как будто убегает от невидимых блох. А может, у неё правда блохи. Я не знаю.

В нашем доме даже кошка несчастна.

– Жизнь – это вялотекущая смертельная инфекция, – Морган усмехнулся. – Радуйся, что люди изобрели антибиотики.

– И антидепрессанты тоже, – вставила я.

– В этом ты вся, – Морган закатил глаза. – Лишь бы порассуждать о том, о чем не имеешь понятия. Ты хоть знаешь, какие бывают антидепрессанты? Зачем они нужны? Кому?

– У тебя опять плохое настроение?

– При чем тут мое настроение?

Усталость. Морган от меня устал. Я устала от своей комнаты. Кошка устала от корма с добавками. В какой аптеке достать себе ноги, чтоб встать и уйти? Или топор. Последнее время общение совсем не ладится. Только по делу.

Лилит и Адам уехали на две недели, в горы, на ретрит[26]. Мне кажется, Адам никогда не найдет в себе сил признаться ей. А может, перелом в их отношениях случится сам по себе, естественно и органично. Тогда это будет не перелом, а мягкая смена сезонов. Как всегда происходит в природе.

Этот опыт не может не сблизить их. Подъем в 4 утра, много воды, мало пищи. Молчание. Говорят, что спустя несколько дней молчания слетает столько слоев грязи, что сам себя не узнаешь. Главное, чтоб кожа не слезла. Хотя иногда можно побыть немного без кожи. Голым.

Я отправила Моргану фотографии.

Просто… чтоб поверить в то, что это произошло на самом деле.

Морган недолюбливал Владислава. Возможно, за то, что никогда не был ему интересен.

Мы давно не виделись. Напряжение вбирает в себя минуты, как грязная тряпка – воду. Упустишь момент – и ее уже не поднять с прежней легкостью, не выжать. И вода уже не та.

Ничего не сказал.

Вчера я вырезала букву «М» на руке. Левой. Включила Placebo – My Sweet Prince. Мимо как раз пролетела моль. У меня красивые руки. Белые, тонкие. Но никому нет до них дела. Открыла пакетик с лезвием, резко провела острием по коже. Линия. Или кривая?

Несколько капель крови. Это моя рука? Выглядит чужой. Впервые осознала руку как руку. Это всё я. Рука сама себя режет. Забавно. В тусклом свете мир красивее. Работает одна лампочка из трёх. Плафоны треснули, и папа всё никак не заменит. Но плафоны ни при чем, если лампочки устали. Мы – то, что мы едим, и то, что ест нас. То, что у нас ломается, и то, что у нас пылится. Провела лезвием еще трижды. Буква M. Небольно, нестрашно, тихо. Шрама не останется.

Надела длинную футболку и легла спать.

Утром мама заметила. Я проспала. Мама зашла в комнату меня разбудить и заметила. Рука высунулась из-под одеяла. Не знаю. Так вышло. В общем, подруга Аллочки, маминой постоянной клиентки, – профессиональный психолог. Иду к ней. Не понимаю, зачем нужны психологи, когда есть друзья? Но мои друзья не поймут.

Мы встретились с психологом Тамарой в кафе-мороженом. Она пришла раньше меня и уже успела заказать себе молочный коктейль с горкой взбитых сливок. У нее была замысловатая прическа, выбившийся локон падал на лицо. Бордовые губы растянулись в доброжелательной улыбке.

– Садитесь! Вы, вероятно, Татьяна! – она похлопала по пустующему стулу.

Мама настояла на том, чтоб встреча произошла на нейтральной территории. Выбрала мое любимое место. Лет в десять. С тех пор ничего не изменилось. Липкие клеенки поверх деревянных столиков, заламинированное меню с устаревшими ценами. На напитках – усатая барменша, на официантках – розовые бантики.

– Таня, – я отодвинула стул и села напротив.

Она одобрительно ухмыльнулась.

– Тамара, – она протянула мне руку, – очень важно уметь расставлять границы, – показала взглядом на стул, – закажете что-нибудь? Я угощаю.

– Не хочу, спасибо.

Я пришла, потому что мама захотела, – начала я.

– А вы?

Я опять вспомнила про стиральную машину. Что, собственно, мешает мне ею пользоваться? Готовить еду, которая мне нравится. Самой вкрутить лампочки. Встать на стол. Поставить на него стул. И вкрутить лампочки. Выкинуть идиотские трусы.

Тамара проявляла к своему молочному коктейлю гораздо больше интереса, чем ко мне. Это мне понравилось. Но пила слишком жадно.

– У меня всё хорошо.

– Всё хорошо только у мертвых, – я впервые услышала её смех. Плотоядный.

На секунду мне представилось, что она пьет мясной коктейль.

Недавно Морган рассказал мне о коэффициенте банальности. Чем люди старше – тем они банальней. Факторы риска: женский пол, химическая завивка, любовь к Дейлу Карнеги[27]. Мужчины по статистике (основанной на личных наблюдениях) с возрастом становятся сентиментальней, но все ещё остаются способными на проблеск интересной мысли. Мужчины вообще лучше женщин. Морган говорит, что банальность – неизбежное зло. Вирус герпеса, который хочешь не хочешь, а в крови почти у каждого.

Мы несемся вперед на скоростном поезде. И между «эгегей, хочу умереть молодым» и «выпьем же за здоровье, дорогие» – всего лишь короткая остановка. Не успеешь выскочить – обнаружишь себя в нарядном костюме на похоронах больших надежд.

Почему-то самые важные вещи – банальны. Все хотят быть кому-нибудь нужными, делать мир немного лучше, любить, улыбаться. Морган говорит, что не бывает универсальных истин. Что я постоянно обобщаю. Ищу простые ответы на сложные вопросы. Внятную инструкцию «как прожить жизнь, не перенапрягаясь».

Я бы хотела такую инструкцию.

Он говорит, что мои мозги плавают в колбе[28]. Что я могла бы быть Сайфером, этим чуваком из «Матрицы», который всех предал, потому что устал от борьбы с машинами и отвратительной каши. Променял идеологию и друзей на возможность снова подключиться к компьютеру и жить в иллюзии. Попросил «красивой жизни». Захотел стать актером или вроде того. Предпочел рабство. Выбрал сладкую ложь.

Но разве свобода не заключается в том, чтоб иметь возможность выбирать? Даже если этот выбор – несвобода?

Морган называет мои размышления демагогией. Наверное, он прав.

Я мало что понимаю в жизни и действительно живу в колбе. Я не смотрю новости (и драмы тоже), покупаю оранжевые блокноты, а осенью стараюсь носить разноцветные шарфики. Чтоб не грустить.

Но разве можно находиться в колбе, зная, что находишься в колбе? Я ведь могу выбраться в любой момент. Помыть сквородку от застывшего жира. Пойти в магазин с авоськой (чтоб лишний раз не использовать полиэтиленовый пакет, я думаю об экологии). Напроситься волонтером в интернат для слабовидящих. Расклеивать объявления или раздавать флайера, чтоб маме было полегче. Навещать ветеранов нашего района. Соорудить онлайн-петицию о том, что парку нужны новые скамейки… Встретиться с уродливой реальностью лицом к лицу и не дрогнуть.

Но вместо этого качаю новый сериал от Netflix.

Неужели это делает меня плохим человеком?

– Итак, зачем вы здесь?

– Чтоб мама не думала, что я хочу покончить с собой.

– А вы хотите?

– Нет!

Ответ показался мне подозрительно поспешным. Она тоже это заметила. Я уверена. Я задела локтем перечницу, но Тамара успела её поймать.

Разговор не клеился.

– Наверное, я наказываю себя.

– За что?

В детстве этажом ниже жила семья. Двое детей. Мальчики. Всегда таскали тяжеленные сумки с базара, не ленились и выговаривали «здравствуйте» вместо «здрасти». Мы сидели с мамой во дворе, на лавочке под абрикосовым деревом. Она читала промасленную газету, в которую до этого были завернуты жареные семечки, а я ела семечки. Рядом ворчала соседка: «У ребенка будет заворот, потому что семечки застревают в кишках». Я запомнила это и с тех пор испытывала к семечкам смешанные чувства. Как и ко всему, что могло бы мне навредить.

Иногда я чувствую себя канатом, меня тянут в разные стороны два капризных ребенка – интерес и страх. Конопатые, вертлявые, с высунутыми от усердиями языками, они похожи, как братья. И силы их равны. Вот я и остаюсь на месте. Сколько бы пинков мне ни давал интерес, страх не позволит ступить и шагу.

…В общем, эти воспитанные мальчики из моего детства, они гоняли мяч во дворе, а потом из окна высунулась их мама и показала кулак. Они тут же побежали домой. В другой раз мы видели, как она кивнула, и они ринулись выносить мусор. Мама считала, что она идеальный родитель. Они у нее в ежовых рукавицах! Еще несколько лет я представляла себе, что у соседки дома руковицы из ежей и она действительно держит своих сыновей за шею, пока «не станут шелковые».

И только недавно мы узнали, что она была немой.

Девочек, с которыми я выходила гулять во двор, объединяли семейные традиции. Они ходили по воскресеньям в церковь, раскрашивали яйца на Пасху, собирались на шашлыки во время майских праздников, лепили с мамами вареники, ездили летом на лиман, но главное – им давали ремня за плохое поведение.

Этот ремень – единственное, что могли бы сделать для меня мои родители, но не делали, – долгое время оставался пределом моих мечтаний. Папа мастерил в то время мебель на заказ и пропадал на работе. Иногда он приносил домой деревянных рыбок. Клепал их от скуки, а я дарила детям во дворе. Мама работала в театральном училище, художником по костюмам. Я представляла себя актрисой, наряжаясь в остатки тканей, из которых она планировала что-нибудь пошить, но так никогда и не пошила. Они уже тогда устали друг от друга. Мы старались проводить как можно меньше времени втроем. Чтоб не чувствовать этого. Поэтому я бы не стала требовать всех этих семейных поездок, вареников, но ремень! Просто чтоб я научилась отличать хорошие поступки от плохих.

Один раз я попробовала сама. Встала возле зеркала. Взяла папин ремень, спустила штаны и размахнулась. Но промазала. Было страшно. Я слышала от подруг, что это больно. Еще раз. Несколько раз ударила. Надо было сильнее. Не получилось. Я никому об этом не рассказывала.

– Я так собираюсь с духом. Это отрезвляет.

Тамара внимательно смотрела на меня и не торопила.

– Так я чувствую, что это только мое тело. Моя свобода.

– Вы чувствуете себя несвободной?

Я кивнула.

– Кто и каким образом ограничивает вашу свободу?

Она, наконец, допила. Облизнула губы.

– Не знаю. Я не могу быть собой.

– А кем можете?

Морган тоже не может быть собой. Он хочет быть кем угодно, но не собой. Или, может быть, в этом суть? Самому решать, кем становиться.

– Я как хамелеон, меняю форму, цвет, а сама…

– У хамелеона есть своя окраска, – перебила Тамара, – пора платить по счетам, – снова плотоядный смех, позвала официантку.

Тамара была из тех женщин, которые явно любят свой зад.

Несут его как знамя своей гендерной идентичности. Морган разработал свою классификацию задниц. О человеке можно многое сказать по походке и ягодичным мышцам. Обладатели мясистых задов – циничны и сластолюбивы. Костлявые – любят стихи и сигаретки с капсулой. Бесформенные – шаркают и расшаркиваются, а жирные – говорят торопливо и много улыбаются.

Тамаре шло любить свой зад.

Она почти понравилась мне, когда, наконец, распустила волосы.

Предложила арбузную жвачку.

Поблагодарила за честность.

Но, в конце концов, посоветовала почитать Карнеги.

Больше мы не виделись.

Глава 9

Я хотела бы выдавить самое отвратительное, что во мне есть: стержни прыщей на лбу, козявки в носу, застарелый зубной налет на труднодоступных щетке местах, завистливость, тщеславие, дурость, хотела бы выдавить все это, хорошенько, не жалея сил, в большую мощную соковыжималку, сделать фреш, украсить его листочком мяты и апельсиновой долькой и скормить всем тем, кто меня любит. Ешьте на здоровье! Но вместо этого я наливаю кленовый сиропчик, добавляю сахарку и надеюсь, что ни у кого не слипнется.

Мне так хочется нравиться всем на свете.

У меня есть для этого все, что нужно. Высокий голос, розовые щечки, наивный взгляд. Я умею внимательно смотреть на людей. Я задаю вопросы о них самих вместо того, чтоб говорить о себе. У меня есть специально отработанный смех на случай несмешных шуток. Я делаю необычные комплименты. «У тебя красивые ключицы», – говорю я. «Тебе идёт вечер», – говорю я. «Ты здорово расставляешь паузы», – говорю я.

Но умение видеть других не мешает мне быть невидимой.

Только один человек умудрился меня разглядеть. Морган. Он подобрался ко мне так близко, ближе, чем кто-либо другой. Включил яркий свет, сунул меня на предметное стекло и стал рассматривать в микроскоп. Так я узнала, что я – не злая, а не добрая. Что вместо того, чтоб отстаивать свое мнение, я прикрываюсь тем, что уважаю чужое. Что если со мной и приятно общаться, то лишь потому что я абсолютно нейтральна. Как йогурт. Безвкусная обволакивающая жижа. Можно прикладывать к ране и лечить гастрит.

Вот что такое дружба. Система зеркал, в которой изображение становится бесконечным. Зацикливается. Единственный способ увидеть свое отражение – другие люди. Чем они ближе, тем точнее. Главное учитывать прозрачность стекла. Мутное соврет, как его ни протирай и ни уговаривай. Как понять – я вижу свое отражение в прозрачном озере или в болотной трясине?

Морган подобрался ко мне так близко, ближе, чем кто-либо другой.

Так я узнала о своем уродстве. Или о его уродстве?

Мы сидели в Газебе и играли в «я никогда не». Праздновали день рождения Адама. Не знаю, сколько ему исполнилось. Может быть, сорок. Никто не купил торт, не было свечек. Зато несколько коллег с завода принесли Бехеровку. Сорок похоже на окорок. Все, испекся. Но нет… Сидит, веселится. Как так? Мне нравится темно-зеленое стекло и пряный обжигающий вкус. Немного напоминает сироп от кашля. Мы пили из одноразовых рюмок. Кто-то перебирал аккорды и симметрично разрезал вечерний воздух на куплеты.

«Бог устал нас любить» пел усталый голос. Жук пришел вместе с женой. Её синие брови то и дело задорно подскакивали, когда она смеялась. Её смешил доктор Живаго – хирург из районной больницы. Он подарил Адаму на день рождения сборник своих стихов и афоризмов.

Морган молчал весь вечер. Я наблюдала за Мартой. Его матерью. Морган называет её «сущая женщина». Пренебрежительно выплевывает это «сущая», как будто этим всё сказано. Они похожи больше, чем ему хотелось бы. Я часто обедала у них дома, Марта готовила простую еду, но очень вкусную. Ничего лишнего. Мясо, запеченное в горчичном соусе с мандаринами. Пасту с соусом песто и твердым сыром. Огромную миску салата из индейки, яблока и сельдерея. Даже странно, что мы ходили за продуктами в один и тот же продуктовый. Она не боялась экспериментировать с «импортными банками», как говорила моя мама. И приносила хлеб отдельно, в плетеной корзинке, вместо того, чтоб выкладывать его на тарелку. В общем, нравилось это Моргану или нет, но они ели совершенно одинаково. Держали вилку в правой руке, а нож в левой. Оттопыривали мизинец, когда пили чай из больших неуклюжих чашек (а из маленьких не пили, потому что страшно любили чай). Оставляли ровно две недоеденные «вилки». Почему-то никогда не могли съесть всё, вне зависимости от количества еды и степени голода. Сережка смеялся и отправлял остатки к себе в рот. Они даже огурцы режут одинаково! Какими-то треугольниками. Могут заснуть сидя. И смотрят они… Не знаю, есть что-то общее в том, как они смотрят. Лениво, слегка прищурившись, наклонив голову вбок, как будто собираются спросить: «Ты сейчас серьёзно?»

Этот вопрос обладает мощной силой. Так же, как и «а зачем?» или «и что?». Любую аргументацию можно разбить о достаточно выразительное сомнение во взгляде. Всего лишь убедить собеседника, что умных мыслей от него не ждешь, чтоб он внезапно поглупел. Через пару минут он, конечно, справится и продолжит (в крайнем случае будет представлять перед сном, как он мог бы ответить, но не смог), но эффект уже будет не тот.

Они и друг на друга так смотрели. Может, потому и не ладили.

Но с Сережкой было по-другому. Марта становилась теплей. Они друг друга любят, это ясно. Нет, не потому, что два года назад поехали в Прагу, чтоб целоваться у статуи Яна Непомуцкого, вглядываясь в мутные воды Влтавы и загадывая одно желание на двоих. Не потому, что срывали кислые яблочки в ботаническом саду и фотографировались на старенькую «мыльницу». Не потому, что как-то раз залились абсентом и набили себе татуировки с именами друг друга.

…Морган тогда не разговаривал с Мартой несколько дней, а потом спросил:

– А когда Сережка умрет, как папа, сделаешь новое тату?

Они с Сережкой друг друга любят, это ясно.

Просто потому, что он консервирует арбузные корки (она единственный человек в их доме, который это ест!) и каждое утро рисует смешные рожицы на зеркале в ванной. Потому, что он взглядом попросил у нее разрешения перед тем, как есть чеснок. Она засмеялась и положила чеснок на свой бутерброд с колбасой. Они все ещё целуются. Я подумала о своих родителях. О том, как я вообще появилась на свет. Это был жест отчаяния? Вряд ли. Все истории начинаются хорошо. Жили-были. В один прекрасный день. Как так получается, что люди перестают обниматься? Разговаривать. Радоваться жизни. И в чем секрет тех, у кого это выходит?

Людей было много, и мне наливали.

Мне самой смешно от того, как я пью. Пиво мне не нравится, гадкое. Шампанское иногда наливают на семейных праздниках, но пузырьки бьют мне в нос, а потом в голову – я быстро становлюсь сонливой. Водка слишком честная. Я к такому не готова. Её пьют, чтоб напиться. А вот вино другое дело. От него губы становятся чувственными и хочется цитировать Цветаеву. Но я не могу. Я не запоминаю стихи, фразы из фильмов, слова песен. Разве что специально учить буду. Мне нравится пить вино, но я всегда останавливаюсь за глоток до того, как оно по-настоящему подействует. Мне кажется, я никогда не рискну напиться…

Не помню, как об этом зашел разговор, но Лилит рассказывала о том, как потеряла девственность. Никто не знал её настоящего имени, откуда она родом и чем занимается, но она любила поговорить об особенностях своего стула (все-таки Лилит ела только темную пищу!) или изощренных способах борьбы с бессонницей. Она стояла на голове, учила арабский, медитировала, ходила на ароматерапию к Александре. Александра держала круглосуточный ларек возле нашего подъезда и продавала готовые наборы для «вечернего брудершафта» (две рюмки коньяка, три ломтика лимона и соленый огурчик). Несмотря на то, что работала всю ночь, утром открывалась снова – свежая и веселая, она продавала «утренний обезбол» – кружка рассола и массаж висков с ментоловым маслом. Адам наверняка её звал, но она предана своему делу и работает без выходных. В городке её уважают, думаю, что нет никого, кто хоть раз покупал бы у неё вечерний набор и не вывернул душу наизнанку. С Лилит они подружились на почве того, что обе совсем не умели спать, но умели пить и не пьянеть. Однажды они договорились, что перейдут на многофазный сон, как Сальвадор Дали. Он ставил возле кровати металлический поднос, а в левой руке сжимал ложку. Как только он засыпал, рука расслаблялась и ложка падала – от грохота он просыпался. Полным сил и новых идей. Метод не помог. Лилит продолжила подолгу гулять после того, как Адам заснет, вести полуночные беседы с Александрой, стоя по ту сторону её ларька, и греться кофе с коньяком (все равно не заснуть, какая разница). С наступлением рассвета они расходились по домам. Александра – наводила марафет перед утренней сменой, Лилит садилась программировать. Адам просыпался, приносил ей «картошку» – её любимое пирожное. Простое и темное. Пил зеленый чай. Шел на работу, а когда приходил – она спала в неудобной позе на кресле (а потом жаловалась, что страшно болит шея).

В общем, мы играли в «я никогда не…», и Лилит разоткровенничалась.

– Двадцать метров, набитые всякой всячиной из Чили. Не особо выгодно. Еле сводила концы с концами. Мама слепая. Четыре кота, я им миски у входа поставила. Привыкла к ним.

Лилит рассказывала о «Шамбале» – своем магазинчике музыкальных инструментов и этнических украшений. По утрам она играла на окарине – деревянной флейте[29]. Зазывала клиентов. Надевала медные кольца на каждый палец, заплетала длинную черную косу и садилась за барную стойку, служащую ей кассой. Гадала на рунах и Таро. По предварительной записи. Делала временные татуировки хной. Вечером приносила маме свекольник.

– Пища должна быть темной. Не отвлекать, – говорила мама.

– Вкусно, – говорила она, когда Лилит посыпала грейпфрутовую дольку тростниковым сахаром.

А Лилит смотрела на единственное оранжевое пятно в болезненно-белой комнате и думала о том, что сампоньо[30] совсем не продаются, а вот маракасы[31] идут на ура. Положение спасали серебряные браслеты и ловцы снов.

Если дела становились совсем плохи – открывалась дверь и на пороге возникал Чохи. Он всегда чувствовал, если Лилит была готова сдаться. Тогда она гладил её по голове и доставал из-за пазухи очередную деревянную безделушку.

– Для защиты, – говорил Чохи и вешал Лилит на шею акулий зуб.

Чохи – единственный мужчина, которого она любила. Бесстрашный арауканец,[32] член межрегионального совета мапуче, бродячий музыкант, примерный отец, сын и муж.

Однажды Лилит увидела его на улице. Напротив торгового центра. Люди завернулись в плащи и осеннюю серость и спешили домой. Моросил противный мелкий дождь. Кто-то перевернул мусорку и по тротуару разливалась странная розоватая жидкость, как будто не доели гигантскую шаурму. Лилит нужно было в магазин техники, вернуть телефон по гарантии. Она уже предвкушала, как на неё тут же набросятся консультанты и помогут ей решить все её проблемы, особенно те, о которых она раньше и не подозревала. Вполне возможно, что она просто возьмет новый телефон в рассрочку, а старый отдаст на запчасти, лишь бы побыстрее свалить из этого логова. Хотелось домой, но дома ждала домашка. Лилит уже несколько раз уходила в академ и снова возвращалась, все никак не могла решить, чего же она хочет. У холодильного института, в котором она училась, было только одно преимущество – бесплатное пиво и пироги с брынзой. Пивом её угощали регулярно, как единственную девушку в группе. Пироги пекла мама одного из одногруппников. В остальном – было уныло и скучно. И почему осенью все стремятся уменьшиться, съежиться? Или не все? Лилит остановилась под козырьком копицентра и спрятала зонтик в сумку. Пятеро громогласных индейцев вырвали её из мыслей. Лилит невольно заулыбалась. Цветастые пончо, перья в волосах. Самодельные музыкальные инструменты. Высушенные тыквы, наполненные семечками. Бамбуковая трубка с насечками. Тростниковые флейты. Широкоскулый Чохи, играющий на чаранго[33]. Его хриплый голос. Из самых недр. Глубокий, вибрирующий. Цепкий взгляд. Грубые руки, покрытые мозолями. На левой – нету двух пальцев. Смоляные волосы. Их музыка абсолютно вырывала из контекста. Они относились к дождю так безразлично, что капли не долетали до них. Только стол с дисками накрыли пакетами, чтоб не промокли. Видно было, что они использовали обычные болванки, а обложку альбома нарисовали от руки, а потом отксерили. Лилит было девятнадцать. Дождь закончился, они все играли, в кармане звенела мелочь. Набралось немного. На диск не хватит. А, платите, сколько посчитаете нужным! Попросила автограф. Чохи обрадовался. Так и разговорились. Один из приятелей Чохи рассказывал на ломаном русском про историю создания их группы. Почему-то он решил, что Лилит журналистка. Она всё смотрела на Чохи. Гипнотизировала его взглядом. Чохи сосредоточенно собирал вещи в походный рюкзак. Наконец попрощался со всеми и ушел.

– Со мной? – бросил через плечо.

Лилит как-то сообразила, что он говорит с ней. Шли молча, только иногда Чохи плевался. Остановились у супермаркета. Зашли. Лилит чувствовала себя неловко – казалось, все на них смотрят. Это даже лестно. Чохи был похож на пирата. Не хватало только повязки на глаз и ворона на плече. Попугай бы ему не подошел. Взгляд у него был жесткий, злой. В одной руке – лайм, в другой – рука Лилит.

– Перец Ахи, – он подошел к консультанту. Тот протянул ему бутылочку табаско.

Лилит переживала, что у него нет денег, потому что у неё не было и потому что странная получилась ситуация, и потому что кассирша знает её маму, не слишком хорошо, но иногда могут поболтать, если народу немного… Но Чохи достал бумажник из нагрудной сумки и расплатился. Более того, оставил сдачу.

У дома посидели на скамейке. Чохи смотрел на то, как темнеет небо, и жевал табак. Доставал из круглой металлической коробки щепотку табака и засовывал под верхнюю губу. Он был абсолютно сосредоточен на том, что делал. Лилит даже показалось, что он забыл о её присутствии. Когда напряжение, витающее в воздухе, стало невыносимым, она встала и пошла к двери. Чохи последовал за ней.

Мамы не было дома. Мама еще не ослепла. Но катаракта уже созрела. И Лилит тоже.

Достала из стенки зеленоватые бокалы на высоких ножках. Чохи налил писко[34], добавил перец, лайм и сырое яйцо.

– Пить, – сказал Чохи.

Провел ладонью по щеке Лилит.

Она выпила залпом.

И тогда он наконец-то на неё посмотрел. Долго. Изучающе. Лилит выдержала взгляд. Выпила ещё. Чохи не церемонился. Развернул Лилит лицом к стене. Грубо и резко лишил её иллюзий. От него пахло пóтом. Мозоли на руках царапали кожу. Теплый и шершавый. Крови было совсем немного.

– Первый, – удивленно протянул он.

Застегнул брюки.

А потом радостно засмеялся.

Перед отъездом подарил своё фото. С собой было только семейное. Жена и три дочки. У всех смоляные волосы и высокие скулы.

Ещё подарил квадратный кожаный рюкзак, набитый деньгами.

– Будет магазин, – сказал Чохи.

Так появилась «Шамбала».

Я никогда не понимала, выдумывает Лилит или говорит правду. Однажды Адам сказал, что с ней никогда не ясно, что метафора, а что факт. А потом сказал, что в сущности это одно и то же.

– Так что я никогда не жалела о своем первом сексе, – подытожила Лилит.

Ах, вот к чему была эта история.

Я посмотрела на выражение лица Адама. Такое же, как и всегда. Или нет? Мне кажется, ему больно. Но, возможно, он просто съел лимон или что-то вроде того.

– Налей немного, – я впервые за вечер услышала голос Моргана.

Доктор Живаго подлил ему пива. Морган сделал несколько больших глотков. По правилам игры в «я никогда не» это значило, что Морган жалел. Если с тобой случалось то, о чем говорят, – делай глоток. Пей, если твой опыт уникален. Пей, если твой опыт неуникален. Пей-пей-пей. Ты ведь в окружении друзей.

Никто не отреагировал на его откровение.

Марта жевала тарталетку с грибами и ковыряла палочкой мерзлую землю. Адам произносил длинный тост самому себе, но никто его не слушал. Жук разминал жене плечи, и её неугомонные синие брови подрагивали в такт его движениям.

– Я жалею, потому что меня изнасиловали, – сказал Морган, продолжая наигрывать на гитаре «Алюминевые огурцы», – может быть, у меня СПИД.

– ВИЧ, – Жук его перебил.

– Что ВИЧ? – Морган продолжал играть.

– СПИД – это уже стадия клинических проявлений, если не ошибаюсь, – протянул Жук. У него странная манера речи. Он любит ставить паузы не в тех местах, где они нужны, и интонационно подпрыгивать в конце предложения. Как будто там запятая.

– Ты же медик, должен знать.

– Ненавижу слово «медик», – Морган поморщился.

– Бедный наш Вовка, – жена Жука отгрызла здоровенный кусок соленого огурца и заплакала, – земля ему пухом…

Я ничего не понимала. Марта молчала. Сережка тоже. Морган не попадал в ноты. Ветер, оказывается, довольно холодный. Господи, я представила реакцию своей мамы. Это жестоко. Зачем он устроил это шоу? У Моргана наверняка есть запутанное объяснение. Убедительное. Точное. Я просто не могу его понять. Выбить из Марты немного эмоций? Тогда зачем отвергать её каждый раз, когда она пытается поговорить? Он наверняка уже жалеет. Морган не злой, просто одинокий. Еще и с другом Жука так вышло… Глупо. Неловко и глупо. Бедный Морган, он не хотел… Тяжело, когда твоя мама такая красивая. И ещё тяжелее, когда некрасивая. Уставшая, несчастная. Он просто не знает.

– Завтра к врачу пойдем, – наконец сказала Марта, – он тебя посмотрит. А ещё лучше в кожвендиспансер! – оживилась она. – Там точно скажут!

Морган побледнел. «Алюминиевые огурцы» неслись по кругу четвертый раз. Его заело на припеве. На брезентовом поле. Не прорастут огурцы. Не получится. Ничего не получится.

– Здоровый мужик просто взял и отымел меня в подъезде! Тебе что, плевать? – Морган сорвался на крик.

– Это шутка! Просто шутка! – я не выдержала.

Морган медленно развернулся в мою сторону.

– А знаешь, что на самом деле смешно? Мой подарок Адаму. Или твой?

Морган достал из внутреннего кармана куртки конверт и бросил на стол.

Там были фотографии, которые я ему отправила.

Фотографии, которые сделал Владислав.

ФОРУМ

«Optimum medicamentum quies est».

«Лучшее лекарство – покой».

– Новый дом должен быть очищен от смрада, – сказала Амальда, глядя на раздавшиеся от воды одутловатые тела, – нужно их сжечь.

Выжило человек пятнадцать, не больше.

Отто Закс настойчиво тряс голову бездыханной девицы и взывал к небу:

– О жизнь, отчего ты так несправедлива? Почему эта юная особа покидает наш мир, так и не успев обрести покой?

Морган приблизился к ним, откинул голову утопленницы назад и надавил кулаком на грудь. Девица закашлялась и низвергла поток водных струй прямо на блаженную улыбку Отто.

Морган научился спасению утопающих в монастыре Сен-Круот. Старик Арнет был лекарем до того, как оказался в лепрозории, и многое показал своему юному протеже. Когда-то он знал наизусть рецепт изготовления териака[35]. Создание универсального противоядия часто проводилось публично, поэтому Арнета уважали в городе. Он не раз присутствовал на вскрытиях и даже делал свои наброски. Арнет помалкивал об этом, но учебник по анатомии, составленный Мондино де Луччи[36], оставлял желать лучшего. У Арнета был незаурядный ум и сильная интуиция – он не боялся экспериментировать и старался побольше общаться с пациентами. Это его и погубило. Некоторые болезни тела и духа слишком сильны, чтоб оставаться к ним безразличными. Проказа не пощадила лекаря.

Наставники всегда появлялись в жизни Моргана вовремя. Давали надежду на то, что его существование небессмысленно. На то, что они укажут ему путь к истине. Уберегут. Отец. Мастер-оружейник в провинции Лангедок. Арнет. Чипатиак. Они приходили и уходили. Слишком быстро.

Едва Морган успевал обрести твердую почву под ногами, как случалось землятрясение. Разгорался пожар. Бушевал шторм. Стихия отбирала у него право на уверенность. Оставляла наедине со своими страхами и сомнениями. Несправедливо! Почему все его бросают? Чипатиак принял свою смерть безропотно, как старую подругу, даже не попытался договориться об отсрочке. Он ведь мог! Он просто не стал бороться за свою жизнь. А как же те, кто в нем нуждаются? Эгоистичный трусливый старик! И что это за проклятье, о котором он говорил?

Амальда проявляла удивительное хладнокровие.

Её кошку Тину забрали волны. Но несмотря на утрату Амальда знала одно: они обязаны выжить, раз уж море смилостивилось над ними.

Остальные шатались вдоль берега, как призраки, не вполне понимая – живы они или нет, и обнаруживали себя собирающими ветки для костра или сдирающими сухую кору с деревьев. Благо, Отто Закс всегда носил с собой кресало в широких карманах брюк. Хорошенько порывшись, он извлек остальное: кованая металлическая пластинка, несколько кусков кремния, льняной трут, комок ветоши, листья табака да курительная трубка (доставшаяся от торговца коврами в обмен на совет по обольщению его кузины). Отто не расставался с табаком, потому что это был единственный способ заглушить голос святой Марии, когда он не хотел её слышать. Иногда она бывала жестока. Обвиняла Отто в бездействии, пока мир тонет в войнах и болезнях. Раньше он не мог с этим ничего поделать. Но теперь, оказавшись на острове, наконец получил шанс. Всё, как и предсказывал Старый Чи. И первое, что Отто сделает – добудет огонь, чтоб все несчастные могли согреться. Он сумеет всех спасти!

Резким отточенным движением Отто ударил кремнием о кресало, уложил на пластинку трут. Получилось! Поджег ветошь и поднес к сложенным в кучу сухим веткам. Над островом взошло солнце и выхватило из тьмы смутные очертания скал.

Некогда бездыханная девица представилась Сальвией и все кружилась около Отто, называя своим спасителем, и хвалила его прозорливость. Впервые за долгое время в голове у него восстановилась тишина.

Из воды выловили тела, сняли одежду, украшения. В ход шло все, что уцелело – нижние юбки, платья, железные крючки корсетов, цепочки от часов, часы, чулки, рубахи из льняного полотна, чепцы, булавки.

– Костер так не разгорится, Амальда, – Морган подбросил сухих веток и пламя довольно затрещало, – здесь десятки тел. Не сожжем. Только Чипатиака.

– Мы могли бы их съесть, – Сальвия держала Отто за руку и улыбалась. Зубов у неё почти не было, зато ямочки на щеках выглядели очаровательно. Её вытянутое лисье лицо с тонким вздернутым носиком выражало брезгливость, но голос звучал уверенно, – нам же нужно что-то есть, послушайте, мой дядя был мясником, я знаю, как освежевать…

– Довольно, – Амальда прервала Сальвию, – больное мясо есть нельзя. Так же как и оставлять здесь.

Тогда из обломков корабля, старых веток, терпения, исчезающего по мере того, как светлело небо, был построен плот. Ветки связывали лианами. Некоторые тела уже отнесло от берега течением, оставшиеся погрузили на плот и подтолкнули, в надежде, что ветер поможет самодельному кораблю дураков отправиться в свое последнее плавание.

Оставили только тело Старого Чи.

– Его нужно разрезать на части, – Сальвия снова влезла в разговор Моргана и Амальды, – иначе будет долго гореть, уж я-то знаю. Нужен хороший нож.

Но ножа не было.

У Марка, одноглазого фокусника и знатного шулера, очнувшегося только после того, как костер развели, а плот отправили в плавание, оказалась при себе серебряная ложка. Он хромал на одну ногу и подпрыгивал при ходьбе. Голос у Марка был громкий, поставленный, как у уличного зазывалы. Одно время он продавал собственноручно изготовленные средства от облысения. Он мечтал быть цирюльником, но в подмастерья никто не брал. Тогда Марк стал странствующим травником. Настоящим экспериментатором. Куриный помет и горчичные зерна. Моча и крапива. Ртуть и истолченные крылья мух. Густые волосы в одном флаконе, гладкие и блестящие – в другом. Налетай, толпа!

Так он и лишился глаза. Не стоит приезжать в один и тот же город дважды.

Сам Марк обладал иссиня-черной косой до пояса и рыжей бородой.

– Она важна для меня, – Марк протянул Моргану ложку, – ты даже не представляешь насколько. Так что верни мне её, слышишь? – Марк вцепился Моргану в плечо. – Верни мне её, друг.

Амальда застыла, в неверии глядя на Марка. Не может быть. Откуда у него эта ложка? Неужели они встретились снова? Неужели судьба наконец улыбнулась ей? Сейчас не время начинать этот разговор…

Морган попросил оставить его одного. Даже хорошо, что предстояла тяжелая физическая работа. Ему нужно было разобраться с мыслями. Он опустился на колени и зарылся пальцами в песок.

Небо сегодня такое звездное…

Начал копать.

Последний раз взглянул на лицо Чипатиака. Темно-бурые морщинистые губы, застывшие в гримасе, мутная роговица с серовато-желтым налетом, синюшные пятна на лбу. Впервые он увидел перед собой живого человека. Раздираемого сомнениями, желаниями, страхами. Живого, значит, в самом деле мертвого. Его морщины – мимическая карта прошлого. Единственный ключ к его душе. Но двери нет. Только яма. Зажмурился. Процесс оказался трудоемким. Песок утекал сквозь пальцы, так же, как и время. Погрузил тело старика в яму. Достаточно ли глубоко?

Отключился с ложкой в руке.

Усталость взяла своё.

Потянулась вереница тощих сгорбленных дней. Одинаковых. Наполненных смыслом. Бессмысленных. Каждый день чуть ближе к новой жизни. Ещё дальше от старой. Устройство жилища. Кокосовое молоко. Бамбуковые водосборники. Дождь, застрявший в расщелинах скал. Банановые деревья. Настил из пальмовых листьев. Вертлявая рыба, выскальзывающая из рук. Закат. Удар кремния о кресало. Гарпуны из длинных палок и привязанных к ним острых камней. Навес из льняных юбок. Похлебка из раков-отшельников и яиц, ворованных из гнезд. Снова кокосовое молоко. Черепаховый суп. Искрящиеся на солнце медузы. Куда ни глянь – море. Прибрежные скалы из пестрого песчаника – красная линия, отделяющая их остров от всего остального мира. Впервые – спокойно. Многие умирают в конце дня. Если корабль дураков и лазарет, то лишь для тех, кто считает жизнь болезнью. Но умирают так, как и подобает львам. На закате, под крики тонкоклювых кайр, сладко потягиваясь навстречу солнцу. А на рассвете – рождаются. Под песню ветра. Музыку затеял Марк. Нашел две пальмы на хорошо продуваемом участке. Натянул между ними лиану. Развесил несколько пустых кокосовых орехов, набросал внутрь мелкие камешки. Связку бамбуковых стебельков, с дырками для пущего свиста. Ракушки. Остров наполнился звуками. Запахами. Сальвия собрала дикий виноград, постелила рубаху Отто и, лихо отплясывая, давила перезрелую мякоть ногами. Выжала получившийся сок в чашу, сделанную из кокоса. Оставила бродить на солнце. Тут же забыла о своей затее. Отто глядел на свои руки, покрывшиеся надписями после знакомства с Чипатиаком, и не мог прочесть ни слова. Кажется, речь шла о каком-то проклятии? Или он это выдумал? Быт шел на поправку. Наконец почувствовав под ногами землю, все эти отвергнутые обществом люди захотели мечтать. Ходить голыми. Демонстрировать свои шрамы. Делиться безвкусным супом. Ненавидеть кокосовое молоко. Забывать прошлое.

Так Морган понял, что он дома.

У него никогда не было другого дома. Никогда не было другой жизни.

Он родился в этот мир для того, чтоб быть счастливым. Здесь. Вместе со своими друзьями. Вместе со слепящим солнцем, раскаленным песком и соленым ветром.

Вместе с искрящимся морем и маленькими рыбешками, кусающими за пальцы ног.

Как же здесь хорошо. Было. Пока Марк не обнаружил селенье Рхъйаджри. Марку не сиделось на месте. Одноглазый фокусник, создающий музыку из ничего. Странник с рыжей бородой и вечной ухмылкой. Он не был счастлив, но не знал, чего ему не хватает. Однажды Марк повстречал на своем пути женщину. Он никогда её не забудет! Но связь утеряна… Он даже не видел её лица.

Марк вынужден был бежать из города, потому что пообещал спасти дочь палача от пляски Святого Вита посредством кровопускания.

Не помогло.

Сбежать ему помог священник. Когда-то Марк спас его собаку, отогнав стаю диких лис. Он облачил Марка в длинные одежды, подарил маску в виде клюва[37], сделанную из свиной кожи и обработанную парафином. Внутри клюва помещались травы. Считалось, что болезнь передается вместе с запахом смерти. На месте глаз были стеклянные вставки, сквозь которые тяжело было разглядеть, что происходит вокруг. Марк надел черные перчатки, высокие сапоги и отправился в долгий путь.

– Так к тебе никто не приблизится, – сказал священник и благословил Марка, – кроме чумных больных. Не снимай её в течение года. Тогда ты искупишь свои грехи.

Марк последовал совету старого друга.

На пути его встречалось множество больных, он никому не отказывал в помощи. Посыпал бубонные язвы солью, чтоб обеззаразить, дарил амулеты с изображениями святых и подносил к губам страждущих флягу с кокосовым молоком, если чувствовал рядом с ними дыхание смерти.

Женщина, которую полюбил Марк, жила в лесу. Она скрывала своё лицо от всех. Ходили слухи, что она ведьма. Что на лице её выжжена лилия и что она готовит ядовитые снадобья для королевского двора.

Она пришла к нему во сне. Обесиленный, он упал на зеленую траву и блаженно прикрыл глаза. Как красиво вокруг! Болотная топь тянула за собой. Марку снились разноцветные сны, его уставшие ступни мягко ступали по цветочному полю. Наконец-то он может вздохнуть полной грудью, снять маску… Но нет сил пошевелить руками. Какой сладкий сон. Что это? Кровавая лилия посреди сиреневого цвета. Кто-то тащит его за собой. Не трогайте! Остановитесь!

Женщина выхаживала его несколько недель, так и не посмев снять маску. Лишь отвернула её, чтоб обеспечить больший доступ кислорода.

– У каждого есть право скрывать своё лицо, – сказала она и тогда Марк впервые услышал её голос.

Низкий. Хриплый. Полный горечи.

Она кормила его наваристым бульоном, выводила на прогулку, рассказывала на ночь истории о лесных жителях.

– Я смогла заснуть. Впервые за очень долгое время, – сказала она и прижала голову Марка к своей груди. Так они и сидели. Он слушал биение её сердца, она плела колоски из первоцветов.

Дождалась, пока он полностью окреп.

– Веруете? – спросила она, указав на крестик, подаренный Марку другом.

– Иначе мы бы не встретились, – Марк попытался взять её за руку, но она отпрянула.

На прощание подарила ему ложку. С белой лилией на ручке. Любимый столовый набор фрау Блот.

– Я украла её из своей прежней жизни. Пусть это будет символом того, что прошлое всегда с нами, хоть и не определяет наше будущее.

– Я приду за вами, – сказал Марк, – ещё пятьдесят дней, и я смогу за вами вернуться.

– Меня здесь не будет, – сказала она, когда Марк скрылся в лесу.

И оказалась права.

С тех пор они не виделись.

Такова судьба одноглазого фокусника. Быть менестрелем, не умеющим играть, но умеющим слышать.

Если бы не Марк, они бы никогда не узнали тайну острова.

Марк бродил по острову и наткнулся на пещеру. Он прошел её насквозь и обнаружил жизнь по ту сторону черного камня и алых скал.

Стоял запах жареного мяса. Селение Рхъйаджри праздновало новолуние. Ночь, когда цветет Саркун – бешеная вишня, от сока которой блестят глаза и розовеют щеки. А если выпить отвару из перетертых корешков – незрячие обретают зрение, зрячие видят в темноте, а блуждающие во тьме – находят путь. Саркун заставляет сердца биться чаще и снимает желудочную порчу. Ночь, когда жители селения Рхъйаджри вспоминают о том, откуда пришли. Вспоминают своё прошлое. Оно проступает неспешно, как силуэты в тумане. Мысли путаются. Трудно отличить вымысел от реальности. Неужели была жизнь до острова свободы? Смрад городского рынка, протухшая рыба, гниющие коровьи туши, помои, женщина на пристани с тихими глазами, торгующая табаком? Пыль от копыт прямо в лицо. Хмурые палачи. Свирепствующая толпа. Неужели всё это было на самом деле? Сколько недель прошло с тех пор, а может быть и лет? Милый, выпей ещё. Веселись от души! Лишь один грех существует в ночь десятого новолуния – предаваться унынию. Завтрашний день смоет воспоминания.

Часы на городской площади снова остановят свой ход. Сегодня они оживают, отмеряют сутки, но завтра снова заснут.

– Все поединки насмерть этой ночью! – сообщил Марку жонглер. – Первый человек, которого он встретил по ту сторону пещеры. – Нынче ночью часы идут! Часы идут, но им не обхитрить время. Все поединки насмерть этой ночью!

– Гоните страхи и сомненья прочь! – Он ловко водил смычком по струнам виолы, в то время как на поясе его беспрестанно вращались три кольца! Они приводили в движение многочисленные колокольчики, прикрепленные к лоскутному костюму. Казалось, что сам жонглер скроен из лоскутов. Удивительным образом пестрые цвета, хаотичные движения и заплутавшие звуки складывались в цельный образ.

Когда Марк оказался на рыночной площади, его оглушил топот ног и праздничный гул.

Он остановился перед ратушей и восхищенно присвистнул! Никогда прежде он не видел таких потрясающих башенных часов. Они состояли из трех элементов. Сверху находился астрономический циферблат. Синий круг по центру символизировал Землю, вокруг которой по оси двигались Луна и Солнце. Фоном служило небо, поделенное разными цветами на сектора. Темно-синий означал, что небо находится выше линии горизонта, черный – ниже, а между ними еще два цвета – голубой и оранжевый. Указатель с символом Солнца передвигался в разных направлениях в зависимости от времени суток.

Чуть ниже располагался циферблат с римскими цифрами. Золотые стрелки показывали полночь. Неужели так поздно?

Самой сложной структурой обладал календарный циферблат. Он состоял из нескольких дисков. На внутреннем диске было изображено 12 круглых медальонов со стилизованными знаками зодиака. Снаружи находился медный диск, разделённый на 365 секторов с указанием дней календарного года. Все диски вращались по часовой стрелке, совершая один оборот за год. Сверху над циферблатом свисала небольшая стрелка, показывая текущий день.

Кажется, раньше он видел что-то подобное? Или нет? Марк не мог вспомнить.

На рыночной площади было людно. Марк сразу заметил деревянный настил, слегка приподнятый над землей, над которым соорудили крышу о четырех столбах. На крыше играли музыканты. Звук получался мощный, дикий. Жители плясали вокруг пылающего костра и периодически сбрасывали с себя одежду. Сгорбленная фигура в черном плаще взобралась на постамент и радостно сливала в костер какие-то помои из ведра. Марк присмотрелся – у верхушки костра тлела огромная набитая опилками кукла. Прожорливый огонь весело трещал, заглушая крики толпы. Неподалеку собрались игроки в «лягушку». Марк сразу понял, что происходит. Он не раз посещал уличные ярмарки во время своих цирюльных странствий. Доброволец садился в центр и закрывал глаза, остальные плевались, били его палками и кидались злыми словами, пока он не умудрялся затащить в центр кого-то ещё.

– Веселая игра! – предался ностальгии Марк и даже думал присоединиться, но его остановил высокий голос.

– От вас исходит тишина, вы – не местный! – Юркая карлица дотронулась до его спины и затрубила в рог. – Чужак!

Марк смотрел в её маленькие глаза, зажатые могучими щеками, и искал тень улыбки на лице, изрезанном морщинами. Тщетно.

Несколько хорошо подвыпивших мужчин откликнулись на призыв и лениво потащили Марка к некой Коре.

На окраине селения Рхъйаджри располагались шатры. Павильон, в который вели Марка, отличался огромными размерами. Наружный полог был изготовлен из верблюжьей шерсти, а внутренний – отделан красной тафтой. В центре павильона находился главный зал, от которого, как спицы в колесе, радиально расходились маленькие комнатки. Стоял сильный запах мускуса. Из комнаток доносился призывный смех.

На черном шелковом покрывале, расписанном экзотическими цветами, восседала горлица. Марк моргнул. Не горлица, человек. Лицо женщины закрывала маска, длинную голубую шею обхватывало ожерелье из перьев. Тонкие пальцы были увенчаны рубиновыми перстнями.

– Так-так-так, – голос оказался неожиданно высоким, – и кого к нам принесла нелегкая?

– Марк. Странствующий цирюльник, к вашим услугам!

– Сколько вас на острове? – горлица сняла маску. Темные маслянистые глазки впились в переносицу Марка. – Нам нужны новые люди, чтоб ветер забвения не стер нашу память.

– Нынче ночью будет славная пирушка, – из-под подола пышного платья Коры вылезла карлица. Её тонкие губы брезгливо сжались. – Мы всегда рады чужакам.

– Не бойтесь, – Кора усмехнулась, обнажив почерневшие зубы, – мы не причиним вам зла. – И в доказательство своих слов поднесла руку к губам Марка. Земля дрогнула, но не ушла из-под ног. Мускусный запах усилился, перед глазами все поплыло.

Очнулся Марк уже сидя за столом, в одной руке он держал кубок с медовухой, в другой – жареную утиную ножку. Уже знакомая карлица суетливо бегала по залу и подливала вино в опустевшие кубки. Большие куски хлеба выполняли роль подносов. Стол был завален многочисленными яствами. Ах, что за ароматы витали в воздухе! Особого внимания заслуживало главное блюдо – жареный олень, приправленный жгучим перцем, имбирем, корицей и шафраном. Сальвия потянулась к кабаньему мясу и наколола на вилку пару сочных медовых фиников. Несколько сидящих по соседству незнакомцев уплетали за обе щеки мясной пирог и хохотали, разбрызгивая морковный соус во все стороны. Морган раскраснелся от горячего пряного вина. Амальда отплясывала вместе с жонглерами и поглядывала на Марка. Отто перебирал струны арфы. Кто-то играл в триктрак[38], акробаты носились по комнате, стоя на голове.

– Где мы? – Марк ударил Моргана ногой под столом. – Где мы, приятель?

– О чём ты? Это же ты нас сюда привел.

– Я не понимаю…

– Мы попали на остров свободы, Марк, это не просто остров… – Моргана перебил зычный голос распорядителя пиршества.

Коренастый мужчина лет сорока с тюрбаном на голове сидел у поставца с серебряной посудой и держал в руках кинжал, служивший ему универсальным столовым прибором. Распорядитель пробовал кушанья, прежде чем их подавали гостям. Он вытягивал свой длинный змеиный язык и легонько прикасался к острию. Когда первый голод был утолен, он приказал мальчишкам поставить на стол пряности. Перец, мускатный орех, гвоздика, имбирь.

– Да будет жажда! – воскликнул он и под ликование толпы закинул себе в рот горстку жгучего перца.

Гости охотно последовали его примеру. Запивать пришлось вином! Кувшины только и успевали, что перемещаться от бочки к столу и обратно.

Наконец Кора объявила первый танец.

Самые смелые мигом подскочили и закружились в хороводе. Топот ног сопровождался ударами барабана. Четыре шага вправо! Четыре шага влево! Поворот! За музыкой не поспеваете! Быстрей. Шелест нижних юбок. Башмачный стук. Тоненький голосок треугольника. Барабанный рокот. Звон тарелок. Четыре шага вправо! Четыре шага влево! Поворот! Пьяный смех. Несколько бородатых мужчин повалили огромную голую женщину на ковер и принялись щекотать. Росту в ней было не меньше двух с половиной метров. От щекотки она задыхалась и хохотала. Барабанщики ловко подстроились под ритм её смеха. Музыка ускорилась. Карлица била серебряным кубком о поднос и довольно причмокивала. Расшитые золотом стены шатра ходили ходуном. Жонглеры подбрасывали в воздух апельсины и сочиняли стихи.

– Я готова, – тихий голос разрезал праздничный гомон, как столовый нож подтаявшее масло.

Как это удалось Вайе? Возникнуть из ниоткуда и тут же оказаться в центре внимания.

– Га… гадания! – великанша оттолкнула от себя ораву щекочущих и кинулась к Вайе.

– В очередь! – проревела она, увидев, что несколько красномордых дамочек несутся с ней наперегонки.

Десятое новолуние, ночь, когда цветет Саркун, – лучшее время для того, что уготовила судьба. Кто твой суженый? Какие препятствия ждут на твоем пути?

Единственным источником света служила латунная масляная лампа. Черные глаза Вайи зловеще блестели, несмотря на кроткую улыбку. Она налила гостье ароматный отвар в маленькую чашку и попросила выпить до дна. Медленно. Наслаждаясь вкусом.

– Кишр[39] придает сил.

– Я хочу встретить большого мужчину. Такого же, как я, – из глаз великанши полились слезы.

– Тише, Архи, – Вайя погладила её по голове, – ты встретишь.

– Кто это Архи?

– Ты, тебя так зовут, – Вайя забрала чашку у нее из рук, – я вижу льва на дне твоей печали. Завтра будет новый день, и ты и не вспомнишь о своей проблеме.

– Спасибо, Вайя! – Женщина кинулась к гадалке и сдавила её в объятьях. – С меня две унции ароматной воды.

Толпа одиноких раскрасневшихся женщин выстроилась в очередь. Празднество перенеслось из шатра на рыночную площадь. Возобновилась игра в «лягушку». Кто-то устроил пьяную драку. До рассвета оставалось несколько часов. Не долго тебе ещё властвовать, коварный Саркун!

– Завтра будет новый день, – неизменно говорила Вайя. – Я вижу льва на дне твоей печали.

Женщины приходили и уходили. Обещали две унции ароматной воды. Плакали. Обнимали Вайю.

– Черный. Красный. Зеленый. Желтый.

– Что, прости? – Вайя растерянно моргнула.

– Черный. Красный. Зеленый. Желтый, – повторил Морган – Угадай цвет или я всем расскажу, что ты шарлатанка.

Чипатиак успел показать юному Моргану, как распознать, из чего состоит человек – из соли или сахара. Научил читать по линиям руки и говорить со звездами. А главное, как отличить одно от другого, но помнить, что всё взаимосвязано.

Как не дать себя обмануть, но не разучиться верить.

– Дай руку, – Вайя протянула свою и Морган не смог сдержать удивленного вздоха.

– Такие же… у моего друга Отто, – изумленно произнес он.

Левая рука девушки была покрыта письменами. Морган не сумел их прочесть. Неизвестные символы не складывались в общую картину. Морган лишь успел предположить, что вертикальные полоски означают начало нового предложения, а круг – возвращает к началу истории. В том, что у послания был нарратив, Морган почему-то не сомневался.

Вайя сидела напротив и молчала. Её давно никто не рассматривал. Мешковатые одежды, за которыми она скрывала свою болезненную худобу. Невзрачное лицо, прикрытое цветастой вуалью в честь праздника. Темные волосы, собранные в пучок. Кора была для жителей их селения – ясноликим солнцем. Тщеславным воплощением светлого будущего. Бледнолицая Вайя появлялась лишь ночью, чтоб поприветствовать Луну. Жители верили в то, что Луна, обратная сторона Солнца, знает все его секреты и, отражаясь в блестящей водной глади, указывает заблудшим душам истинный путь.

Вайя боялась людей. Им нужен был миф о духе дерева, чтоб любить дерево. Миф о прожорливом речном драконе, чтоб не сушить реки. Миф о Страшном суде, чтоб задумываться о своей жизни.

Вайя знала о себе лишь одно – ей никуда не деться с острова свободы.

Однажды она проснулась на берегу. Соленый запах ударил в ноздри. Вокруг ни единой живой души, только алые скалы и черный камень. Когда солнце зашло за горизонт, Вайя увидела свое отражение в воде и отшатнулась. Она не знала эту девушку.

На плече у нее сидела горлица.

– Расскажи мне, где я, – попросила Вайя.

Так горлица вспомнила о том, что умеет говорить. Так Кора, хранитель острова свободы, снова обрела человеческий облик.

Проклятье гласит: «Пока тебя не спросят о том, кто ты и зачем ты здесь – ты не вспомнишь».

– На остров можно попасть только случайно, отсюда никак не выбраться. Время мертво, оно стоит на месте. Так же, как и башенные часы на стене ратуши. Вот она, абсолютная свобода. Остров, жители которого приговорены к счастью. Вечно молодые, избавленные от тягостных воспоминаний и забот.

По преданию, остров создала вдова богатого купца, могущественная колдунья. Она не могла оправиться от смерти супруга и тринадцать лет носила по нему траур. Иногда она выбиралась в свет, помогала крестьянам, общалась с духами леса. Она спасла урожай от засухи, и король соседнего королевства преподнес ей зеркало в качестве дара. Колдунья впервые увидела свое отражение и обезумела! Это не она… Не могла быть она! Кожа сморщилась. Глаза утратили блеск. Кто-то посыпал волосы серебристым инеем. Она напомнила себе питона в период линьки. Ах, лучше бы не осталось и следа былой красоты! Обуреваемая гневом, она разбила зеркало и наслала ураган на соседнее королевство.

– Отправляйся в лес сейчас же и выполни мое порученье! – приказала она своей дочери.

– Но у нас ведь если слуги, матушка, – попыталась возразить принцесса. Мать ворвалась к ней в комнату посреди ночи.

– Ступай и не смей перечить! Разожги костер. Возьми с собой горлицу. Сожги её, но перед этим вырви одно перо. Дождись, пока истлеет последний уголек. Вымажи перо пеплом и напиши на руке своё имя, – мать жестом пресекла попытку принцессы задать вопрос, – торопись!

Когда принцесса ушла, колдунья обессилено упала на землю и наконец дала волю слезам.

– Мы будем счастливы, – прошептала она, – мы будем молоды и свободны. Я создам новый мир, в котором никто не стареет, потому что не знает своего возраста. Моя дочь будет счастливей меня.

Пламя разгоралось всё сильнее, а королева тем временем накладывала чары. Она вложила всю свою силу в создание острова. Места, где солнце всегда светит, а время остановилось.

Когда рассвет вступил в свои права, все жители замка, королева и её дочь оказались на острове свободы.

Колдунья взглянула на свое отражение в морской глади и с ужасом отпрянула. На неё взирала отвратительная старуха.

Но как же… это возможно? По её задумке, они должны были оказаться на острове вечной молодости…

– Тебе не стоило насылать ураган на мое государство, – прогремел голос, – я помешал твоим чарам. Ты хотела изменить естественный порядок вещей. Остановить бег времени? Возрадуйся! Теперь время стоит на месте. Ровно с того момента, как вы сюда попали. Но я великодушен. Вы забудете своё прошлое. Проклятие сможет разрушить лишь человек с чистым и открытым сердцем…

Вот что вспомнила Кора, когда Вайя спросила её о том, как она здесь оказалась.

Возможно, они вели этот разговор не в первый раз.

– Значит, завтра я снова всё забуду? – Вайя ковырялась палкой в песке.

– Есть один способ… – Кора снова обернулась в горлицу, так и не успев договорить…

Но оставила кинжал.

Неизвестно, сколько раз они уже вели этот разговор, прежде чем Вайя решилась. Её руки были обезображены шрамами. Вайя поднесла острие лезвия к предплечью и нажала. Скоро она забудет о боли. Нужно потерпеть. Рисунки должны быть простыми и понятными. Напоминать о том, кто она такая и куда идёт. Быть якорем, который позволит пришвартоваться к берегу её памяти во время шторма.

Морган сжал ладонь Вайи в своей ладони.

Странно. К прикосновениям Коры она привыкла. Каждый вечер, перед сном, Вайя распускала свои длинные волосы и позволяла женщине расчесать их сандаловым гребнем. Вайя чувствовала себя так хорошо, когда Кора была рядом. Как будто она может защитить её от всех бед. Иногда Кора плакала. Тогда Вайя прижимала её к себе и баюкала, как маленького ребенка. Но больше никто не прикасался к ней вот так, без надобности… Они старались не терять счет времени. Высекли годовой календарь из камня. Двенадцать отверстий, под ними черточки. Камни закапывали у входа в пещеру. Но сколько уже времени прошло, с тех пор как она на острове? Календарь ведь придумали не сразу…

– Так кто же я такой?

– Желтая желчь. Черная желчь[40].

– Ты, – Морган поколебался мгновение и протянул руку к вуали, – такая же, – развязал узел.

Так Вайя вспомнила, зачем ей нужна улыбка.

– Есть одно красивое место, пойдем?

Не дождавшись ответа, Вайя объявила: – На сегодня гадания окончены.

Морган кивнул.

Дорога вела через лес. Полная луна освещала путь. Вайя вздрагивала от каждого шороха, но старалась не подавать виду. Почему-то она была уверена, что духи леса присматривают за ней и не дадут оказаться в беде, но когда подол нижней юбки зацепился за колючки, не удержалась и вскрикнула. Где-то вдалеке отозвался филин. А может, это гудит ветер? С верхушки дерева сорвалась стайка летучих мышей. Даже если ночь глухая, лес переполнен звуками. Чаща словно утроба. Густые заросли защищают от внешнего мира, впускают внутрь своего пульсирующего организма.

Когда огни селения оказались позади, Морган восхищенно выдохнул: сколько же звезд на небе! Казалось, что можно зачерпнуть горсть и пропустить сияние сквозь пальцы. Как будто небо – большой черничный пирог, который кто-то щедро посыпал сахарной пудрой.

Они могли бы срезать через пещеру, но Вайя решила идти в обход. С одной стороны, хотелось, чтоб ночь, когда властвует Саркун, никогда не заканчивалась. Лучший способ растянуть время – наполнить его впечатлениями. С другой стороны, под ложечкой сосало от страха. Чем глубже в лес, тем сильней желание проснуться завтрашним утром. Проснуться и ничего не помнить, только чувствовать ломоту в теле от долгой прогулки и гадать, откуда она взялась. Сколько сладостной тоски скрывалось в этой неотвратимости. Сегодня можно всё, а завтра – будет новый день, Саркун утратит свою власть. Глаза будут открыты, но перестанут видеть. И даже если ей хватит духу вырезать имя Моргана острым кинжалом на своем предплечье – сможет ли она его прочесть?

– Тут здорово, – Вайя первая нарушила тишину.

Они пришли.

Тихо шелестели ветви плакучей ивы, почти погруженные в воду.

– Это горячие источники? – Морган откашлялся после долгого молчания. – Поплаваем?

– Я… – Вайя запнулась, – не умею плавать, так что…

– Раздевайся. И заходи в воду, – Морган вздохнул, – раз уж сама меня привела.

Спорить не хотелось. Завтра все равно будет новый день. Какая разница? В чем-то он прав, она сама выбрала это место. Только показать хотела… или нет? Вайя замешкалась. Измерила температуру воды кончиками пальцев ног. Прохладно. Всё никак не могла решиться.

– Закрой глаза и следуй за моим голосом.

Была не была! Делать, а потом думать. Только раз. Пока властвует Саркун, пока сияет полная Луна, пока ночь скрывает румянец на её щеках.

Действительно, по мере приближения к Моргану вода становилась всё более теплой.

– Говорю же, горячие источники.

Его голос уже совсем близко. Они совершенно одни. Вайя позволила себе расслабиться.

Происходящее казалось совершенно естественным: быть с ним здесь и сейчас, слушать его вкрадчивый голос, не знать, что произойдет через секунду. Вот он, еще один способ обхитрить время – все время удивлять самого себя. Рядом с Морганом Вайя чувствовала себя беззащитной. Словно она бумажный кораблик, привыкший к маленькой бумажной речушке, вдруг волей судьбы попавший в бурлящий океан. Ей не выжить. Бумажные кораблики тонут, разбиваются о волны. Но какая разница?

Вайя посмотрела Моргану прямо в глаза. Они казались кромешно черными. Ночь проглотила его зрачок. Черная желчь. Желтая желчь. Неужели они похожи? Даже если они оба сосуды с идентичными веществами, взрывы будут разными. Какие у него жесткие губы. Кожа сухая, как пергамент. Лица вообще похожи на пергамент. Бери и читай. Только язык неизвестный. Вглядывайся сколько угодно, если нет словаря – в конечном счете прочитаешь самого себя. А словарь у каждого личный, никто не даст попользоваться. Не дураки вокруг. Разве что только поцелуй…

– Дай руку, – сказал Морган.

Он снова оказался слишком близко.

– Ложись на воду. Она тебя вытолкнет. Ты такая легкая. В тебе много воздуха. Бояться нечего.

«Легко сказать, – подумала Вайя. – А ведь какая романтика…»

– Ты не здесь! – оторвал ее от размышлений голос Моргана. – Голова тяжелая. Сосредоточься на ощущениях.

Вайя не знала, сколько времени прошло, забыла о своей наготе и смущении, мир превратился в бесконечную палитру, полную тусклых, почти бесцветных оттенков. Цвета стали острее, звуки – ярче, мир как будто рождался снова. Воспаленное воображение или связь между их душами? Вайя не могла понять. Что происходит? Её глаза открыты или закрыты? Это звезды отражаются в воде или от страха мелькают мушки?

Морган крепко её держал, она чувствовала тепло его ладоней, и со временем напряжение уходило.

– Теперь попробуй сама.

Морган выпустил руки Вайи из своих и она тут же почувствовала, что вода стала холодней. Его руки успели прирости к её рукам. Как будто она уняла фантомную боль, преследующую её давным-давно.

Вода действительно не была настроена враждебно. Постепенно Вайя привыкала к ощущению невесомости.

Как легко…

Они не стали заходить глубоко. При желании Вайя могла в любой момент почувствовать землю под ногами. Но совершенно об этом забыла. А значит, для нее не существовало такой возможности. Значит, даже если бы она заплыла далеко – то справилась бы?

Морган уже выбрался на берег и стал разводить костер.

– Идешь?

Костер выглядел уютно, весело трещала сухая кора, Морган постелил на землю свою накидку и глядел на звезды.

Ничего не ответив, Вайя проплыла еще несколько метров. Было страшно. Нет, это не одно и то же. Не важно, как хорошо она умеет плавать (а ведь не так уж и хорошо), в любой момент может случиться судорога или накрыть волной! Нужно возвращаться! Что же делать? Она не чувствует рук. Сердце колотится. Вайя запаниковала и стала судорожно набирать ртом воздух, как рыба. Она утонет, она точно утонет. Даже если завтра забудет о том, что утонула, – сегодня она утонет.

– В тебе много воздуха! – она услышала голос Моргана, он все ещё стоял на берегу. – Просто дыши полной грудью.

Вайя сделала над собой усилие. Вода больше её, сильнее, её не победить. Разве что только довериться… Просто довериться. Да. Получается.

– Молодец, – Морган помог Вайе выбраться на берег.

– Пей, – сказал он и протянул Вайе флягу.

Девушка сделала глоток и скривилась.

– Да, не вино столетней выдержки. Но греет. Пей.

Вайя закрыла глаза и сделала несколько больших глотков. В горле запершило. Из глаз потекли слехы. Отвратительное пойло! Медовые финики, которые она радостно уплела около двух часов назад, попросились обратно. Но Морган прав, надо согреться. Вайя сделала над собой усилие и выпила ещё немного. По телу разлилось тепло. Обсохнув у костра, наспех одевшись, накрывшись одеялом, да еще и выпив крепкой настойки полыни, Вайя почувствовала, что напряжение уходит.

Морган нашел какую-то ветку, поджег её, словно факел, положил руку на землю и лениво пропускал ветку между пальцев, умудряясь не обжечься.

– Неужели не больно?

– Если ты – друг огню, то огонь – друг тебе, – сказал Морган.

Он витал где-то в своих мыслях, но Вайя была уверена, что он слышит каждый шорох. Удивительным умением обладал Морг Лафар – быть расслабленным и внимательным одновременно. Ему не нужно было контролировать все на свете, потому что он знал: даже если что-то выйдет из-под его контроля – он справится.

Глава 10

Я шла быстро. Дорога от дома до торгового центра заняла всего четыре песни. На две песни меньше, чем обычно. Мама уже ждала меня. Мы собирались выбрать платье на выпускной. Скорее всего, мама его пошьет, но ей хотелось посмотреть, «что народ покупает». Может, просто выбраться из дома. Представить, что мы можем позволить себе купить платье. Нам всё нипочем! Атласная ткань, уродливые стразы, обрамляющие V-образный вырез, красные туфли-лодочки. Мы даже можем выпить бананово-клубничный шейк в новом кафе «Milky», стилизованном под тридцатые.

Однажды я слышала, как мои родители занимаются сексом.

У меня три дня после этого было расстройство стула. Мама сказала, что это на нервной почве. Из-за того, что мне все никак не дарили наклейки в начальной школе. Всем дарили, а мне – нет. Я хотела оранжевые. Улыбающаяся мордашка рядом с оценкой за домашку. Какая разница, сколько будет семь плюс десять, если вместо наклейки скупая цифра. Зачтено. Удовлетворительно. Слишком много слогов как для слова из начальной школы.

Однажды я собралась с духом и спросила, почему мне не дарят наклейки и почему я не умею петь, и почему у моей куклы не сгибаются коленки, а в ответ услышала слово «ремонт». Надо сдать деньги на ремонт, так и передай. Скоро день учителя. Не выливай суп за батарею, родители работают, чтоб платить за твой обед. Я расплакалась. С тех пор у меня появились наклейки.

Но они мне уже не были нужны.

Я поняла, что их просто покупают в магазине, достают из пакета и приклеивают в тетрадь. Наклейки были родом из того же места, что колбаса, канализационные люки и пакеты для мусора. Их нужно было покупать за деньги, а потом ценить.

Мама думала, что у меня расстройство стула на нервной почве.

А потом решила, что у меня глисты. Заставила выпить литр морковного сока с чесноком.

Но мой мир был разрушен.

Я проснулась от того, что по моей подушке полз таракан. Я испугалась и не могла заснуть. А потом я услышала громкие вздохи. Я точно не знала, что происходит, но во всяких фильмах такое бывает, когда люди любят друг друга. Они едят мороженое, катаются на колесе обозрения, а потом приглушают свет и запираются в спальне. Лежат на красивых белых простынях, целуются и громко дышат.

Но у нас нет красивых белых простыней.

Но они не любят друг друга.

А потом папа вышел из комнаты, кажется, совсем голый, моя комната проходная, и пошел в туалет. Может, и в трусах. Какая разница?

По ночам они любили друг друга, а днем делали вид, что терпеть не могут.

Обманывали меня.

И так во всем. Мама говорила, что хочет со мной играть, и выбирала игры, которые интересны ей. Мама говорила: «Не ешь так много», а потом говорила: «Ты слишком худая», а потом говорила: «У тебя нет груди» и покупала мне огромные красные лифчики, а потом говорила: «Смотри, какие трусы со слоненком для моей маленькой девочки». Мама говорила: «Как я устала жить с твоим папой», а потом говорила: «Свое говно, родное». Мама говорила: «Я уважаю свой труд» и находила еще более низкооплачиваемую работу.

Мама молчала.

А потом говорила: «Даже моя семья меня не понимает».

Мне было очень неприятно её не понимать. Я старалась изо всех сил. Но моя мама сложнее, чем программа алгебры за 10-й класс или курс русской орфографии. Нет ни одного, даже самого паршивого учебника, который бы объяснил хотя бы половину правил и исключений. А как понять, если никто не объясняет? Только наделав ошибок. Вот только вместо красной пасты – слезы.

Ненавижу её слезы. Не потому, что мне хочется её утешить. Мне хочется трясти её до тех пор, пока из нее не вывалится инструкция по эксплуатации.

Но нет никакой инструкции.

Папа медленно убивает свою печень.

Сегодня мы идем выбирать платье. Мы ничего не купим. Она все равно пошьет такое платье, какое захочет. Бананово-клубничные коктейли – это слишком дорого.

У нас никогда не будет миксера. Или комбайна. Соковыжималки. Микроволновки. Этих буржуазных атрибутов западной цивилизации.

И они всегда будут у соседей.

Потому что у нас все не как у людей.

Нас делает особенными то, что на кухне течет кран. То, что стиральная машина у нас появилась, когда мне исполнилось тринадцать, и мне до сих пор нельзя к ней приближаться, потому что может ударить током. Нас делает особенными то, что у нас вечно нет денег, причем не только особенными, но ещё и порядочными, в пику всем вокруг. Честные люди не могут быть обеспеченными. Нас делает особенными то, что мы неудачники. Успех – не наша история. Я не получаю десятки, работу хорошую в этом городе не найти, в лотерее даже участвовать не стоит. Лохотрон. Нас делает особенными то, что жизнь несправедлива. То, что в доме много книг (и они все пыльные). То, что у папы украли «девятку». То, что мама нашла у мусорки пятисотгривневую купюру, но подбирать не стала. Чужого нам не надо. А своего никогда не будет. Все не как у людей.

Нас делает особенными то, что наша жизнь пропитана робкой надеждой: а вдруг все-таки получится? Вдруг и нам повезёт? Случаются же чудеса, но не с нами, а вдруг? Наша неприкаянность сплачивает. Мы одни против всего мира, непохожие, неидеальные, не умеющие говорить друг с другом, но мы заодно. Мы – хорошие люди, маленькие люди, никому не желаем зла, на выборы не ходим, все равно ничего не изменится, деньги храним под подушкой, банки нынче ненадежные, с уважаемыми людьми не спорим, телевизор дома всегда включен, чтоб быть в курсе событий…

Но всё-таки… Вдруг и нам повезёт? Наверное, поэтому любое изменение дается с таким трудом. Рискнуть – значит позволить себе надежду. Позволить сомневаться в правильности своих убеждений. Взять и обесценить свою прежнюю жизнь. Поставить на карту всё. Просто ради шанса, что, может быть, когда-нибудь что-нибудь да получится. А если не получится – что тогда? Выхода нет. Болото засасывает все глубже. Барахтайся – не барахтайся – утонешь.

Нет, это слишком. Лучше сидеть и не рыпаться. Тихой сапой. Помаленьку. В общем, никогда. Никогда ничего не менять. И особенно – не вставлять батарейку в настенные часы, остановившие свой ход.

Поэтому мне так нужно уехать отсюда!

Морган все-таки меня поцеловал. Без языка. Просто прикоснулся к моим губам своими. На ужасно долгую секунду. Поставил печать раскаленным железом.

– Запомни это, – сказал Морган. – Больше не повторится.

Мы не общались около недели после случая на дне рождении Адама. А потом я ему написала. Поздравила с первым днем весны. Коэффициент банальности зашкаливает. Но в мое окно заглянуло небо. Ясное, синее. И я не смогла не написать ему.

Когда мы встретились, он сказал, что я должна быть смелой. Что я должна быть голой, и тогда я буду неуязвимой.

Что эти фотографии – манифест моей свободы. Поэтому он их всем показал. Но разве может кто-то другой сделать меня свободной?

Хорошо, что они взрослые. Сережка. Марта. Адам. Лилит. Жук. Даже его жена и её брови. Они все там взрослые, а значит, их сложно удивить. Разочаровать. Они видели столько сосков, и фотографий, и провокаций, что это не помешало им пить дальше, петь дальше. Адам скупо отметил, что фотографии неплохие, но на втором снимке пересвет. И все забыли об этом. Или сделали вид.

Не все взрослые взрослеют. Некоторые остаются детьми, вот только кожа у них уже не такая гладкая, сосуды паршивые и они все время брюзжат.

Мои родители не взрослые, хоть и старые. Я даже боюсь представить, как бы они отреагировали на эти фотографии. Перетянули бы одеяло на себя. Схватились за сердце. Как же так? Дочь – малолетняя проститутка. Фотографии этот фотограф, ясное дело, продаст. А нам – ни копейки не достанется! Пришлось бы пить корвалол. Много корвалола, много воды, много слов. Мама сказала бы, что у меня плоская грудь. Но это даже хорошо, была бы побольше – спрос пошел бы страшный, я у нее красивая, наивная, а фотограф этот – не человек, воспользовался!

Может быть, она бы повесила их в гостиной, вместо снимков папиной печени.

Не самый плохой вариант.

Я подхожу к торговому центру. Мама уже здесь.

Мы здороваемся. Она обнимает меня и застегивает мою куртку. До горла. Мне нечем дышать, я специально обвязала шарф так, чтоб можно было немного расстегнуть змейку и не простыть.

– Мы же в здании, я все равно разденусь.

– Почему без шапки? – спрашивает мама.

Морган согласился на встречу. Мы пошли на детскую площадку. Темнело. Тусклый фонарный столб выхватывал очертания гостиницы «Лондонская». Единственной в нашем городе. Я представила себе владельцев. Два пузатых мужика в меховых шапках наливают стопарик за успех нового начинания. По Европам этим вашим не ездят принципиально. Кому нужна Венеция, если есть украинское Вилково? Турция, конечно, ничего, ол инклюзив, но на худой конец пожрать можно съездить и в Одессу. Шашлык с видом на море. Променад каблуков и полупрозрачных юбок. Девочки на любой вкус. Море. Лето. Красота. Там и вдохновлялись. Дизайном занимались сами. В главном зале репродукции Айвазовского. Рамы, конечно, золотые. У входа в гостиницу стоит картонный Биг-Бен. Если присмотреться – видно пиксели.

Интересно, я поеду когда-нибудь в Лондон? Буду слушать блюз в задымленном подвале, пить джин-тоник, а потом отправлюсь на пробы в массовку какого-нибудь сериала с участием Бенедикта Камбербэтча. Может быть, даже в «Шерлок». И меня возьмут.

Я никогда в жизни сама не ездила на поезде.

Скамейки вымокли от недавнего дождя, я сидела на рюкзаке Моргана. Несколько собак резвились за нашими спинами и громко лаяли. Они были с хозяевами, но меня все равно это напрягало.

– Зачем я так поступил? – Морган ломал зубочистки и выбрасывал на землю. – Твоя версия?

– Чтоб меня унизить.

– Зачем мне это?

– Чтоб я знала своё место, – я хмыкнула.

– Почему просто не скажешь, что я мудак?

– Ты – не мудак, – я улыбнулась, – ты – хороший.

– Ты такая высокомерная. Ненавижу тебя.

А потом он меня поцеловал.

Ушел, а я так и осталась сидеть на его рюкзаке.

Просто не смогла встать и пойти домой. Дождалась, пока собаки не исчезнут в тумане вместе со своими хозяевами, пока не заморгает фонарный столб, пока ветер не обветрит окончательно мои потрескавшиеся губы.

А между трещинками застрял поцелуй.

С ума сойти.

– Они их что, из золота шьют, я не понимаю, – мы с мамой зашли уже в третий магазин. Все повторялось по одной и той же схеме. Мама не здоровалась с продавцом-консультантом, ставила в углу свою торбочку для походов в продуктовый, из которой выглядывало молоко, сосиски и веселая проросшая луковица. Мама громко вздыхала, демонстративно перебирала вешалки с платьем и обязательно восклицала:

– Ну у вас и цены!

Как будто ценовой политикой занимались продавцы.

– Видела, какой у нее маникюр! С таким даже нитку в иголку заселить сложно. Красиво жить не запретишь.

Мои родители недолюбливали тех, кто красиво жил. Но мама обожала чайный сервиз из голубого фарфора, а папа, раскурив сигаретку, накануне своего юбилея признался, что хотел бы прокатиться с ветерком по городу. На белом лимузине.

Как будто он жених, а приближающаяся смерть – его невеста. В одной руке таблетки, в другой – бутылка водки.

Мои родители часто говорили о смерти. Я ведь поздний ребенок и должна понимать, что они не вечные. В нашем доме я считалась паршивой дочерью. Ленивая, нехозяйственная, учусь через пень-колоду. Если мы ссорились с мамой, он всегда становился на её сторону. Как будто это был его единственный шанс почувствовать, что они семья. Чем бы он ни был занят, если слышал крики, выбегал из своей комнаты, становился у мамы за спиной и гаденько нашептывал: «Она нам и стакана воды не подаст, эгоистку вырастили». Ругались мы чаще всего из-за того, что я не хотела мыть посуду или носить платье, которое мама специально для меня шила три дня и три ночи. Иногда из-за моих посиделок в Газебе. Мама все не могла взять в толк, чего взрослым людям со мной водиться. Пару раз порывалась пойти со мной, но до этого не дошло. Сколько я себя помню, любой спор заканчивался тем, что я не подам им стакан воды. А главное – что я обязательно окажусь в ситуации, когда они не смогут взять его сами. Потому что я поздний ребенок. Поздний и неблагодарный.

В итоге мы не присмотрели платье. Зато купили мне черные джинсы. Старые я расписала цитатами из песен. Корректором. Вышло симпатично. Мама их трижды стирала, а потом выкинула.

Зашли в стоковый. Я хотела простые штаны. Самые простые штаны на свете. Черные и чтоб не падали без ремня. Хотела снова расписать их цитатами. Мама принесла в раздевалку десять пар.

– Ну, пожалуйста, померяй. Тебе красиво.

И я меряла светло-голубые джинсы с цветочками, стразами, клешем. На два размера больше. На три размера больше. С кожаными вставками. Заклепками. Дюжиной змеек. Слишком короткие. Слишком длинные.

– Я подошью, – сказала мама.

Что тут ответить?

Люди молчат не потому, что им нечего сказать, а потому, что сказать нужно слишком многое. Слова – не точные. Хромые слепки мысли. Калеки, мечтающие о балете. Может, поэтому люди кричат, кидаются утюгами или бьют по лицу. Действия всегда красноречивей слов.

Недавно я поняла, что Морган пытается всё контролировать. Потому что как только что-то выходит из-под его контроля – он чувствует себя беззащитным.

В ДК есть бассейн. Занятия для начинающих дважды в неделю. Морган давно собирался записаться на плаванье, но никак не мог решиться. В детстве они с Мартой катались на лодке, и она перевернулась. Она почти сразу достала его из воды, но сердце колотилось в ушах, тучи были густыми и темными, кожа покрылась мурашками, а дурацкий спасательный жилет только раздражал, дурацкие завязки болтались во все стороны… Больше Морган в воду не совался. Даже в душ заходил с опаской.

Сережка пытался помочь. Вода – его стихия. Одно время он организовывал сплавы на байдарках по Южному Бугу и Мигейским порогам. Они часто летали в Грецию всей семьей. Но Морган боялся воды как огня. Не знаю даже, как я его уговорила пойти в бассейн. Я не очень хорошо умею плавать, только по-собачьи, но люблю лежать на воде. Это как летать, только не нужны никакие крылья. Взамен я пообещала Моргану сходить на урок хореографии. Морган иногда посещал занятия, просто чтоб полюбоваться на тренера. У него была длинная шея, тонкие пальцы и густая шевелюра. Он двигался быстро и плавно, а если замечал, что кто-то «филонит у станка», то бил указкой по ногам. Он нравился Моргану. Особенно, если он просил Моргана поиграть, потому что аккомпаниатор потерялся по дороге на занятие. Если у кого-то из ребят болела спина – он подхватывал их сзади и «хрустел». После этого все проходило. А ещё он ловко умел оскорблять бесталанных учеников. Тонко и оригинально. Морган ценил оригинальность. В общем, я с ужасом ждала дня, когда придется выполнять свою часть договора, и даже начала смотреть видео на ютубе по растяжке.

К походу в бассейн Морган подготовился основательно. Он взял с собой очки для подводного плавания, резиновую шапочку и надувной круг. И, конечно, злобный взгляд: «Расскажешь кому-то – убью». Пахло хлоркой. В раздевалке было полно других девушек, и я пошла переодеваться в душевую. Ненавижу общие раздевалки! Кто их придумал? Я мечтала поскорее оказаться в воде. Не хочу я, чтоб на меня смотрели!

Морган уже успел вывести из себя тренера. Он не отходил от бортика, несмотря на все увещевания. Тогда я попросила его закрыть глаза, довериться мне и протянуть руку.

– Все будет в порядке. Обещаю, – сказала я.

И он поверил. Взял меня за руку. Последовал за мной. Впервые.

Вроде эту часть бассейна называли «лягушатник». Глубина – несколько метров, основные посетители – дети. Я видела, что Моргана напрягают дети. Они носятся как ненормальные и брызгаются водой во все стороны. Наверное, я выгляжу так же, когда вижу собаку в радиусе нескольких метров. Сжимаюсь. Вот только Морган наслаждается моим страхом, а мне хочется его успокоить. Поддержать. Мы в абсолютно безопасных условиях. Рядом тренер. Утонуть невозможно. Через какое-то время Морган расслабился. Я держала его за вытянутые руки, а он улегся на живот. Потом попробовал сам. Снова со мной. Я решила, что мы можем заплыть чуть дальше. Но когда Морган почувствовал, что его ноги не касаются холодной плитки, он запаниковал. Начал громко дышать, барахтаться, размахивать руками. Потянул меня на дно.

– У тебя же надувной круг, брось, не утонешь! – кричал тренер. – Отпусти её!

Он отпустил. Но я поняла, что Моргану нужно чувствовать под ногами твердую почву.

И что он никому не доверяет.

Даже своему телу.

Когда мы с мамой подошли к дому, я увидела Рину. Мы не встречались раньше, но я знала, что у нее зеленые волосы и вишневый мундштук. Она сидела, закинув ногу на ногу, и пускала колечки дыма.

– Это, наверное, ко мне, – я сразу предупредила маму.

Рина Вертер. Собственной персоной. Это так странно. Кора сидит на скамейке вместо трона и как бы я ни просила – не превратится в горлицу. Но если возьмет меня за руку – что я почувствую? Между Корой и Вайей – прочная связь. Чёрт, зачем она курит под моими окнами? Как она вообще здесь оказалась? Я – не Вайя. Когда я иду с мамой, в руках у меня пакет с новыми джинсами, которые мне не нравятся, и я вижу этот взгляд «раньше у тебя не было курящих подруг», я просто не могу быть Вайей. Я – Таня. Я боюсь новых людей, если только они не по ту сторону экрана.

За недолгое время своего существования форум стал настолько популярным, что появилось много новых персонажей. Изначально, мы планировали, что будем бороздить притоки Рейна на корабле дураков, пока не надоест. Метафора, никогда не теряющая актуальности. Вечные дураки, плывущие в царство глупости. Грешные, уродливые, всеми гонимые. Не такие, как все. Отвергнутые обществом. Мы собирались плыть и плыть, пока не останется ничего, кроме линии горизонта. Безумцы, прокаженные. Лучшие из людей. Мы – те, кто нашли общность в одиночестве. Маленький рай для аутсайдеров, только вот вместо цветущих роз – кровоточащие язвы.

Вечное плаванье – это не бегство, это разговор с собой по чесноку. Вот стол. Два стула. На одном – ты, на другом – чеснок. Он глупый, он ничего не знает о социальной психологии и Сартра тоже не читал. Чесноку нужно объяснить, зачем ты живешь. Так, чтобы он понял. Можно рассказать ему о большой цели, о том, что ты не из тех, кто плывет по течению. Ты проживаешь каждую минуту осознанно и хочешь спасти мир. В конце концов, ты собираешься создать что-то особенное. У тебя есть идея для романа. Музыкальная группа. Наброски картин. Ты хочешь стать врачом. Полицейским. Пожарным. Может быть, даже пророком. Кто знает. У тебя есть мечты. Своя «философия». Ты читал Ошо. Не важно, как там у других, но твоя жизнь – уникальна, и ты возьмешь её в свои руки и будешь трясти, пока она не подчинится твоему замыслу.

Ха-ха-ха.

В какой-то момент чеснок начнет давиться от смеха. И тебе приходит в голову, что чеснок ничего не понял, он просто раздавлен масштабом твоих мыслей.

Все твои искания – просто чеснокодавилка.

Осталось выпить чесночный сок и прозреть.

Но это уже слишком.

Вечное плаванье – это не бегство. Это путь.

Все бессмысленно, мы никогда не уедем из этого города, а город никогда не уедет из нас. Я состарюсь, как и все, и встречу свою старость на кухне с черпаком в руке. Я буду помешивать куриный бульон и смотреть на то, как синий огонь раскаляет кастрюлю. Даже если к тому времени все будут питаться порошковыми взвесями и Илон Маск запустит гиперпетлю[41], я все равно буду помешивать куриный бульон и стареть. Так зачем сносить стены, менять уклоны рек и устраивать революции, если можно медленно идти ко дну, распивать вино и распевать песни. Воплощать собой все неправильное, уродливое, самобытное. Знать, что мир никогда не примет тебя и твоих друзей, но это не важно, вы все равно все умрете. Так зачем подлизываться к мерзкой учительнице физики или мечтать стать главным инженером?

Вечное плаванье – это путь. Путь прекрасного дурака.

Но корабль потерпел крушение. Если собираешься вечно плыть – нужно быть готовым к шторму. Если хочешь идти своим путем – нужно быть готовым к кризису. Может быть, ты выберешься на берег, а может быть – нет.

Мы пошли ещё дальше. Выдумали остров свободы. Дураки не умирают, они живут вечно. Свободные и счастливые. Каждый день – новый день. Рассвет стирает воспоминания. Вот только нет прошлого – нет личности. Мы лишили своих персонажей индивидуальности во имя борьбы за индивидуальность. Отобрали неотъемлемое право каждого человека – быть несчастным. Стареть. Умирать. Жить.

Я уже перестала понимать, зачем мы все это пишем.

В последнее время сюжет стал совсем запутанным. Как будто мы все оказались внутри сна Моргана. Сон разума порождает чудовищ[42]. Как будто мы все переживаем то, в чем он никак не может себе признаться.

Но не все способны это заметить. Читатели пишут отзывы, ждут продолжения, предлагают свои идеи. Пришлось сделать «курилку» для отвлеченных тем. Морган – главный администратор. Все сюжетные линии на нем. Он – автор идеи. Но почему-то его деятельность заключается в том, что ему пишут всякие влюбленные девочки, а он учит их жизни. Они даже создали фан-клуб Моргана.

Морган придумывает основной сюжет и записывает черновой вариант в разделе «нарратив». А в разделе «ролевая» персонажи общаются друг с другом, согласно сюжету, пишут реплики, отпускают шуточки. Многое приходится чистить. У нас даже есть раздел «подвалы Эроса», там наши герои дают волю своему либидо. Особенно Сальвия.

Редактурой и взаимодействием с авторами в основном занимаюсь я. Но об этом никто не знает. Морган представляется как Артур Камилов. Ещё один псевдоним. Ему двадцать три (вранье, Моргану – семнадцать!), воспитатель в детском саду, сирота (в жизни он часто рассказывает новым знакомым, что у него нет родителей, особенно если знает, что они общаются с его матерью). Якобы присматривает за младшей сестренкой Аней. Борется с её клинической депрессией.

«Депрессия – это серьезное заболевание, а не сложный характер. Я стараюсь поддерживать сестру. Вот зачем я придумал форум».

На это влюбленные девочки и ведутся. Аня играет эту чокнутую Сальвию. Она сама выбрала такую роль. Это помогает ей справляться с кризисами.

Иногда меня пугает, сколько у Моргана субличностей.

Я подарила ему как-то «Биографию Билли Миллигана»[43], но, кажется, он не понял намёк.

Главной фанаткой была Рина. Она знала, что мы с Морганом из одного города. Она относилась к роли серьёзно. Часто мне писала, жаловалась, что Морган не отвечает. Как же хорошо я её понимала. Попросила почтовый адрес Моргана, чтоб отправить ему подарок. Я не дала. Это личная информация. Морган разозлился, сказал, что я настолько ослеплена тупой ревностью, что не даю возможность сделать сюрприз. Что я хочу быть единственным человеком на свете, который может его порадовать. Что это мелочно и эгоистично. Если бы я дала его адрес, уверена, он сказал бы, что я понятия не имею о том, что такое личное пространство. Что бы я ни сделала – Морган недоволен. В голову Моргана встроен недостаткоискатель, это как металлоискатель, только ищет недостатки. У него всегда такое выражение лица, как будто кто-то испортил воздух. Он вообще считает, что люди всегда все портят.

В общем, Морган дал Рине свой почтовый адрес.

А теперь она приехала. Спустя несколько месяцев. Сидит у меня во дворе и курит.

Она красивая. У неё высокие татарские скулы и чуть раскосые голубые глаза.

Мигающая иконка, за которой скрывался человек. Рина Вертер. Еще один псевдоним. Коробка, в которой прячется коробка. Когда буквы превращаются в человека – это пугает.

Одно дело знать, что где-то за тысячу километров есть девочка по имени Рина и она влюблена в Моргана, а другое дело – кашлять от того, что она выдыхает дым мне в лицо. С настоящими людьми хочешь не хочешь, но приходится быть настоящим.

– Ты не чувствуешь, не понимаешь, что в твоем сокрушенном сердце, в твоем смятенном уме причина всех горестей[44], – Рина встает и подходит ко мне.

– Что?

– Цитата, определяющая мою жизнь, – Рина смеется и разводит руками. – Филфак, мать вашу. Добрый вечер.

– Привет. Я – Таня.

– Вайя, – она меня исправляет, – была дома у Моргана, он уехал. Я видела Анну, его сестру. Она вроде созванивалась с вами, сказала, что можно вписаться на пару дней. – Рина достала из рюкзака флягу и сделала глоток. – Прохладно.

Мы пошли ко мне. Родители были не в восторге, но «при чужих» всегда пытались сохранить лицо, поэтому ничего не сказали.

Раньше я не задумывалась о том, сколько хлама вмещает в себя моя крошечная комната. В присутствии Рины беспорядок становился «творческим». Её болезненная худоба делала тусклый свет мягче. Я даже порадовалась тому, что папа специально вкручивает в люстры только по одной лампочке.

Многочисленные кольца на её тонких пальцах подходили печатной машинке, стоящей на моем подоконнике. Я купила её за бесценок у старьевщика, Егора Васильевича. Когда я только принесла её домой, была полна энтузиазма использовать по назначению. Я протерла клавиши оливковым маслом, чтоб не заедали. Одна из клиенток подарила маме бутылку, а мама спрятала в шкаф. Слишком дорогое. И я знала, что у него закончится срок годности раньше, чем мама решится его использовать. Измазала несколько пальцев чернилами, которыми была пропитана лента. Напечатала список тех, кого я бы пригласила на свои похороны. Уложилась в пятнадцать строчек. Прониклась моментом. Больше я к машинке не прикасалась.

Даже то, что мы с Риной обращались друг к другу на «вы» меняло атмосферу в моей комнате. Она рассматривала фото, прикрепленное к стене, без рамки. Мне девять, я в костюме принцессы, с большим початком кукурузы в руке. Почти как Сейлормун. Только с лунной кукурузой, вместо лунной призмы.

Повертела в руках мой вечный календарь. Хмыкнула. На острове у нас почти такой же. Я зажгла шафрановую палочку. Чёрт, комната выглядит абсолютно по-другому.

– Вы делаете хлам одухотворенным, – сказала я.

Но Рина не поняла.

Разговор не клеился.

Полная Луна вылезла из-за облаков. Время, когда Кора получает максимальную силу.

Мы молчали. Чай остывал слишком быстро, я подливала заварки, Рина втыкала в телефон. Я никак не могла придумать, с чего бы начать разговор.

– Жарко, – она сняла свитер и осталась в черной майке.

Я заметила, что на её ключицах цветет чернильная калина. На запястье – два треугольника.

И шрамы на предплечье. Стройные полоски ночных страданий. Вот же чёрт. Морган, ну как так можно?

– Есть ещё татуировки? – Я, наконец, придумала вопрос.

Облезший черный лак на ногтях. Она держит чашку двумя руками. Это делает её такой беззащитной.

– Ом. На бедре.

Какая же она все-таки красивая.

– Хотите, погадаю? – вдруг спросила Рина.

Не дожидаясь моего ответа, она достала из рюкзака потертую колоду карт.

– Сдвигать левой рукой, – Рина прикоснулась к моей ладони, – сосредоточьтесь на своём вопросе.

Я боялась гаданий. Думаю, что все эти карты, гороскопы, кофейная гуща – это как подглядывание в дверную щель. Вроде видишь, что происходит в комнате, но фрагментарно. Выхватываешь куски из целого. И веришь этому, а значит, так и будет. Сужаешь будущее со всеми его миллионами вариантов до того, который случайно увидел, чиркнув спичкой. Пламя выхватило один пазл, воровато заозарилось по сторонам и погасло. Мозаику не составишь, но и пазл уже не вернуть на место.

Но иногда хочется увидеть хоть что-то.

Получить ответ. Желательно двусмысленный, чтоб можно было трактовать как угодно.

Рина повторила:

– Сосредоточьтесь на своём вопросе.

Я закрыла глаза.

Она вытащила лишь одну карту.

«Дурак»[45].

Глава 11

Я повела Рину в «Яму» – историческое место почти за пределами города. «Рок-притон», как говорила моя мама. У «Ямы» богатая история. Здание построили около пятидесяти лет назад как Дом культуры. Потом здесь проводили танцы. Многочисленные ВИА мотали патлами и ломали гитары о головы друг друга. В «Яме» крутили музыкальные записи, и дрожащие прожекторы выхватывали из темноты пляшущие силуэты. Тут царил дух свободы.

С начала девяностых «Яма» служила репетиционной базой для разных панк-групп. Именно здесь появились легендарные «Скунсы». Их хиты «Пластмассовый город» и «Роза на твоей груди» до сих пор можно услышать в подворотнях нашего города.

Я знаю их историю из первых уст. Адам дружил с басистом «Скунсов» – Винтом. Его так прозвали, потому что он торчок. Он жил со слепой бабушкой, и если она спрашивала, почему дома так странно пахнет, говорил, что варит суп. И он действительно варил суп. Говорил, что бабуле нужна горячая пища. В одной кастрюле – овощной бульон, в другой – эфедрин и йод. Иглы стерилизовал прокаливанием, одноразовых шприцев тогда не было. Когда вокалист уехал из города поступать на химфак, а клавишник схватил передоз, Винт стал варить больше супа. Гораздо больше супа.

Однажды увлекся.

И забыл выключить газ.

Бабуля заснула в кресле, завернутая в шерстяной плед. Говорят, она слушала пластинку со сказками Андерсена.

Говорят, она улыбалась.

Винт распластался на кухонном полу, в обнимку с китайской вазой, которую он спер из школы в десятом классе. Это был пик его величия. Вечно молодой и вечно пьяный. Ему все было нипочем. К черту правила! К черту школу! Только музыка и свобода.

Но этот пластмассовый город его сломал.

«Розу на твоей груди» придумал Слава, вокалист. Его называли «романтик». Он посвятил её своей девушке. Она действительно набила розу на груди в знак их любви. Они жили в однушке, доставшейся Славе от деда, и засыпали на старом матраце под «Comfortably numb». Занимались любовью до рассвета. Будильником служила кукушка на старых часах, которая к полудню разминала свои голосовые связки. Они умывались водой с мелкопорубленным лимоном и ели мацу с вареньем.

У деда в шкафу было много мацы. Десятки коробок. А денег на еду все равно не было. Едва хватало на сигареты.

По вечерам «Скунсы» репетировали в «Яме». Собиралась толпа. Приносили много вина. Слава смотрел на звездное небо и глаза его наполнялись слезами.

А потом лето кончилось.

А потом она уехала в Киев жить к отцу.

Слава поступил в Одесский политех. Записался в турклуб «Романтик». Раз в неделю устраивали сборы, раз в месяц ходили в походы. Слава пел свою розу у чужого костра и радовался тому, что выбрался из «Ямы», пока его в ней не погребли.

Домой приезжал редко, оборвал со всеми связь.

Сейчас в «Яме» собираются школьники и лабают на гитарках с пафосным видом. Здание почти разрушено. Около десяти лет назад случился сильный пожар.

Школьники приходят сюда, взбираются на сгоревшие остатки сцены и чувствуют, что борются с системой. А потом идут домой и ждут, пока мама принесет им обед в комнату. Десять километров до Южноукраинской АЭС. Самый крупный работодатель в области. Почти все мои знакомые там работают. Родители половины одноклассников. Адам. Сережка. Я думала попросить их устроить Рине экскурсию, но испугалась, что они наговорят лишнего.

Наш город расположен у реки Южный Буг. Летом я часто сижу на склонах и смотрю на то, как в воде отражается небо. Я люблю синий цвет. Хотя на самом деле и вода, и небо – не синие. Но существует ли это «на самом деле», если мой мозг воспринимает цвет как синий? Макото Синкай вполне мог бы вдохновляться этими видами. В прошлом году я посмотрела «Пять сантиметров в секунду»[46] и поняла, что время сильнее любви. Я начала учить японский, даже кое-как могла писать хираганой[47]. Но потом папа сказал, что я никогда не поеду в Японию.

Это далеко и дорого.

И я перестала.

К тому же в Японии нет буквы «л». А я люблю бук-ву «л».

Нет гречки.

И секса тоже нет.

Хотя какое мне дело.

– Знаете, я читала статью. Япония лидирует по количеству асексуалов. Технологические удовольствия всё популярней. Веб-кам свидания, порно через VR-очки, аниме опять же.

– Я не верю в асексуальность, – сказала Рина, – просто вы – девственница.

– Это что, так очевидно? – Меня немного смутила её прямолинейность.

– Я не делаю культа из плоти. Ну, избавилась от полоски эпителия. Я осталась собой. Иногда я согласна за деньги.

– В смысле? – Я не могла взять в толк, шутит она или говорит серьёзно.

– В смысле я лучше потрачу пятнадцать минут и получу столько же, как если отработаю две смены кассиром. А потом почитаю. Или погуляю. Всё, что угодно. И деньги не надо у мамы брать.

– Но это же неуважение к себе…

– А вы ханжа, – сказала Рина.

Как я отношусь к своей девственности? Мне хотелось бы продать её подороже. Желательно после свадьбы. Но свадьба предполагает создание семьи. А я не верю в счастливые семьи. Нет, пожалуй, со свадьбой я загнула. Но тому, кто её получит, должно быть непросто. Чтоб ценил. К тому же…

Что может быть сексуальнее, чем отсутствие секса?

Я с ума схожу от невозможности прикоснуться к Моргану. От невозможности спросить «как дела» и не нарваться на злобное молчание. От невозможности стать ближе. Мы притягиваемся друг к другу, как две разнозаряженные частицы.

Но не можем существовать вместе.

Этот момент, когда я чувствую влияние неизвестной силы, когда есть надежда, что сейчас мы соединимся воедино, станем, наконец, целыми – это сексуально.

Потому что я знаю, что мы не соединимся. Никогда.

Потому что я знаю, что все рождаются с дырой внутри, и её ничем не заполнить. Разве что только на время. По статистике, минут на семь. Это если партнер молод и здоров.

Потому что дело не только в гениталиях или гормонах. Я чувствую себя максимально живой. Наполненной. Вечной. Но недолго. Потом – пустота.

Вот что бывает после того, как я выбиваю из себя глухие стоны, укрывшись жарким одеялом, – пустота.

Всё снова становится бессмысленным.

Но если я сдержусь, если потерплю до утра, если откажу себе в разрядке – это напряжение сделает свет ярче.

Я с ума схожу от невозможности прикоснуться к тебе, Морган.

Я непривлекательная. Я нескладная, высокая, угловатая.

Но я знаю, что неопытность мне идёт.

Меня можно соблазнить.

Развратить.

Почувствовать, как я дрожу, как сильно бьется моё сердце, как твердеют соски на маленькой плоской груди. Как я борюсь со своими сомнениями. Как я хочу убежать, а мои ноги не слушаются.

Но это ведь работает только один раз.

Поэтому я хочу продать свою девственность подороже.

Что потом? Крючок сломан. Чем цеплять? Посещать курсы по развитию женственности, качать ягодицы и заниматься вумбилдингом?

Куда лучше ускользать. Отводить взгляд. Облизывать пересохшие губы.

Кроме того, я знаю, что для Моргана это важно.

Чтоб мы оба были чисты.

Так он говорит.

И смеется, конечно. Чтоб не показаться слишком пафосным. Но он говорит серьёзно.

– Морган поцеловал меня, – не знаю, зачем я рассказываю это Рине.

– Но это не вся история, – она прищурилась.

«Когда выбивают ковер, удары направлены не на ковер, а на пыль в нём».

Любимая фраза Моргана.

Мы встретились на детской площадке. Морган сказал, что я должна нести ответственность за свои поступки. С гордо поднятой головой. Быть голой. Либо признаться себе в том, что я не хочу быть свободной. И тогда не раздеваться на камеру.

В парке почти не было людей. Но все же были.

– Посмотрим, понравится ли тебе абсолютное подчинение. Делай, что говорю, и не спорь.

Морган извлек из рюкзака пакет и постелил на землю. Достал из кармана длинные спички.

– Опустись на колени.

Чирк.

Я стояла не шелохнувшись. Морган грубо схватил меня за плечи и потянул вниз. Я могла бы закричать, но мне было слишком любопытно, что будет дальше.

Я послушалась.

Вспомнилось упражнение по системе Станиславского, которое нам показывали в школе. Круги внимания. Сосредоточиться на своей парте. На своем ряду. На классной комнате. Это может быть зрительный круг, слуховой, какой угодно. В малом кругу – лишь я, в среднем – мой сосед, его мотивы, наше взаимодействие. В большом – еще двадцать одноклассников.

Малый круг мне всегда удавался лучше всего.

Спичка выхватывает из темноты ботинки Моргана. Я максимально сосредоточена. Черные мартинсы и ничего больше.

– Почисть мою обувь. И не смей поднимать глаз.

Я молча протянула руку вверх, чтоб Морган мог вложить туда все необходимое.

Складной нож. Губка. Крем. Перчаток не было.

Не произнося ни слова, я принялась отскабливать от подошвы приставшую грязь.

Чирк.

Ещё одна спичка.

В голове – абсолютная ясность. За спиной собачий лай. Наверное, на нас все смотрят. Ну и пусть. Малый круг внимания. Черные мартинсы Моргана. Я повторяла это себе как мантру. Где же он набрал столько грязи?

С левым ботинком покончено.

Ещё одна спичка. Теперь правый. К подошве прилипло несколько травинок. Я вглядывалась в потрескавшуюся кожу и думала о том, что ботинки Моргана знают его куда лучше, чем я…

О, боги, что это?!

Я почувствовала, как на голову что-то свалилось.

Холодное.

Скользкое.

И движущееся.

– Не смей поднимать глаз, – повторил Морган.

– Что там? Что там? Что там? – я запаниковала.

– Дождевые черви, – усмехнулся Морган.

И тогда я бросила в сторону чертов нож, опустилась на землю и разрыдалась. Я пыталась убрать этот ужас со своей головы, но было темно, неприятно, страшно. Они ползли по моим рукам, я откидывала их в сторону. Я подскочила на ноги, меня трясло, снова упала. Я уже не могла сдерживаться. Всегда есть этот момент, когда можно не выпустить истерику наружу. Глубоко вздохнуть, переключить внимание… К черту! Это просто отвратительно! Так отвратительно!

– Ну тише-тише, – Морган меня обнял, – я пытаюсь помочь, – он гладил меня по волосам, – всем нужен диктатор, но не у всех хватает смелости это признать.

– Ты больной. Больной, – я все мотала головой, но мне казалось, что они до сих пор там. Заползли за шиворот. Мне казалось, что они повсюду. Фу, это омерзительно! Они ползут по моей коже, забиваются в ноздри… Надо успокоиться… Но я не могу успокоиться!

– Я никак не могу понять, что хорошо, а что плохо. Если бы Марта не была такой бесхребетной, мне бы жилось куда проще, – Морган уткнулся лицом в мое плечо, – но у тебя есть я.

А потом он прикоснулся своими губами к моим.

И ушел.

– Он всегда уходит, если его что-то задевает, – прокомментировала Рина.

К «Яме» подошли люди. По вечерам тут собиралась толпа. Мы отправились в сторону дома. Родители поехали на дачу к Валере, папиному другу. С ночевкой. Аня обещала зайти. Сестра Моргана наносит визит вежливости. Как мило.

Ужасно неприятная ситуация. Рина приехала к Моргану и надо же, какое совпадение, именно сейчас его нет в городе. Не удивлюсь, если он знал о том, что она приедет. Знал и все равно допустил это.

Рина живет в Тирасполе. Около 300 км. Не так уж далеко, если гулять по гугл карте, но куча пересадок и одна граница.

Я никогда не ездила сама даже в Николаев, хотя рейсовый автобус ходит каждые полчаса.

Один раз мы поехали в Николаев вместе с Морганом. Об этом никто не знает. Я прогуляла занятия в школе и уже к обеду вернулась домой. Мы списались утром и оказалось, что нам обоим страшно хотелось чизбургеров.

В «Макдональдсе» я чувствую себя как дома.

Я точно знаю, что меня ждет.

В туалете всегда есть туалетная бумага.

Я ем вкусную еду и мне плевать на всякие глутаматы натрия.

А если заказать картошку фри и мороженое – мне плевать и на то, что все жарится на одном и том же масле.

Моя мама ненавидит «Макдональдс» почти так же сильно, как стринги, от которых бывает цистит, и семечки с их коронным заворотом кишок.

«Макдональдс» никогда меня не разочаровывает. Не обманывает ожиданий. Не меняется. Из года в год я становлюсь больше, а Рональд Макдональд все такой же лихой и красно-желтый.

Не знаю, разделяет ли Морган мои чувства, или просто любит чизбургеры, но это была отличная прогулка.

А потом мы зашли в чей-то подъезд. На улице Садовой вроде. Морган выцарапал ржавым гвоздем на стене: «Адонис, я рядом. Твой М.»

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, мне льстило, что Морган взял меня с собой. Я чувствовала, насколько это для него важно. С другой стороны, что ещё за Адонис, черт возьми? Он не участник форума. Откуда он взялся?

Мы гуляли по центральному проспекту, застроенному многоэтажками, и я впервые поняла, что в этих убогих панельных домах что-то есть. Что-то тягучее, темное, заставляющее выглядывать из окна, впускать свежий ночной воздух в комнату и писать стихи.

Почти осязаемая безнадежность и надежда на лучшее одновременно.

Может, все дело в крышах. Если повезет, там можно встретить рассвет с другом. Или закат.

Каждый раз, когда я оказываюсь на крыше, я представляю, как я падаю. Вижу свое распростертое тело. Пятно крови на асфальте. Драматично изломанные руки. И даже брови, если приблизить камеру. Иногда мне кажется, что вместо того, чтобы жить, я снимаю фильм о своей жизни. Настраиваю цвет, музыку, подбираю декорации, актерский состав. Сценарий к каждой серии не пишу, но точно знаю, о чем будет сезон.

Когда человек умирает, у него расслабляются все сфинктеры.

Это некрасиво.

Никто не станет снимать фильм, в котором главный герой сиганет с крыши, а после этого совершенно неэстетично обделается.

А даже если кто-то снимет такой фильм, на правах социальной рекламы, например, я не буду его смотреть. Никто не будет.

Морган говорит, что я пытаюсь закосить под наивную, а на самом деле гораздо циничней, чем он сам.

Как будто у меня слишком большой нос, чтоб на нем удержались розовые очки.

Большой и чувствительный.

Он чует правду и скидывает очки.

В общем, каждый раз, когда я оказываюсь на крыше, я представляю, что падаю. Не знаю почему. Может, я просто ненормальная? Может, для того, чтоб закат сильнее врезался в память. Может, мне хочется пощекотать себе нервы.

Но я знаю одно: я ни за что не прыгну. Я даже к краю не подойду, чтоб не поскользнуться. Я слишком люблю жизнь. К тому же обидно заканчивать то, что ещё не началось. А пока я не уеду из этого города, из этого дома – жизнь не начнется.

– Почему вы не уехали учиться в другой город? Та же Одесса близко.

– У нас хороший филфак, – Рина запнулась, – и дома сестра. Хочу, чтоб подросла. Хотя бы девять классов пускай закончит, потом, наверное, на курсы маникюра или парикмахера. Ей такое нравится.

– А ваша мама? – Я спросила быстрее, чем успела задуматься о тактичности вопроса.

– Она конченая, – Рина засмеялась и закурила.

На этот раз без мундштука. Видимо, эффект на меня уже произведен. Мы как раз подошли к моему дому.

– Она неадекватная, серьёзно. Работает в Avon, сетевой маркетинг, верит в уринотерапию, не верит в ВИЧ и считает, что тампоны – это тайное оружие Запада против нашей морали. Не вариант с ней оставлять сестру.

Мы поднялись ко мне. Я поставила чайник. Получилось зажечь плиту со второго раза. Спички отсырели, а электрической тыкалки я боюсь.

Достала из шкафчика упаковку чаю «Бесіда». Для любителей чефира. Одного пакетика хватает на несколько чашек, да ещё и потом остаются коричневые разводы внутри. Добавила три ложки сахара. Ломтик лимона.

Рина курила в открытое окно. Она сняла свитер и осталась в черной майке. Наверное, ей было холодно.

Зеленые волосы доходили до плеч и контрастировали с красными ягодами калины.

Я впервые заметила, что из моего окна открывается тоскливый вид на многоэтажки.

Но в сизой дымке, которую Рина создавала одним своим присутствием, город казался по-своему красивым.

Странно. Как будто это происходит не у меня дома. Мама почти никогда не открывала окно на кухне, включала вытяжку, если нужно было избавиться от запахов. Мама боялась сквозняков как огня. А огня не боялась. В молодости она спаслась из горящего дома. Вместе с черепашкой и двумя попугаями. По её рассказам, она действовала четко, быстро, не паниковала. Потом какое-то время мечтала стать пожарным, но вышла замуж, забеременела и стала шить.

Кто-то позвонил в дверь.

Аня пришла. Принесла вафельный тортик.

Выглядела доброжелательной. Дважды мне улыбнулась. Она принарядилась к нашему вечернему чаепитию. Надела черное пальто, не по погоде, с воротником под горло. Свою любимую рубашку в темно-зеленую клетку. Сережки-таблетки. Даже голову помыла. Волосы едва достигали плеч, но длинная челка закрывала половину лица. И оттеняла коронный взгляд исподлобья. Светло-карие глаза Ани казались янтарными на солнце. У неё был жесткий, злой взгляд. Тонкий шрам на переносице. Три родинки на щеке.

Высокие черные ботинки с грубой подошвой. На шнуровке. Змейки она не признавала. Что ж это за удовольствие от обуви, если от нее можно избавиться за секунду. Обувь должна быть вдумчивой. Громкой. Заявлять о себе.

Пока Аня расшнуровывала ботинки, я смотрела на нее и пыталась понять, зачем она все-таки пришла и чего хочет. Ногти на руках, как всегда, искусаны. Пальцы в мозолях. Аня много пишет, но никому не показывает.

Она выглядела спокойной, но я чувствовала исходящее от нее напряжение. Уж слишком она старалась быть приветливой. Расспрашивала Рину про её универ. Рассказывала о своих планах поступать в медицинский. Несколько раз даже пошутила.

Не к добру.

Если в первой сцене звучит идиллическая музыка, к финалу жди кровавое месиво.

– Завтра косплей-вечеринка в ДК, – Аня выразительно посмотрела на Рину, – мы там познакомились, помнишь? – Это уже мне.

– Можем сходить, – Рина пожала плечами, – только костюмов нет.

– Я бы постаралась, – Аня снизила голос до заговорщического шепота, – не могу гарантировать, но возможно, Морган появится на мероприятии. В крайнем случае, еще погостите. Таня только рада будет.

Я как раз потянулась за тарелками да так и замерла…

– Все будут торт? – Мой голос прозвучал нарочито бодро.

– Все, – благодушно махнула рукой Аня.

Я молча порезала торт на куски. На уродливые неравномерные куски. Тупой нож. Тупая ситуация.

– Вам помочь? – спросила Рина.

– Нет, – уронила нож, – чёрт.

– Бог ты мой, – протянула Аня, – ты что, не можешь прямо сказать, что тебе что-то не нравится? Надо рожу корчить! Если не можешь захостить Рину – надо было сказать сразу, и я бы нашла другие варианты. Нет же, согласилась, а теперь строишь из себя великую мученицу.

– Но я молчала…

Рина закатила глаза.

– Это Морган должен был сказать, что не хочет, чтоб я приезжала.

– У него дела по работе, – Аня закинула ноги на мой стул. Я промолчала.

– Он же работает в детском саду! – Рину явно раздражало поведение Ани.

– Какой-то тренинг для педагогов, – Аня пожала плечами, – не веришь мне, что ли?

Впервые за все время нашего знакомства она показалась мне глупой. И жестокой. Ужасная комбинация. Я не могла придумать, как бы оправдать её поведение. Аня совсем не казалась крутой. Очевидно было, что она хотела понравиться Рине, обычно она вообще не заморачивается по поводу своего внешнего вида. Принесла тортик. Зачем же она так себя ведет?

Мне часто казалось, что Аня так глубоко уверена, что недостойна того, чтоб её любили, что делает все, чтоб найти этому подтверждение. Демонстрирует себя с худшей стороны. Отталкивает тех, кому она важна. Провоцирует. Проверяет на прочность. Может, все-таки уйдешь от меня? Все уходят.

Аня наверняка считает, что Рина сама виновата. Захотела и приехала. Могла быть поумнее в своем возрасте. Она же уже учится в универе. Аня та ещё эйджистка. Это её слово. Человек, оценивающих других, исходя из их возраста. К тем, кто её младше, она относится с великодушной снисходительностью, к тем, кто старше, – с безжалостным высокомерием. У неё-то в их возрасте всё будет по-другому. Гораздо лучше. Ровесников не любит. Унылые. В общем, зуб даю, что она считает, что позволить себе влюбиться в парня по переписке – это жуткая глупость для двадцатилетней… Даже если этот парень – Морган. Приехать без приглашения. Должно же у неё быть чувство собственного достоинства. И этот дурацкий псевдоним – Рина Вертер. Как пафосно. Роман «Страдания юного Вертера», в котором главный герой кончает с собой, спровоцировал массовую волну подражающих самоубийств, прокатившихся по Европе. Через сто лет какой-то социолог обратил на это внимание широкой общественности, придумал термин «эффект Вертера» и спровоцировал ещё одну волну самоубийств. Стадное чувство оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Предсказуемо. Зачем брать себе такой псевдоним?

Эти её зеленые кольца, амулет с лунным камнем на шее, тоже мне, королева драмы. Чем она вообще думает заниматься в жизни? Присматривать за туповатой сестрой?

Иногда мне кажется, что я могу предсказать всё, что скажет Аня.

Рина сама виновата, Морган ни при чем, чай невкусный.

Они уже давно сменили тему и теперь обсуждали, что в последнее время куча людей заводят енотов вместо котов, а я всё ещё смотрела на Рину и чувствовала что-то похожее на влюбленность.

Так всегда бывает, когда встречаешь нового друга.

Гремучая смесь из интереса, восхищения и страха не понравиться. Люди так стараются в начале отношений, что обязательно разочаровывают потом.

Мне нравилась плавность её движений, хрипловатый смех (пусть ему виной хронический бронхит, который она не лечит), облезший черный лак на ногтях.

Мне хотелось её рассматривать. Но не трогать. Она была слишком женственной.

Аня немного расслабилась.

Я впервые подумала, что может быть, дело не в том, что она лучше меня? Лучше Рины. Может быть, её снобизм необоснован? Конечно, она умная и талантливая, она интересно мыслит и не похожа ни на кого из моих знакомых, но разве это повод так себя вести?

Может быть, она просто трусиха? Ведь чтоб быть искренним, нужна недюжинная смелость. Быть искренним – совсем нелегко.

Может быть, если человек уверен в том, что его дом стоит на крепких сваях, он не боится звать гостей? Не боится оставлять двери в свою комнату открытыми. Потому что знает, что никто не сможет нарушить внутренний порядок. Потому что верит себе.

Может быть, каменные стены и заборы с колючей проволокой нужны тому, кто чувствует себя уязвимым? И это признак слабости, а не силы.

А главное, может быть, мой хрупкий карточный домик гораздо крепче, чем бетонный фасад Ани?

Рина взяла меня за руку.

У неё теплая ладонь.

Глава 12

Я проснулась под утро. Посмотрела, который час. Всё верно. 5:55. Мой мочевой пузырь всегда напоминает о себе в это время. Иногда мне хочется пить, но я не пью. Я слышала, что ночная жажда может быть признаком диабета. Я боюсь смерти.

Особенно, когда просыпаюсь в 5:55 и сижу на холодном унитазе.

Я стараюсь не смотреть в зеркало. Если думаешь о плохом – нельзя смотреть в зеркало.

Я узнала об этом в лагере «Юный судоход». Где-то под Одессой. Это был шестой класс. Именно там я подхватила вшей. Я дружила с девочкой по имени Ника, она научила меня так пилить ногти, чтоб я могла больно царапаться, если к нам кто-то пристанет. И рассказала о пиковой даме и матюкливом гномике. Не знаю, кто из них пугал меня больше. Ника говорила, что гномик добрый и он может научить новым словам. А пиковая дама живет в зеркале и следит за нами. Она любит забавляться с людьми и их страхами.

Лучше не беспокоить её без повода.

Но Ника была бесстрашной и каждую ночь вызывала духов.

И с тех пор я боюсь думать рядом с зеркалом.

В этом лагере я совершила по-настоящему плохой поступок.

Я страшно завидовала всем, у кого были месячные. Обычно эти девочки красили губы блеском, заливали в инстаграм фото своего маникюра и курили вместе с мальчиками за туалетом. В общем, вели себя как взрослые.

Летний душ находился на улице. Общий, потому что все были в купальниках. Но одна девочка мылась голой. Я не помню её имени, помню только, что у нее были усы и волосатые ноги.

Она мылась голой, и я сказала об этом мальчикам. До этого у меня не было повода поговорить с мальчиками. Однажды во время полдника мне не достался йогурт, и тогда один из них отдал мне свой. Я думала, что вечером он пригласит меня на медляк или хотя бы сунет ящерицу за шиворот, но он обо мне забыл. У него была бандана на голове и черные напульсники. Он играл в шашки с одной из тех, у кого вовсю хлестали месячные. Более того, она выигрывала! Мне хотелось с ними общаться. Мальчики интереснее девочек, даже самые тупые. Они придумывают классные развлечения – плюются, кто дальше, добавляют ментос в колу (бууум!), выдумывают песенки про сиськи, правда смешные, и у них есть свои тайные жесты. А главное – нет нужды сравнивать себя с ними. Мы просто разные, и точка. Как огурцы и помидоры. И никакого тебе ведерка с конкурентными сортами. У мальчиков всегда есть жвачки, и они знают, где дыра в заборе и где ближайший магазин (между прочим, в трех километрах), и как уговорить продавщицу продать зеленого лизуна за полцены или лазерный фонарик, чтоб бесить вожатых. Так я тогда думала. И поэтому была готова на маленькую подлость, чтоб заполучить дружбу мальчиков. Я рассказала им о том, что волосатая моется голой, и предложила случайно заглянуть в душевую. Они всё не могли решиться. Мы стояли вместе, хихикали от предвкушения, я чувствовала, что стала «своей». А потом они заглянули в душ. Девочка закричала. Видно было, что ей очень неприятно. Мальчики убежали. Я осталась.

Один из них сказал мне:

– Ну и подстава!

Не знаю, зачем я это сделала. Нечего играть в шашки, блин. Носить лифчик. Не есть за обедом хлеб. Отказываться идти на море из-за «женских дел».

Я извинилась, сказала, что думала, в душе никого нет. Она поверила. Это самое ужасное – у меня такой невинный вид, что мне всегда все верят. В последний вечер, когда мы все писали друг другу записки с пожеланиями, она нарисовала мне сердечко и оставила поцелуйчик своим вонючим блеском для губ.

А я расплакалась, никто не понял почему.

Морган прав, я хочу всем нравиться, а сама не люблю людей.

Каждый раз, когда я просыпаюсь попи́сать, я вспоминаю об этом. Пол и стены в туалете выложены одной и той же плиткой. Из-за этого мне кажется, что я внутри зеленого квадрата. Туалет у нас тесный, ржавый умывальник втиснут между унитазом и недованной. Папа называет её «сидячка». Маленькое окно выходит на стену. Над дверью висят крючки для полотенец, но полотенца обычно свалены на стиральной машине. Прямо напротив унитаза. Это удобно. Ещё там лежат книги, которые я беру с собой.

Чаще всего сборники стихов. Чтоб можно было полистать. Иногда мне кажется кощунственным читать стихи в туалете. Я думаю, что автору могло бы это не понравиться.

Но с другой стороны, это лучше, чем если бы они пылились на полке.

Сейчас я вернусь в кровать, коснусь головой подушки и засну. Выходной же. Я могу еще поспать.

Но ничего не выходит.

На стыке сна и бодрствования мне мерещится всякий бред. Я стою возле летнего душа, рядом со мной Морган, я знаю, что внутри Рина, знаю, что она голая, но все равно говорю ему, что там никого нет, и предлагаю зайти.

Там действительно никого нет.

Но на деревянном полу видны капли крови.

Воздух такой спертый. Жарко. Мы с Риной спим на раскладном диване в гостиной. С кухни доносится запах мивины, которую мы вчера запаривали на ужин. С курицей и грибами. Лучшее, что есть в мивине, – это пакетик со специями. Я люблю засыпать их прямо в рот.

– Эй, не спите? – Рина говорила тихо, но даже шепота было достаточно, чтоб вырвать меня из полусна.

– Душно, – говорю я.

Рина посветила себе мобильником, открыла окно и закурила.

– Вы верите в Бога? – вдруг спросила Рина. – Моя мама баптистка. Недавно умерла её сестра. Тоже баптистка. Отказалась от лечения. Могла бы жить, но отказалась от лечения.

– Я верю в судьбу.

– Она просто сдалась. Самое хреновое, что я была рада. Как-то она зашла в комнату, как раз, когда у меня был чат. Ничего такого, красный лифчик, помада. Мы никогда не говорили об этом. Но меня напрягало, что она знала. В детстве она читала мне Ахматову. Наверное, оттуда и филфак. А теперь её нет. Тут ничего не попишешь. Нет – и всё.

Рина рассказала нам вчера о своей подработке. Мне показалось, что она намеренно провоцирует Аню, а может, не видит в этом ничего предосудительного. У её подруги свое брачное агентство в Тирасполе. Начинала с переводчика, а потом открыла свой филиал. Обычно на работу набирают «девочек» и «переводчиков». Девочкам делают красивую фотосессию, арендуют гостиницу или квартиру. С кожаным диваном и большим камином.

Приглашают визажиста, просят взять с собой несколько комплектов одежды – платье, купальник, деловой костюм, искреннюю улыбку. Фотограф бодро нахваливает: «Вот так, моя красивая», «Не сутулься! Давай вполоборота! Подбородок вверх, грудь вперед», «Встань на носочки, ноги вместе». Затем девочкам пишут биографию. Они должны быть образованными, любить животных, мечтать о детях (желательно не меньше двух), уметь печь пироги и готовить лазанью. Борщ выглядит слишком нарочито. Иностранцы уже не верят борщу. На фото нужно выглядеть беззащитной, но уверенной в себе. Показать, что деньги водятся. Пусть мужчина знает: корыстного интереса опасаться не стоит, но и дешевыми духами не отделаешься. Украинские девушки любят золото. Об этом чаще всего по секрету сообщает переводчик, когда девочка идет в туалет во время свидания. С некоторыми ювелирными магазинами есть договоренности по возврату. Схема отработана.

Девочка заводит анкету на сайте брачного агентства. Все официально, с паспортными данными, номером ИНН, и пишет трогательные письма мужчинам, которые покорили её жаждущее любви сердце. Чем больше мужчин, тем лучше. Отвечают не все. Для мужчин регистрация на сайте платная, так же как и любое взаимодействие с девушками, не важно, переписка или видеочат. Эротическая переписка запрещена, контакты свои оставлять нельзя. Но есть способы обойти систему, конечно. Девочки обычно английского не знают и общаются вместо них переводчики. Пишут очень старательно. Чтоб было понятно, что со словарем. Слишком хороший уровень английского ни к чему, тогда будет сложно объяснить, зачем на свидании переводчик. А переводчику хорошо платит жених. Таковы правила агентства. Если переводчицы симпатичные, им заводят отдельную страницу. Но симпатичных переводчиц обычно на свидания не берут – опасно. Некоторые девочки действительно выходят замуж, но чаще всего просто флиртуют с престарелыми американцами, которые после третьего бокала начинают рассказывать про свой рак простаты и бывшую жену. Рина работала как переводчик в брачном агентстве подруги. Рассказывала про всякие смешные случаи. Женихи старались быть оригинальными и выдумывали необычные места для свиданий. Один канадец повез их на верблюжью ферму. Верблюду девочка не понравилась, и он незамедлительно обплевал её с головы до ног. А француз (кстати, молодой и симпатичный) пошутил над Риной, сказав, что рыба, которую она только что ела, – это фугу.

Рина работала много. Письма старалась составлять оригинальные, чтоб цеплять мужчин. Но денег все равно не хватало.

Она как раз запихнула сестру на курсы английского, в школе был ремонт, а мама в какой-то момент просто перестала покупать продукты. Тогда Рина устроилась работать в британский вебкам проект. Раз уж она Диккенса в оригинале читает, почему бы не поболтать с носителями языка в видеочате? Теоретически, могло бы сойти за практику по специальности. Но рисковать не стала. К тому же рекомендательные письма для универа вебкам проект не давал.

Схема была почти такой же. Находишь партнера, демонстрируешь интерес к его уникальной личности, говоришь, что любишь литературу и мечтаешь путешествовать. Он умиляется юности, свежести и наивности и зовет в видео-чат. Платит за минуту общения. Официально эротика запрещена, но собеседник то и дело просит снять кофточку за дополнительную плату. Качество видео должно быть высоким, выглядеть надо хорошо (если выйти на связь нерасчесанной или без макияжа, клиент может оставить жалобу и модель оштрафуют), ни в коем случае не должно быть других мужчин в кадре. Некоторые клиенты оставляли жалобы из-за того, что им не нравились зеленые волосы Рины. Кто-то был противником татуировок. Но большинство онанировали с рожей кирпичом и пытались при этом поддерживать нейтральный разговор о семейных ценностях. Камеру, конечно, фиксировали на лице, но все равно было очевидно, что они там делали. А были и такие, что направляли камеру ниже и стонали во весь голос. За такое могут забанить, если девочка пожалуется, конечно. А если укажет номер счета и попросит скинуть денег на новое белье – можно решить проблему мирно.

В общем, всё пристойно и безопасно.

– Почти как Чатрулет[48], – сказала Аня, – только замороченный и за деньги. Иногда мы с Таней заходим поглазеть на дрочащих мужиков и обламываем им всё. Типа внезапно достать волосатый окорок из кастрюли или показать, как мы блюем. Вот умора.

– Ну, там бывают милые ребята, и мы просто говорим по-английски о том о сём…

– В основном, мы ржем над старыми извращенцами и теми, кто на это ведется, – перебила меня Аня, – это просто мерзко, – она засмеялась, – забавно, что любовь в виртуальном пространстве – для тебя всерьёз, вон в другой город приехала, а сиськи показать – так это ж не по-настоящему, нет проблем.

– Я не только сиськи показываю, – весело ответила Рина и подмигнула.

И Аня заткнулась.

Рина курила в окно.

Нам обеим уже не хотелось спать, потихоньку светало, моросил мелкий дождь.

Я выбралась из-под одеяла. Поставила чайник. По утрам время никуда не торопится.

Из ванной доносился плеск воды, чайник тихонько насвистывал свою песню, я намазывала хлеб маслом.

Верхний свет не включала, только зажгла свечи.

Давно мне не было так хорошо.

После завтрака мы решили разобрать антресоль. В коридоре стоял шкаф, забитый старыми пуховиками и обувью, которую надо бы починить. Над ним располагалась обитель тонконогих пауков и по совместительству огромная полка на три секции. В детстве я могла залезть туда целиком и заснуть.

В мамином хламушничестве было одно достоинство – дома есть шмотье для любого образа. Мы с Риной решили сильно не заморачиваться и использовать имеющийся ресурс.

Зеленые волосы, голубые глаза и большая грудь. Выбор очевиден. Хацунэ Мику[49].

Два хвостика, синий галстук поверх белой рубашки, плиссированная школьная юбка.

Рина переодевалась при мне и я успела рассмотреть её грудь. Но её предплечья интересовали меня куда больше. Кожа была исполосована вертикальными разрезами.

Как же паршиво на душе.

Она приехала сюда ради Моргана. Он знал об этом, но не остановил её. Рина не вызывала жалости. Наоборот, меня восхищало, что она сама решает свои проблемы. Потому и было так за неё обидно. Она поставила свою настоящую жизнь на паузу, со всеми её проблемами, инфантильной мамой, трауром по тете, недалекой сестрой, которая считает себя самой умной, узколобыми тетками с филфака, упивающимися своей властью, румынским языком, который нужен для получения гражданства. Она старше меня лет на пять, но я никогда в жизни не жарила картошку, а на ней лежит ответственность за всю семью. Как минимум за себя. Этого уже много. По субботам она старается ходить на рынок, так дешевле, чтоб закупиться на всю неделю. Договорилась готовить с сестрой по очереди, но у той недавно появился парень. Не до того. Приходится готовить на троих. Мама дома не ест. Где ест – непонятно. Может, в церкви. Два раза в неделю оплачивает сестре репетитора. Она столько прогуливала в начале года, что вполне могла провалить экзамены. За свои экзамены Рина не платит. Принципиальная позиция. Ещё умудряется состоять в студсовете. Хорошо для характеристики.

Морган относится к деньгам с презрением. Он ненавидит, когда кто-то пытается сэкономить. Как-то мы зашли в магазин за едой, мы шли к нему смотреть фильм и хотели есть. У Моргана не было с собой денег, и покупала я. Выбрала бомж-пакет – большую булку и плавленый сыр.

– Может, этот? – Морган достал из холодильника «Филадельфию».

– Дорого, – сказала я.

И почувствовала себя своей матерью. Он кивнул и молча поставил упаковку на место. Но посмотрел на меня, как на говно. С таким великодушным пониманием. Как будто изо всех сил старается не разочаровываться, но ничего не может с этим поделать.

Я расплатилась соткой, и он ухмыльнулся. Как мне было ему объяснить, что мне выдают деньги на месяц? Лишних дома нету. Чтоб я умела распределять свой бюджет. Чтоб я могла поесть в школе или купить канцтовары.

Морган относился к деньгам с презрением, и вначале мне казалось, что это правильно.

В мире полно куда более важных вещей. Да и без денег легко можно обходиться. Сколько людей проводили такие эксперименты над собой. Отправлялись в кругосветку без гроша в кармане, знакомились с кучей людей, получали крутой опыт и оставались жить на Бали или в Таиланде. Находили себе там дело. Фотографировали, мыли посуду или преподавали английский местным. Были счастливы безо всяких денег. Разве что тратились на хорошую сим-карту. Интернет – штука нужная, особенно если ведешь свой блог о свободной жизни без денег и соцсетей.

Морган говорил, что надо быть аскетом. Можно спать на деревянном полу, есть гречку и читать книги. Что ещё нужно для счастья?

Но он спал на мягкой кровати, любил «Филадельфию» и пользовался айфоном. Марта подарила. Он её не просил. Понятное дело. А потом ещё ждала благодарности и вынуждала его чувствовать вину. Если бы она знала его чуть лучше, никогда бы не подарила айфон! Но со временем он смирился. Правда, постоянно его ронял. Но с разбитым экраном было даже лучше. Особенно если Марта возмущалась: «Знаешь, сколько он стоит?» А в чем проблема? Это она хочет быть с ним на связи, он и без телефона прекрасно проживет. Сам со всем справится.

Морган относился к деньгам с презрением. И я переняла это. Отворачивалась, если мама торговалась на рынке или высчитывала, сколько папа потратил на бензин. Но потом я поняла одну важную штуку – Морган их не зарабатывал. Просто брал в большой вазе столько, сколько ему было нужно, и ни перед кем не отчитывался. Так у них было заведено. Зато возмущался, что родители жмутся купить хороший комп или слишком часто говорят о работе.

Я смотрела на шрамы на предплечье Рины и чувствовало, как во мне поднимается возмущение. Это несправедливо!

– Кошка, – она предупредила мой вопрос.

– Врете ведь, – сказала я и поняла, что вот-вот ей во всем признаюсь, несмотря на обещание, которое дала Моргану.

– Показать вам, как делать аниме-макияж? – Она перевела тему.

После того, как я спросила, что значит «наложить базу», Рина решила, что проще будет самой меня накрасить. Я нарядилась как Тамао Тамамура из «Короля Шаманов». Я исходила из ресурсов, а мама купила себе недавно розовый парик. Во-первых, он продавался по скидке в отделе бытовой химии, во-вторых, волосы страшно выпадали, а комплекс по восстановлению, который посоветовала Аллочка, стоил дороже парика. Несколько дней мама походила с розовым каре, а потом вычитала в интернете, что от выпадения волос помогает горчица, смешанная с черным чаем. Стимулирует волосяные луковицы. Луковую маску попробовала тоже. С медом. В конце концов сменила расческу. Парик надела на вазу, а Аллочке сказала, что пьет витамины.

Мне мамины причуды пришлись кстати. Все, что нужно было для образа – розовые волосы, белая бесформенная футболка, джинсы и розовая сумка в форме сердечка, перекинутая через плечо.

Сумку сшила мама для утренника в начальной школе. Я играла амура, который вечно стрелял мимо.

Возможно, это на меня повлияло больше, чем я думала.

– По статистике, каждая пятая кореянка делала пластическую операцию. Самые распространенные – операции по изменению разреза глаз, формы носа и подбородка.

– У вас там что, встроенный гугл? Сыплете внезапными фактами, – засмеялась Рина.

– В Китае и Японии эти процедуры не менее популярны, – мне не хотелось молчать, но я чувствовала, что если не схвачусь за абстрактную тему, как за спасательный круг, то наговорю лишнего.

– Вы бы сделали себе операцию?

– Я? – Мы как раз надевали пальто и выходили из дома. – Вы что, я уколов боюсь, а тут операция. Я лучше научусь краситься или приму ислам. Замотаюсь, и дело с концом.

– Я, кстати, думала об исламе, – сказала Рина, – встречалась с учителем математики из Чечни. Но он меня бросил.

Я не могла понять, откуда у неё столько историй. Нас разделяло пять лет, но у меня создалось впечатление, что Рина уже успела прожить несколько жизней. Неужели время ускоряется после шестнадцати? Мы копим фантазии, идеи, страсть, а потом стреляем по воробьям из пушек. В лучшем случае по воробьям. А иногда в воздух. Ведь так хочется пострелять, особенно, если есть где развернуться.

Мне физически мало места в этом городе.

При том, что я не люблю выходить из дома.

Странно.

Морган сказал однажды:

– Подростковая любовь – как пистолет со взведенным курком. Если умудрился подойти достаточно близко – жди выстрела.

Но мне кажется, что у меня только один патрон.

Интересно, это когда-нибудь пройдет? Мои чувства к Моргану слишком сильные. Даже если мы будем жить в разных городах, дышать разным воздухом, у меня появятся новые друзья и возможность есть картошку фри с мороженым когда угодно – Морган останется самым важным человеком в моей жизни.

Не потому, что я пистолет, а потому, что он особенный.

Хоть и ведет себя дерьмово.

Вечеринка проходила в ДК. Идти было недалеко, около двадцати минут, но мы немного опаздывали. Организовывала Иванна, дочка зама по культурной части. Отец Иванны работал в городском совете. Она любит наш город. Закончила музучилище в Николаеве, там у неё живет тетя, и вернулась работать в Дом культуры. Сейчас на ней – детский оркестр и несколько народных коллективов. Иванна носит вышиванки, собирает волосы в оданго[50] и привозит современных украинских писателей на встречи со школьниками. Кроме того, она организовывает мастер-классы по оригами и приготовлению суши.

Мне всегда дискомфортно в её обществе. Уж слишком счастливая. Сияющая. Всем довольна. Что-то с ней не так.

Особенно сегодня, когда я и так максимально себе не нравилась, было невыносимо её видеть. Иванна сразу же отметила, что Рина новенькая, подбежала и начала бешено уделять ей внимание, чтоб помочь «почувствовать себя как дома».

Парень в костюме Рюука из «Тетради смерти» разносил напитки в пластиковых стаканчиках.

– Пунш, – подмигнул Рюук.

Он был одет во все черное. Плечи его покрывал воротник из перьев. Лицо он спрятал под слоем белой пудры, глаза были сильно накрашены, снизу подведены черным. Вместо рта от уха до уха красовался уродливый шрам.

Грим был нанесен профессионально. Даже становилось немного не по себе.

– Яблочный! – проулюлюкал он довольно низким голосом. – Люблю яблочки!

– Не откажусь! – засмеялась Рина. – Рюук, вы в отличной форме!

Парень отвесил поклон и удалился.

Иванна обрадовалась, узнав, что Рине предстоит летняя практика в школе, и начала сыпать советами по педагогике.

Рина переглянулась со мной.

Я поняла, что ей тоже не нравится Иванна с её розовыми щечками и вечным жизнелюбием. Она выглядела как Харухи Судзумия. На ней был черный корсет и юбка в складочку, на шее висела нарядная бабочка. Через плечо Иванна перекинула бас-гитару. Волосы собрала в привычное оданго и перевязала оранжевыми ленточками. Надела обруч с заячьими ушками. Идеальная роль для неё. Девочка вприпрыжку. Вечно несущаяся, стремящаяся, воплощающая.

Готова обнять всех и каждого. Но лучше не обольщаться, объятия могут оказаться слишком властными, воздуха не хватит.

Актовый зал был набит персонажами из разных вселенных.

Парень в костюме Наруто Удзумаки катался по полу, не жалея свой оранжевый спортивный костюм, и размахивал руками. Светлые волосы торчали во все стороны и были перехвачены повязкой, на которой был изображен символ деревни Коноха – спираль внутри листика.

Слово, которое он показывал, никак не могли отгадать.

– Хотите поиграть в «крокодила»? – предложила Рина.

– Я пока посмотрю.

У окна стоял парень, облачившийся в красный плащ с капюшоном, на груди был изображен знак Николя Фламеля[51].

– Угорь, – сказал он.

– Твоя очередь, Эдвард, раз ты угадал, – Иванна решила взять дело в свои руки, – нужно, чтоб играли динамичнее, – шепнула она Рине.

В конце зала, прямо на столе между тарелками с печеньем и твистером сидела Аня. Она была одета как Л. из «Тетради смерти», оказавшейся такой популярной на этой вечеринке.

Растрепанные волосы, синяки под глазами. Простая белая футболка и джинсы. Аня была босиком и ела пирожное.

– Интересный выбор.

– Видишь, как я вошла в роль. Ем сладкое.

Л. всегда ей нравился. Умный, самобытный, безжалостный.

– Я никогда не ем сладкое, – повторила она, заметив, что Рина не впечатлена.

– А где Морган? – прямо спросила Рина. Её начинала раздражать эта ситуация.

– Тут, – Аня пожала плечами.

– Тут?

– Был тут. Откуда я знаю, где он теперь?

– Ты сказала на шесть, мы явно не к началу пришли, – Рина начала повышать голос.

– Вроде на пять, – Аня откусила кусочек от клубничного пирожного, – есть салфетка?

Я достала салфетку из сумки и пожалела, что не могу в неё завернуться и исчезнуть.

– Ты сказала: шесть.

– Или ты услышала: шесть, – передразнила она. – Какой мне смысл говорить не то время?

– Ну, ты могла перепутать, – я хотела дать ей возможность разрешить все мирно. Чёрт, почему она не может хотя бы притвориться, что ей жаль?

– Это ты тут что-то путаешь! – с нажимом произнесла Аня. – Вы меня утомляете, девочки, – бросила она и, соскочив со стола, направилась к группке людей, играющих в «крокодила».

Мы ушли, не попрощавшись.

Рине нужно было в туалет. Актовый зал находился на третьем этаже. Мы спустились вниз по мраморной лестнице. Как раз проходила выставка «Наш Южный Буг», участники художественной студии выставляли свои работы на аукцион, их можно было прибрести за символическую цену. На собранные средства планировали закупить оборудование в класс компьютерной грамотности для пенсионеров. Местонахождение туалета можно было определить по запаху. Спустились в подвал. Тусклая лампа мигала под табличкой «Аварийный выход», красная стрелка указывала на покосившуюся табличку «Туалет».

– Ручки всегда мокрые, – предупредила я Рину и протянула пачку салфеток.

Я всегда открываю и закрываю двери в общественных туалетах с помощью салфеток. Не выхожу без них из дома.

Пока Рина пи́сала, я приняла решение: расскажу ей все, и будь что будет!

Важно хранить верность своему слову, но ещё важнее хранить верность себе. Пафосные речи всегда помогали мне решиться, и я уже представила, как здорово будет избавиться от этого груза…

– Блин, воды нет, – сказала Рина.

Как поняла, что не могу.

Ладно, сейчас мы выйдем отсюда. На свежий воздух, подальше от Ани, подальше от идеальной Иванны, от выставки «Наш Южный Буг», от моих вспотевших ладоней, и я сделаю это.

– Может, это парень в костюме Рюука? Он был там? Не понимаю, – Рину понесло, как только мы вышли из здания, – не понимаю, он писал, что я нужна ему.

– Морган, – перебила я её, – писал такое?

– Уговаривал бросить работу. Он же, – Рина закурила, – единственный человек, который обо мне заботится. Ругал меня, если забывала поесть. Записал мне песню. Я уже несколько месяцев под неё засыпаю.

– Осенний сонет? – спросила я.

Безумие какое-то, Морган заигрался, это уже слишком, что он творит?

Сережка наложил сонет Бодлера на музыку и в последнее время часто играл в Газебе. Он посвятил эту песню Марте. Они нашли «Цветы зла» на кладбище, когда принесли Андрею, покойному отцу Моргана, воздушных шариков на день рожденья. Он не любил цветы, он любил летать. Кто-то просто оставил сборник на скамейке с закладкой на сороковой странице.

Та осень выдалась тяжелой.

Книгу забрал Сережка, а когда они с Мартой наконец съехались, она затерялась среди барахла, которое он привез со старой квартиры. До этого Сережка жил с мамой, и она снарядила его в семейный путь как положено – сервизы, ковер на стену, тридцать томов Большой советской энциклопедии.

А недавно нашел.

И переложил слова на музыку. Мне рассказал об этом Морган.

Я так и не поняла, почему он смог простить Сережку, лучшего друга своего отца, но никак не простит маму.

Может, потому что у него должен был быть брат. Марта узнала о своей беременности, уже когда Андрей оказался в больнице. Никому ничего не сказав, она сделала аборт. Морган узнал об этом случайно. Ещё в детстве подслушал разговор Марты с какой-то подругой. Он всё никак не мог взять в толк, что это за слово такое. Аборт. Но одно Морган понял точно: у него мог бы быть брат, но никогда не будет.

Может, потому что Сережка чувствует вину. Он всё-таки умудряется быть счастливым, но хотя бы чувствует за это вину. Ему хотелось бы спасти человечество. Каждый раз, когда он слышит плохие новости по радио, он меняется в лице. Как будто он должен был воспрепятствовать пьяному водителю, продавщице, которая продала алкоголь несовершеннолетнему, или неосмотрительной мамаше, бросившейся под колеса с коляской. Как будто он мог бы спасти мир, а вместо этого работает на заводе.

В юности Сережка был очень религиозным. Искал истину с помощью травы и Бхавагат Гиты, но в итоге все равно пришел к христианству. Тогда и начались видения. Загремел в психбольницу. Попался хороший врач. Прописал нейролептики, регулярные половые связи и работать до посинения. Сережка пил таблетки, работал и был по уши влюблен в Марту, жену его лучшего друга. Когда Андрей умер, он передумал спасать мир, ему нужно было спасать одну конкретную женщину и её ребенка. Галлюцинации прошли.

– Так что? – повторила я вопрос. – Осенний сонет?

Рина изменилась в лице.

– Значит, не мне написал. Адонис был прав, – Рина внимательно на меня посмотрела. – Вы хотите что-то сказать?

В моей голове пульсировала только одна мысль: что ещё за Адонис? Но я не решилась задать вопрос. Я не имела права.

Я не знала, как ей сказать. Я понимала, что если я промолчу – буду жалеть ещё больше, но во рту пересохло. Меня не покидало ощущение ирреальности происходящего. Сейчас выпрыгнет смешной оператор из-за кустов и скажет: «Вас снимала скрытая камера». Потому что в моей жизни не должно быть таких идиотских ситуаций. Я не хотела никому зла. Почему я сижу сейчас с Риной? Почему она кажется взрослой, но у неё такие острые локти, такие трогательные ключицы? И главное, почему Аня играет в «крокодила» как ни в чем не бывало и продолжает думать, что если человек позволил себя обмануть – то он хотел быть обманутым.

– Рина, Морган не встретился с вами…

– Потому что нет никакого Моргана. Никакого Артура. Это Аня, да? – перебила она меня.

И я расплакалась.

Я снова стояла возле летнего душа. Я не сделала ничего плохого, просто стояла рядом с деревянной кабинкой. Смотрела на то, как веснушчатое лицо голой девочки кривится от слез. Извинялась, нацепив на себя раскаяние, как щит. Потому что вздумай кто-нибудь на меня напасть – у меня нет меча! У меня ничего нет, кроме таланта вовремя пускать слезу. Я не сильная. Не умею говорить то, что думаю, как Аня. Делать то, что считаю правильным, как Рина. Я умею плакать и онанировать. Закрывшись в своей комнате и вздрагивая от любого шума. Моя комната – проходная. В этом я вся.

Сейчас Рина меня обнимет, напишет прощальную записку, и мы расстанемся друзьями. Она поймет. Она же видит, как мне плохо оттого, что пришлось участвовать во всем этом вранье. Я хотела сказать ей сразу, но не могла!

– Простите, – я достала салфетку из рюкзака и громко высморкалась, – я пообещала ей, что никому не скажу, – слезы уже было не остановить, – простите.

Сейчас мы пойдем домой, может быть, намотаем несколько кругов по парку, выпьем чаю, и я расскажу Рине о том, как хорошо я её понимаю. О том, как сильно я влюблена в Моргана, хотя прекрасно знаю, что его не существует. О том, как я запуталась в своих чувствах к Ане. О том, что я не могу представить свою жизнь без неё, а она неделями мне не отвечает. «Чтоб не привязывалась». Но я уже привязалась. Она – моя дверь в волшебный мир. У нее хватает смелости поверить в то, что старинные пергаменты не менее реальны, чем список продуктов, второпях написанный мамой. Вместе с ней из моей жизни исчезнет магия. А без магии я останусь просто Таней. Таней, которая не знает, чего хочет от жизни и втирает луковый сок в корни волос.

Но Рина не обняла меня.

Вместо этого она дала мне пощечину.

– Думаешь, поплачешь, и мы будем подругами? – желчно выплюнула Рина. – Вы две маленькие жестокие идиотки. – Она кричала прямо мне в лицо. – Тупые подлые твари! Вы мне противны! Обе!

Я столбенею, когда на меня кричат. Мне страшно, что меня ударят. Не из-за боли. Придется реагировать. А я не знаю как. Дать сдачи? Я не могу. Промолчать? Так тоже нельзя. Я просто замираю и жду.

– Честное слово, я хотела сказать!

– Хотела бы – сказала! Вы друг друга стóите. Интересно было за всем этим наблюдать, да? Тупо лгать в глаза…

– Но вы же просто срываете на мне злость! – Я крикнула это ей в спину, когда она уже собралась уходить.

В ушах звенело от напряжения. Нужно её остановить. Она одна в незнакомом городе. Дома её вещи. На ней мои вещи. Почему я вообще об этом думаю? Она не в себе. Чёрт её знает, что может случиться. Нужно её остановить. Но как её остановить? Она права, права, права! Иногда я ненавижу тебя, Морган. Я трусиха. Я не могу жить без тебя. Но так нельзя! Куда она собралась идти? Эти порезы на её руках… Зачем ты отправил ей «Осенний сонет»? Зачем ты постоянно врешь, даже самому себе? Иногда я думаю, что я должна поговорить с Мартой. Помочь тебе. Но я не имею права. Я не знаю, что делать. Я не хотела, чтоб так получилось, я не хотела, честное слово, Рина! Что это за Адонис? Все-таки хорошо бы вернуть юбку. Мама спросит, куда она делась. Боже, ну почему я об этом думаю? Может быть, позвонить Ане? Мне нравится Рина. В нашем городе небезопасно. Чертов летний душ. Чертова голая девочка. Почему я всё никак не могу это пережить? Я не виновата. Я не виновата. Я виновата.

Рина не обернулась, не замедлила шаг, я побежала за ней.

– Ваш поезд завтра…

– Сейчас мой поезд! – оборвала меня Рина, резко развернувшись на каблуках.

Я чуть не врезалась в неё. Она ускорила шаг, я пошла за ней.

– Поеду в Николаев, дальше автостопом. Отвали.

Понятия не имею, откуда она знала, куда идти. Может, просто шла вперед, может, посмотрела дорогу по гугл карте, пока я заливалась слезами. Я беспокоилась за неё. Она шла напролом, вообще не смотрела по сторонам. Вечером машины почти не ездят, но все равно, она же об этом не знает. Несколько раз зацепилась рукавом за ветку и даже не заметила. Её нельзя оставлять одну.

По дороге мы встретили компанию молодых людей. Я знала двоих – они были стажерами Сережки на заводе. Уже под градусом. В кепках, спортивных костюмах и с пивом в полиэтиленовом пакете, они воплощали собой классический образ завсегдатаев «Быка». Они разъезжали по городу на мопедах и врубали рэпчик на полную мощность. Вечерами собирались в парке, садились вокруг большого пластикового быка, оставшегося от ресторана «Родео», который закрыли лет пять назад из-за антисанитарии. Быку наливали тоже и поднимали тост за «мужскую силу». На удачу. Вдруг перепадет.

– Эй, красавица, хочешь пива? – спросили они у Рины.

– Два с собой, – ответила Рина.

Странное дело, если все пошло наперекосяк, возникает желание усугубить ситуацию ещё больше. Гуляй, душа! Катится жизнь под откос, надо прибавить скорости. Например, моя мама, когда теряет очередную работу, обязательно решает развестись с папой. А если у меня экзамены на носу, то срочно нужно выяснить отношения с Морганом.

Как будто защитная реакция. Если одна проблема – слишком сложно, то наберу-ка я себе десять, чтоб было на что отвлечься.

Вот и Рина, кажется, решила найти себе много новых проблем.

Но один из них просто протянул ей две бутылки, и мы пошли дальше.

– Уже поздно, будет сложно уехать… Ваши вещи…

– Сигареты и паспорт с собой, – Рина остановилась и посмотрела на меня. – Отвали уже, правда.

И я ушла.

Тогда я впервые подумала, что Морган не прав. И всё тут. Не важно, какие у него мотивы. Эта мысль меня поразила. Как будто кто-то взял и разрушил чары. Как будто я каждый день ходила в театр и возомнила себя человеком, разбирающимся в том, что происходит на сцене. Я знала весь репертуар наизусть, и ничто не могло меня удивить. У меня даже был моноколь, и я писала критические заметки в местную газетку. А потом я оказалась в кабинке светооператора и поняла, что пропускала целую жизнь, когда на сцене выключали свет. Не замечала всех этих людей, которые меняют декорации. Думала, это происходит само по себе. Но ракурс меняет всё. Теперь, оказавшись на своем привычном месте в зале, я не могу не заметить силуэты во тьме, бегающие по сцене. Не могу «развидеть».

Но чтоб действительно сменился ракурс – должно что-то случиться. Как минимум, пожар в зале. Или удар по голове. Иначе до меня не дойдет. Интересно, бывает у кого-то по-другому? И почему после удара мысли такие ясные? А всего-то нужно было взглянуть в лицо своему уродству. Или уродству Моргана? Вот что такое дружба. Система зеркал, в которой изображение становится бесконечным. Зацикливается. Единственный способ увидеть свое отражение – другие люди. Чем они ближе, тем точнее. Морган подобрался ко мне так близко, ближе чем кто-либо другой. И я к нему тоже.

Рина просто уехала.

Я до сих пор не знаю, что с ней.

Она больше не появлялась на форуме, не отвечала на сообщения, телефон был отключен. Надеюсь, она просто сменила номер.

Теперь, когда я просыпалась в 5:55 вместе со своим мочевым пузырем, я не думала о летнем душе.

Я пила воду, если хотела пить.

Смотрела в зеркало.

И видела пустынную трассу Одесса – Рени, хрупкую фигуру на обочине, большой палец и свет приближающихся фар.

Когда-нибудь я тоже смогу взять и уехать, если мне не будет нравиться место, в котором я нахожусь. И мне будет плевать на то, который час.

Мое первое путешествие будет в Тирасполь.

Я зайду в подъезд, поднимусь на четвертый этаж, позвоню в дверь. Мне откроет невысокая светловолосая женщина и тут же предложит купить продукцию Avon. Я спрошу, где Рина, и она скажет, что они с сестрой переехали в другой город. Что у них все хорошо.

Что они счастливы.

А до тех пор я буду смотреть в зеркало на стыке сна и бодрствования и постараюсь не перепутать оранжевый свет фар с огнями многоэтажек, заглядывающими в окно.

ФОРУМ

«Alea jacta est».

«Жребий брошен».

Отцвел коварный Саркун. Башенные часы остановили свой ход. Селенье Рхъйаджри скрылось по ту сторону красных скал. Только следы от густого имбирно-чесночного соуса на рубахе Отто напоминали о полуночном веселье.

– Почему-то я проснулся сытым, – сказал он и довольно потянулся. Рядом лежала Сальвия и собирала ожерелье из ракушек.

– Ты снился мне, Отто, – сказала она, – ты громко кричал и с каждым криком из тебя вылетали жабы, а сам ты становился легче, пока не взлетел.

Сальвия отрезала себе волосы тупым ножом и смахивала на мальчишку. Её тонкие губы, растянутые в ухмылке, и высокий голос отталкивали Отто. Но она ходила за ним, как собачонка, и со временем он к ней привязался.

– Нам не дано летать… – Отто запнулся, – у меня такое ощущение, что я что-то забыл.

– Эй, приятель, – окликнул Отто Марк, – письмена.

Отто с недоумением взглянул на свои руки. Они снова были покрыты знаками. Марк смёл ногой замок, который строил последние полчаса, и разровнял песок, чтоб перенести туда изображение с помощью заостренной палки.

– Должны же они что-то значить, – усмехнулся фокусник. Он любил загадки. Любил, когда его разум устремлялся к решению одной задачи, как натянутая стрела, уже готовая вылететь из лука. Мир становился понятным всего на одно мгновение, но этого было достаточно, чтоб снова захотелось жить.

– Чипатиак, – неожиданно для самого себя сказал Отто, – Чипатиак, – снова повторил он, – не могу вспомнить…

Отто обхватил голову руками и упал на колени. Виски пронзила пульсирующая боль. Руки пекло, как будто кто-то залил чернила под кожу и царапал тонким пером, пока знаки не проявятся. Что за чертовщина? Символы стали прорисовываться все более явственно. Вены на руках раздулись. Отто не удержался от крика. Он почувствовал прикосновение к своему плечу.

– Обед! – завопила Сальвия прежде, чем кто-либо успел понять, что происходит, и набросилась на Отто, сбив его с ног.

– Там птица, – объяснила она и вскочила, пытаясь догнать горлицу.

Горлица сделала круг и приземлилась на голову Моргана. Он выставил руки вперед, пытаясь отставить обезумевшую Сальвию. Но не пришлось. Горлица упала, ударилась оземь и обратилась в синеволосую женщину.

– Приветствую вас, – начала она, – это далеко не первая наша встреча, но вы этого не помните. Я – хранительница этого острова. Тот, кто сможет прочитать эти письмена, узнает, как разрушить проклятье и убраться отсюда.

– Но мы счастливы! – возразила Сальвия и закружилась в танце. – Это прекрасное место!

– Попытайтесь вспомнить, как вы сюда попали, – Кора вздохнула, – не сможете. Остров отбирает у вас память. Такова цена.

– Но мы же не помним о том, что ничего не помним, – снова встряла Сальвия, – так что какая разница?

Кора взглянула на всех этих людей. Она не знала, как они здесь оказались. Остров находился вне времени и пространства. Сюда невозможно попасть, отсюда невозможно выбраться… Уставшие, хромые, обезображенные, они снимали с себя одежды и плескались в холодной морской воде. Соль, должно быть, разъедала их раны, но им было все равно. Кто-то валялся в гамаке из пальмовых листьев, кто-то играл на самодельной свирели, кто-то учил двух сросшихся плечами ребятишек игре в го. Они выжили после шторма и попали в новый мир. Нашли укрытие от голода, болезни, старости и жестокости. Им не нужно было смотреть в зеркало, чтоб увидеть своё уродство. Они живут с ним, дышат с ним, танцуют.

И они прекрасны.

Может быть, это тоже выбор? Жить одним днём. Быть счастливыми. Растягивать момент. Раскатывать его, как тонкое тесто (до практически прозрачного состояния), и пускать блинчики по воде.

Зачем им помнить, откуда они пришли, если они никогда туда не вернутся? Почему я так хочу отсюда выбраться? Почему я умею обращаться в горлицу? В чем моя задача? Зачем мне это знать, если можно расчесывать волосы Вайи, угощать сочными яблоками мальчишку-жонглера, летать, расправив крылья и пытаясь обогнать ветер… К тому же есть только один способ узнать, как разрушить проклятье. Почему я чувствую, что готова на это?

Может быть, оставить всё как есть? Может, быть счастливым важнее, чем быть свободным? Свобода предполагает выбор. Выбор делает людей несчастными. Но отсутствие выбора – это несвобода. Этот остров – как рябь на воде. Зыбкий. Поведешь рукой – и нету его. Что произойдет, когда проклятье будет разрушено? Сейчас они молоды, полны сил и надежд (потому что башенные часы стоят на месте, а воспоминания пробуждаются лишь в ночь, когда цветет Саркун). А что будет потом? Они обнаружат себя подвешенными за горло на стрелках календарного циферблата. Осознают, что прошел не один десяток лет, что подошвы их давно истоптаны, а лица загрубели от палящего солнца. Вспомнят, к чему стремились до того, как попали на остров свободы, усядутся на песок и, пропуская его сквозь пальцы, поймут, что корабль давно разрушен. Отсюда никуда не деться, даже если захотеть. Разве что смастерить плот и отправиться в опасное плаванье. В далекие неизведанные земли. Рискнуть. Но возраст уже не тот…

В конце концов, здесь не так уж и плохо.

– Ты права, – ответила Кора после долгого молчания, – наверное, я зря пришла.

Морган нащупал в кармане ложку, принадлежавшую Марку. С белой лилией на черенке. Приданое фрау Блот. Ложка, служившая указателем на перекрестье дорог. Марк заблудился в темном лесу, Амальда заблудилась в темном лесу, они могли бы спасти друг друга, но новоявленный чумной доктор не смел ослушаться друга священника. Они встретились снова. Но не помнили свою историю.

А Морган помнил, как ветер хлестал его по лицу, а он копал землю. Помнил грязь, застрявшую под его ногтями, как ломило спину, слипались глаза, и грудь сжимало от нехватки воздуха, от переизбытка чувств.

– Чипатиак сказал, что я смогу разрушить проклятье, – неожиданно для самого себя сказал Морган, – он сказал мне это перед смертью.

И тогда Кора расхохоталась. Морган не мог оторвать взгляда от её лица. Оно деформировалось от смеха, морщилось, как отражение в кривом зеркале. Её черные зубы и вылетающие изо рта звуки напоминали жужжащий пчелиный рой. Сейчас она набросится, ужалит…

Кора не могла успокоиться. Дикая горлица пела свою прощальную песню.

– Наконец-то! Наконец-то! Он мертв! Он хотел снять проклятие, но он мертв! Я знала, что колдун погорячился. Он не злой, не злой! Это слишком жестокое наказание за сожженный замок! – бормотала она.

– Но как? – Голос Моргана вырвал хранительницу острова из потока мыслей. – Как мне это сделать?

– Очень просто, – усмехнулась Кора, – нужно меня сжечь.

Фраза повисла в воздухе. Она говорит серьёзно или это очередная загадка?

– Я знаю, что делать, – вмешалась Амальда. От неё исходил сильный аромат лавандового масла. Голова раскалывалась. Кажется, она снова не могла заснуть. Лоб проложили глубокие борозды. – Старый Чи сказал, что письмена обретут смысл, когда придет время.

– Как вам удается… помнить? – удивленно воскликнула Кора. – Это невозможно!

– Мы едим много соли, – Амальда поморщилась от яркого света, – и много плачем. Так мы учимся говорить с соленым морем. Наши воспоминания перетекают в рыб. Поэтому мы пьем рыбью кровь…

– Шутишь, да?

Амальда засмеялась. Смеялась она тихо, почти беззвучно, будто рябь прошла по спокойной заводи. Её высокие скулы и чуть раскосые глаза казались высеченными из камня. Красота Амальды была не очевидной, но бесспорной. Даже клеймо на лице её не портило. Неизвестно было, сколько ей лет, но она внушала доверие, и не возникало даже мысли с ней пререкаться.

– Я не знаю. Пока ты не спросила, я не помнила, а как вспомнила – не могу забыть, – пожала плечами знахарка. Будто её не волновало, что происходит. А может, так и было. Амальда считала, что жизнь – это дар, а дареному коню в зубы не смотрят. От этого все равно ничего не изменится. Если написано у жеребца на роду быть сильным и ловким – будет, а если не умеет скакать через барьеры – сломает шею еще в конюшне. Единственная причина, по которой она хотела снять проклятье – освободить Кору. Человек несчастен, только если осознает своё несчастье. Даже если до этого бог весть сколько времени его ничего не беспокоило.

Амальда прикоснулась ладонями ко лбу хранительницы.

– Горячий, – сказала она и достала флакончик с лавандовым маслом, – это поможет.

Кора удивленно посмотрела на знахарку.

– Я читаю боль по твоим губам, – объяснила Амальда.

В глазах немного просветлело. Кора будто впервые увидела остров. Настало время прощаться. Почему когда смотришь на что-то в последний раз, открывается настоящая красота?

В воздухе витало ожидание дождя. Небо затянуло серыми тучами, но солнечный свет просачивался тонкими порциями… Небо и море сливались в одно акварельное пятно, песок блестел от солнца, дышалось легко, несмотря на высокую влажность воздуха. Взгляду не за что было зацепиться. Можно было устремить его вдаль, отправить туда, куда не ступала нога человека, почувствовать, что мир огромен, но до него рукой подать… Несмотря на проклятье, Кора сумела частично вернуть свою память. Все-таки она была могущественной колдуньей. Было ли проклятье наказанием или благом? Она не знала. Но сердце ныло, когда она вспоминала своего покойного супруга. Такая нелепая смерть. Он торговал пряностями с венецианскими купцами и по наивности водил дружбу с неким перечным чиновником, низкорослым жуликом с красными глазками и носом, сплющенным от бесчисленных похождений. Именно он и посоветовал отправиться на север Португалии, в славный город Порто, дабы отведать местного вина «портвейна» и привезти его во Францию. Кора умела читать по рукам и знала, что супруг её будет предан, но его вера в людей была слишком сильна. Будучи идеалистом, он всегда видел свет там, где царила тьма. Она не смогла его уберечь. Венецианские купцы славились своим цинизмом. В частном документе, известном как Кодекс торговцев, фигурировала формула бедствия: «много людей погибло, много товаров испорчено, площадь Сан-Марка зловонна, как никогда». Перечный чиновник отправил его на верную смерть, да ещё и сумел неплохо нажиться! Купец быстро сообразил, что «молодое вино» легко перевезти. Ему удалось узнать, что секрет производства в том, чтоб добавлять в не до конца перебродившее сусло немного виноградного спирта. Но перечному чиновнику было этого мало. Зачем добавлять немного спирта, если можно изменить пропорцию? Крепость напитка повысится, а значит, народ будет доволен… Купец не мог на это согласиться, за что и поплатился жизнью. Его друг не стал мудрствовать. Кубок с вином и мышьяк. Сколько раз Кора пыталась снарядить его в дорогу. Рассказывала о чудесных свойствах безоарова камня, отыскала на ярмарке бивень нарвала (он реагировал на любой яд!), просила нанимать дегустаторов! С трудом уговорила припрятать под одежду кинжал. Но тщетно. Её супруг, толстощекий добряк с широченной улыбкой и огромными руками, не желал видеть зла.

Он умер с закрытыми глазами.

Кора не смогла его спасти. Но могла спасти свою дочь Вайю. Мужчины могут не замечать несовершенства мира, если предпочитают оставаться в тени и сердце их не точит слюна золотой жабы. У женщин единственный выход – быть красивыми. Иначе придется столкнуться с уродливым жестоким миром. Девочка почти не переняла магических способностей. Они передавались в их семье через поколение. Немного умела гадать, говорить с птицами, с рождения ее охраняла горлица. Лицо у нее было свежее, взгляд ясный, в нем отражался её пытливый ум. Кора могла бы хорошо её выдать замуж. Она вздрогнула, вспомнив о той боли, которую испытала, узнав о смерти своего мужа. Не бывать этому!

Подарок от короля стал последней каплей. Прежде она не сталкивалась с зеркалами. Вмиг на неё нахлынуло острое осознание – её время на исходе. Вайю ждет та же судьба. Все мы рождаемся с песочными часами внутри. Вначале песок струится медленно, нехотя… Великодушно ждет, пока мы почувствуем вкус молодости. Ждет, пока нам померещится, что мы вечны. И тут же – утекает сквозь пальцы. Нет, этого не случится с Вайей. Когда красота её исчезнет, что останется? Умение кое-как играть на окарине да сажать дикие розы? Я не хочу этого. Уверена, что и она не захочет. Если бы только она могла понять, но она ещё слишком глупа… Кора не стала дожидаться утра. Решения нужно принимать ночью, чтоб не передумать. Ворвалась в комнату дочери…

– У меня есть платок Старого Чи. Он утверждал, что носил его на шее с тех самых пор, как шаман извлек камень глупости из его головы, – Амальда жестом остановила Моргана до того, как он успел возмутиться, и тут же немного смягчилась, – его нужно сжечь. Такова его воля.

Кора раздала поручения и обернулась в птицу.

– Дождитесь сумерек. Я трижды пролечу над костром и превращусь в птицу. Тогда Морган вырвет перо из моего крыла и бросит меня прямо в костер. Я буду кричать человечьим голосом, умолять вытащить меня, но не поддавайтесь! Я и так прожила слишком долго. Когда истлеет последний уголек, обмакните перо из моего крыла в пепел и напишите на песке знаки. Пепел проявит их настоящий цвет. Не начинайте без Вайи!

* * *

Пламя давно потухло, но дым всё никак не рассеивался. Кора давно умолкла, но крики её эхом отбивались от гладкой поверхности скал. Эхо заглядывало в будущее и возвращало его в прошлое. Безжалостно зацикливало время. Слушайте же! Слушайте ещё.

– Проклятье разрушит тот, кто осмелится взглянуть в глаза… – Морган перешел на крик. – Дальше не разобрать.

Поднялся сильный ветер, засыпал песком послание, заложил уши. Неужели бесполезно перо синеволосой Коры, смеющейся горлицы, вымазанное в пепле, оставшемся после её сожжения?

Вайя вытащила из-под рубахи окарину. Глиняную горлицу с четырьма дырками на спине. Вместо клюва у неё был мундштукообразный выступ для вдыхания воздуха. Вайя сделала глубокий вдох и заиграла, попеременно зажимая дырки пальцами. Ветер разъярился, попытался вырвать свистульку из рук девушки, но с каждым новым звуком его дыхание становилось все тише. Наконец Вайя закрыла все дырки одновременно, окарина издала хрип и ветер смолк.

– …осмелится взглянуть в глаза озера Танатос и увидеть своё истинное лицо…

Вайя прикрыла рот руками. Не может быть. Она до смерти боялась темноты. С самого детства. Однажды мать позвала её в лес встречать полнолуние, дала плетеную корзинку и факел и приказала искать грибы с забавными ушками. Для завтрашнего супа и жизненного опыта. Так она объяснила. Сама спряталась за деревом. Вернулась быстро. Вместо того, чтоб радоваться ночным забавам, Вайя надела корзинку на голову и тряслась от страха. Кора была разочарована. С тех пор Вайя просила кого-нибудь из слуг сидеть в её комнате, пока она не заснет. А если выпадал черед кухарки – было особенно радостно. Старуха пела ей колыбельные, пахла топленым молоком и всегда целовала на ночь. Темнота пугала Вайю не потому, что она верила в призраков или боялась нападения хищных животных. В темноте становилось слишком тихо. Когда глазам было не за что зацепиться, мысли снимали одежды и расхаживали совершенно голыми. Это было невыносимо. И даже плетеная корзинка не спасала. И даже зáмок, её комната с четырьмя узкими бойницами, кровать с широким тюфяком, камин и ночной столик, а на нем огарок свечи и принадлежности для письма – ничего не спасало! Темнота меняла мир до неузнаваемости, даже если Вайя прекрасно представляла себе, как все выглядит при дневном свете. Даже если осознавала, что завтра будет новый день и бояться нечего. Даже если забиралась под одеяло после сытного ужина. Темнота заставляла сердце колотиться быстрее, а ноги мерзнуть.

Помогало только тепло другого человека.

– Я знаю дорогу, – наконец сказала Вайя.

Селенье Рхъйаджри находилось по ту сторону алых скал. Дорога вела сквозь пещеру, вход в которую прикрывал черный валун. Морган и Вайя миновали рыночную площадь (Морган не удержался и несколько минут простоял с открытом ртом у ратуши. Башенные часы поражали воображение). Прошли палаточный городок и наконец оказались в лесу. Несколько белок прошмыгнуло прямо перед носом у них.

Тропинка быстро закончилась, лес становился гуще. Пришлось пробираться сквозь колючки и заросли. Наконец показалась опушка.

– Нам сюда, – Вайя схватила Моргана за руку и тут же отпрянула.

Вскоре они оказались на месте. Озеро Танатос выглядело абсолютно черным, словно было не из воды, а из дегтя.

– Здесь крепкий лед, – Морган достал откуда-то палку и хорошенько постучал, – крепкий, – повторил он.

– Ты не понимаешь, – Вайя начала паниковать, – я совсем не умею плавать.

– Умеешь, – отрезал Морган, – почему-то я уверен, что ты умеешь, – он почувствовал мысленный зуд. Что-то мешало ему понять: почему ему кажется, что они давным-давно знакомы?

– Я не смогу…

– Представь, что идёшь по земле. Нужно всего лишь добраться до центра и взглянуть в своё отражение.

– Слишком просто, – Вайя закусила губу, – ты не понимаешь… увидеть себя настоящего – тяжелое испытание.

– Пойдем, – Морган взял Вайю за руку, – закрой глаза.

Каждый шаг отдавался почти физической болью. Вайе казалось, что она сейчас врежется в стену. Толща воды восстанет, столкнется с ней лоб в лоб и проглотит. Будет медленно и старательно жевать, а потом выплюнет на радость хищным рыбам.

– Морган?

Вайя открыла глаза. Почти не ощутила разницы. Моргана нигде не было. Она оказалась совершенно одна. Посреди абсолютной тьмы. Осторожно опустилась на колени. Невозможно что-либо разглядеть. Как посмотреть в глаза озеру Танатос, если глазницы пусты? Легла животом на лед. Поздно отступать. Она не пойдет обратно. Сама не пойдет. Может быть, удастся заснуть? С острова все равно никуда не денешься. Завтра она и не вспомнит. Что это? Как только Вайя прикоснулась губами к поверхности озера, как только её ресницы затрепетали, а щеки закололо от холода, она смогла разглядеть ещё один слой темноты. Вайя приподнялась немного, зажмурилась, открыла глаза и снова попробовала увидеть своё отражение.

– Не… невозможно, – прошептала она, – у меня нет лица. Морган! – закричала. – Где ты?

Померещилось? Вайя собралась с силами и взглянула снова. Вот она, на шее – окарина, темное платье, коралловые сережки, длинные волосы, заплетенные в рыбацкую косу, а вместо лица – пустота. Кто-то пролил черную краску на её портрет. Странное чувство. Смотришь в окно, а за окном – стена. Вайя судорожно ощупала лицо ладонями. На месте? Что происходит? Ещё раз взглянула. Ни глаз. Ни носа. Ни рта. Но откуда тогда раздается крик? Это она кричит?

– Морган!

Неужели это её настоящее лицо? Неужели ей нужен другой человек, чтоб темнота отступила и она смогла увидеть саму себя?

Нет. Нет.

Что за странный шум? Вайя почувствовала влагу на своих ладонях.

Лед тронулся.

Треснул циферблат на башенных часах.

Вайя не успела даже вскрикнуть…

Глава 13 от лица Моргана

Не помешало бы выбрить виски. Но только не сегодня.

На полочке в ванной лежал кожаный чехол, в котором я хранил цирюльные принадлежности. Опасная бритва, камень для заточки, ремешок с абразивной пастой. На лезвии было выгравировано: «Amantes amentes»[52].

Превратить обычное утреннее умывание в русскую рулетку. Это в духе Адониса.

Я вспомнил день, когда получил подарок.

Открыв холодильник и убедившись, что из съестного остался лишь одиноко лежащий на столе пакетик зеленого чая, я помечтал о добротном куске мяса, вздохнул и пошел ставить чайник.

– Ах! – раздался из спальни женский голос с придыханием.

Пришло новое сообщение. От Адониса.

Подавил в себе искушение сразу же броситься к телефону.

– Ах! – снова раздался возглас.

«Выйди из квартиры» требовали черные буквы.

Уже бегу. Я никому не позволяю собой манипулировать. Единственный способ выиграть в игре, где не ты придумал правила, – не играть в неё. Так что не дождетесь.

Но любопытство оказалось сильней.

Я отворил дверь, вышел на лестничную клетку как был, в помятой рубашке и спортивных штанах, с всклокоченными волосами, и внимательно осмотрелся по сторонам – ничего. Это становилось даже увлекательным.

– Ах!

«Зайди в лифт» – заявило новое сообщение.

Нажал на кнопку. Меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают. Было некомфортно. В лифте обнаружил небольшой картонный пакет с надписью «Тебе» посередине.

Так опасная бритва оказалась на моей полке. Так я впервые выбрил виски… Хватит! Это мазохизм чистой воды. Зачем жевать эту ментальную жвачку? Мы перестали общаться. Точка. Но почему я чувствую, что должен вспомнить всё в мельчайших подробностях? Прокрутить через мясорубку своей памяти, превратить в фарш. Прожевать, пережить и идти дальше. Мне нужно осознать важность этой потери, а потом вычеркнуть Адониса навсегда.

У меня была своя «тетрадь смерти». Никто не умирал оттого, что попадал туда, но если я вписывал чье-то имя, человек исчезал из моей жизни. Обратной дороги не было. Нечего давать людям второй шанс. Только при знакомстве, действует в первые сорок восемь часов. Сезонную распродажу своего времени не устраиваю. Что мертво – то мертво. На дохлой лошади далеко не уедешь, даже если кажется, что она полна сил. Бежать прочь и не оглядываться. Не проверять пульс, не перевязывать ей раны. Не думать, что она поправится. Ни в коем случае не ехать верхом! Смрад разлагающегося крупа никогда не достигнет ноздрей, если скакать во всю прыть. А скакать все равно недолго, трупный яд рано или поздно расползется в воздухе и отравит.

…Я разделся и подошел к зеркалу. Зашторил окна, включил лампу.

Марта и Сережка пошли гулять.

«Восхитительное субботнее утро».

Вот что они сказали. Налили кофе в термос и ушли. Иногда я думаю, что кто-то ненавидит меня настолько сильно, что приплачивает им за счастливый вид. Не важно, что они делают – готовят оладьи, режут кинзу, красят балкон, – они получают удовольствие от процесса. От общения друг с другом. От них исходит какое-то свечение. Они смотрят друг на друга и видят. Часто люди смотрят мимо, проверяют, как на них реагирует собеседник, моргают невпопад или втыкают в стену. Но Сережка и Марта смотрят друг на друга цепко. На меня так Марта никогда не смотрела. Она казалась мне склизкой, вечно влажной, как жаба. Я часто наблюдал за тем, как они целуются во время обеда. Она никогда не вытирала губы после еды. Переодевалась в гостиной, прямо напротив окна, светила своими большими сиськами и бедрами в плену кружевного белья. Меня это бесит. Меня бесит это пышущее эстрогенами существо! Меня бесит, что её гендер определяет её бытие. Она в первую очередь женщина, а потом человек. Летом она ходит в коротких ситцевых платьицах. Платьицах не по возрасту. Красит губы в цвет «спелой вишни». Так она говорит. А в сезон вишни жадно набрасывается на ягодки, обгладывает, обхватывает их губами… Как голодный стервятник – падаль. Зимой надевает халатики с глубоким вырезом. По ночам она бешено стонет, как будто подражает дешевым порноактрисам. Я всё слышу, я даже купил беруши, но я все равно всё слышу.

Как-то раз я не мог заснуть из-за их любовных утех. Это была ночь перед экзаменом по акушерству. Удалось поспать несколько часов на рассвете. Мне снилась всякая муть. Я был собой, но в теле Марты. Мы с Сережкой катались на лодке, я почти не гребла, только вытянула ноги и поглаживала носком его бедро. У меня были длинные ногти на ногах. Я поцарапала его и увидела кровь. Цвета спелой вишни. Я наклонилась, чтоб подобраться поближе и слизнуть несколько капель, но лодка перевернулась. Вода смыла с меня её лицо. Но Серёжка не заметил этого. Он весело плюхнулся в реку и привлек меня к себе…

Меня бесит, что беруши не помогают.

Меня бесит, что она может войти в ванную, несмотря на плеск воды, и попи́сать. Просто открыть замок монеткой. В чем проблема? Или погладить меня по плечам, когда я вытираюсь полотенцем. Это омерзительно. И немного… странно. Мне физически плохо от её нежности. Почему она абсолютно не уважает моё личное пространство? Она все время ерошит мои волосы, хотя знает, что меня передергивает от этого. Особенно, когда она нежно проводит пальцами по мочке уха.

Она знает, когда у меня месячные. Это бесит больше всего.

– Ты – идиотка, – сказала Марта после моей выходки на дне рождения Адама, – в понедельник идём к врачу.

– Идиот, – исправил я.

Больше всего меня бесят местоимения. Ни одно не отражает меня полностью, но когда я слышу «она», у меня сводит скулы. Зачем это дурацкое «а» в конце. Почти во всех языках существительные женского рода заканчиваются на гласную.

В арабском есть только «мужской» и «женский» род. Интересно, в какой степени лингвистические особенности определяют культурные? Люди воспринимают цветовой спектр в зависимости от классификации цветов в их родном языке. Игнорируют переход от голубого к бирюзовому, если знают только слово «синий». Что уж говорить о более сложных штуках вроде самоидентификации и отношений с другими людьми?

В некоторых языках, в основном мертвых, деление происходит только по принципу одушевленный – неодушевленный объект. Мне нравится. Есть человек, а есть дерево. Дерево способно к фотосинтезу, человек может срубить дерево. Они разные. А насколько разные мужчины и женщины? Я не знаю.

Меня бесит, что вокруг столько условностей. Иногда мне кажется, что я живу в большом супермаркете. При входе висит карта, и я могу точно узнать, где продается дружба, в каком отделе искать хорошую работу и сколько стоит сто грамм нежности. Так называется салат из сельдерея и курицы. Продается в отделе готовой еды. Все нужно категоризировать, ко всему приклеивать ярлыки, это так бесит! Плохо-хорошо, хорошо-плохо. Так не бывает. Это вам не прямая дорожка из пункта А в пункт Б, а сраный лабиринт с кучей промежуточных стоянок. Самое тупое, что ярлыки штампуют на заводе, карты штампуют на заводе, обувь штампуют на заводе. Все вокруг – большой завод. Как мне понять, куда идти, если мне не нравится маршрут, проложенный поколениями? Чаще всего мне говорят, что мне не хватает жизненного опыта. Но у меня есть жизненный опыт. Я, конечно, не выживал на войне, не спасал раненых, не питался впроголодь и вообще ни разу не заработал себе на хлеб, но я переживал кучу разных ситуаций, крутил их в голове, обдумывал. Кое-какой опыт у меня есть. Я неплохо разбираюсь в людях. Всех, с кем я общался, легко поделить на типажи. Я сразу вижу, у кого какие проблемы в семье, кто слушает какую музыку и что любит читать. Я точно знаю, девственник человек или нет и есть ли у него хоть какой-нибудь талант.

Это скучно.

Недавно я пытался встречаться с обычным парнем. Олегом. Из моей группы в училище. Пытался поиграть в нормальность. Эксперимента ради, вдруг мне понравится. Я открыт к экспериментам. Я никому об этом не рассказывал. Даже Адонису.

Но ничего не вышло.

Олег шел домой после занятий, ел борщ с чесноком или драники с чесноком, он всегда ел что-то с чесноком, потом приходил ко мне заниматься анатомией. Мы готовились к экзамену и заодно я экспериментировал.

– Акне. Акне вульгарис. Из-за избыточной продукции кожного сала. Вот что бывает, когда ты не моешь руки после улицы. Понимаешь, нет?

У него была отвратительная кожа. Он прижимался слюнявыми губами к моей щеке, я чувствовал его расплывающуюся улыбку. Это вызывало почти физический зуд. Я решил сделать из него человека эпохи Возрождения. Привить ему разносторонние интересы, поработать над внешним видом. Но Олег упорно не понимал, чем отличается Малевич от Кандинского и путал Ларса фон Триера с Захером фон Мазохом, а Захера фон Мазоха с пирожным, а пирожное с плациндой, а плацинду с плацентой. Кроме того, он не обрабатывал угревую сыпь, как я учил. Может быть, он специально усугублял свое положение. Понимал, что я общаюсь с ним только ради самоутверждения.

Иногда я даже думаю податься в учителя. Может, ну её, эту медицину? Я люблю учить других жизни. Это факт.

Отец Олега был гинекологом, и если я заходил на чай, всегда умудрялся начать разговор о профилактике рака шейки матки.

Он говорил, что раннее начало половой жизни – отличный способ профилактики. В том числе угревой сыпи. Главное, – с одним партнером. И подмигивал.

Чертов сутенер. Пытался сплавить мне сынка. Олег в такие моменты краснел и тянулся к моей щеке своим слюнявым ртом.

В общем, надолго меня не хватило. Мы общались около месяца, экзамен по анатомии сдали оба, но ему так и не удалось потрогать меня за грудь.

Мне нравилось, что он такой предсказуемый и управляемый. Я мог бы заставить его делать всё, что угодно. Но это не было мне в новинку.

Единственное его достоинство – он был неглупым. Как минимум эрудированным. Если мы играли в конкистадоров – онлайн-викторину, – наша команда всегда выигрывала.

Он воспринимал меня как хрупкое создание, которое нужно защищать, дарил полевые цветы и приносил на занятия морковный пирог, потому что я обмолвился, что люблю его.

Это было отвратительно.

Я почувствовал, что принадлежу самому себе, когда создал страницу Артура Камилова.

Я могу быть кем угодно. Почему принято считать, что фантазии и мечты менее реальны, чем налоговая декларация? Кучка людей договорилась, что их несуществующая идея станет «продуктом» или «проектом», подписала для солидности стопку бумаг и вуа-ля – они перешли в категорию реальности. Почему картина Ван Гога «Едоки картошки» – это реализм, а «Вероломоство образов» Рене Магритта – нет. Почему разговоры о политике «серьёзней», чем разговоры о поэзии? Кто выдумал все эти правила? Человек рождается приговоренным к пожизненному заключению. Черепная коробка – неопреодолимая тюрьма. Через две узкие щели мы видим мир за решеткой (а некоторые – не видят или не различают цвета). Сквозь толщу воды – слышим звуки (а некоторые не слышат). Чувствуем вкусы в зависимости от настроения большого розового червяка, от его рациона, от того, способны ли наши зубы измельчать пищу. Чувствуем, потому что происходят химические реакции. Но сколько ни учи химию – ей все равно. Адреналин выделяется вне зависимости от того, знаю ли я его формулу.

И почему-то все думают, что именно из их темницы самый лучший вид. Может, это и не темница, а вип-апартаменты. Больше кровать, из окна красивый закат (море, горы, небоскребы), интересные посетители. О какой реальности может вообще идти речь, если все сидят по своим камерам так долго, что перестают видеть стены и думают, что свободны?

Я могу быть кем угодно.

И это значит быть собой.

Я мог бы рассказать об этом Марте. Объяснить, что мое тело – это мое дело. Мои месячные – это мои месячные. Я имею право делать с собой все, что захочу, выглядеть, как захочу, жить, как захочу. Уехать учиться или никогда не учиться.

Но это не имеет смысла.

Марта никогда не спорит, соглашается со всем, что бы я ни говорил, признает значимость моих взглядов, но делает по-своему. Подло и тихо. По-женски.

Например, когда я сказал, что пойду на выпускной в девятом классе в костюме Леона из Леона киллера, она изобразила восторг, но все равно записала меня на макияж и укладку.

Например, когда я решил стать вегетерианцем, она просто спросила, чем я собираюсь заменять белок, выслушала и больше не поднимала эту тему.

А потом я узнал от Лилит, совершенно случайно, что она перетирает мясо мне в гречку и хвастается тем, какая она изобретательная.

Вчера я подстриг волосы. Чувствую легкость. Мне идёт короткая стрижка.

Я стою перед зеркалом и разглядываю себя.

Кажется, я похудел ещё больше. Настроение паршивое, плохо сплю.

Мне не нравится моя внешность. Заурядная. Волосы крысиного цвета, светло-карие глаза, веснушки. Острый подбородок. Обычная девочка со злым взглядом. Я стараюсь смотреть исподлобья. Взгляд не отвожу, особенно, если чувствую, что человеку некомфортно. Полезный навык. Помогает заводить друзей. Ровно в таком количестве, как я хочу.

Несмотря на худобу, у меня довольно большая грудь. Я предпочитаю рубашки свободного кроя, не хочу акцентировать на ней внимание.

Не хочу, чтоб отношение ко мне определяли тупые стереотипы. Не хочу, чтоб на меня пялился физрук и мне покупали розочки на 8 марта. Иногда мне хочется быть бесполым. Быть сверхчеловеком в каком-то смысле. А может, единорогом или суккулентом. Хочу, чтоб меня не определяли части моего тела. Хочу нравиться людям, которым нет дела до моих гениталий. И до своих, желательно, тоже. Хотя кого я обманываю? Я хотел нравиться только одному человеку. Адонису.

Но уже поздно.

Я привинтил фотоаппарат к штативу, направил на себя настольную лампу, прикрыл половину лица челкой и включил таймер.

Видно только лицо, у меня портретник. Но я все равно люблю фотографироваться голым. Пусть даже об этом никто не узнает.

Артуру нужно обновить профиль. Новый аватар – новая жизнь.

Фотографии я обычно выбирал такие, чтоб многое приходилось додумывать. Фантазии и ожидания делали своё дело. Моя страница выглядела убедительно. По легенде, которую я рассказывал читательницам форума, мы с Вайей жили в одном городе. Родителей у меня не было, на попечении оставалась младшая сестра Аня с клинической депрессией. Мне двадцать три, я работаю в детском саду в нашем маленьком городе. Меняю себя – вместо того, чтоб менять мир. Действую локально. Океан состоит из капель.

Идеальное попадание в целевую аудиторию.

В основном я общался со своим фан-клубом на форуме, но самые упорные находили профиль Артура в инстаграме. Закрытый профиль. Никаких хештегов. Никаких селфи. Я постил туда фотографии своего подъезда, дохлых птиц, которых находил по дороге в училище, детишек из моей группы.

Описание лаконично: Зол, черств и нелюдим.

Максимальная проработка деталей.

Иногда на меня подписывались авторы с Ficbook[53], когда-то я писал туда фанфики[54] по Гарри Поттеру, под именем Dragon’s Ball, но со временем переключился на аниме-вселенные.

Не знаю, почему я трачу столько времени на фан-арт. Если меня спросят, что я люблю читать, я обязательно закачу глаза и скажу что-нибудь высокомерное. Нелепо задавать такие вопросы. Любимый цвет, любимая музыка, любимый фильм. Жалкая попытка стать ближе через экспресс-анкетирование. Ничего не выйдет. К тому же зачем ограничивать свои предпочтения. Книги – это возможность говорить с интересными собеседниками на разные темы. Не важно какие. Важно, что они могут связно выразить свою мысль. Хотя не все. Некоторые не могут. Вернее не хотят. Тоже мне – революция в литературе.

Я закатываю глаза, но называю Уильяма Берроуза или Иэна Бэнкса. Но если говорить откровенно – в последнее время я читаю только фанфики. В основном по аниме. Как правило, яой[55]. Одно время я пытался рисовать мангу[56]. Выходило плохо. Тогда я перешел на тексты.

Не знаю, в чем тут секрет. Почему я так подсел?

Нет, дело явно не в японской эстетике, поэтичности быта, символичности образов. Иначе я бы не читал фанфики в мире, где существует Банана Ёсимото или Харуки Мураками[57].

Я даже не могу сказать, что хотел бы в Японию. Никогда не хотел путешествовать. Я хочу знать, чего ожидать от мира вокруг.

Я продолжаю существовать в полюбившейся мне вселенной. Развиваю альтернативную версию событий. Знаю имена всех второстепенных персонажей и особенности их прошлого. И всё равно скатываюсь в любовные истории. Читаю плохие тексты. С кучей штампов, нефритовыми жезлами, отчаянной надеждой и рыками страсти. Но почему-то я не могу оторваться. У меня сбивается дыхание, учащается пульс, комната сужается до размеров экрана ноута. Не знаю, почему яой. Юри[58] мне совсем не нравится, гет кажется слишком слащавым.

С кино всё совсем иначе. Ненавижу мелодрамы. От эротики тянет блевать. Я пробовал смотреть гейское порно. Не зашло. Мне не нравится влажный блеск глаз, обилие хлюпащих звуков, капельки пота, стекающие по лицу. Слишком естественно. Слишком быстро. Нет никакого сюжета. Никакой истории. Эмоции – это сексуально. Тела – это банально.

Я скачивал хентай-мангу[59] и смотрел, как блондинку-школьницу насиловал оборотень. Ей, конечно, было стыдно. В хентае героиням всегда стыдно. Не важно, кто пытается ими овладеть – инопланетный бык, робкий одноклассник или окровавленный каннибал. Они робко краснеют и хлопают ресницами, пока чудовище мнет своими лапами их нежную девичью грудь, но если понадобится, тут же нальют зеленого чаю и добавят к имени насильника приставку «-сама»[60]. Почему-то стыд делает картинку ещё более пошлой. Как будто если бы анимешная героиня с упоением позволяла себя иметь – она была бы «чище». Странный парадокс. Может, потому что я вижу в этом неискренность. Щеки-то краснеют, но лицо не выглядит недовольным. Вот что меня так бесит в Тане. Чем больше ей хочется раздеться – тем методичнее она застегивается на все пуговицы.

Я смотрел хентай и испытывал сильные эмоции. Потому что я знал, что это неправильно. Потому что я оставлял дверь открытой. Пусть Марта зайдет в комнату, пусть застукает меня. Посмотрим, что она скажет своими вишневыми губами?

Но мне быстро становилось скучно.

Это все равно не вызывало никакой физической реакции. Меня тошнило от одной мысли о том, чтоб к себе прикоснуться. Я пробовал. Но ничего не получалось. Я просто не могу…

Единственное исключение составляют эти тупые тексты. Я читал о том, как Гарри и Драко остались чистить котлы в подвалах Слизерина, потому что их наказал профессор Снейп и…

О том, как Дино из школы мафии прижимает к стене Хибари и…

…и чувствовал, что меня разрывает изнутри.

Но я так и не смог прикоснуться к себе там. Слишком уж оно все уродливое, сочащееся… Но я хотя бы почувствовал, что хочу этого. Мне просто нужно время. Время и хорошая история.

С Адонисом мы познакомились случайно. Настолько случайно, что я вижу в этом знак.

Я готовился к экзамену по фармакологии и листал старый учебник. На разделе «сердечные гликозиды» заснул. Мне снилось, как я бегу по желтому полю и постепенно желтею сам. Моё сердце бьется все чаще, я замираю от того, как красиво вокруг, и вдруг тучи сгущаются, налетает вихрь и меня уносит. Как Дороти в страну Оз. Голова стукнулась об стол. Проснулся. Захотелось есть, но я понимал, что если сейчас встану, заварю себе чай, сделаю бутерброд – уже не сосредоточусь. Я автоматически достал из кармана телефон и начал клацать. Недавно я установил приложение, которое подсчитало, что я трачу на соцсети 52 часа в неделю. Это больше, чем полный рабочий день. Зашел в инстаграм, лениво полистал ленту. Вспомнился сон. Повинуясь странному импульсу, я ввел в строку поиска «adonis vernalis», желтый цветок, обладающий эффектом «запускать сердце». Название, понравившееся моим пальцам. Просто комбинация латинских букв. Горицвет весенний. Прямо-таки веет ночными купаниями в реке и прыжками через костер.

Каково же было мое удивление, когда такой человек нашелся.

Интересно, если бы я ввел «Свекла целомудрия» или «Скотобойня клубника», поиск бы себя оправдал?

Но это не так поэтично.

Я зашел на страницу Адониса. Возраст колеблется от 20 до 22-х, профиль почти не заполнен, в разделе «о себе» – всего одна строчка: «мизантроп, но весельчак».

Я написал ему в личные сообщения.

– Знаешь, что одно из названий – мохнатик?

Тут же пришел ответ.

– Открыл статью на Википедии и пытаешься меня поразить знанием ботаники?

– Да.

Если бутерброд с колбасой и не стоил того, чтоб отвлекаться от фармакологии, разговор с Адонисом определенно стоил.

Я был уверен, что быстро потеряю интерес.

С людьми как с сериалами. Первый сезон смотришь на одном дыхании, а потом уже только во время еды.

Но я не знал, что ступил на опасную болотистую почву. Я думал, что иду по знакомой дорожке, и уже через пару дней Адонис будет писать слишком часто, а я буду его морозить.

Всё вышло не так.

Он стал единственным человеком, мнение которого было для меня важно. Единственным человеком, которого мне не хотелось обманывать. Но у меня не было выбора. Мое признание могло бы все испортить.

Адонис общался со мной, потому что я парень. Парень, который может его заинтересовать или уже заинтересовал? Я не знал наверняка. Мы общались редко. На любые темы, кроме личных. Мы оба относились с презрением к тому, чего не умели, и считали, что все вокруг – тупые. Он сказал, что возьмет мой коэффициент банальности на вооружение, а я перенял от него немного самоиронии. Он смеялся над всем, что происходило в его жизни. Недавно к нему прикопалось несколько человек из-за длинных волос. Они отобрали телефон и вломили ему в челюсть. Но он только посмеялся, представив их реакцию на его рисунки.

– Они-то думали, что я патлатый педик, а на деле всё оказалось куда хуже.

Адонис рисовал «членокомиксы». У него была культурная миссия: показать, насколько токсична зацикленность современного общества на гениталиях. Мотивы он перенял из японской манги. Один из моих любимых сюжетов – осьминог, который душит своими членощупальцами повара в суши-ресторане. Или разъяренный бык, который собирается напасть на парочку, заказавшую «бычьи яйца». Часто его герои умирали от гигантского стояка, потому что вся кровь отливала от мозга. Но больше всего мне нравилась пирамида. Пирамида Маслоу, на которую несется огромный фаллический бульдозер.

Иногда мы созванивались в скайпе и играли в шахматы. У меня достаточно низкий голос, поэтому я мог не бояться, что он догадается. Он не настаивал, чтоб я показал своё лицо. Я был ему за это благодарен.

Общаться с ним было непросто. Я обдумывал каждое слово, каждую запятую, несколько раз перечитывал, прежде чем отправить.

Он отвечал не сразу. Но как безукоризненны были его ответы!

Я никогда не знал, какой разговор может стать последним. Нас ничего не связывало, кроме взаимного интереса, а он не вечен. Без надежды на встречу наши отношения иссякнут. А надежды не было. Потому что он говорил с Артуром, верил Артуру, хотел Артура.

Мы как раз обсуждали поэзию Сильвии Плат.

– Я не читаю произведения писательниц-женщин, – я сексист, – сказал Адонис.

Я не ожидал от него такого. Сборник Теда Хьюза[61] «Письма к дню рождения», опубликованный почти через тридцать лет после самоубийства его жены, был одним из моих любимых. Трогательный, но не сопливый. Образы хлесткие, как пощечины. Ломаный ритм. Он покусился на святое! Я молчу про саму Сильвию. Я вывалил на Адониса все это, не успев подумать. Ещё и членокомиксы его приплел. Тоже мне литературный критик нашелся.

Когда я злился, мне хотелось во что бы то ни стало ударить побольнее. Я воспринимал человека, стоящего напротив, как мишень в тире, и мне хотелось выиграть главный приз. Попасть в десятку, забрать своего плюшевого зайца и забиться в угол вместе со своими обидками. Длилось это недолго, но я многое успевал сказать. Или сделать.

Мне это не слишком нравится, но пока я не нашел способ справиться.

– …это узколобо, – я всё не унимался.

– Я пошутил, – ответил Адонис спустя некоторое время, – очевидно же.

Было неловко. Мне даже показалось, что он начал что-то подозревать. Специально спровоцировал меня, чтоб убедиться, что я девушка. Нет, слишком мудрено. Хотя кто знает…

– Я восхищаюсь женщинами, – написал я спустя некоторое время, – непросто им, наверное.

– Непросто?

– Весьма.

– Какая уверенность как для кого-то, кто никогда не был женщиной.

Меня бросило в жар. Нет, ну это уже слишком. Я постарался взять себя в руки. Не пойман – не вор! Предполагать можно все, что угодно. Если он меня провоцирует – значит, не знает наверняка. Уже неплохо.

– А я был женщиной.

Вот так. Держи, Адонис.

– А потом?

– Потом не был. В меня молния ударила. Как в «Отбросах»[62], смотрел?

Все будет хорошо. Меня еще никто не обыгрывал.

Мы обменялись почтовыми адресами и договорились отправлять друг другу письма раз в два месяца, вне зависимости от того, общались мы в последнее время или нет. Это не переписка, никакой связи между письмами, никаких упоминаний в разговоре. Просто пазлы. Кусочки историй, вырванные из контекста.

Давать адрес было опасно – он мог приехать. Адонис жил в Николаеве. Что бы я делал тогда? Понятия не имею.

За время нашего общения мне пришло четыре письма.

Но больше всего меня задело первое.

Я знал, что Адонис фотографирует на полароид. Он прислал конверт с девятью фотографиями. И всего одну фразу – «Найди закономерность». Я возился с письмом несколько часов, но никак не мог понять, в чем же дело. Я сразу поделил фотографии на три группы – пальцы, книги и сыр.

Три одинаковые комбинации пальцев в форме буквы «V». На указательном – мозоль. Три мозоли Адониса. Эта деталь делала присутствие фотографии живой. Я представлял, как он рисует свои комиксы чернильной ручкой (Адонис был фанатом чернильных ручек) или пишет доклад по истории искусств. Он учился на архитектора.

Три желтых куска сыра, сцепленные степлером. Видимо, это определяло порядок. Примерно одного размера, с разным количеством дырок. Я подсчитал количество дырок на каждом куске и записал. Получилось: 7, 9, 5.

Со страницами пришлось повозиться подольше. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это стихи Есенина. В одном из стихов было обведено слово «месяц».

Почему-то Адонис любил Есенина, я этой любви не разделял, но с Адонисом старался не спорить, он тут же обвинял меня во вкусовщине и в целом был прав.

Никакой закономерности я в этом не обнаружил. Обычно я неплохо справляюсь с загадками. Я смотрел все существующие экранизации Шерлока Холмса, тренирую письмо обеими руками и каждый день учу двадцать слов по-португальски. Просто так. Португалия мне не понравилась. Слишком жарко. Мы ездили с Сережкой и Мартой несколько лет назад.

Итак: месяц, 7,9,5, VVV. И ни единой возможности это обсудить.

Интересно.

Я обещание сдержал и не задавал никаких вопросов. В ответ отправил пачку саусепа. Он говорил, что любит запах пороха. Зеленый чай пахнет почти так же. И маленький каштан, напоминающий уточку.

Марта рассказывала, что в детстве я принимал роды у каштанов. Я уже тогда хотел стать врачом, как мой покойный дядя. Конский каштан – мое любимое дерево, в нем чувствуется достоинство, крупные листья напоминают растопыренные пальцы, а пышные белые соцветия – вату. Особенно осенью, когда парк утопает в желтых листьях и созревают плоды – колючие зеленые коробочки. Домá для каштанов. Сережка одалживал мне свой складной нож, я делал уверенный надрез по центру и освобождал каштан от тугой беловатой плоти.

Когда я совсем забыл о загадке Адониса, появился новый повод для размышлений. Адонис вел себя странно. Отвечал односложно, с большими перерывами.

Что-то изменилось, не было больше между нами болезненного напряжения, за которым просвечивалась радость. Мне бы хватило какой-нибудь малости, одной скобки в конце предложения или новой серии членокомиксов. Ничего.

Но он прислал мне подарок на день рожденья.

Он не мог знать дату, я нигде её не указывал.

Может, совпадение? Посылка пришла за день до моего семнадцатилетия. Набор цирюльных принадлежностей. И это чертово «Amantes amentes», выгравированное на лезвии.

Я не мог перестать улыбаться.

Это был мой лучший день рожденья.

Я весь день провел один. Слушал музыку, пил вино и смотрел на реку. Под вечер ко мне заявилась Таня. Принесла связку безвкусных разноцветных шариков и красивые длинные спички.

– Эти шарики – символ того, что твои мечты сбудутся. Загадай желание и отпусти их лететь далеко-далеко.

На ней был оранжевый берет и синяя ветровка. Мы сидели на пеньках возле моего подъезда и слушали «симфонию» многоэтажек. Если представить, что свет выключали со звуком, что-то вроде пения китов, то можно было услышать мелодию. Свет в окнах гас аритмично, как будто панельные дома устали дышать и готовятся к смерти. Я протянул Тане флягу с вином. Она поморщилась, но сделала несколько глотков.

Я закрыл глаза, загадал желание, зажег спичку и один за одним лопнул салатный, желтый, белый, снова салатный, желтый, красный шанс на то, что мои мечты сбудутся.

– Спички классные, – ухмыльнулся я.

Я думал, Таня расплачется, но она сдержалась и сделала ещё глоток.

Удивила.

В последнее время она бесит. Все время канючит, выпрашивает долбаное общение, лезет за вниманием к столу, как голодный пес за куском мяса.

Марта и Сережка собрались в Грецию, но теперь думают отменить поездку из-за меня. Они волнуются. Из-за того, что я хреновая дочь.

Я устал.

В понедельник мы идем к врачу. Я никуда не пойду! Но Марта всегда добивается своего… Таня просто доканывает, каждый день пытается выяснить отношения.

Я устал.

Когда мы познакомились, она была чудесной, светлой. Мне нравилась её легкость, доброта, но потом оказалось, что она понятия не имеет о том, что такое личное пространство.

Так же, как и Марта.

Я запретил её спрашивать «как дела». Неужели непонятно, что если я захочу чем-то поделиться, то поделюсь? Кроме того, я знаю, что ей неинтересно, как у меня дела. Она просто хочет начать разговор ради разговора. Ей достаточно моего присутствия, не важно молчим мы, смотрим тупые видео на ютубе или я на неё кричу. Ей просто хочется быть рядом. Или не быть одной? Не понимаю, почему пиявки считались священными? Отвратительные создания.

А потом приехала Рина.

Зачем делать столько шума из ничего? Она старше меня на три года. Приехала, никого не предупредив, с кучей каких-то ожиданий, а потом устроила драму. Даже если её изнасиловали дальнобойщики по дороге и закопали в кустах, почему я должен чувствовать вину по этому поводу? Это какой-то идиотизм. И все вокруг носятся со своей лицемерной моралью!

Два дня назад пришло последнее письмо от Адониса.

Я невольно залюбовался почерком (Адонис выводил красивые вензеля в буквах «Р» и «Д») и пропустил содержание. Но когда вник, внутри у меня похолодело.

– Я был влюблен, мой милый друг. Я никогда и ни в ком не был настолько разочарован. С того момента, как я отправил первое письмо, прошло уже четыре месяца. Я дал шанс. Зайди на форум и вернись к первому письму.

Я ничего не понимаю. Какой ещё форум? Откуда он знает, он же из другой реальности, я ему не рассказывал.

Но кто-то рассказал.

Я сразу же зашел на форум, в раздел «участники», и действительно обнаружил среди читателей некоего «VVV». Но как это возможно? Я же сам его нашел. Ткнул пальцем в небо и нашел. Может, он уже был нашим читателем к тому времени? Сомневаюсь, у Адониса слишком хороший вкус. Значит, он сам написал кому-то из моих знакомых. Посмотрел, кто на меня подписан, предположил, кто может быть из моего города… Только Таня.

Но она бы уже раскололась. Неужели я был ему настолько интересен? И что это за число? Пароль? Я вышел из своего профиля, ввел VVV как логин и 795 в качестве пароля.

Сработало!

Вошел в личные сообщения. Переписка с Риной.

Чёрт. Я не могу это читать.

Последнее сообщение несколько дней назад.

Ну, как минимум, это значит, что она жива.

– Ты был прав. Это девушка. Она просто мразь. Её зовут Аня.

– Избавь меня от деталей.

Вот так. Вот так все получилось.

Но ведь никто не просил эту дуру приезжать, быть такой влюбленной, резать себе руки и зарабатывать на жизнь работой в вебкам проекте, это всё череда её выборов! Она уже большая девочка, надо отличать реальную жизнь от вымысла! Почему так паршиво?

Я пролистал сообщения вверх. Она скидывала Адонису куски нашей переписки. Оказывается, он давно догадывался.

– Уж слишком Артур любит прелюдии, – писал он, – не бывает таких парней.

Именно Адонис сказал ей адрес. Тогда зачем Рина спрашивала у меня? Посмотреть на реакцию? Оба хороши. Сам проверять не поехал, послал подругу. И еще смеет во мне разочаровываться…

Я устала.

Устала.

Устала!

– К лучшему, все к лучшему, – обняла себя за плечи, – все к лучшему.

Разорвала письмо, удалила Адониса отовсюду, откуда только могла, и написала Тане: «Только ты меня не предаешь, моя девочка».

Глава 14

Я должна перестать общаться с Морганом. Ему плевать на всех, кроме себя самого. Но это так тяжело… Я привыкла воспринимать нас как «клуб крутых». Есть весь мир, а есть мы с Морганом. У нас всё совсем по-другому. Мы по ту сторону коэффициента банальности. Мы живем внутри артхаусного фильма.

Но разве друзья не должны делать жизнь друг друга лучше, поддерживать, быть опорой? Помогать становиться лучше.

Мы ведь друзья?

Морган, что ты делаешь со мной? Я ненавижу тебя. Иногда я ненавижу тебя так сильно.

Я скучаю. После отъезда Рины я решила, что мы не будем больше общаться. Не писала тебе около недели, но ты даже не заметил.

Я постоянно просыпаюсь среди ночи и несколько секунд кажется, что все хорошо. Что завтра мы пойдем в Газебу, и ты возьмешь с собой гитару, но, как обычно, забудешь медиатор, и тогда я вытащу из кармана тот, что ты оставил у меня дома несколько недель назад. Мы будем пить невкусный кофе где-нибудь на склонах, ты будешь злобно смотреть на меня, но, я знаю, радоваться тому, что тебе есть с кем поваляться на траве, потому что уже совсем весна, и мы оба не знаем, что с нами будет. Это последнее беззаботное лето. Может быть, мы оба уедем из города…

Самое ужасное, что я вижу один и тот же сон. Я стою на коленях перед каким-то парнем и чищу его ботинки. Я не знаю, кто он. Но называю его Морган. Кажется, у него светлые волосы. Он немного похож на Владислава. Я чувствую напряжение. Он молчит. Когда я заканчиваю, он рывком поднимает меня с земли, прижимает к себе и целует. Неистово, сильно. Меня пугает его страсть. Я замечаю, что за деревом стоит Аня. Я чувствую острое возбуждение, хватаю его за шею, углубляю поцелуй. Аня стоит за деревом и смотрит. Её зрачки расширены, руки трясутся. Она не уходит. Мы не прекращаем поцелуй. Ботинки этого парня снова в грязи. Он кидает мне складной нож, губку, крем. Я снова их чищу. Он рывком поднимает меня с земли и целует. Эта сцена повторяется бесконечно.

Я просыпаюсь от нехватки воздуха. Мои губы пересохли. Я хочу пить.

Мне так не хватает тебя.

Наверное, я драматизирую. Пройдет время, мы разъедемся по разным городам, как Слава из группы «Скунсы» и его песня. Вот только роза на моей груди, выжженная тобой, никогда не померкнет.

Знаешь, когда мы бродим по городу и от скуки шпыняем мелкие камешки, уродливый холодный мир становится идеальным. Город окутан золотым закатным светом. «Ленивые полицейские» на дороге кажутся задремавшими бегемотами, а велосипеды играют на треугольнике в школьном оркестре. Ты вдыхаешь жизнь в унылые гаражи и сломанные скамейки. Даже круглосуточная пивная, где наливают паленую водку в одноразовые стаканчики, кажется заправкой из «Трассы 60»[63].

Я понимаю, что это всё делает мое воображение, не ты. Ты просто убиваешь время, ненавидишь всё вокруг, а я плетусь сзади и чувствую, что моя жизнь наполнена смыслом.

Ты бы сказал, что это самый простой способ. Втюхаться в кого-то и закрыть для себя вопрос о поиске смысла жизни. Потому что если любить некого – приходиться тяжело работать киркой за каждый грамм смысла. Искать себе подходящую религию, работу, подбирать бездомных кошек, заводить семью…

Иногда спасают влюбленности в маршрутках.

Но я редко куда-то езжу.

И длятся они до следующей остановки.

Ты был моей дверью в волшебный мир. Теперь она закрыта. Просто потому, что я больше не вижу этот золотой закатный свет, только холодную зеленую темноту.

Для меня так важно оставаться особенным человеком для тебя. Потому что только так я могу казаться особенной и себе. А если я не буду верить в свою уникальность – стану взрослой и никогда не уеду отсюда… Даже если переберусь в другой город. Больше ни с кем я себя так не чувствую. Способной изменить мир. И это потерять страшней всего.

Сегодня ты объявился.

Объявилась! Хватит! Надо называть вещи своими именами.

– Я буду у твоего дома через десять минут. Ждать не стану, – сообщила Аня и бросила трубку.

Я натянула джинсы, толстовку поверх домашней футболки с кроликом, собрала волосы и выбежала из квартиры.

Спускаясь прыжком через две ступеньки и одновременно застегиваясь, я думала о том, что всё это неправильно и нужно было остаться дома. Остановилась на лестничной клетке второго этажа. Нельзя выглядеть запыхавшейся, это может её разозлить. Достала телефон, посмотрела, когда был последний входящий. Восемь минут назад. Успеваю. Вдох-выдох. Кто-то посадил на подоконнике щучий хвост. У Ани в комнате такой же. Я замотала головой. Хватит.

Справившись с дыханием, я спустилась вниз, открыла дверь и столкнулась нос к носу с Аней.

– Как раз в магазин собиралась, так что…

– Врёшь, – она покачала головой, – я думаю удалить форум.

– Но…

– Я пришла сюда не для того, чтоб посоветоваться. Решение принято.

Я опешила. Ну что тут скажешь?

– Почему, Аня?

– Я знаю, что у тебя хранятся все материалы. Удали.

– Это нечестно по отношению к остальным. Мы все писали…

– Вы писали? – медленно повторила Аня. – Это была моя идея, я придумала сюжет и образы основных героев. Я вам дала раскраску, рисуйте на здоровье. Но вы и этого не смогли. Мне все приходилось редактировать, проверять на достоверность. Так что избавь меня от претензий, что это – твое творчество.

– Но это мое творчество, – я запнулась, – наше.

– Ты так цепляешься за форум, потому что он нас объединяет, – она говорила совершенно безэмоционально. Будто она режет на куски хлеб, а не мое сердце. – Но это месиво исчерпало себя! Я устала от твоих депрессий, ревности и неумения занять себя ничем собственным.

– Но мы же друзья, Аня, – слова застревали в горле, – я же люблю тебя. – Мой голос осип, стал тонким, слабым, – и ты любишь меня.

Аня нервно хихикнула.

– Не Моргана, не Артура. Тебя.

Слова разбегались, как будто играли со мной в прятки. Вместо внятной мысли я могла нащупать только одну картинку – пустой полиэтиленовый пакет, подбрасываемый порывами ветра в воздух.

– Я знаю, ты просто боишься. Тебе не нужно ничего выдумывать, чтоб тебя любили. Ты не представляешь, какая ты красивая. Ты и так… – В моём голосе послышались всхлипывания, – я знаю, что ты тоже любишь меня.

У меня было такое чувство, словно кто-то всунул в меня колючую проволоку, подвел электричество и вдруг дернул изо всех сил, пропустил ток через все органы. И снова. И снова.

Аня молчала.

А потом сказала:

– Люблю. Если любовь – это благотворительность.

Потрепала меня по щеке.

И ушла.

Я действительно пошла в магазин. Может, «Сильпо» даст мне дельный совет. На чеках печатали предсказания. Прямо под ценой. Я даже установила связь: чем больше денег выкладываешь, тем радужнее перспективы. За пятерку я как-то получила предостережение: «Враг скрывается за вашей спиной», а сотка подействовала внушительнее: «Вас ждут перемены к лучшему, откройтесь им».

Аня рассказывала мне об эффекте Барнума[64]. О том, почему люди так любят психологические тесты в соцсетях. Почему радостно читают в гороскопах о том, что они вспыльчивые, но щедрые, как и положено Львам. О том, что сейчас они остро нуждаются в тепле, но отвергают тех, кого любят, потому что новолуние. О том, что на этой неделе их ждёт черная полоса, но скоро наступит белая.

Потому что так сказал чек в «Сильпо».

Потому что случайный генератор чисел или тетка редактор, которая строчит тексты для гороскопов под мелодичный телевизионный гомон. Надо же, богатый полюбил бедную, скоро свадьба.

Я все понимаю, но сейчас мне просто хочется купить себе плитку белого шоколада и надеяться, что чек скажет что-нибудь хорошее.

Иногда так важно услышать «что-нибудь хорошее». Любую банальность. Даже если говорит всего лишь черный маркер на стене. Когда я иду в школу, утром, я прохожу мимо надписи «сейчас не время» и это меня подбадривает. Это значит, что потом всё будет. В будущем. Кому еще верить, как не стенам родного района? Главное не засматриваться – можно наступить на собачье дерьмо.

Мама послала за консервированными ананасами, сметаной и дегтярным мылом. В последнее время меня постоянно обсыпает, и она каждый день выдумывает новые способы расправы над прыщами. Вычитала, что неплохо помогает умываться дегтярным мылом. Мне нравится, как оно пахнет. Запах неприятный, но что-то в этом есть.

Иногда у мамы бывают периоды обострения. Обычно это совпадает с периодом, когда папа уезжает на дачу собирать виноград. Сам делает вино, из вина гонит самогон.

В такие периоды я становлюсь ей дико интересна, она поливает полузасохшие цветы, разбирает свою комнату, практически полностью заставленную ненужными вещами, весело выносит мусор, даже моет окна. Она никогда не просит помочь. А я не предлагаю, потому что не хочу это делать. Иногда она намекает. Громко вздыхает, сокрушается, что спина уже не та, молча дуется. Но никогда не просит. Только говорит, уже после того, как закончит со всеми делами, что она всегда помогала своей матери.

Я тоже не умею просить о помощи и считаю, что люди должны читать мои мысли.

Мы похожи. И это пугает меня больше всего на свете. Когда-то у нее были крепкие молодые ноги, без всяких там варикозных вен, здоровые зубы и большие мечты. Она была влюблена в моего отца, они въехали в новую квартиру, застелили кровать хрустящим накрахмаленным «постельным», доставшимся от бабушки. Мама носила меня под сердцем и ей наверняка казалось, что она первая беременная на планете. Когда я родилась, им обоим было хорошо за тридцать. Я – поздний ребенок. Я все время это слышу. Как будто я опоздала на нужный поезд. Пришла бы на вокзал чуть раньше, на пару лет, успела бы на тот, который везет в страну счастливых семей. Но я поздний ребенок. Поэтому мы не катались на санках, не ходили в походы, мы даже в Николаевский зоопарк всё никак не могли съездить. С детства я знала, что они умрут и я останусь одна. Мне нужно будет идти в похоронное бюро, заказывать гроб (и скорее всего, смотреть на цену, дорогой мы не потянем), организовывать поминки (а ведь я понятия не имею, как готовить селедку под шубой), продавать дачу (я все ещё не придумала себе подпись). Это нечестно. Папа делал все, чтоб ускорить свою смерть. Я представляла его печень как большого жука, который растет и давит своим весом на соседние органы. Мама охала, ахала и избегала походов к врачу. Даже зубному. А когда ей пришлось удалить передний зуб, около года собиралась с духом, прежде чем поставить имплант. Практически не выходила из дома. Не хотела людям показываться. Пока её не заставила Аллочка. Приехала за ней, отвезла и привезла обратно. Аллочку я помню с детства, она приносила мне яблочный сок в цветастом пакете и шоколадные вафли. У неё не было детей, и я чувствовала, что она тепло ко мне относится. Именно Аллочка заразила нас вирусом чеков из «Сильпо». Сама она тщательно следила за своим здоровьем и периодически – за моим.

В детстве меня обследовала её знакомая, участковая тетка-педиатр со сдохшей крысой на голове, у нее были ярко-красные румяна, пожухлые щеки и ясные синие глаза. Она приходила осенью, я даже думала, что в остальное время года она спит. Я пряталась от нее в шкафу, но она доставала меня оттуда и делала уколы.

– Будет больно, – говорила она и заправляла шприц.

Мама с ней любезничала, предлагала выпить чаю, засовывала в её авоську помятую двадцатигривневую купюру. Вела себя так, как будто сейчас лопнет от благодушия. Говорила таким елейным голосом, что можно было умаслить целую больничную столовую. Моим родителям было свойственно странное раболепие перед врачами и чиновниками, которое перерастало в ненависть, как только они скрывались из виду.

Когда тетка-педиатр уходила, мама ворчала:

– Вот в моё время врачи были другие, – и мазала мне пятки йодом, – зато как её любит муж! Он купил ей недавно золотую брошь…

Йодная сетка считалась в нашем доме универсальным средством от любых болезней.

Мне нравилось. Было щекотно. Вот только я не понимала, зачем мама постоянно врёт другим людям.

Почему её выражение лица говорит одно, а рот – другое.

Как будто она застыла в вечном тосте. Засиделась на застолье. По-моему, тосты – это самое фальшивое, что может быть. Даже похлеще рекламы кухонных комбайнов. У нас дома даже была книжечка с тостами, мама иногда «брала оттуда что-то на вооружение».

Она вечно сравнивала разных людей. Как будто пыталась решить задачку по математике и вывести золотую формулу жизни. Настькин красный диплом (дочь маминой подруги) умножить на ухоженные ногти соседки Светы (женщина распутная, зато хлебосольная, всегда и пирогом накормит, и наливочки предложит), отнять директрису ДК, которая платит копейки за декорации для спектаклей, но ездит отдыхать в Турцию, и вот ответ – у других все, как у людей, а у нас никогда не будет. Я никак не могла взять в толк: как можно сравнивать людей? Я даже две одинаковые линии не могу сравнить, мне кажется, что одна из них длинней.

Кто-то выигрывает в лотерею, а у кого-то вечно воруют кошельки, кто-то рождается с красивым лицом, а кто-то с огромным родимым пятном на щеке, кто-то страшно потеет, кто-то не умеет связно говорить, а кто-то живет с парализованной бабушкой, кому-то падает кирпич на голову, а кому-то – озарение. Слишком много факторов, которые влияют на «успех». Но мы приписываем результат характеру. Иногда людям помогает трудолюбие и упорство, а иногда – удача. Нет тут закономерности. Нет – и всё тут. Я не стану похожей на Настю, потому что я Таня, даже если буду заниматься по десять часов в день. Наверное, я буду лучше учиться, но это ещё ничего не гарантирует. Почему моя мама этого не понимает?

Возле кассы я встретила тетю Лиду, маму моей одноклассницы Веры. Она работала парикмахером и воспитывала дочь одна. Несмотря на то что у Веры было косоглазие, она всегда хорошо выглядела. Мама сделала ей кератиновое выпрямление волос и раз в месяц заставляла приходить на чистку лица. Вера пела в народном ансамбле от нашей школы, два раза в неделю ходила домой к учительнице английского (причем с первого класса), а на выходных занималась немецким. Она собиралась проучиться год в Киеве, а потом поступать в Берлин на какую-нибудь IT специальность. Тетя Лида запретила Вере распространяться о своих планах по поводу «заграницы», но она все равно всем рассказывала. С наступлением весны Верины плечи совсем вжались в стул. Она была готова к тестам лучше всех в классе, но это не спасало от волнения.

Может, так оно и работает? Чем больше вкладываешь во что-то усилий, тем больше переживаешь. Поэтому все любят выхаживать котят или ремонтировать старые машины.

Тетя Лида покупала травяной чай с мелиссой и тонну шоколадок.

– Мне нужно хоть как-то отвлечь ребенка от учебы, – засмеялась она.

Я почувствовала в её голосе неприкрытую гордость.

Наверное, приятно, когда мама тобой гордится. Хоть это делает тебя объектом. Но иногда приятно почувствовать себя красивой вазой на красивой полке.

Я пришла домой и почувствовала запах печеной картошки. Я сразу представила себе… Разрезанная напополам, слегка посыпаная солью и перцем, выложенная на раскаленный противень подрумянившейся корочкой вверх… А если сверху посыпать сыром… Как приятно протыкать эту корочку вилкой. Я ем печеную картошку со шкуркой. Вместе с костром, запахом дыма, школьными поездками, которые были нам не по карману, или маевками с родителями, которые мы никогда не устраивали. Вместе с Отто, всегда умеющим разжечь огонь, и Сережкой, умеющим разжечь улыбку, вместе с Лилит, которая угощает нас своей красивой темной едой, и Амальдой, у которой за пазухой мешочек с травами, способными исцелить душевные раны. Я ем печеную картошку вместе со шкуркой и оказываюсь в волшебном лесу.

Без Моргана.

– Праздничный обед почти готов, – донеслось из комнаты, – неси ананасы.

Мама выключила свет в гостиной, убрала залежи старых газет со стеклянного столика, накрыла его кружевной скатертью. Пятно прикрыла салфетницей. Комната стала похожа на музей. Музей памяти в старом кожаном чемодане, принадлежащий обычному человеку. У каждого есть такой музей.

Стены, затянутые тонким слоем паутины, напоминали невесту, так и не дождавшуюся своего часа. Её лицо прикрывала фатиновая фата. Хрупкие, потемневшие от времени кости гремели от порывов ветра. Когда родители сюда переехали – все было новое, чистое, обнадеживающее. Квартира старела вместе с ними. С потолка сыпалась штукатурка, обои отходили от стен, паркет вздулся, когда затопили соседи сверху. Мама старалась исправить ситуацию. Приносила домой безделушки, вешала календари с котами, покупала искусственные цветы.

Но давным-давно сдалась.

Комната сдалась вместе с ней. Они приехали сюда, чтоб быть счастливыми. Но свадьбы не случилось. Комната так и застыла в ожидании радости. Тонконогие пауки плели свою песню, черная плесень проедала стены и лишь остановившиеся часы беззвучно молили о помощи. Их слышала только я. Но я ничего не могла сделать.

Или могла?

Иногда комната наполнялась запахами (я люблю, когда мама готовит блины и мы уплетаем их, хватая руками, поливая клубничным вареньем), за окном бушевала гроза и даже сверкала молния, тихо бубнил телевизор, я взбиралась с ногами на диван и укрывалась колючим пледом, а мама рассказывала мне сплетни о своих подругах…

Мама принесла свечи из моей комнаты и зажгла.

– Крабовый салат, – представила мама широкую стеклянную вазу, – как ты любишь, крабовые палочки, кукуруза и ананас. Заправишь?

Я пошла на кухню за майонезом. На всякий случай проверила срок годности. В порядке. Почти не было грязной посуды. Плита блестела. Я не поверила своим глазам. К плите мы все старались не особо приближаться, потому что она оставляла жирные следы на одежде.

– Печеная картошка, – мама плясала вокруг большого синего блюда, раньше я его не видела, – украшенная кинзой. И сметанка, конечно.

Окна она зашторила, чтоб не попадал дневной свет, и достала с антресоли новогодние гирлянды. Комната выглядела на удивление празднично. Большой старый тигр в углу, с которым я часто засыпала в детстве, зажимал в лапах охапку мимоз.

– Копченая скумбрия! Всё, чтоб тебе было вкусно, – затараторила мама и достала из-за спины бутылку шампанского, – чур, открываешь ты, – она подмигнула.

Я только заметила, во что она одета. Новое платье. Темно-синяя ткань с сиреневым чертополохом. Закрасила седину. Красные губы.

Я перевела взгляд на салфетки с разноцветными шариками. На тонконогие бокалы, стоящие возле наших тарелок. На тяжелые золотые сережки в её ушах. На часы, висящие на стене. Мы уже несколько лет забывали вставить батарейки и они не работали.

Чем они могут мне помочь?

Но они шли. Тик-так. Тик-так. Я отчетливо слышала.

Перевела взгляд на салфетки.

Чёрт.

Я забыла про её день рожденья.

– И конечно «Наполеон»! Аллочка испекла, – она плюхнулась на диван и начала набирать салат себе на тарелку.

– Аллочка придет? – спросила я, зажав шампанское между ног и зажмурившись. – Сейчас будет громко!

– Я хотела провести время с тобой, – сказала мама.

Я выбила пробку. Немного шампанского пролилось на пол.

– На удачу! – Она положила мне кусок рыбы на тарелку. – В следующем году уже может такой возможности не быть, – и добавила добрую ложку салата, – ну, наливай!

Я подумала, что она снова начнет говорить о том, что я поздний ребенок и здоровье у них слабое, каждый год может быть последним, я должна это понимать, и во мне поднялась волна раздражения. К чему все эти декорации, если она все равно всегда думает о плохом и заставляет меня чувствовать вину?

Но она сказала:

– У тебя уже будет совсем другая жизнь. Студенческая, – подлила мне шампанского.

На прошлой неделе я сдавала пробное ЗНО. Украинский и английский. РГФ или журналистика. Других идей у меня нет. Я не готовилась, но балл получила выше среднего. Может быть, я и смогу поступить на бюджет. Я слышала, как родители обсуждали продажу дачи, но там же виноград…

И себе подлила шампанского.

Мы чокнулись.

– Давай, пожалуйста, без тостов, – попросила я.

И мама взяла меня за руку.

– Взяла и выросла, – сказала она, – раз и всё, так быстро…

– Очень вкусный салат! – Я положила себе ещё, только бы она не заплакала. – Хочешь, посмотрим фильм про Эдит Пиаф?

Маме нравилась «Жизнь в розовом цвете», мы смотрели его не меньше пяти раз. Она восхищалась маленькой хрупкой Пиаф, у которой на лбу была оставлена печать тяжелого рока. Но как ловко она справлялась со всеми бедами! Я поставила ноут на стол. Мы забрались на диван вместе с тарелками и укрылись пледом. Папы не было дома и никто не стал возмущаться, что мы испортим обивку. Папина аккуратность была крайне избирательной. Его не смущало ходить в обуви по дому, курить в туалете, тушить бычки о раковину или не поднимать крышку унитаза, но еду ни в коем случае нельзя было брать в комнату. В доме сразу заведутся насекомые и нас съедят.

От шампанского меня немного развезло. К горлу подкатила плаксивость. Я едва подавила желание рассказать маме о своих отношениях с Аней.

– Страшно уезжать, – сказала я, когда Эдит затянулась «Non je ne regrette rien», – как крепкой сигаретой, её мощный голос наполнил нашу маленькую комнату.

Синий экран моего ноута мерцал в полутьме.

– Здесь нечего ловить, – мама вздохнула, – надо уезжать, пока ничто не держит.

– Но меня держит! – я спохватилась, чтоб не наговорить лишнего. – Мои друзья, вся моя жизнь, всё здесь.

– Это только кажется, – сказала мама и начала подпевать, – через год всё будет по-другому.

Я её обняла и мы обе немного поплакали.

Чек в «Сильпо», кстати, не оправдал моих надежд на «что-то хорошее». Скупо брякнул: «Вы умны и креативны».

Но иногда печеная картошка спасает лучше предсказаний.

Всё будет хорошо.

Где-то на десятом зевке я поняла, что хочу спать. Помогла маме собрать тарелки со стола. Было в этом что-то тоскливое и радостное одновременно. От выпитого шампанского кружилась голова. Мы совсем забыли про «Наполеон». Ничего, утром с чаем даже вкуснее будет. Я вдруг поняла, что радуюсь куску торта. Радуюсь тому, что с каждым днем погода все лучше, и если ночью открыть окно, то утром разбудит пение птиц. Радуюсь тому, что завтра мы с мамой устроим киновечер Бергмана. Неужели можно жить и просто радоваться? Не испытывать постоянное недовольство собой, тревогу, страх? Неужели так бывает?

Почему-то я почувствовала облегчение, когда Аня сказала, что удаляет форум. Ещё одна нить оборвется, мои руки будут снова принадлежать мне, а не чокнутому кукловоду. Я не могу представить себе, что мы станем чужими людьми, но мне плохо, когда она подбирается слишком близко. Потому что настоящая близость – это не вторжение.

Мы с ней как будто застряли в тесном стеклянном кубе. С ней я чувствую себя так же одиноко, как и без неё, но ещё и нечем дышать. Это похоже на игру с асфиксией. Она душит меня и называет это объятием. Все туже затягивает шарф на моей шее, отбирает кислород, чтоб мой мозг выдал что-нибудь «этакое», подкинул ей парочку интересных мыслей или образов. Делает это мне во благо. Она заинтересована в моем развитии. Не важно, готова ли я к изменениям – она готова мне помочь. Почему я не испытываю благодарности? Я слишком маленькая, глупая, мне не хватает самокритики. Я просто выросла на тупых клише. Ага, точно. Друзья должны всегда поддерживать друг друга, говорить «нет, ты не толстая» или «она бросила тебя потому, что дура», отвечать на звонки в любое время суток, принимать недостатки и уважать выбор. Что за чушь? Лучшее, что могут сделать друзья – выбить друг из друга побольше дерьма. Чтоб стать «чище». Чтоб стать лучше. Но ты не права, Аня. Никто не становится лучше, если ему больно.

Учебник по биологии говорит, что мы на 60 % состоим из воды. А я думаю, что мы на 60 % состоим из дерьма. И у нас есть вся жизнь, чтоб с этим разобраться. Чтоб научиться не выпускать его наружу каждый раз, когда хочется, и не держать в себе слишком долго. Это задача каждого человека. Найти золотую середину. Может быть, не все могут помогать другим, менять историю и создавать шедевры, но все могут научиться управляться со своим дерьмом. Если захотят. Но иногда случаются расстройства. И как бы человек ни старался, процесс не ускоришь и не замедлишь – нужно подождать. Нужно переварить. Можно закинуться слабительным или, наоборот, съесть гору риса, можно сделать клизму или наглотаться таблеток – но проблему это не решит. Уберет симптом. Ненадолго. Ну а что потом?

А ты считаешь, что имеешь право делать других «лучше». Человек, стоящий по ту сторону коэффициента банальности. Но это так банально – считать себя самой особенной на свете! Даже если ты самая… Я почувствовала сильное внутреннее сопротивление. Я ещё не заходила так далеко в своих мыслях. Мне нужно поспать. Сон – универсальное противоядие. Нужно поспать, а завтра меня ждет торт, весна и какое-то решение. Нужно поспать.

Я не стала надевать пижаму, улеглась в майке. Когда-нибудь я осмелею настолько, что буду спать голой, но пока что я решилась избавиться только от пижамных штанов. Я взбила подушку, проветрила перед сном, пожелала спокойной ночи убывающей луне. Выключила свет.

Тьма накинулась на меня, как комары на источник света, и облепила со всех сторон. Я промаялась несколько часов, то мне было жарко, то холодно, то неудобно. Я ничего не могла поделать, в голове прокручивались обрывки фраз из сегодняшнего разговора. Сон не приходил.

– Я устала от твоего неумения занять себя чем-то собственным.

Так она считает. Это ужасно несправедливо.

Не знаю, может, некоторые люди – мудаки? Вот так просто. Не вписывается в мое взращённое на классической литературе сознание, но может быть, это так? Я всегда ищу оправдание поступкам других людей. Мне нравится чувствовать себя доброй. Но Аня считает, что это высокомерно. Что я настолько высокомерна, что не могу позволить себе плохо относиться к людям, которые этого заслуживают. Я всегда нахожу причину. Мальчик из моей группы в детском садике отравил всех рыбок. Он принес средство от тараканов и засыпал в аквариум, а потом смотрел, как они всплывают брюхом вверх, и смеялся. Но я знала, что у него умер дедушка, и поэтому решила, что он не виноват. Во втором классе мальчик из нашего дома с очень большой головой уговорил меня снять трусы и пробежаться так по двору. Он был старше и уже знал, что бегать без трусов – это плохо. Он смеялся. Меня отругала религиозная соседка, мы думали, она ведьма. Она не разрешала подбирать орехи, падающие с дерева, которое она посадила. Орехи просто гнили, а если кто-то осмеливался поднять и расколоть ботинком или молотком – она выбегала с веником и угрожала отметелить так, что мало не покажется. Я видела, как большеголовый заливался хохотом, но решила, что надо его пожалеть, ведь он такой уродливый. Учительница украинской литературы увела мужа у математички. Это был огромный скандал, наш директор не знал, кого уволить, лишь бы все мирно закончилось. А потом математичка повесилась. Оставила четверых детей. Пока все ненавидели «коварную любовницу», я прониклась к ней симпатией. «Она рискнула ради любви», – думала я.

Я бы даже Чикатило нашла оправдание. Мать ему рассказывала, что во время голодомора его старшего брата похитили и съели соседи, поэтому в детстве он боялся выходить из дома. Но убитым женщинам от этого не легче.

Может быть, все люди – мудаки? Если дать им такую возможность. Может быть, отсутствие границ, всевластие, оправдывающая идеология, авторитетное мнение или просто манипулятивная причина в духе «у меня умер дедушка» превращают ягнят в волков? Ягнята, конечно, травоядные, а волки – нет, но кто знает, почему эволюция распорядилась именно так? Может, у ягнят тысячелетиями не было возможности стать мудаками?

Может, я сама виновата, что Аня так ко мне относится? Я испортила всё своим преждевременным восхищением. Но это нечестно! Я была с ней абсолютно открыта, поддерживала как могла, пыталась её понять. Я не понимаю, что я сделала не так.

Разве что… ничего. Может, что бы я ни делала – это бы не помогло, потому что в наших с ней отношениях очень мало меня. Там есть Аня, её мировоззрение и мои неуклюжие попытки стать ближе. Она думает, что знает меня как облупленную, но никогда не спрашивала, что мне нравится, почему я поступаю так или иначе. Только подсовывала мне готовые выводы. Свои выводы.

Может, пора мне признать, что люди бывают несправедливы, малодушны и ведут себя плохо. Без причины. Или по какой-то причине. Но это ничего не меняет. Потому что при желании можно себя контролировать. Это не лицемерие, это элементарная вежливость. Почему мы сдерживаем газы при других, но не сдерживаем раздражение? И в том, и другом случае нас распирает изнутри, зачем портить воздух?

Я все время думаю о том, что всё могло бы быть по-другому, если бы я была умнее или терпеливее. Но нет! Она бы всё так же ненавидела свою мать и мечтала о том, чтоб убраться подальше от всех этих ненавистых рож. Но почему она не поехала в медучилище в другой город? Почему не пошла сразу в медуниверситет? Может, это пустой трёп и она не хочет никуда уезжать? Говорит, что решила попробовать, насколько медицина – это её, но, может, не получилось поступить? Эта мысль неприятно кольнула. Аня казалась мне человеком, который может всё, что угодно, если захочет. А если она может, значит, и я когда-нибудь смогу…

Меня задели её слова. Мы вместе придумали форум. Сама идея создания своей «вселенной» принадлежала Ане. Мы обе писали фанфики по Гарри Поттеру, но именно она предложила перейти на «ориджинал». Зато я была первой, кому привиделся корабль дураков, когда мы играли в «собачий кайф». То есть просто корабль, набитый калеками и прокаженными. Аня усовершенствовала идею. Но это мой, блин, галлюцинирующий от недостатка кислорода мозг подкинул первую картинку. Она душила меня своим шарфом, и из моего подсознания лезли все эти образы. Я занималась дизайном главной страницы, общалась с авторами. Я вкладывала в форум все свободное время. Мои усилия тоже чего-то стоят. Мы работали вместе как команда, и она не имеет права ставить меня перед фактом. Так не должно быть. Со мной нельзя так себя вести. Больше нет.

Я резко вскочила с кровати и включила ноут. Сразу же зашла на форум. Почувствовала ликование! Она ещё ничего не удалила!

Мы обе были администраторами. Я отвечала за все организационные моменты, а Аня несла «финальную ответственность», как она говорила. Я не принимала без неё никаких решений, а она могла запросто поменять концовку или написать кому-то из авторов, что их персонажи должны вести себя по-другому. Аню абсолютно не смущало, что у нас одинаковые права, потому что я ничего не делала без её ведома.

До сих пор.

Сейчас я хотела сделать, а потом думать. Быть эмоциональной. Честной. Может быть, впервые в жизни не такой высокомерной. Зашла в настройки, убрала значок «администратор» возле Моргана, сохранила. Открыла раздел «Участники», выделила Моргана и забанила.

Теперь Ане был закрыт доступ на форум. Вот и всё. Я вылила канистру бензина на хрупкий веревочный мостик нашего взаимопонимания и поднесла горящую спичку. К черту! Мостик все равно разваливался. Нужно строить новый либо идти другой дорогой.

Не знаю, правильно ли я поступаю, но чувствую удовлетворение. Не хочу, чтоб она просто взяла и поставила точку. В истории, которая принадлежит не только ей. Нельзя запустить процесс оживления героев, а потом передумать.

Нужно дописать.

Выдохнуть.

И продолжать искать свой остров свободы, но уже в другом измерении.

Это ужасно, но меня радовала мысль, что наконец-то кто-то преподаст урок Ане. Она же только этим и занимается. Меняет людей к лучшему, вне зависимости от того, хотят они этого или нет. Я знаю, она пытается помочь, просто в последнее время она сама не своя… Думаю, приезд Рины дался ей не так легко. Одно дело врать иконке по ту сторону монитора, а другое – видеть перед собой живого человека. Интересного, ранимого, объемного. Раньше я воспринимала Рину как набор деталей – мундштук, зеленые волосы, ё вместо е, кадр из фильма «Дикая»[65]. Главная героиня идёт по одиночному маршруту по наиболее высоким участкам хребта Сьерра-Невада[66]. Она надевает на плечи тяжелый рюкзак, чтоб снять с них тяжелый крест, и отправляется навстречу самой себе. Похоже на Рину. Но не Рина. Кадр из её любимого фильма (сколько бы она не представляла себя на месте Шерил Стрэйд, она ею не станет) – всего лишь кадр. Он не отражает даже фильм. Люди – не фотографии. Их нельзя запечатлеть, даже если заполнить альбом десятками снимков. Даже если фотографировать их в разное время дня, во сне, с друзьями или с незнакомцами, с набитым ртом, голодных, смеющихся или плачущих, растерянных или позирующих, люди – не фотографии. Поэтому несмотря на то что я отлично знала Рину по переписке, знала, что она смотрит и чем вдохновляется, я понятия не имела, кто она такая. Я не знала, что она кусает ногти, когда думает, постоянно кашляет из-за недолеченного бронхита, и этот кашель ей идет, что она любит свою сестру больше, чем книги, что у нее цветет чернильная калина на ключицах, что она курит в открытое окно и выглядит беззащитной, что у неё шрамы на предплечье и что она плохо переводит тему, если ей неловко, что после мивины у неё сильно урчит живот, а чай она пьет с тремя ломтиками лимона и не иначе. Я поняла, что совсем её не знаю, потому что то, как она держала чашку, сказало о ней гораздо больше, чем все наши часовые беседы о любви, Боге и смысле. И тогда я подумала, что нет двух реальностей, которые существуют отдельно одна от другой. Тани и Вайи. Ржавой ванны и корабля дураков. Тогда я подумала, что мои фантазии, сны, идеи – не менее реальны, чем поход за хлебом.

Я думаю, Ане было тяжело корчить из себя такую стерву. Форум много для неё значит. Это очень личное. Сложно встретиться лицом к лицу с персонажем из своей истории. Ане тяжело сближаться с людьми. Ей нужно много времени, а с Риной это произошло слишком быстро. Она урвала близость, когда Аня была наиболее уязвима. Можно сколько угодно говорить, что это всего лишь история, но мне кажется, это сродни психотерапии. Пусть она и считает, что копаются в себе только те, кому больше нечем заняться.

К тому же в этом году она заканчивает училище. Ей нужно определяться, что делать дальше. Так же, как и мне.

Я остановила себя усилием воли.

Это объясняет, но не оправдывает.

Рина права, бездействие тоже действие. Я просто не могу этого допустить, не могу поступить иначе.

Я слишком часто в последнее время живу с ощущением того, что поступаю неправильно. Хватит.

Спать совсем не хотелось.

Вспомнилась любимая фраза Моргана: «Когда выбивают ковер, удары направлены не на ковер, а на пыль в нем…»

Я взглянула на часы. 5:55. Моё заколдованное время. В туалет не хотелось. Пошла на кухню, выпила уставшего шампанского прямо из бутылки. Свет не включала, посветила себе телефоном. По холодильнику пробежало несколько прусаков. Мне нравилось это ощущение – ночью я предоставлена самой себе. Но в другой комнате сопит мама. Это делает ночное одиночество уютным. Мне нравится быть одной, когда я знаю, что в комнате по соседству кто-то есть.

Я посветила на газовую плиту. Олицетворение моего страха состариться и исчезнуть. Четыре безжизненных конфорки. Духовка. Без электрической искры, спички и газа – просто предмет. Что-то вроде столика на четверых с маленькими задницами. А если сверху положить подушку – получится трон.

Я никуда не денусь от того, что мое тело будет меняться, а вместе с ним интересы, города и люди рядом со мной. Будут меняться плиты, холодильники и диваны. Будет меняться вид из окна, и я забуду половину книг, которые прочитала. Но одно останется неизменным – вещи будут оставаться просто вещами, пока я не вступлю с ними во взаимодействие.

Может быть, для магии мне не нужен Морган?

Может быть, достаточно иногда открывать окна, которые были закрыты прежде? Смотреть на привычную комнату стоя вверх тормашками. Заговаривать с незнакомцами. Видеть в других людях их самих, а не себя.

И всегда носить в кармане спички, чтоб дать огню, если это понадобится.

Мне всегда казалось, что я вырасту копией своих родителей, обязательно буду несчастной, меня никто не полюбит. Сегодня, когда в комнате пахло свечами, мы смеялись и ели ананасы из банки, я заметила, что мама не старая. Всё намного сложнее. Сегодня мне впервые пришла в голову мысль: «Откуда я знаю, что будет дальше?»

Я воспринимаю свою жизнь как сериал, от этого никуда не денешься, но я не режиссер, не сценарист, даже не оператор. Иногда я подкидываю идеи для сюжета или помогаю с декорациями, но я понятия не имею, что будет в конце сезона.

Небольшой подоконник был заставлен жестяными коробками от специй, в которых мы хранили крупы. Я старалась не шуметь, когда переставляла их на пол, но в темноте задача оказалась не из легких. Наконец я открыла доступ к окну. Я вдруг поняла, что совсем не знаю, какой отсюда открывается вид.

Уже светало. Моросил дождь. Многоэтажки понемногу оживали. Люди просыпались, зажигали свет, ставили чайник. Несмотря на сетку от комаров, капли долетали до моего лица. Веяло утренней прохладой. Над крышами розовело солнце. Белые спутниковые тарелки напоминали страусиные яйца. У кого-то сработала сигнализация. Из подъезда вышла баба Надя в оранжевом комбинезоне. Она прислонила совок и веник к скамейке и начала разминать плечи. Робко чирикали птицы. Утро вступало в свои права. Деревья морщились от холода и покачивались в такт ветру. Каждый день почки будут зеленеть и крепнуть…

Я прихватила с собой бутылку и пошла в свою комнату. Забралась на кровать и включила ноут.

Пальцы опережали мысли, я доверилась своему бессознательному. Иногда чтоб быть с собой по-настоящему честным – надо погрузиться в свои фантазии. Бессвязные блуждающие образы – лучший индикатор того, чего мне хочется, того, чего я боюсь, того, на что я надеюсь.

Я закрыла глаза и начала печатать. Расположение букв на клавиатуре я знала так хорошо, что можно было просто отдаться чувствам. Я представляла себя пианисткой, несущейся по волнам музыкального моря. Я могла бы порезаться о слишком громкие звуки, слишком честные фразы, как о тонкую бумагу, и даже не заметить, пока на пол не упадет несколько капель крови. Могла бы захлебнуться своим волнением, запутаться в черных водорослях своих сомнений…

Да, это плаванье было опасным.

Но я знала, что мне не нужен спасательный жилет.

Я знала, что справлюсь.

Море унесет меня далеко-далеко, но я всегда смогу найти путь обратно, если захочу.

Потому что у меня есть моё собственное лицо.

ФОРУМ

O nomen Dulce Libertas!

О сладкое слово свобода!

Облака рассеялись, обнажив острые вершины скал. В сизой дымке занималось зарево.

Над островом свободы впервые за сотню лет взошло настоящее солнце.

Вайя зашла в воду и заглянула в морскую гладь. Она была готова встретиться со своим отражением при свете дня, даже если окажется, что у неё в самом деле нет лица. Потому что кто бы что ни говорил, самый достоверный источник информации о ней – она сама. Как какое-то отражение может знать больше?

Отто Закс с удивлением обнаружил, что письмена на его руках исчезли, а голоса в голове повинуются дирижеру. Его собственному голосу. Громкому и четкому.

Амальда разделась догола, легла на песок и наконец-то смогла заснуть, а Марк лег рядом, взял её ладонь и приложил к своему сердцу. Наконец они вспомнили друг друга.

Морган и Сальвия закружились на месте и превратились в одного человека, срощенного спинами. Никто так и не узнал, что случилось с ним на озере Танатос.

Жители селения Рхъйаджри выбежали на берег и с неверием стали рассматривать друг друга. Их кожа больше не была такой упругой, болели колени, глаза перестали различать линию горизонта, но морской ветер не унес их память.

Они снова были смертны.

Они снова были свободны.

Раздался треск.

Лёд тронулся.

Лопнуло стекло на циферблате башенных часов.

Корабль дураков ушел на дно.

Вечному плаванию пришел конец.

Примечания

1

Перевод А. Эфрона.

2

Одни из самых популярных сладостей во вселенной Гарри Поттера. Диапазон их вкуса чрезвычайно разнообразен.

3

Машина времени и космический корабль из британского сериала «Доктор Кто». Выглядит как синяя полицейская будка.

4

Паротит (свинка) – острое инфекционное заболевание, проявляется воспалением околоушных желез, чаще всего болеют дети.

5

Калька с английского «Gazebo» – беседка.

6

Беседочный узел – один из основных и наиболее древних узлов общего применения. Незатягивающаяся концевая петля.

7

Художественный фильм режиссёра Алана Паркера по сценарию Роджера Уотерса, основанный на одноимённом альбоме группы Pink Floyd 1979 года.

8

Раздел энтомологии, изучающий бабочек.

9

Культовый фильм 1971 года режиссёра Стэнли Кубрика по мотивам одноимённого романа Энтони Бёрджесса, вышедшего в 1962 году.

10

Высказывание Ницше. Трактуется по-разному. В ницшеанстве рассматривается как нравственный кризис человечества, утрата веры в «высший порядок».

11

Корабль дураков – сатирическая поэма Себастьяна Бранта, послужившая основой для многих произведений искусства (самое известное – И. Босх «Корабль дураков»). Плавучая тюрьма. Безумцев, прокаженных преступников отправляют в вечное плаванье.

12

Разновидность текстовой ролевой игры, проходящей на веб-форумах. Правила предусматривают прописывание игроками в отдельном сообщении действий, мыслей и фраз тех персонажей, роли которых они играют. Игровой процесс контролируется администраторами.

13

Джеймс Мэтью Барри – шотландский драматург и романист, автор цикла сказочных произведений о Питере Пэне.

14

Переходное состояние между сном и бодрствованием. Объясняется тем, что снижение тонуса мышц наступает до засыпания или во время пробуждения. Его еще называют «синдром старой ведьмы».

15

Сленговое название для игр с асфиксией.

16

Проказа, или лепра – инфекционное заболевание, сопровождается изменениями кожных покровов. Первое упоминание встречается ещё в Библии. Свирепствовала в средние века, больные проказой считались проклятыми.

17

Морда льва. Характерное изменение лица при проказе. Морщины и складки углубляются, выпадают брови и ресницы, лицо покрывается буграми.

18

Распространенный религиозный ритуал перед отправлением прокаженных в лепрозорий.

19

Места для изоляции и лечения прокаженных.

20

Уходите быстро, далеко и надолго. Совет, который давали лекари во время эпидемии чумы.

21

Первоначально слово «карантин» означало «время, из сорока дней состоящее» (итал. quaranta giorni – «сорок дней»). Оно было впервые использовано в XIV веке в Венеции для отсрочки входа в порт кораблей, прибывающих из других стран. Именно на такой срок все судна должны были встать на якорь на некотором расстоянии от берега перед тем, как они смогут разгружаться.

22

Основоположник «герметической философии», мистическое учение о «высших силах природы», доктрина алхимиков в средневековой Европе.

23

Род грибов, паразитирующих на некоторых видах злаков. При отравлении алкалоидами спорыньи возникают галлюцинации. В 1938 году из производных спорыньи был получен препарат ЛСД.

24

Произведение Ф. С. Фицджеральда о человеке, который родился старым и постепенно молодеет.

25

Песня В. Цоя.

26

От англ. «retreat» – «уединение», практика медитации вдали от людей.

27

Популярный американский психолог, лектор, автор книг «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», «Как перестать беспокоиться и начать жить».

28

Мысленный эксперимент Х. Патнэма, демонстрирующий, насколько субъективно восприятие реальности. Суть эксперимента такова: некий любопытный учёный извлекает мозг подопытного человека из тела, помещает в колбу с питательным раствором и подключает нейроны к компьютеру, генерирующему электрические импульсы. Компьютер симулирует виртуальную реальность. «Мозг», несмотря на отсутствие тела, будет по-прежнему осознавать себя существующим и постигающим окружающий мир.

29

Духовой музыкальный инструмент, род свистковой сосудообразной флейты.

30

Музыкальный инструмент, многоствольчатая флейта, состоящая из нескольких бамбуковых, тростниковых или металлических пустотелых трубок.

31

Древний ударно-шумовой инструмент, разновидность погремушки, издающей при потряхивании характерный шуршащий звук.

32

Народность, живущая в Чили и Аргентине.

33

Щипковый струнный музыкальный инструмент из семейства лютневых.

34

Крепкий алкогольный напиток, разновидность виноградной водки. Производится в Перу и Чили.

35

Мнимое универсальное противоядие на основе змеиного мяса.

36

Трактат по анатомии (примерная дата – 1316 г.). Основывается на трудах Авиценны.

37

Защитный костюм чумного доктора.

38

Французская настольная игра, популярная в XV веке. Шашки передвигают по доске, исходя из числа очков, выпавших на костях.

39

Сушеная мякоть и кожура плода кофейного дерева ботанического вида арабика.

40

Гиппократ, опираясь на представления своего времени о природе человека, связывал темперамент с тем, какая именно жидкость преобладает в организме: кровь, слизь, желчь или черная желчь.

41

Проект скоростного вакуумного поезда, принадлежащий Илону Маску.

42

«Когда разум спит, фантазия в сонных грезах порождает чудовищ, но в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусства и всех его чудесных творений». Название гравюры Франсиско Гойя.

43

Один из самых известных пациентов с диагнозом «множественная личность» в истории психиатрии. Расщепления личности Миллигана насчитывали 24 полноценных личности.

44

Цитата из «Страдания юного Вертера» И. В. Гёте.

45

Карту ещё называют «шут», «безумец», «пилигрим». Говорит о перекрестке жизненных дорог, новом витке, свободном, но пугающем выборе.

46

Полнометражное аниме японского режиссера и аниматора Макото Синкая.

47

Разновидность японской слоговой азбуки.

48

Анонимный видеочат.

49

Популярная японская виртуальная певица. Выглядит как аниме-персонаж.

50

Разновидность традиционной женской причёски в Японии. Волосы собираются наверх и скручиваются в два узла по бокам.

51

Алхимик, которому приписывают изобретение философского камня и элексира вечной жизни. Фигурирует в множестве литературных произведений, в том числе в аниме «Стальной алхимик».

52

Влюбленные безумны.

53

Популярный интернет-портал, где авторы выкладывают свои произведения.

54

Любительское сочинение по мотивам популярных произведений. Понятие произошло от англ. fan fiction – фан-литература.

55

Поджанр манги и аниме, изображающий гомосексуальные отношения между мужчинами.

56

Японские комиксы.

57

Современные японские писатели.

58

Поджанр манги и аниме, изображающий гомосексуальные отношения между женщинами.

59

Жанр японской анимации или комиксов, основным элементом которых являются эротические или порнографические сцены.

60

Суффикс в японском языке, демонстрирующий максимально возможное уважение и почтение.

61

Английский поэт и писатель, муж Сильвии Плат.

62

Сериал про подростков-правонарушителей, в которых попала молния и они обрели суперсилы.

63

Фильм-притча, снятый Бобом Гейлом, – «На трассе 60 может произойти любое событие, особенно, если кажется невозможным».

64

Эффект субъективного подтверждения – наблюдение, согласно которому люди высоко оценивают точность расплывчатых и обобщенных описаний их личности, которые, как они предполагают, созданы индивидуально для них.

65

Фильм режиссёра Жан-Марка Валле, вышедший на экраны в 2014 году. Сценарий написан Ником Хорнби и основан на автобиографической книге Шерил Стрэйд, которая преодолевает путь длиною в 1170 км.

66

Пешеходный туристический маршрут протяженностью 4279 км, пролегающий по системе горных хребтов вдоль тихоокеанского побережья США. Маршрут тропы проходит вдали от крупных населенных пунктов по живописным уголкам дикой, не тронутой человеком природы.

Content

Ирина Фингерова
Замки

Осенний сонет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13 от лица Моргана

Глава 14

Примечания