Кирилл Копылов

Первая война за иракскую нефть. Месопотамский театр Первой мировой

© ООО Издательство «Питер», 2022

© Кирилл Копылов, 2022

* * *

Вступительное слово

Что современный российский читатель, пусть даже искренне увлеченный военной историей, знает о Первой мировой войне? Пожалуй, многое. Лучше всего, разумеется, известны события на Восточном фронте. Трудно найти кого-то, кто не слыхал бы об «Атаке мертвецов» в Осовце или Брусиловском прорыве. Не меньше известны и ключевые события на Западном фронте: битва при Сомме или «Бег к морю».

Однако, при всей масштабности и значимости войны 1914–1918 годов, в ней еще осталось немало белых пятен, нашему читателю практически неизвестных. Один из таких пробелов, военные действия на территории Месопотамии, автор и сделал предметом своего исследования.

Кирилл Копылов — давний друг канала «Цифровая история», один из самых ярких представителей своего поколения историков. Наши слушатели и постоянные читатели портала warhead.su прекрасно знают его как вдумчивого и скрупулезного ученого, поэтому я с радостью представляю дебютную книгу Кирилла, ставшую результатом многолетней работы в архивах Великобритании, Германии и Турции.

«Первая война за иракскую нефть» вводит в научный оборот ряд источников, ранее практически неизвестных в России: это и официальные документы сражавшихся сторон — например, отчет об обращении с британскими военнопленными в Турции, и личные записи участников кампании, такие, как личный дневник офицера второго Нортумберлендского полка А. Шейкшафта или воспоминания турецкого полковника Халил-Бея, и многое другое, создавая прочный фундамент для будущих поколений историков.

Однако ключевым остается вопрос о причинах, по которым именно месопотамские пески в очередной, но далеко не последний раз стали ареной ожесточенных сражений. И при ближайшем рассмотрении причины эти оказываются куда как злободневными. Действительно, более века назад армии мировых держав влекло на берега Тигра и Евфрата то же, что и сегодня: колоссальные природные ресурсы. И в первую очередь, разумеется, нефть.

Именно в начале ХХ века, с началом широкого использования двигателей внутреннего сгорания, «кровь земли» становится все более востребованной — востребованной настолько, чтобы ради нее стала литься уже алая, человеческая кровь.

Не правда ли, более чем знакомая картина? Буквально на наших глазах нынешний мировой гегемон, США, при поддержке своих союзников — в первую очередь, той же Великобритании — под любыми предлогами стремится захватить природные богатства этого региона. Санкции против Ирана, вторжение в Ирак и Сирию, наращивание влияния в монархиях Залива преследуют те же цели, что и век с лишним назад.

Жестокие сражения Первой мировой давно отгремели — но Месопотамская кампания продолжается и поныне. И если век назад Россия в ней практически не участвовала, то с 2015 года, после ввода российского контингента на территорию Сирийской Арабской Республики по приглашению президента Асада, это и наша война.

И это еще одна причина обратить самое пристальное внимание на работу Кирилла Копылова: ведь знание прошлого — лучший способ разобраться в настоящем и предугадать будущее.

Егор Яковлев

Глава I

Древнее Междуречье, Месопотамия, где расцвели великие культуры древности и писали историю вавилоняне и ассирийцы, попала под власть турок в XVI веке. Большую часть следующих столетий эти земли провели в статусе пыльного, далекого и бедного угла Османской империи.

Британия надежно утвердилась в Персидском заливе еще в XIX веке, главным образом через «крышевание» местных шейхов, полузависимых от персов и турок, а также переключив на себя практически всю крупную торговую деятельность региона. Бизнес крутился, фунты исправно зарабатывались. Однако когда в 1901 году миллионер Уильям Нокс Д’Арси, австралиец, разбогатевший на золотой лихорадке, получил от персидского шаха концессию на шестьдесят лет по добыче нефти на его территории, ситуация заиграла новыми красками. Был сформирован картель («Англо-персидская нефтяная компания»), который с 1908 года при активной поддержке британского правительства начал разработку нефтяных месторождений. Персидский шах за выдачу разрешения на разработку получил 20 000 фунтов наличностью, акции компании на такую же сумму и 16 % прибыли после начала продажи нефти. Недооценивать вовлеченность британского правительства в этот вопрос не стоит: компанию создали при поддержке и покровительстве Первого лорда адмиралтейства Джона Фишера, а в 1911 году, при содействии сменившего Фишера Уинстона Черчилля, британское правительство тихо скупило ее контрольный пакет за огромную по тем временам сумму в 2 200 000 фунтов. Частично выкуп этот объяснялся и тем фактом, что Англо-персидская нефтяная компания создавалась в партнерстве с голландской «Роял Дач Шелл», а правительство желало сделать ее исключительно британской.

Однако не все было просто… География региона диктовала определенные проблемы и опасения. Британские нефтяные поля и нефтепроводы располагались на берегу Шатт эль-Араба, реки, образовавшейся при слиянии Тигра и Евфрата. На острове Абадан разместились нефтеперерабатывающий завод и нефтеналивной терминал для танкеров. Однако другой берег относился уже к Османской империи, и поэтому все английские нефтяные разработки оказались в зоне прямой видимости (и досягаемости) башибузуков и были крайне уязвимыми для атак с османской стороны. Крупнейший город региона и последний крупный порт, куда могли подниматься крупнотоннажные суда, Басра тоже оставался османским. С одной стороны, такая диспозиция внушала опасение потерять свое, с другой — вызывала стойкое желание подобрать чужое. Тем более что британская резидентура в Константинополе получила от немецких инженеров, работавших в османской Месопотамии, информацию о наличии нефтяных месторождений как на севере, так и на юге региона.

Одновременно с началом строительства инфраструктуры британцы стали всячески обхаживать местного влиятельного персидско-арабского шейха Хазала, контролировавшего крупнейший на персидской стороне город Мохаммера (современный Хорремшехр). Шейх имел под ружьем примерно 20 000 племенных всадников, благодаря которым пользовался значительной автономией от Тегерана. В 1909 году в Муамерре британский резидент в Персидском заливе (ныне упраздненная должность, совмещавшая дипломатические и разведывательные функции с большими административными правами на месте) сэр Перси Кокс договорился с Хазалом о безопасности британских капиталовложений. Взамен шейх получил для своих интересов «широкое покровительство» Британии, 6500 фунтов наличными и еще 10 000 фунтов кредита. К 1912 году промыслы, нефтепроводы (длинной в почти 200 километров), завод и терминал, пусть и не без технических сложностей, вышли на проектную мощность, и «черное золото» изобильно полилось в цистерны британских танкеров.

Когда осенью 1914 года в воздухе ощутимо запахло войной с турками, британцы перешли к практическим действиям. Активная работа началась и по дипломатической, и по военной линиям. В Уайтхолле не видели причин превращать Месопотамию в еще одну арену военных действий, но считали необходимым обезопасить нефтяную инфраструктуру и «поддержать арабских шейхов». Операцию поручили правительству и военным Индии. Однако последних не слишком обрадовал такой поворот. Их основными задачами оставались сохранение внутреннего спокойствия в «самом большом алмазе британской короны», а также присмотр за вечно беспокойным северо-западным рубежом (сегодняшняя афгано-пакистанская граница и «зона племен»). Из-за переброски двух индийских пехотных и двух кавалерийских дивизий на Западный фронт те уже начали жаловаться на нехватку сил и ресурсов, так что даже «малые операции» экспедиционного характера могли столкнуться со сложностями. Также фактически с самого начала была сформирована странная система подчинения, когда общий ход кампании декларативно регулировался из Лондона, но трактовка и исполнение директив возлагались на командование в Индии и проводились за счет их ресурсов.

Специфику индийских формирований следует рассмотреть отдельно, так как она окажет прямое влияние на последующий ход событий. Индийская армия к началу Первой мировой являлась продуктом знаменитого мятежа 1857 года и многочисленных реформ второй половины XIX и начала XX столетия, многократно перестраивавших армию в попытках найти оптимальную структуру. Без преувеличения, главной ее изюминкой стала сложная система комплектования, основной целью ставящая исключение массовых волнений, подобных Сипайскому мятежу. Отдельные батальоны и даже роты набирались из представителей различных этносов, религиозных и этнических групп, каст и классов, что мешало солдатам объединиться за пределами их узкого круга.

Возникали самые причудливые варианты и смеси. Так, к примеру, 2-й батальон 7-го полка гуркских стрелков набирался исключительно из уроженцев Непала, а 20-й пехотный состоял из сикхов, пуштунов и догров. 120-й пехотный включал роту раджпутов, принадлежавших к высшим кастам, две роты индуистов из низших каст, причем из Раджпутаны, и, наконец, роту мусульман, набранную в окрестностях Дели. На бригадном уровне смешение сохранялось: в одной бригаде мог быть батальон индуистов, мусульман и сикхов, к которым добавляли коренной британский батальон, приезжавший в Индию по ротации. Даже в случае серьезных волнений мятеж не выходил бы за пределы одного батальона, и три других могли спокойно и без угрызений совести расстрелять бунтовщиков.

На протяжении последних десятилетий XIX века районы вербовки в армию все больше перемещались на северо-запад Индии, в бедные и труднодоступные районы, откуда поступало до 80 % солдат. Часть их набиралась фактически за пределами контролируемой британцами территории, среди пуштунских племен современного Афганистана. Одновременно вербовка становилась все более локальной. По словам историка Гордона Корригана, «в некоторых районах набор стал настолько выборочным, что отдельные маленькие деревни, кланы и семьи, отправлявшие в войска почти всех своих мужчин, комплектовали по одному-два полка»[1]. Подобный подход способствовал созданию тесно сплоченных воинских коллективов в мирное время, но грозил крупными проблемами в военное, так как в случае больших потерь их почти нереально восполнить в рамках столь специализированной системы.

Офицерский корпус в индийской армии состоял из двух частей. Начиная с ротного уровня, все должности комплектовались исключительно британскими офицерами, от которых требовалось хорошее знание языка, обычаев и нравов их подчиненных, а также необходимая при работе с национальными кадрами гибкость. На ступень ниже стояли индийские офицеры из выслужившихся рядовых. На них лежала огромная ответственность, так как именно им следовало поддерживать дисциплину, обучать личный состав и руководить им. Субадар-майор в пехоте и рисалдар-майор в кавалерии (высшие звания для индийцев) считались ближайшими помощниками командиров батальона или эскадрона и обладали непререкаемым авторитетом. Эта система также заключала в себе зерна проблем, ибо выбывших по тем или иным причинам британских и особенно индийских офицеров, заточенных под работу с определенным контингентом, было чрезвычайно трудно заменить.

Рядовой, в свою очередь, не был угнетенным колонизаторами бесправным существом. Индийцы шли в армию добровольно, часто будучи наследниками древних воинских традиций. Они получали за службу плату, паек, одежду и многое другое, а также ожидали определенных преференций после выхода в отставку. Помимо этого солдаты ожидали уважения и соблюдения своих национальных и религиозных традиций и обычаев и вовсе не считали свой военный контракт односторонним.

После реформ Китчинера в 1903 году облик индийской армии окончательно сформировался в том виде, в котором ей предстояло идти в бой, но не утихали разговоры о том, что из индийцев надо делать части, пригодные для «регулярной» войны с европейским противником. Однако вплоть до начала Первой мировой разговоры не привели к особым подвижкам. Частично вопрос упирался в деньги: правительство вице-королевства не хотело увеличивать ассигнования на армию, и начало войны индийцы встретили с острой нехваткой современной артиллерии, пулеметов, средств связи, медицинского и тылового обеспечения. Так же вызывала определенные вопросы их готовность к действиям в составе крупных воинских формирований звена бригада — дивизия, а также уровень подготовки штабов и старших командиров. С началом войны индийской армии предстояло показать, способна ли она на нечто большее, чем участие в боях с племенами и карательных операциях.

Еще одним фактором, провоцировавшим определенные опасения у командования, было использование индийских частей, состоявших из мусульман (а это почти 40 % индийской армии), в боях против единоверцев и на их территории. Особую тревогу вызывали части из пуштунов, отличавшихся особым исламским рвением.

Противником британцев в Месопотамии выступала османская армия, также имевшая особую специфику. После проведения мобилизации в связи с началом Первой мировой войны армия Османской империи насчитывала почти полмиллиона человек, к которым добавлялось почти 45 000 жандармов и пограничников, привлеченных к тыловой службе и для действий в районах со сложными климатическими условиями. Армия стала плодом многолетнего и крайне успешного взаимодействия между турецкими и немецкими властями, фактически ее создали по немецкому образцу. Основные уставы были переводом их немецких аналогов с небольшой корректировкой под местные реалии. Основная часть старших военных чинов и немалая часть офицеров среднего звена так или иначе учились у немцев или стажировались в Германии. Благодаря двум Балканским войнам практически все османские офицеры от ротного уровня и выше имели опыт современной войны, как и почти половина солдат.

Османская армия набиралась исключительно из подданных мусульманского вероисповедания, гражданенемусульмане в армию не призывались, вместо этого выплачивали особый налог. Но подобная практика совсем не гарантировала гомогенность личного состава. Если набранные в турецких районах империи соединения считались лучше подготовленными и более стойкими, то укомплектованные за счет арабов вызывали многочисленные вопросы к уровню их подготовки и моральному состоянию.

Серьезные проблемы армии составляли техническая отсталость и дефицит вооружения, особенно усилившийся после двух тяжелых войн на Балканах. Османская артиллерия насчитывала всего около 900 орудий, основная часть которых была полевыми 75-мм пушками производства немецкого «Круппа», французской компании «Шнейдер» и австро-венгерской «Шкоды». Каждая дивизия имела по 21 подобному орудию, а на корпус полагалось по дюжине 105-мм гаубиц. В крепостях Адрианополя, Дарданелл, Эрзурума, Босфора и Чаталджи имелось дополнительно около 900 орудий, но большая часть из них не могла быть отправлена на фронт.

С пулеметами ситуация сложилась не лучше. Каждому полку по штату полагалось иметь по четыре пулемета (немецкого или австро-венгерского производства), но до полного насыщения не хватало более двухсот стволов. Что касается боеприпасов, то на каждого стрелка приходилось всего по 350 патронов и по 560 снарядов на орудие (включая крепостные). Полностью отсутствовали моторизация и авиация.

Империя находилась в крайней зависимости от поставок оружия и военных материалов извне. На всю страну имелся только один пороховой завод, один патронный и одно производство снарядов, орудий и пулеметов. Все они лишь в самой минимальной степени удовлетворяли потребности армии и не могли ни в коей мере обеспечить замену в случае больших потерь материальной части. К тому же они находились в районе Константинополя и были теоретически крайне уязвимы.

Плохая дорожная сеть и недостаточная протяженность железных дорог чрезвычайно сковывали османскую армию и не позволяли быстро осуществлять переброску войск с одного фронта на другой. Железная дорога проходила лишь через центральную и южную часть Анатолии в Сирию и Палестину, и то с разрывами, и не охватывала районы ни Кавказа, ни Месопотамии. На всех железных дорогах империи эксплуатировалось всего около 280 паровозов, 720 пассажирских и 4500 грузовых вагонов.

Еще одной серьезной проблемой для османских военных была перспектива открытия сразу трех фронтов: во Фракии, на Кавказе и в Палестине. С учетом слабой транспортной связанности страны это грозило крупными неприятностями. Что касается Месопотамии, то в предвоенном планировании ей отводилась роль тыловой зоны, вариант атаки ее противником считался маловероятным. Размещенные там четыре дивизии в составе двух корпусов даже планировали перебросить на Кавказ и в Палестину, оставив взамен лишь одну вновь сформированную из местных арабов пехотную дивизию и части жандармерии. Что и было сделано в августе — октябре 1914 года.

16 октября 1914 года бригадный генерал Уолтер Деламейн, командовавший бригадой в 6-й индийской дивизии, вместе со своими частями готовился к отправке с субконтинента, будучи в полной уверенности, что поплывет в Европу через Египет. Погрузившись на четыре транспорта с малой осадкой, он получил запечатанный приказ с требованием открыть его через 72 часа после выхода из порта. В море, открыв конверт, генерал с удивлением обнаружил, что конечным пунктом его путешествия указан Бахрейн, где следовало ждать новых приказов и быть готовым к активным действиям в любой момент.

Двадцать третьего октября по прибытии в Бахрейн генерал встретился с резидентом Коксом, который передал ему очередную кипу официальных распоряжений и описал собственное видение ситуации. В распоряжениях Деламейну предписывалось по первому сигналу выдвинуться к британским нефтяным разработкам на персидской территории и взять их под охрану. При этом следовало избегать любых вооруженных стычек с турками без особого на то распоряжения правительств Британии и Индии. Однако оставалось не очень понятно, как силами одной пехотной бригады обеспечить безопасность разбросанных на многие километры вышек, трубопроводов и прочего добра. В случае объявления войны Деламейну следовало предпринять все необходимые меры для укрепления своих позиций и по возможности взять Басру. Кокс также сообщил генералу, что назначен его политическим советником и со своей стороны сделает все возможное для получения гарантий поддержки местных элит в любых военных начинаниях. Кроме того, постарается обеспечить поддержку вспомогательными войсками из числа абреков Хазала, кувейтского эмира шейха Мубарака аль-Кабира ибн Сауда из Восточной Аравии. Также Кокс обещал взять на себя организацию оккупационных администраций в местах, которые Деламейн захватит. Ожидание продлилось недолго: уже 29 октября, в день, когда «Гебен» обстрелял Севастополь, Деламейн получил шифровку с приказом немедленно сниматься с якоря, следовать со всей возможной скоростью к устью Шатта и далее — к британским нефтяным полям.

Состав сил генерала Деламейна:

• 16-я индийская пехотная бригада;

• штаб бригады;

• 1-я бригада индийской горной артиллерии;

• 22-я рота, саперы и минеры;

• 2-й батальон дорсетширского полка;

• 20-й пенджабский батальон;

• 104-й стрелковый батальон;

• 117-й махраттский батальон;

• секция 34-й дивизионной роты связи;

• 125-й полевой госпиталь;

• 12-й отряд погонщиков мулов;

• 13-й отряд погонщиков мулов;

• колонна снабжения;

• артиллерийский парк с боеприпасами;

• полевая почта.

Всего 91 британский офицер, 918 британских рядовых и сержантов, 82 индийских офицера, 3640 индийских рядовых и сержантов, 460 нестроевых, 1290 животных.

Британский флот имел в Персидском заливе шлюпы «Один» и «Эспиле» и вооруженную яхту «Дальхойз». В районе Ормузского пролива на случай подхода немецких рейдеров (прежде всего легкого крейсера «Эмден», находившегося в Индийском океане) стоял старый броненосец «Оушен».

Всему этому османы могли противопоставить около 6500 бойцов 38-й дивизии, все еще находившийся на ранних стадиях формирования, 33 орудия и три пулемета. Характерно, что британцы оценивали силы противника на театре военных действий почти в два раза выше. Большая часть этих сил располагалась в районе Басры, прикрывая город как от вероятной высадки в устье реки, так и от сухопутного вторжения со стороны Кувейта.

Прибытие крупного британского контингента в Бахрейн не осталось незамеченным в Басре. В самом городе и провинции сложилась непростая для турок ситуация. Басра — турецкие ворота в Персидский залив — являлась городом с сильными проарабскими настроениями, с 1908 года там действовало несколько многочисленных арабских националистических организаций, на которые младотурки смотрели с плохо скрываемым подозрением. Самой известной проарабской фигурой в провинции был Саид Талиб аль Накиб, с 1908 года являвшийся членом турецкого парламента, где активно добивался арабской автономии, что крайне не нравилось младотуркам. Снова избравшись в 1914 году в парламент, Саид не решился даже поехать в Константинополь, опасаясь ареста или покушения. Кокс не мог пройти мимо такого человека, и в октябре 1914 года при посредничестве шейха Хазала состоялась их тайная встреча с Талибом. Англичанин предложил сделку: в обмен на лояльность и помощь Саид сразу после занятия Басры британцами станет губернатором. Британцы позволят ему заниматься внутренней политикой по собственному разумению, но с их помощью и советами, разумеется, а Талиб аль Накиб станет помогать британцам в экономической эксплуатации региона и гарантирует все будущие вложения в развитие Басры. Против ожиданий, Талиб отказался, сказав, что не хочет менять для себя и своего народа одного хозяина на другого. Кокс пожал плечами и уехал, у него оставалось еще много вариантов и вероятных кандидатур, а Саид в сложившихся обстоятельствах решил поддержать турок, считая их меньшим злом.

Он послал телеграмму военному министру Энверу, в которой пообещал привлечь к защите Басры окрестных арабских шейхов и племенные ополчения. Энвер не возражал, он даже пообещал Талибу в случае успеха пост губернатора Басры. Младотурки в любом случае ничего не теряли: если Талиб преуспеет, то его всегда можно убрать, а если нет, то особого вреда все равно не будет. Получив ответ Энвера, Саид вместе с несколькими верными людьми отправился в путь, чтобы «обменять мысль на решение». Однако дело пошло не слишком удачно. Хазал, выслушав предложения о смене стороны, блокировке Шатта и разрушении британской собственности, сразу отказался от всяческих интриг, с улыбкой посоветовав Талибу сменить сторону, пока не поздно, и не ввязываться в заранее проигранное дело. Османы обещали Хазалу лишь некую неопределенную благодарность в будущем, англичане же платили звонкой монетой уже сейчас.

В Кувейте комбинаторов ждал более чем холодный прием: 3 ноября британцы признали независимость шейха от османов, разумеется, под британским протекторатом, и дали ему щедрую взятку. Тот в обмен пообещал поддерживать любые британские действия в регионе и помочь освободить Басру от турецкого владычества. Таким образом, любые протурецкие выступления Кувейту были противопоказаны. Также шейх сообщил, что только законы гостеприимства не позволяют ему арестовать визитера и передать его британцам, поэтому Талибу лучше никогда более не приближаться к его владениям.

Последней серьезной надеждой Талиба оставался воинственный и опасный хозяин Восточной и Центральной Аравии Абдул-Азиз ибн Абдурахман ибн Фейсал Аль Сауд, или проще ибн Сауд. К нему мы еще вернемся.

Собственно боевые действия начались на следующий день после официального объявления войны 5 ноября 1914 года. По традиции их открыл Королевский флот. Британский парусно-винтовой шлюп «Один», который после протестов и посланий османских офицеров дежурил в устье реки, прижимаясь к персидскому берегу, теперь шел в сопровождении транспортов с войсками. С рассветом он начал обстрел турецкого форта на полуострове Фао в устье Шатта. Через полтора часа турецкий комендант форта и восемь солдат были убиты, а остальные, общим числом около 400 человек, разбежались. Британцы, скорее для очистки совести, провели траление и, не обнаружив мин, успокоились.

Деламейн высадил с транспортов две роты для окончательной зачистки форта и установки телеграфной станции, подводный кабель для которой тянул флот, после чего отправился вверх по реке до местечка Сания на стыке границ Персии и Османской империи. Отсюда он мог обеспечить защиту нефтепровода, нефтеперерабатывающей и нефтеналивной инфраструктуры в Абадане, до которых оставалось всего четыре километра, а также угрожать самой Басре, которую, как мы помним, требовалось по возможности захватить. Сама высадка прошла не то чтобы гладко — транспорты несколько раз садились на мель, а в отсутствие нормальных барж и лихтеров операция растянулась на два дня. Заметим, что транспортные проблемы вообще станут проклятием всей кампании. При полном отсутствии не только железных, но даже обычных дорог абсолютно все перевозки будут зависеть от речного транспорта, пробирающегося среди речных мелей и в лабиринте болотистых озер.

Деламейн решил остаться в Сании и дождаться подкреплений, прежде чем совершать дальнейшие шаги. 11 ноября турки атаковали британский лагерь, воспользовавшись редким для тех мест сочетанием песчаной бури и проливных дождей, превративших берега Шатта в болото. После нескольких часов довольно бестолковой с обеих сторон перестрелки турки отступили, но Деламейн только укрепился во мнении, что лучшим решением станет сидеть и ждать, тем более что ему сообщили о приближающейся остальной части 6-й индийской пехотной дивизии.

Тем временем Саид Талиб аль Накиб прибыл к своей последней серьезной надежде, Абдул-Азизу ибн Абдуррахману ибн Фейсалу Аль Сауду. Тот встретил Талиба и его спутников благожелательно, но в его хитрой и умной голове уже роились неприятные мысли. Все последние годы он ловко лавировал между британцами и османами, при каждом повороте получая те или иные преимущества и не попадая под плотную опеку ни одной из сторон. Его образ «истинного мусульманина» и «защитника веры» не позволял ему отказаться от участия в джихаде против британцев, и тем более не привлекала его перспектива помогать неверным убивать единоверцев. С другой стороны, ссориться с британцами всегда опасно, ибо его рыхлое государство находилось в вечном окружении врагов, да и подданные оставляли желать лучшего — за горсть британского золота кто угодно мог воткнуть кинжал в спину.

Британцы уже подкатывали к нему с предложениями, но Сауд не считал себя идиотом вроде жалких правителей Кувейта, Бахрейна, Омана и прочих, а от главного интересовавшего его вопроса, судьбы Мекки и Медины, британцы постоянно увиливали под предлогом, что этот вопрос сейчас не обсуждается. Однако Сауд нашел изящный выход из положения. В течение девяти дней он говорил Талибу, что собирает войска и готовится помочь тому оборонять Басру от неверных и их приспешников, затем покинул Рияд со всего 500 всадниками, большая часть которых была родней Сауда. Талиб сразу заподозрил недоброе: с этими людьми можно было выступить в первый же день. Сауд, известный тем, что мог скакать со своими воинами днем и ночью без остановки, покрывая сотни километров пустыни за считаные дни, на этот раз никуда не торопился. На каждый намаз уходило по несколько часов, шатры долго собирались и разбирались, ехали не более четырех-пяти часов в день, кони шли шагом.

Когда кавалькада в конце концов достигла стыка саудовской, кувейтской и османской границ, выяснилось, что британцы уже почти неделю как заняли Басру. Талиб был поражен в самое сердце. Сауд же просиял: он искренне посочувствовал горю Талиба, но с сожалением сообщил, что не видит, чем может помочь в изменившихся обстоятельствах, после чего развернулся и со скоростью ветра исчез в пустыне вместе со своей кавалькадой. Ни Талиб, ни его спутники не питали иллюзий, что теперь, когда явный фаворит очевиден, хитрый кочевник поскакал торговаться с британцами. Участь Талиба теперь стала непонятна: он не выполнил обещание, данное Энверу, и не захотел переметнуться к британцам. Пока он размышлял, что делать дальше, его арестовали кувейтцы, сославшись на свое предупреждение. Почти сразу они передали Талиба британцам, которые отправили его в почетный плен в Бомбей на случай, если он вдруг еще одумается.

14 ноября прибыл генерал-лейтенант Баретт с остальной 6-й индийской дивизией. Приняв командование, он решил перестать толочь воду в ступе, тем более что вместе с ним прибыли несколько пригодных для речных действий канонерок. 15 ноября британцы отогнали турок от собственного лагеря, наступая на местечко Сайхан. Двумя днями позднее они предприняли атаку на главную турецкую линию обороны в районе города Сахиль, удерживаемую примерно 4000 солдат и 1000 арабских ополченцев при поддержке дюжины орудий. После продолжительного боя противник обратился бегство, причем немалую заслугу в этом сыграл огонь со шлюпов. За день упорных боев британские силы потеряли около 500 человек убитыми и ранеными, а потери турок оценивались в 1500–2000 человек. После боя под Сахилем турки решили, что у них недостаточно сил для обороны Басры, и приняли решение оставить город.

Надо заметить, что на протяжении всей войны бои в плотной городской застройке арабских мегаполисов вообще велись крайне редко. Басра была оставлена 21 ноября, и по старой восточной традиции сразу, как только ушел административно-карательный аппарат, в городе начались кутежи с погромами, разбоями и мародерством. Происходящее вынудило американского консула Джона ван Эсса послать лодку со срочным сообщением британскому командованию. Консул просил как можно скорее занять город и предотвратить разграбление… нет, не городских музеев, а имущества оставшихся в городе белых.

Британцы, не поверив своей удаче, отправили в город шлюпы «Один» и «Эспиле» (кстати, последний в Королевском флоте корабль с носовой фигурой), нагруженные десантом. Недалеко от Басры корабли наткнулись на перегородившие реку четыре затопленных судна, соединенных кабелями. К счастью, течение развернуло одно из них и отнесло его к персидскому берегу, что оставило узкий проход. Проход вскоре прозвали Тропой Сатаны, потому что река оставалась частично перегороженной еще много месяцев и всем кораблям, идущим вверх по течению, приходилось протискиваться через него.

Прибыв, десант занял ключевые точки вдоль реки и немного пострелял по мародерам. 23 ноября Баретт торжественно въехал в город и поднял «Юнион Джек» на центральной площади. Ехавший с ним Кокс тут же выпустил прокламацию стандартного британского содержания, где в первой части местным жителям обещались всяческие свободы и демократии. На вторую часть обычно мало кто обращал внимание, а напрасно, потому что она вводила суды военного трибунала и массовые расстрелы. Собственно, занятием Басры британцы решили все первоначально поставленные задачи: турки отрезаны от Персидского залива, нефть можно качать, почти не опасаясь их противодействия, шейхи залива окончательно убедились, кто в доме хозяин.

Глава II

После захвата Басры сэр Кокс активно принялся за формирование оккупационной/колониальной администрации. За образец он взял управленческую структуру мусульманских районов Индии, что имело далекоидущие и не самые приятные для англичан последствия, так как устоявшаяся за века османская система управления от нее, мягко говоря, сильно отличалась.

Созданию системы власти поначалу мешали несколько факторов.

Первым стало полное отсутствие каких-либо официальных реестров: имущественных, налоговых, архивных и так далее. Местные клялись и божились, что османы вывезли все с собой, покидая город, или сожгли бумаги, но англичане не сомневались, что основная масса документов канула в Лету во время погромов в период безвластия.

Вторым фактором стала правовая коллизия. Жители Басры и окрестностей формально считались подданными вражеской державы, из которых нельзя ничего формировать. Эту проблему обошли выдачей сотрудничающим временных особых паспортов, схожих с аусвайсами, «жителя оккупированных территорий Месопотамии». Третьим фактором было крайне отрицательное отношение военных к попыткам привлечения арабов (которых считали двуличными предателями) к работе в каких-либо органах власти. Да и сами арабы не спешили записываться, боясь возвращения турок и репрессий. Проблема была настолько велика, что пришлось даже импортировать чиновников-мусульман из Индии.

Ну и, наконец, мешало этническое, религиозное и культурное разнообразие населения. В 1914 году на территории Ирака жили около двух с половиной миллионов человек, половина из которых вели полукочевой образ жизни. Примерно миллион с четвертью составляли арабы, остальное — турки, курды и персы. Большинство жителей исповедовали ислам, причем как его шиитскую, так и суннитскую ветви, которые в те дни «дружили» ничуть не менее яростно, чем в наше время. Кроме того, существовали (в основном в крупных городах) небольшие общины христиан, иудеев и езидов.

Тем не менее, несмотря на все сложности, британцы умело установили жесткий оккупационный режим и мгновенно подавляли малейшие проявления неподчинения и смуты, даже провели несколько показательных расстрелов. Опыт в этом у них был огромным, посему неудивительно, что, посетив в феврале 1915-го Басру, вице-король Индии лорд Хардинг нашел город «удивительно спокойным и мирным»[2], от всей души пообещав жителям «более чуткую и отзывчивую администрацию»[3]. Впрочем, оставшиеся в городе арабские националисты с горечью отмечали, что в целом жители спокойно променяли одного хозяина на другого.

Сэр Перси Кокс в своем письме в Бомбей также сразу стал настаивать на продолжении наступления, видя главной целью Багдад, пока турки явно деморализованы, а настроение местного населения колеблется. Нельзя сказать, что Багдад обладал каким-либо особым военным, политическим или экономическим значением, но, как и многие города Востока вроде Иерусалима или Дамаска, он манил своей исторической значимостью. Однако против высказались военные на местах и, самое главное, военное руководство в Лондоне. Они приводили весьма веские доводы: до Багдада 700 километров, в наличии лишь одна пехотная дивизия, коммуникации плохие, а переоценивать настроения местного населения особо не стоит. Было ли в Лондоне и Бомбее известно о климатических и географических сложностях Месопотамии? Между маем и октябрем температура воздуха здесь могла достигать 50 градусов в тени, а между ноябрем и апрелем падать по ночам до нуля. Зимний сезон заполняли дожди, способные за несколько часов превратить речные окрестности в болота или грязевые озера, заодно скрывая под поверхностью и делая незаметными многочисленные ирригационные каналы.

Все перемещения войск и грузов прямо зависели от режима рек. До Багдада можно было доплыть по Тигру в любое время года, но во время разлива реки по ней могли пройти суда с осадкой до двух метров, в то время как в засушливый сезон лишь с осадкой не более метра.

Сразу после захвата Басры и военные тыловики, и моряки написали по длинному посланию о том, что полноценное снабжение даже одной дивизии через город может оказаться сложным. Басра являлась морским портом лишь номинально, в ней отсутствовали склады, причальный фронт и краны. Корабли загонялись в затоны, где с них подручными средствами перемещали грузы на баржи и местные лодки, которые затем вываливали на берег. Дороги отсутствовали, как и материалы для их строительства, кроме того, при прокладке путей приходилось строить многочисленные мосты через ирригационные каналы. Войска зависели от поставок извне на 100 %, приходилось завозить даже дрова и уголь. Коммандер индийского флота Гамильтон, работавший до войны на реках Ирака, отметил, что потребуется не менее дюжины речных пароходов с малой осадкой даже для того, чтобы просто начать думать о продвижении за Басру.

Тем не менее письмо Кокса крайне благоприятно восприняли во многих политических кругах, и мысль о том, что Багдад должен стать конечной целью военной кампании, постепенно укоренялась среди чиновников и руководства вице-королевства Индии.

В ходе оживленной переписки между Басрой, Лондоном и Бомбеем было решено, что наступление стоит продолжить, и следующей целью стал город Курна. Курна находилась в месте слияния Тигра и Евфрата в пятидесяти километрах от Басры, и командующий 6-й индийской дивизией генерал Барретт считал, что его частям такой бросок вполне по силам. Наступление предпринималось, по официальным данным, для улучшения прикрытия нефтяной инфраструктуры Басры, а также с целью лишить противника важного транспортного узла, через который он мог перебрасывать силы с Тигра на Евфрат и обратно.

Состав сил на 30 ноября 1914 года.

6-я индийская пехотная дивизия: штаб дивизии.

Кавалерия:

33-й полк легкой кавалерии Королевы Виктории.

Артиллерия:

штаб дивизионной артиллерии;

10-я бригада Королевской полевой артиллерии (КПА):

• 76-я батарея КПА;

• 82-я батарея КПА;

• 63-я батарея КПА;

• 6-я колонна боеприпасов.

1-я индийская бригада горной артиллерии:

• 23-я индийская горная батарея;

• 30-я индийская горная батарея.

Инженерно-саперные части:

штаб дивизионных инженеров;

17-я рота 3-го батальона саперов и минеров;

22-я рота 3-го батальона саперов и минеров;

48-й саперный батальон;

34-я дивизионная рота связи;

41-я радиорота.

Пехота:

16-я индийская пехотная бригада:

• 2-й батальон дорсетширского полка;

• 20-й герцога Кембриджского пехотный

батальон (пенджабцы Браунлоу);

• 104-е стрелки Веллингтона;

• 117-й махраттский батальон;

17-я индийская пехотная бригада:

• 1-й батальон оксфордширской и бэкингем-ширской легкой пехоты;

• 119-й пехотный батальон (Мултанский полк);

• 22-й пенджабский батальон;

• 103-й батальон махраттской легкой пехоты;

18-я индийская пехотная бригада:

• 2-й батальон норфолкского полка;

• 110-й батальон махраттской легкой пехоты;

• 120-й батальон раджпутанской пехоты;

• 7-й батальон раджпутов герцога Коннаута.

Медицинская служба:

16-й и 17-й британские полевые госпитали;

125-й и 126-й индийские полевые госпитали;

19-й эвакуационный госпиталь;

57-й индийский стационарный госпиталь;

3-й британский госпиталь общего профиля;

9-й индийский госпиталь общего профиля;

2-я рентгенологическая секция;

Передовой медицинский склад.

Речные силы:

Шлюпы «Один» и «Эспиель» — по шесть 4-дюймовых скорострельных орудий, два 3-фунтовых орудия и два пулемета.

«Лоуренс» (колесный пароход) — четыре 4-дюймовых скорострельных орудия и четыре 6-фунтовые пушки.

«Комет» (паровая яхта) — одна 3-фунтовая пушка, три скорострелки Нордфельда.

«Льюис Пелли» (малая паровая яхта) — две 3-фунтовки Готчкисса и один пулемет.

«Майнер» (малый речной пароход) — одна 12-фунтовая пушка, одна 3-фунтовая пушка, один пулемет.

«Шайтан» (паровой буксир) — одна 12-фунтовая пушка, один пулемет.

«Сирдар» (паровой буксир) — одна 12-фунтовая пушка, один пулемет.

«Машона» (паровой буксир) — одна 3-фунтовая пушка.

Невооруженные речные суда: «Меджидие», «Блоссе Линч», «Маламир», «Шумана», «Шибаб», «Шурур».

Во всем этом великолепии в первую очередь притягивала внимание фантастическая коллекция разномастных и разнообразно вооруженных речных судов. Но проблемы существовали и в наземных частях. Например, из артиллерии было только три батареи полевых 18-фунтовых пушек (аналогичных русской трехдюймовке) и две батареи индусов с их 10-фунтовыми горными пушками. Так что дивизия могла похвастаться лишь небольшим количеством легкой артиллерии. Несмотря на наличие целых двух рот связи, обе они приехали на фронт крайне неукомплектованными техническими средствами, имея лишь несколько телефонов и катушек кабеля и два комплекта радиостанций. Госпитали, несмотря на их значительное количество, испытывали крайний недостаток персонала, средств эвакуации, медицинских запасов, а вывозить раненых из Басры в тыловые госпитали в Индии можно было лишь при помощи единственного госпитального судна, которое совершало вояжи еще и в Африку.

В своих рапортах командованию генерал Барретт совершено справедливо писал, что его войска готовы вести лишь «колониальную» войну, а вот столкновение с сопоставимым регулярным противником может быть сопряжено с проблемами.

Для захвата Курны, в которой, по преданию, когда-то находились Эдемский сад и Древо познания, сформировали временную боевую группу из двух полевых орудий, роты Норфолкского полка, полуроты саперов и двух индийских батальонов. Примечательно, что пехотные части взяли из двух разных бригад и командовать поручили не бригадному штабу, а самому старшему из батальонных командиров. Впоследствии формирование таких вот временных групп стало печальной традицией британцев в Месопотамии и привело к крупным проблемам.

За речную часть отвечали два шлюпа, два вооруженных парохода и несколько моторных барж, которые тянули за собой лихтеры с войсками и припасами.

Османская оборона Курны строилась вокруг укреплений (в одну линию окопов полного профиля) примерно в семи километрах от города в месте впадения в Шатт восточного притока реки Шваиб (ныне несуществующей), а также отдельных укреплений, вырытых на окраине самого поселения.

3 декабря британская речная армада уперлась в османские укрепления и подверглась энергичному обстрелу из артиллерии. Высаженные солдаты быстро овладели турецкими окопами, взяв шестьдесят пленных и два орудия, но османы продолжили интенсивный обстрел из самой Курны. Для шлюпов, единственных нормальных военных кораблей, река уже чересчур обмелела. «Один» повредил руль в попытках развернуться бортом к противнику, а для остальных кораблей огонь оказался слишком силен. «Майнер» получил пробоину в машинном отделении и сел на дно. В результате британцы отказались от продвижения и эвакуировали войска с захваченных позиций.

6 декабря из Басры прибыла оставшаяся часть норфолкцев с двумя дополнительными индийскими батальонами и батареей горных пушек. Был разработан новый план: пока речные корабли будут бомбардировать Курну, пехота продвинется по левому берегу Тигра выше города, после чего переправится на другой берег, отрезая османов.

План этот был успешно реализован 7–8 декабря. Корабли, ведя огонь из всех орудий, подошли к самой Кур-не. Шлюп «Эспиель» даже сел дном на грязь, на время превратившись в несамоходную батарею. Пехота тем временем продвигалась вдоль Тигра, сбивая османских защитников с позиций. В пяти километрах по реке выше города индийцы смогли переправиться на другой берег. Трое индийских солдат переплыли Тигр, держа в руках канат, вдоль которого затем на небольших лодках переправился остальной батальон. К исходу 8 декабря Курна была отрезана от Багдада.

Вечером того же дня на британские позиции прибыли трое османских офицеров с предложением начать переговоры о сдаче. На следующий день губернатор провинции Басра и командир 38-й пехотной дивизии Суди Бей сдался вместе с 45 офицерами, 989 солдатами и семью орудиями. Примечательно, что часть османских войск, включая один батальон из турок, ночью с 8 на 9 декабря ушла из города вдоль Евфрата, избежав пленения.

Вся операция по захвату Курны прошла пусть и не без проблем, но довольно бодро и обошлась британцам удивительно дешево: всего около сотни погибших и семи сотен раненых. Сам город был далек от библейских садов. Англичане шутили, что необходим ангел с огненным мечом, дабы сжечь эту помойку дотла. Впрочем, со свойственным им юмором они немедленно переименовали центральную улицу в проспект Адама, а рыночную площадь в площадь Искушения.

Несмотря на серию сокрушительных разгромов, турки не собирались так просто сдаваться. Падение Басры жестоко ударило по самолюбию младотурков, они не ожидали столь быстрой и легкой победы англичан, которая лишила Османскую империю выхода в Индийский океан и окончательно похоронила весь ее престиж в Персидском заливе. Ситуацию требовалось срочно «разрулить» или хотя бы предпринять деятельные шаги в этом направлении.

Проблема заключалась в том, что для наказания неверных требовался хотя бы армейский корпус, а в наличии не имелось даже свободной дивизии. Проливы, начавшаяся кампания на Синайском полуострове и Кавказский фронт поглощали все имеющиеся сколь-нибудь боеспособные войска. 35-й дивизии было приказано срочно возвращаться из Сирии, куда ее перебросили еще до начала боевых действий, но ее еще предстояло срочно восстановить. В дополнение к этому турки решили действовать асимметрично в надежде, что метод сработает. С задачей отбить Басру в Месопотамию отправился заместитель начальника турецкой секретной службы подполковник Сулейман Аскери, доверенное лицо как военного министра Энвер-паши, так и министра внутренних дел Талаат-паши.

Рожденный в 1884 году на территории современного Косово в семье турецкого генерала, Аскери прошел весь полагающийся турецкому офицеру того времени путь. Военная академия в Стамбуле, стажировки в Германии, присоединение к младотуркам в 1908 году (он тогда служил в нынешней Македонии и лично возглавлял их местную ячейку). В 1911 году Сулейман успешно возглавлял ливийские племенные отряды в войне с итальянцами, в годы балканских войн перешел служить в разведку и к 1914 году стал заместителем ее начальника. Все знавшие Аскери единодушно характеризовали его как фанатичного, упорного и энергичного бойца, готового на все ради достижения цели. Впрочем, некоторые отмечали его излишнюю амбициозность, смешанную с верой в собственную исключительность и одаренность.

Аскери предстояло отбить Басру, причем с минимальным количеством регулярных войск и вообще без привлечения каких бы то ни было ресурсов из Анатолии или Сирии. Энергичный турок сам расширил эту задачу, считая, что ему вполне по силам поднять массовый джихад против завоевателей, который обязательно перекинется не только на Персидский залив, но и на Британскую Индию.

Прибыв в Багдад в начале января 1915 года, Аскери немедленно развернул кипучую деятельность по привлечению на свою сторону племенных вождей и их ополчений в надежде повторить успешный ливийский опыт. Помогало ему и то, что в период с 1909 по 1911 год Сулейман возглавлял багдадскую жандармерию и неплохо разбирался в хитросплетениях местной племенной политики. Для привлечения вождей он использовал все возможные методы и поводы, религиозный фанатизм, взятки, обещания грабежей и передела собственности.

Уже в конце января его силы совершали мелкие нападения и рейды на британские аванпосты в районе Курны, беспокоя англичан булавочными уколами. Но Аскери вынашивал и куда более серьезные планы.

Глава III

В начале 1915 года у британцев возникли проблемы в Персии. Османские и немецкие агенты активно раскаляли обстановку в южных районах страны, где добывалась та самая нефть, из-за которой и во имя которой, собственно, и началась вся драка.

Среди населения персидского Арабистана стали распространяться многочисленные призывы к джихаду с целью изгнать неверных и сбросить английские оковы. Ходили слухи, призванные воздействовать на местных жителей, особенно примечательным был тот, в котором рассказывалось, что немецкий император Вильгельм принял ислам, тайно совершил хадж в Мекку и провозгласил себя императором Хаджи Вильгельмом Мухаммедом, защитником всех мусульман.

Отдельная работа велась в окрестностях Мохаммеры, где, мягко говоря, не все были довольны властью давно купленного англичанами шейха Хазала.

Помимо пропаганды, применялись и вполне практические меры. Участились нападения на объекты нефтяной инфраструктуры, были разграблены отделения Англо-Персидского банка, наличность из хранилищ которых пустили на финансирование подрывной деятельности. Уничтожались даже телеграфные столбы, дабы затруднить британцам связь. Местные персидские власти и жандармерия не принимали никаких мер для борьбы с этими явлениями и справедливо подозревались в прогерманских настроениях.

В персидском Бушере даже предприняли попытку штурма британского консульства силами многочисленных вооруженных мятежников. Англичане готовились к такому повороту еще с августа 1914 года. Консульство было хорошо укреплено, его оборонял отряд индийских солдат и британских морских пехотинцев. Атаку легко отбили, но общая ситуация в городе и окрестностях потребовала радикальных мер. По морю перебросили дополнительный индийский контингент, который провел карательные операции против селений племен, подозреваемых в нападениях на англичан. Села сжигали дотла, скот угоняли и даже вырубали деревья. Тем не менее для поддержания порядка в Бушере и Ширазе пришлось держать целую индийскую бригаду.

В феврале за прямой военной помощью обратился и сам шейх Хазал. По его данным, османы перебросили через границу регулярные части с крупной партией оружия и денег. Теперь они устроили целый лагерь, в который стекались многочисленные противники Хазала. Целью этого мероприятия виделись уничтожение британских нефтяных объектов и общая дестабилизация ситуации в регионе.

Генерал Барретт не мог проигнорировать подобное, и в район города Ахваз по реке Карун были переброшены два индийских батальона с отрядом кавалерии и двумя горными пушками. Им поставили задачу разгромить османский лагерь и показать местным, кто в доме хозяин, но все пошло не совсем по плану. Атаковав 3 марта лагерь, англичане обнаружили, что имеют дело с окопавшимся противником, у которого есть собственная артиллерия (несколько полевых пушек). Кроме того, сразу после начала перестрелки из лагеря высыпали многочисленные арабские племенные всадники, которые начали охватывать индийские батальоны с флангов, угрожая отрезать их от реки.

В результате все закончилось отступлением под огнем, в ходе которого были потеряны обе пушки и часть обоза. Совсем не на такой результат рассчитывали британцы, хотя потери были довольно скромны — 189 человек убитыми и ранеными. Впрочем, османы эвакуировали лагерь и свои войска, посчитав, что для открытых боевых столкновений на территории Персии еще рано. Беспорядки в районе Ахваза тем не менее продолжились, и британцам еще не раз пришлось туда возвращаться.

Собственно, в Ираке после захвата Курны установилось относительное затишье. Во второй половине декабря все реки разлились, превратив Курну и Басру в острова. В конце года Барретт отправил правительству Индии просьбу о переброске в Месопотамию дополнительного подкрепления, но на несколько месяцев этот вопрос завис в воздухе. В Лондоне считали, что кампания не должна расширяться дальше, поглощая все больше и больше сил, а с февраля 1915 года там начали верить, что Османскую империю удастся поставить на колени прорывом флота через Дарданеллы к Константинополю. Это означало, что активная кампания в Ираке потеряла смысл, а список всего, что англичане хотят получить в Месопотамии, продиктуют пушки линкоров в Мраморном море.

Правительство вице-королевства, которое все сильнее склонялось воспринимать события в Междуречье как свою собственную отдельную войну, радостно наращивало воинский контингент вокруг Басры, но увязывало этот вопрос с шедшим с самого начала кампании спором с Лондоном. В ответ на переброску индийских частей во все более расширяющийся список горячих точек правительство Британской Индии требовало от метрополии отправки им коренных английских батальонов из Европы. Это, естественно, вызывало бурную реакцию в британском Военном министерстве и Имперском генштабе, где считали, что запрашиваемым военным формированиям место на Западном фронте, а совсем не на другом конце мира. В Бомбее на это невозмутимо отвечали, что речь идет о внутренней безопасности, которую в любой момент может нарушить, скажем, мусульманский бунт. Из-за этих разногласий курсировали многочисленные телеграммы, проводились совещания и споры, но реальной помощи Барретт не получал.

Немного отклонившись от темы, заметим, что позже Дели удалось «прогнуть» Лондон и получить британские второочередные территориальные батальоны.

Начиная с февраля, османские и арабские отряды все активнее действовали на сухих участках, пытаясь подловить противника. 3 марта, в день неудачи при Ахвазе, индийский пехотно-кавалерийский разведывательный патруль попал в засаду. Арабская конница повисла на флангах, и дело закончилось очередным отходом с боем.

Опасаясь, что ситуация выйдет из-под контроля, британское правительство приказало индийскому отправить дополнительные войска. Сначала одну пехотную бригаду с гаубичной батареей (о пушках Барретт просил начиная с ноября) в марте, а затем еще две пехотные бригады с частями усиления в апреле. То, что прошлой осенью задумывалось как «малая операция», к весне превратилось в серьезную кампанию.

В период половодья новой головной болью Барретта стала перспектива прямого османского удара на Басру через разлившийся Евфрат. Кромка образовавшихся озер позволяла провести по ней многочисленные силы, в обход Курны протащив припасы на плоскодонных баржах и лодках.

Ради предотвращения подобного удара британцы решили занять деревню Шейба в пятнадцати километрах к западу от Басры. Местность вокруг Шейбы оставалась единственным сухим клочком земли на границе разлива по пути в Басру. Войска везли туда на местных лодках, так как в противном случае им пришлось бы маршировать по пояс в воде. Впрочем, лодок не хватало, и следующие батальоны именно так и шли. Не облегчали задачи и мощные песчаные бури.

Рядом с деревней построили укрепленный лагерь, который опоясывала цепь аванпостов.

Строительство укреплений в районе Шейбы отнюдь не являлось пустой тратой сил. Начиная с февраля в Насирии, выше по течению Евфрата, Сулейман Аскери активно готовился атаковать Басру именно так, как и предсказывал Барретт. В своем распоряжении из регулярных войск Аскери имел лишь сильно недоукомплектованную и в основном состоявшую из местных арабов 35-ю пехотную дивизию, проделавшую путь до Сирии и обратно через пустыню, но зато ему вполне удалось убедить почти всех вождей Южного и Центрального Ирака прислать на помощь племенные ополчения.

Пока арабы концентрировали войска в Насирии, британцы занялись реорганизацией. Так как вместе с прибывающими в апреле подкреплениями сил набиралось на две пехотные дивизии (из трех отдельных бригад и артиллерийских частей в апреле сформируют 12-ю индийскую пехотную дивизию) и кавалерийскую бригаду, было решено сформировать II индийский корпус, во главе которого с 1 апреля встал приехавший из Индии генерал Джон Никсон.

Никсон являлся одним из самых старших офицеров индийской армии, чья карьера на начало войны приближалась к завершению. Прослуживший большую часть времени в кавалерии, генерал считался решительным командиром и хорошим лидером, не ограничивающим себя военной бюрократией и склонным к неординарным решениям. Кроме того, сэр Джон еще и являл собой почти образцовый экземпляр викторианского офицера — отличный игрок в поло, страстный охотник, любитель женщин и вечеринок.

Как и большинство офицеров его поколения, большую часть молодости он провел в разнообразных колониальных заварушках. Вторая афганская война, экспедиции против пуштунских племен, снятие осады с форта Читрал (почти со всеми участниками той операции мы столкнемся на страницах этой книги), командир кавалерийской бригады во время Бурской войны. В отличие от многих своих офицеров-ровесников, Никсон не чурался штабных должностей, чем отчасти и объяснялся его карьерный рост. К началу Первой мировой он командовал одной из армий индийских военных сил (там отсутствовал корпусной уровень, и дивизии объединялись сразу в армии) и считался одним из самых заслуживающих доверия офицеров.

В Басру Никсон привез пачку приказов от индийского генштаба и правительства. Помимо стандартных пунктов про защиту нефти, Басры и стояния на страже британских интересов к ним добавился еще один, который стоит привести полностью.

«После прибытия и ознакомления с текущей обстановкой мы ожидаем от вас планов по:

Окончательной оккупации вилайета[4] Басра.

Дальнейшему продвижению и захвату Багдада…»[5]

Индийский генштаб совершенно недвусмысленно собирался наступать, несмотря на сохраняющееся отрицательное отношение к этой затее в Лондоне.

Боевым дебютом Никсона на новом месте стало отражение давно назревавшего наступления Аскери. Еще в начале апреля разведка сообщила о необычайной активности османов в Насирии, а затем и о выходе большой массы войск из города. Аскери собрал для наступления около 4000 солдат из состава 35-й дивизии с тремя батареями полевых 75-мм пушек и до 15 000 племенных ополченцев (их точное число неизвестно). Сам подполковник сопровождал армию на носилках: он получил пулевое ранение в ходе стычки с представителями одного из неуступчивых племен, но отказался уезжать на лечение.

К 11 апреля 1915 года османские силы начали скапливаться в пальмовой роще к востоку от Шейбы, готовясь к решающей атаке. Благодаря заблаговременному обнаружению турок и арабов британцы успели перебросить в Шейбу дополнительные силы, и к началу сражения в распоряжении их командиров было до 7000 английских и индийских солдат и более 20 орудий.

Битва при Шейбе стала одним из последних сражений, ведущихся по старинке: отсутствовала авиация, никто не пользовался даже проводной связью, и вообще, все происходящее можно было описать в терминах наполеоновской эпохи.

12 апреля османы начали артиллерийский обстрел главного лагеря и предприняли попытки задавить отдельные аванпосты. В 16:00, чтобы сорвать одну из таких попыток, 7-й полк харианских улан во главе с майором Уилером атаковал одну из групп арабов и «вместе со своими людьми переколол пиками несколько десятков из них»[6]. Османы попробовали провести масштабную атаку на закате, но она была отбита массированным огнем артиллерии и пулеметов.

На следующий день ситуация повторилась. Османы и арабы пытались атаковать, британцы отчаянно отстреливались, в свою очередь предпринимая быстрые кавалерийские выпады и проводя локальные контратаки. Неутомимый майор Уилер со своими уланами переколол до сотни арабов, но пал во время одной из атак. За действия 12–13 апреля его посмертно удостоили Креста Виктории, он стал первым человеком, получившим эту высшую награду за храбрость на фронте Месопотамии.

Арабские ополченцы потихоньку разбредались с вечера 12-го, но в ночь с 13 на 14 апреля их бегство стало повальным. Убегая, арабы еще и разграбили турецкие обозы.

14 апреля ранним утром до жары, британцы наконец-то начали собственное наступление силами двух полнокровных пехотных бригад при поддержке артиллерии. Оставшиеся на поле боя османские регулярные солдаты отчаянно отбивались до четырех часов дня, после чего так же стали разбегаться, чему сильно способствовал тот факт, что у них закончились боеприпасы и вода. Несмотря на появившийся шанс полностью уничтожить противника, британцы им не воспользовались: кавалерийская бригада, так и не дождавшись приказов в первой половине дня, увела коней на водопой, в результате чего не успела организовать преследование. Ее командир генерал Кеннеди удостоился нелестной характеристики «самого бесполезного генерала во всей битве»[7].

На всем 90-километровом переходе назад в Насирию утомленные и разбитые османские войска подвергались непрерывным налетам местных племен, причем некоторые из них еще позавчера вместе с турками наступали на Басру. По дороге были потеряны почти весь оставшийся обоз, артиллерия и большинство раненых, чья судьба оказалась печальна. Арабы убивали всех попавших к ним в руки и бросали раздетые догола тела в пустыне.

Сулеймана Аскери вынесли на все тех же носилках и доставили в Насирию, а оттуда в Багдад. Там он, находясь в сильной депрессии от крушения своих планов, застрелился.

Битва при Шейбе была несомненной и безусловной британской победой. Ценой примерно 1500 убитых и раненых (большая часть которых пришлась на атаку 14 апреля) было отбито решительное наступление противника. Османы потеряли примерно 2500 регулярных солдат, неизвестное количество арабских ополченцев и всю артиллерию 35-й дивизии. Никсон с удовольствием отправил пышный рапорт о победе.

23 апреля произошла еще одна кадровая перестановка, имевшая далекоидущие последствия: начавшего боевые действия в Месопотамии командира 6-й индийской пехотной дивизии генерала Барретта отзывали назад в Индию. Никсон и командование в Симле, где размещался индийский генштаб, считали его слишком осторожным и нерешительным, они хотели видеть на этом посту более активного офицера.

Им стал генерал Чарльз Вере Феррерс Таунсенд. Из-за своей роли в будущих событиях он и по сей день остается более чем противоречивой фигурой. Стоит рассмотреть подробнее его предвоенную карьеру, которая повлияла на многие его решения и стала источником его проблем.

Наш герой родился в 1866 году в семье второго сына четвертого маркиза Таунсенда. Род был не очень древним, но имел воинскую историю. Первый маркиз был при Фонтенуа, Деттингене и осаждал Квебек с Вольфом. Пятый маркиз отличался слабым здоровьем и имел единственного сына, поэтому вся его родня жила в ожидании, когда титул и майорат упадут им в руки.

В 1881 году будущий генерал начал службу со звания лейтенанта морской пехоты и в 1882 попал в Египет, оттуда Таунсенда отправили в гарнизон суданского города Суакин на побережье Красного моря. Там ему не понравилось, и он стал искать возможность уйти и из городишки, и из морской пехоты: теперь его привлекала кавалерия.

Дома за него похлопотала бабушка-маркиза, и он оказался одним из трех офицеров морской пехоты, прикомандированным к частям верблюжьей кавалерии. С ними он принял участие в битве при Абу-Клеа во время попыток вызволить генерала Гордона из Хартума. Попытка не удалась, и Гордон героически погиб со своими людьми, став иконой Викторианской эпохи. Таунсенд тем временем заболел дизентерией и уехал в Англию.

В 1886 году его перевели в кавалерию индийской армии. Прослужив там три года, он через знаменитого генерала Редверса Буллера, который был шурином его дяди, попробовал перевестись в египетскую армию. Но не выгорело, и в 1891 году наш герой оказался на северо-западной границе Индии. В принципе, это было завидное назначение: появился шанс отличиться в какой-нибудь заварушке с дикарями, что Таунсенд и сделал — сначала во время Хунза-Нагарской экспедиции, а потом возглавив в 1893 году оборону осажденного пуштунами форта Читрал.

Осада Читрала наделала много шума, говорили, что «в тот день, чтобы избежать ордена, надо было застрелиться». Командир отважного гарнизона получил орден Бани из рук королевы и на некоторое время стал знаменитым в Британии, вращался в самых высших кругах. Таунсенд получил предложение от командующего египетской армией лорда Китченера возглавить батальон в его хозяйстве и, конечно, согласился. В феврале 1896 года он прибыл в Каир и принял командование 12-м суданским батальоном. С ним он участвовал в битве при Феркехе 7 июня 1896 года и в битве при Атбаре в 1898-м.

Пока его карьера, по меркам эпохи, развивалась стремительно. В тридцать лет Таунсенд был уже временным подполковником и ветераном колониальных войн с солидным орденом. Вернувшись в конце 1898 года в Англию, он решил продолжить службу в Индии, где ему предложили престижную полковничью должность в штабе Армии Пенджаба. Но началась война в Южной Африке, и наш герой изменил свои планы. Через того же Буллера он попробовал пробить себе назначение в Африку, но не срослось. Ожидая перевода на новый фронт, он не спешил в Индию; к моменту, когда он соизволил прибыть к месту назначения, оказалось, что штабная должность уже занята другим офицером, а ему придется искать вакансию в строевом кавалерийском полку. Как раз в этот момент в Англии умер пятый маркиз, и Таунсенд быстро засобирался домой, хоронить и оплакивать дорогого родственника.

Отпуск ему дали, но вместо Англии он 1 марта 1900 года высадился в Кейптауне и на месте стал искать, где бы пристроиться. Снова на выручку пришел Китченер, теперь командующий там, и Таунсенд попал в штаб первой дивизии, где крайне удивились появлению офицера Индийской армии. Оттуда его отфутболили, но Китченер нашел свободное место в штабе теперь седьмой дивизии, где Таунсенд тоже не задержался, оказавшись в итоге в штабе оккупационного округа в Блумфонтейне. В общем, эта война не принесла ему, к огромному разочарованию, никаких новых наград и дивидендов.

После завершения боевых действий Таунсенд решил не возвращаться в Индию, а перевестись в британскую регулярную армию. Ему предложили майорскую должность (его постоянное звание) в Бедфордширском полку, но наш славный воин считал, что его место в гвардии. Однако несмотря на целую серию интриг, гвардия «проплыла мимо», и Таунсенд отправился во второй батальон фузилерного полка, стоявший в Дувре.

После многих лет скитаний по экзотическим местам Таунсенд оказался простым майором в сонном гарнизоне, и терпеть это он, естественно, не желал. Не совпав характерами с командиром батальона, который ждал от него выполнения обыденных обязанностей, Таунсенд перевелся на должность начальника тылового депо полка в Лондоне, заодно снова влившись в высшее общество.

Через год он добился от военного министерства особого разрешения на длительную командировку в Канаду с целью исследовать «возможные направления американского вторжения»[8]и заодно собрать материалы о своем предке, командовавшем бригадой во время взятия Квебека.

На обратном пути он внезапно поехал во Францию «по приглашению группы французских офицеров для ознакомления с последними военными реформами»[9]. Во Франции Таунсенд задержался на полгода (домой его никто не звал), случайно встретившись с Китченером, который как раз ехал возглавлять Индийскую армию.

Второй случайностью стало то, что по возвращении домой его перевели в отправляющийся в Индию по ротации первый батальон полка.

Прибыв на место, Таунсенд написал длинный рапорт. Воспользовавшись известной дырой в уставе, при получении постоянного звания учитывающего выслугу во временных званиях военного, он сообщил, что не может подчиняться командиру батальона, так как служил на пять лет дольше него. Таунсенд целился на должность, которую проворонил в 1899 году, но и теперь ему дали от ворот поворот. В результате он отправился назад в Лондон, снова начальником депо, но, прибыв в Англию, все же смог выбить себе должность исполняющего обязанности военного атташе в Париже.

В 1906 году Таунсенд стал заместителем командира батальона Шропширской легкой пехоты в Файзабаде, а оттуда перебрался в штаб дивизии на должность заместителя начальника. В 1908 году, получив звание полковника, снова уехал в Блумфонтейн в качестве начальника округа в ранге бригадного генерала. Всего через пять месяцев на новой должности Таунсенд взял трехмесячный отпуск и на полгода уехал в Англию, где попытался пробить себе место дома или на худой конец в Средиземноморье, но снова не добился успеха.

В 1911 году военные округа в ЮАР отменили, и Таунсенду пришлось возвращаться домой. В Англии он считал себя достойным регулярной дивизии, но военное министерство рассудило иначе, и его отправили руководить территориалами. Сначала это была дивизия внутренних графств, а потом дивизия Восточной Англии. Последний перевод позволил ему въехать в родовое гнездо — поместье Райнэм Холл, хотя шестой маркиз Таунсенд предпочитал жить в Лондоне.

Командовать территориалами ему совершенно не нравилось, и в июне 1913 года он перевелся обратно в Индию на должность командира бригады. Летом 1914-го, когда в Европе запахло войной, Таунсенд приложил титанические усилия для перевода домой (в сторону новых повышений и наград), но его не отпустили.

И вот наконец 12 апреля 1915 года его отправили в Месопотамию принимать командование 6-й индийской дивизией.

За годы своей полной событий карьеры Таунсенд приобрел своеобразную репутацию. С одной стороны, его называли самым активным офицером армии за постоянные перемещения и поиск мест, с другой — считали одним из самых больших карьеристов, рвачей и авантюристов вооруженных сил, который нигде и никогда нормально не служил, не командовал и не собирался этого делать.

Таунсенд, как и Никсон, был образцовым джентльменом. Редкостный донжуан, ценитель театра и живописи, щеголь и бонвиван, завсегдатай аристократических гостиных.

В Басру он приехал с собакой (куда же без нее джентльмену), банджо (как человек культуры) и томами трудов по наполеоновским войнам.

А еще с ним были его вечные огромные амбиции.

Глава IV

Победа при Шейбе при всем ее решительном характере вовсе не положила конец османским попыткам как можно сильнее осложнить жизнь британцев. Прежде чем Никсон, в полном соответствии со своими инструкциями, смог заняться окончательным завоеванием вилайета Басра, ему снова пришлось отвлекаться на ситуацию в Персии.

С севера к трубе и вышкам снова приближалось арабско-турецкое воинство, и намерения у него были самые серьезные. По британским данным в нем насчитывалось целых восемь османских пехотных батальонов с двумя артиллерийскими батареями (восемь полевых пушек) и семь тысяч арабских всадников. Современные турецкие исследователи оценивают их численность более осторожно: две-три тысячи турок и до пяти тысяч арабов.

Сколько бы их ни было, англичанам пришлось реагировать. С задачей разбить очередную армию вторжения отправился командир только что прибывшей в Месопотамию 12-й индийской пехотной дивизии генерал Горриндж с одной пехотной бригадой и несколькими кавалерийскими эскадронами.

Прорываясь через сильные дожди и паводки, Горриндж 27 апреля 1915 года дошел до городка Браика на персидской территории, что в 100 километрах на северо-восток от Басры. По дороге различные арабские племена вели себя очень по-разному. Некоторые выбрасывали белые флаги и отправляли послов с заверениями в покорности, но были и стрелявшие из-за угла. В одной из засад на кавалерийский патруль погибли сразу три британских офицера.

Горриндж рассчитывал перехватить османские силы у персидского городка Илла на берегу реки Керхе. Переправа через бурную разлившуюся реку стала первой серьезной проблемой экспедиции. Пришлось уподобиться римским легионерам и самим строить мост под дождем и сильным ветром. Перейдя на другой берег, британцы не обнаружили никаких признаков присутствия османов, которые, узнав о приближении индийского контингента, уклонились от боя. Зато по дороге попалась деревня Халифия, принадлежавшая племени бани тамин. Племя было известно своей враждебностью по отношению к британцам и их союзникам, его члены, как считалось, принимали участие в добивании британских раненых после боя 3 марта у Ахваза.

Племени совершенно явно требовалось преподать урок, поэтому глинобитные дома сожгли вместе с запасами зерна, деревья срубили, а около тысячи голов скота угнали с собой.

После этого, так и не встретив ни одного турка, отягощенный отарами Горриндж отправился в обратный путь в Басру.

Несмотря на кажущуюся бессмысленность, поход имел определенное значение для будущих событий. База для османских вылазок в Персию находилась выше по течению Тигра в городе Амара, и взятие его позволило бы окончательно нивелировать угрозу для месторождений. При этом захват Амары, по предположениям Никсона и генштаба в Индии, должен был стать лишь первым этапом нового раунда продвижения вглубь Ирака. Следующей логичной целью выступал город Насирия выше по Евфрату. Это позволяло создать новую «дугу безопасности» от Насирии, через Амару до самого персидского Ахваза, гарантирующую неприкосновенность ключевых британских объектов и интересов в регионе. Тогда же в планах начал фигурировать ничем не примечательный городок Кут, что выше по Тигру за Амарой. Там заканчивался начинающийся в Насирии канал, связывающий обе главные реки страны. Англичане ошибочно полагали, что он пригоден для судоходства, поэтому Никсон считал овладение обоими берегами этой водной артерии важным для создания прочной линии обороны.

Любое наступление в ближайшее время неизбежно должно было столкнуться с трудностями. Весенние паводки еще не спали, Курна и Басра оставались островами среди огромных озер. Из-за невозможности точно определить, где именно проходит речной фарватер, перемещения судов были дополнительно затруднены, а случаи посадок на мель многократно участились. Глубина озер самым непредсказуемым образом менялась от метра до восьми, многочисленные ирригационные каналы скрывались под поверхностью воды. В июне (точные сроки менялись год от года) сезон наводнений должен был закончиться, но появлялась другая проблема: реки быстро мелели, начинался засушливый сезон, затрудняющий речную навигацию. Быстро росла и дневная температура воздуха, во второй половине мая в тени было до плюс тридцати градусов по Цельсию.

Вызывала определенные сомнения и способность индийских войск действовать на большом удалении от основной логистической базы в Басре. Несмотря на удвоение воинского контингента, количество имеющегося речного транспорта с осени 1914 года практически не выросло. Захват Амары и Насирии обещал увеличение плеча подвоза на сотни километров с соответствующими задержками и увеличением нагрузки на имеющиеся суда.

Тем не менее Никсон не сомневался, что никаких серьезных препятствий продолжению наступления не предвидится, и с нетерпением ждал отмашки от высших штабов. Индийское руководство проблем не доставляло, но вот Кабинет министров и Генеральный штаб в Лондоне колебались. Уинстон Черчилль в одной из служебных записок даже выразил неуверенность в необходимости прилагать такие усилия для защиты персидской нефти и предложил уделить больше внимания закупкам ее на внешних рынках. Это его мнение, однако, не нашло широкой поддержки. Стоимость барреля черного золота с начала войны только росла, и за него приходилось платить иностранной валютой, прежде всего долларами США, так как Америка в те годы являлась крупнейшим нефтедобытчиком в мире. При этом британское Адмиралтейство и Военное министерство прогнозировали быстрый рост потребления нефтепродуктов. Флот тратил тысячи тонн каждый день просто в рамках повседневной деятельности, а со вводом многочисленных новых кораблей ожидался рост потребления. Армия собиралась многократно увеличивать авиационные и автомобильные части. В этих условиях собственный источник дешевой нефти в Персии становился еще более важным, чем год назад, когда весь карнавал в Персидском заливе только задумывался. Проблема для британского кабинета стояла только в определении конечных границ наступления с целью защиты этой самой нефти. Границы переносились уже в третий раз, и конца и края этому пока не наблюдалось. Тем не менее до сих пор ситуация держалась в рамках разумного, даже с учетом повышенного энтузиазма со стороны индийского руководства и командиров на местах.

Никсон получил разрешение на захват Амары 24 мая с оговоркой, что наступление возможно только при условии, если командование в Месопотамии абсолютно уверено в своей способности снабжать и оборонять этот город в период летнего обмеления Тигра. Никсон в этом нисколько не сомневался.

Османская оборона строилась на базе опорных пунктов, возведенных на немногочисленных сухих возвышенностях посреди затопленных Тигром пустошей. Они начинались примерно в пяти километрах за Курной, их насчитывалось пять штук. Британцы дали название каждому форту. Ближайший к городу — «Норфолк хилл», за ним шли «Уан тауэр хилл», «Уан три хилл», «Шрапнел хилл» и «Ган хилл», на последнем было несколько османских орудий, время от времени обстреливавших Курну и способных доставить неприятности британским речным судам.

Еще одной проблемой могли стать мины, которые османы выставляли в фарватере и даже пускали вниз по течению в надежде поразить британские суда. С апреля англичане выплачивали местным жителям по 400 индийских рупий (эквивалент местной зарплаты за несколько месяцев) за каждую выловленную из реки мину. Заодно это позволяло занять население.

С учетом особенностей местности операция быстро приняла характер амфибийной. 17-я бригада 6-й дивизии по решению Таунсенда должна была стать эдакой морской пехотой. Основным перевозочно-высадочным средством стали местные лодки беллумы длиной около десяти метров. Их было собрано целых 328 штук, и на 96 из них установили железные плиты в качестве импровизированной брони. На каждый из батальонов бригады выделялось по 60 лодок, экипаж одной состоял из десяти бойцов в полной выкладке, дополнительно в беллум грузили по 125 патронов, два мешка с песком и по суточному рациону на каждого. В Басре и Курне начались учения по посадке/высадке, управлению и организованному маневрированию. Под удивленными взглядами местных жителей британские и индийские солдаты целыми днями надрывались на веслах, учась управлять неповоротливыми суденышками. Полковые острословы быстро окрестили будущую операцию Регатой Таунсенда, и название немедленно прижилось.

Естественно, одними лодками дело не ограничилось. В речную армаду включили шлюпы «Один» и «Эспиель», вооруженные пароходы «Комет» и «Клио», за неимением нормальных минных тральщиков на их роль назначили «Майнера», «Льюис Пелли», «Шайтана» и «Суману». Они должны были попарно тащить по дну натянутую между ними стальную цепь в надежде подцепить якорные мины. Дополнительную артиллерийскую поддержку десанту предполагалось оказывать с буксируемых пароходами барж для перевозки лошадей и скота, на которые установили полевые и морские орудия.

Командир 6-й дивизии генерал Таунсенд оказался не слишком доволен разработанным Никсоном планом удара на север вдоль реки. Он считал это решение слишком банальным и очевидным, поэтому предложил Никсону провести отвлекающую атаку вдоль Тигра, а основной удар по Амаре нанести силами 12-й индийской дивизии Горринджа через персидскую территорию. Никсон, несмотря на то что Таунсенд поддержал свою точку зрения цитатами из трудов Наполеона, наотрез отказался даже обсуждать подобную кампанию. Военная операция с использованием территории Персии показалась слишком уж радикальным вариантом, и к тому же Никсон понимал, какую бурную политическую дискуссию вызовет это предложение в Лондоне и Дели.

Были у Таунсенда и вполне обоснованные опасения. Атака целой бригадой на лодках через водную гладь выглядела авантюрой. Что будет, если их встретит плотный огонь? Османские опорные пункты находятся на плоских пятачках земли без каких-либо укрытий, высадка десанта на них быстро выльется в кровавую бойню. При этом шестая дивизия испытывает серьезную нехватку личного состава из-за предыдущих потерь и постоянных болезней, дополнительно усиливаемую оттоком бойцов, отправляемых на различные работы в Басре и Курне. Кроме того, из дивизии целиком изъяли для несения гарнизонной службы 18-ю бригаду, что еще сильнее подточило силы Таунсенда.

Тем не менее атака началась в шесть утра 31 мая 1915 года. Стояла солнечная и безветренная погода, а температура быстро перевалила за 30 градусов по Цельсию. Крупные корабли вышли по заранее обвехованному главному фарватеру на огневые позиции и совместным с батареями в Курне огнем стали прикрывать ряды лодок, которым предстояло преодолеть километры водного пространства. Грести оказалось значительно сложнее, чем предполагалось, из-за встречного течения, бойцы выпрыгивали из лодок и толкали их, стоя по пояс, а то и по грудь в воде. Особенно трудно было сидящим в блиндированных беллумах: чтобы облегчить лодки и управление ими, железо пришлось срочно сдирать и выкидывать в воду.

Первым захватили опорный пункт «Норфолк хилл». Из 135 человек османского гарнизона 75 были убиты и ранены артиллерийским огнем (включая командовавшего обороной турецкого офицера), а остальные сдались почти сразу после стремительной высадки оксфордширцев. Соседний «Уан три хилл» столь же быстро заняли пенджабцы, гарнизон из двадцати одного османского солдата сдался без сопротивления. Пенджабцы развернули на захваченных позициях пулеметы и начали обстрел «Уан Тауэр Хилл».

В этот момент произошло по-своему историческое событие. Над полем боя пролетел первый в многотысячелетней истории Месопотамии самолет. Первые самолеты с экипажами и техническим составом прибыли в Басру 9 апреля, это была временная эскадрилья под командованием капитана Броук-Смита, состоявшая из нескольких австралийских и новозеландских пилотов. На вооружении стояли французские «Морис Фарманы» с двигателями Рено. Самолеты прибыли в ящиках, их собрали на месте, но несколько недель занял поиск достаточно ровной и сухой площадки для аэродрома. Жара и влажность не позволили самолетам подниматься выше 250–300 метров из-за слабых (всего в 70 лошадиных сил) моторов. Интересно, что на месте на них нанесли «полосы быстрого опознавания», они же «полосы вторжения», в виде широких черных линий на крыльях.

Оксфордширцы, погрузившись обратно на свои лодки вместе с 119-м индийским батальоном, выдвинулись на «Уан тауэр хилл», находящийся под перекрестным огнем из всех калибров. Неудивительно, что гарнизон выбросил белый флаг еще до подхода десанта. На острове были захвачены одна османская полевая пушка и офицер-минер, руководивший выставлением якорных мин в окрестных водах. Мощный артиллерийский огонь быстро подавил сопротивление на «Шрапнел хилл», на который высадился 103-й маратхский батальон.

Последней целью стал «Ган хилл», также сдавшийся после массированного обстрела.

К полудню все цели оказались захвачены, и Таунсенд с чистой совестью объявил перерыв до следующего дня.

Утром следующего дня целью стала деревня Абу Аран. Артиллерийский огонь остался без всякого ответа, и для проверки фарватера вперед выпустили импровизированные тральщики. На борту одного из них находился захваченный накануне османский минер, который показывал примерное расположение мин на главном фарватере. На борту всех кораблей и судов были выстроены вдоль бортов стрелки с приказом открывать огонь по любому подозрительному предмету в воде. В процессе убили переплывавшую реку свинью, которую к огромной радости экипажа подняли на борт и немедленно отправили на камбуз.

Штаб Таунсенда располагался на шлюпе «Эспиель», причем на нем находились Никсон (предварительно давший слово джентльмена, что не будет вмешиваться в приказы командира дивизии) и политический советник Кокс. На палубу шлюпа с самолета-разведчика сбросили сообщение, что две следующие деревни выше по течению (Рута и Музаибила) оставлены османами, которые быстро отступают на север по реке на всем, что может плыть.

В 11 утра вся британская флотилия собралась у Абу Арана, и вперед выслали катер для обследования перекрывающих реку у Руты заграждений. К удаче англичан, их недостроили, и заграждения довольно легко были демонтированы. Тральщики вытралили три мины и отметили безопасный проход буями.

На горизонте уже виднелся дым бегущих на север османских пароходов.

После короткого совещания с Никсоном и представителем флота капитаном Нанном Таунсенд приказал начать преследование со всей возможной скоростью. Единственным препятствием стали навигационные проблемы. Из-за затопления собственно русло реки было почти неразличимо, что приводило к постоянным посадкам на мель. Тем не менее вскоре на реке стали ясно видны вражеские пароходы «Мармарис», «Мосул» и «Бюль-Бюль». После первых британских залпов они сразу же начали обрубать концы буксируемых ими барж и лодок с солдатами и припасами, оставляя тех беспомощно дрейфовать. Деревню Эзра Томб англичане заняли без всякого сопротивления, в ней с судов и барж высадилась 16-я бригада, а 17-я продолжила преследование вместе с Таунсендом. С наступлением темноты шедшие впереди «Эспиель», «Шайтан» и «Комет» по предложению Нанна бросили якорь, дожидаясь восхода луны, чтобы не подвергаться навигационным опасностям на реке, полной лодок с османами. Перед тем как окончательно остановиться, был найден приткнувшийся на мели «Бюль-Бюль», полный солдат, оружия и боеприпасов. Среди захваченных оказались и двое немецких офицеров-советников, к этому моменту уже раздетых солдатами-арабами в прямом смысле до трусов. Пленные были более чем рады сдаться британцам.

Встав на якорь, все корабли включили прожектора и увидели, что находятся посреди целого скопления лодок и барж, часть из которых отчаянно пыталась убежать, в то время как другие направлялись к бортам британских кораблей, чтобы сдаться.

Погоня продолжилась в два часа ночи 2 июня. «Эспиель», «Клио», «Комет», «Майнер», «Шайтан» и «Сумана» продолжили со всей возможной скоростью продвигаться вверх по реке и вскоре наткнулись на горящий остов «Мармариса» и сидящий на мели и готовый к сдаче «Мосул». Не встречая никакого сопротивления, англичане шли на север до семи вечера, встав на якорь у берега незадолго до заката. Вскоре среди барханов показалась кавалькада: местный шейх прибыл выразить свое почтение британскому флагу. Его пригласили на борт флагмана эскадры «Комет» (река стала слишком мелка для шлюпов, которые ушли назад в сторону Курны) и угостили кофе. В процессе беседы Таунсенд (возможно, по инициативе оставшегося с ним Кокса) по большому секрету сообщил шейху, что следом движутся 15 000 солдат и он готов щедро заплатить за провиант для них. После ухода шейха никто не сомневался, что «большой секрет» станет известен на сотню километров вокруг самое позднее к рассвету.

Неудивительно, что на следующий день все деревни вдоль реки при первом появлении британцев немедленно выбрасывали белые флаги. Никаких солдат или сопротивления не замечалось. С Таунсендом остались лишь «Комет» и «Шайтан», остальные суда отстали по дороге и пытались нагнать оторвавшегося от них командира.

В двадцати километрах от Амары собрали военный совет по вопросу, что делать дальше. На борту «Комета» приняли радиограмму, в которой говорилось, что по данным воздушной разведки в город входят колонны османских войск, а на реке замечены три парохода, полные солдат. Собственные силы под рукой командира дивизии насчитывали 41 солдата и офицера плюс политика Кокса (который тоже когда-то служил в армии). Преисполненный нельсоновского духа, капитан Нанн настаивал на продолжении речного наступления, Кокс его поддерживал, но Таунсенд колебался. Ему совершенно не улыбалось, к примеру, глупо попасть в плен, заплыв прямиком во вражеское осиное гнездо. Но, с другой стороны, в случае сенсационного успеха по захвату города столь мизерными силами на командующего неизбежно обрушилась бы волна славы и внимания. От такого Таунсенд никак не мог отказаться.

В 9:45 дуэт из «Комета» и «Шайтана» устремился к городу.

«Шайтан» (паровой буксир с одной 12-фунтовой пушкой и одним пулеметом) под командованием лейтенанта Синглтона шел первым и, как только достиг прямого участка реки, тянущегося через весь город, сразу заметил османский пароход, на который по наплавному мосту из лодок и барж грузились солдаты. Увидев буксир, пароход сразу отвалил от лодок и попытался дать ход. «Шайтан» совершил предупредительный выстрел по пароходу, после чего на всех парах прошел сквозь разошедшийся мост. Быстро проскочив город (довольно маленький, всего на 10 000 жителей), команда «Шайтана», к своему огромному ужасу, увидела за его северной границей около тысячи солдат на левом берегу и примерно полторы тысячи на правом.

Никто не произвел ни одного выстрела, а солдаты стали спешно уходить в северном направлении. Но не все. Одна группа вышла к берегу и знаками показала, что хочет сдаться. Синглтон пристал и принял сдачу шести офицеров и около 100 рядовых. Оружие и офицеров погрузили на борт, а рядовым приказали идти обратно в город. «Шайтан» сопровождал их вдоль берега, держа под прицелом. На обратном пути таким же манером приняли сдачу еще примерно 150 человек, которые присоединились к процессии. Вернувшись в Амару, Синглтон через османских офицеров приказал пленным ждать его возвращения возле кофейни, а сам поспешил соединиться с «Кометом».

Таунсенд, Кокс и остальные через полчаса высадились прямо в центре города у здания таможни, где их встретили мэр города, военный комендант со своими людьми и местные шейхи, которые формально сдали город Таунсенду. Вскоре на набережную прибежал посыльный, сообщивший, что в казармах на окраине города хочет сдаться еще один батальон. Принимать сдачу через весь город отправился лейтенант Палмер, прихватив моряка, морского пехотинца и переводчика. В казармах они выстроили четыре сотни солдат и офицеров, после чего торжественно (Палмер во главе колонны, двое его подчиненных позади) отконвоировали их на набережную. С учетом улова Синглтона, пленных собралось 800 человек, при том что небольшие группы продолжали подходить для сдачи.

Многие сдающиеся честно признавались, что совсем не хотят пешком идти через пустыню до следующего османского аванпоста. Амара и окрестности были территорией племени бени лам, известного своими вероломством и жестокостью, так что ожидалось, что в плену спокойнее.

К вечеру пришли новости о двух тысячах вражеских солдат, приближающихся к городу с севера. Это были старые знакомые экипажа «Шайтана», которые предпринимали вторую попытку войти в город. Им навстречу послали буксир, который вновь обратил их в бегство несколькими выстрелами из пушки. Нерешительность столь крупной группировки османов можно объяснить тем, что эти части возвращались из Персии (именно с ними так и не встретился Горриндж в мае), устав после продолжительного марша через пустыню и не имея никаких вразумительных сведений об обстановке.

Ночь Таунсенд и его маленький отряд встречали с нескрываемой тревогой: они оказались посреди десятитысячного враждебного города с тысячью пленных на руках, а свои все не подходили. На борту «Комета» и «Шайтана» никто не спал, стоя вдоль бортов с оружием в руках. Тем не менее ночь прошла тихо, лишь под утро местные жители принялись грабить лавки и склады, пользуясь временным безвластием.

Долгожданная подмога пришла ранним утром, и Таунсенд наконец-то смог выдохнуть спокойно.

Регата Таунсенда завершилась оглушительным успехом. Британцы продвинулись на 100 километров вглубь страны, взяв более 2000 пленных, двадцать орудий и семь плавсредств. Их потери составили четверо убитых и двадцать один раненый. Подобное соотношение можно встретить разве что во время американского вторжения в тот же Ирак в 2003 году.

Наступление на Амару стало примером великолепно спланированной и проведенной с несомненным мастерством и мужеством (на грани авантюризма) наступательной операции. Однако этот успех имел далекоидущие последствия. Слишком уж легко все получилось.

Глава V

Постоянные удары англичан были не единственной головной болью турок в течение весны-лета 1915 года. Проблем добавила вновь полыхнувшая извечная религиозно-этническая вражда. Современному читателю не надо пояснять, насколько сунниты и шииты «любят» друг друга и в каких формах может выражаться это горячее чувство. Достаточно включить телевизор или войти в интернет, чтобы найти многочисленные свидетельства «дружбы» народов и религиозных меньшинств в современном Ираке. В те далекие времена все обстояло примерно так же.

Османская империя не была жесткой авторитарной страной с сильной центральной властью, особенно на окраинах. В Ираке власть османов традиционно держалась на тонком балансе между представителями различных кланов, племен и религиозных групп и учета их интересов в любом предприятии. Начало войны шиитские общины встретили без особого энтузиазма: они не питали особой любви ни к далекому Константинополю, ни к куда более близкому багдадскому начальству, которое, конечно же, издревле состояло либо из турок, либо из местных суннитов как самой большой, влиятельной и богатой общины. Шииты-пессимисты полагали, что в итоге все закончится сменой хозяина, а их в любом случае ограбят, шииты-оптимисты же считали, что, как бы ни пошли дела, вполне вероятно, пограбить удастся самим.

Начало войны подтвердило мнение пессимистов. Турецкие власти начали массовые реквизиции (продовольствия, тяглового скота, лодок и телег) методом откровенного грабежа, а также мобилизацию военнообязанных методом «хватай всех, кого встретишь». Как и следовало ожидать, реквизиции вызывали плохо скрываемую враждебность, а на мобилизацию арабские рекруты (которых турецкие офицеры и в мирные годы считали в лучшем случае ненадежными) ответили столь же массовым дезертирством. Уже с апреля 1915 года турки начали посылать воинские части прочесывать шиитские города и деревни в поисках дезертиров, причем с категорическим приказом из Константинополя не миндальничать с нелояльным местным населением. Все это привело к закономерному результату — неприязнь обернулась ненавистью и полыхнула жарким огнем, как только турецкая хватка ослабла.

В мае 1915 года первым восстал город Наджаф, известный религиозный центр мусульман-шиитов. Вот как там развивались события.

19 мая к городу подошел крупный отряд османских войск, состоящий в основном из мусульман-суннитов во главе с арабом-суннитом майором Иззет-беем, который объявил трехдневный период амнистии для всех дезертиров, кто добровольно сдастся и продолжит служить в османских войсках. Тех, кто не сдастся, по законам военного времени ждала смертная казнь. За время амнистии большинство дезертиров, конечно же, утекли из города, но Иззет-бей решил, что надо в любом случае преподать шиитам урок. 22 мая в Наджафе началась тотальная зачистка с выбиванием дверей и даже заглядыванием под юбки женщинам в поисках спрятавшихся. Это стало последней каплей. В ночь с 22 на 23 мая в городе начались открытые беспорядки, которые возглавили — кто бы сомневался — вооруженные дезертиры, дерзко ворвавшиеся в Наджаф. Оказавшиеся в осаде посреди восставшего города солдаты-сунниты имели весьма кислые перспективы. В течение трех дней в Наджафе и окрестностях планомерно уничтожались все госучреждения, склады османской армии и даже телеграфные столбы.

Вести о шиитских беспорядках достигли Багдада к вечеру 23 мая, и там принялись тяжко думать над перспективами. Конечно же, первой идеей было устроить маленький геноцид, но эту мысль быстро отвергли, потому что не было свободных, а главное, надежных войск, да и непонятно, чем обернется ситуация, если вслед за Наджафом восстанут и другие шиитские города. Решили пойти на переговоры.

Сначала посланцы багдадского генерал-губернатора пытались пристыдить городских вождей Наджафа тем, что, мол, война с неверными идет полным ходом, а вы бунтуете. Шииты холодно ответили, что это не их война и не их проблемы, затем переговоры перешли в более плодотворное русло. Была достигнута договоренность, что всех сидящих в осаде выпустят, администрация в Наджафе и окрестностях будет состоять только из шиитов и ей даруют широкую автономию, кроме того, масштабы реквизиций и воинских призывов станут заранее согласовывать с местной администрацией. Фактически эти договоренности восстанавливали довоенную практику, когда любые инициативы центральных властей реализовывались только по согласованию с местными вождями. Казалось, все кончилось умеренно неплохо, и в Багдаде вздохнули спокойно, но, увы, это было лишь начало.

Двадцать седьмого июня восстал другой религиозный центр шиитов, город Кербела. Причину этого события вкратце описывали словами: «Что мы, хуже Наджафа?»[10]Помимо привычных погромов госучреждений, в Кербеле разграбили и сожгли суннитский квартал из 200 домов, а также турецкий военный госпиталь. В этот раз Багдад пошел на переговоры, согласившись примерно на те же условия, но пожар лишь разрастался, охватывая множество небольших отдаленных поселений.

Были предприняты попытки задавить восстания силой или хотя бы провести военные демонстрации ради укрепления переговорных позиций, но кончились они печально: в городке аль-Хилла местное население и дезертиры уничтожили турецкий отряд из 200 солдат, посланный на подавление беспорядков. В аль-Самаве восставшие просто дождались наступления британцев, после чего разоружили отряд османских кавалеристов в 180 человек и сдали их англичанам. Точно так же развивались события в аль-Куфе, аль-Шамие и Туварии.

Не собирались пока прекращать военные действия и британцы. После оглушительного успеха у Амары следующей целью создаваемой «дуги безопасности» стал город Насирия выше по течению Евфрата.

Насирия как отправная точка османского наступления, закончившегося битвой при Шейбе, притягивала внимание едва ли не сильнее, чем Амара. Предложение Никсона о наступлении, отправленное в индийский генеральный штаб, было, что называется, пакетным. Помимо Насирии, предлагалось продвинуться и вдоль Тигра до маленького городка под названием Кут. Оба эти населенных пункта связывал канал Шатт аль-Хай, который британцы ошибочно полагали судоходным и поэтому считали необходимым взять под контроль с двух сторон, чтобы предотвратить воображаемое османское наступление вдоль канала, а также обеспечить лучшую транспортную связность для своих войск.

Еще с одним аргументом за атаку Насирии выступил политический советник сэр Перси Кокс. Город являлся политическим и экономическим центром могущественного шиитского племени мунтафик, принимавшего активное участие в боях против британцев, и Кокс считал, что его захват позволит поставить племя на место. В своих отчетах Кокс называл племя проосманским, что тоже было, мягко говоря, не совсем верно.

Главнокомандующий индийской армией сэр Бошамп-Дафф после долгих консультаций с политическим руководством утвердил лишь наступление на саму Насирию. Она входила в состав вилаейта Басра, и технически ее захват соответствовал предыдущим директивам, а вот достаточных оснований для захвата Кута командование не увидело.

Боевые действия вдоль Евфрата начались еще в мае, в основном в виде набегов и патрулей. 5 мая шлюпы «Эспиель» и «Один» вместе с пароходами «Салими», «Шушан» и «Мессудие» сопроводили до деревни Халлаф лодки с дружественными британцам племенными ополченцами-суннитами, предоставленными шейхами Персидского залива. Ополченцы разграбили и сожгли вражеское поселение. 8 мая операцию повторили против деревни Мазра. Обе деревни являлись шиитскими поселениями племени мунафик, и их уничтожение санкционировали как ответ на нападения на британские патрули.

Девятого мая пароход «Шушан», вооруженный к этому времени двумя трехфунтовыми орудиями и тремя пулеметами, производил разведку протоки аль-Хуир с целью установить, пригодна ли она для прохода крупных судов. Пароход подвергся интенсивному обстрелу со стороны берега, причем арабские всадники преследовали его со стрельбой на протяжении нескольких километров. Тяжелое ранение получил командовавший «Шушаном» лейтенант-командер Куксон. Арабов удалось отогнать только после того, как подошедший «Клио» открыл беглый огонь из своих четырехдюймовок.

Четырнадцатого мая была проведена речная разведка озера Хаммар и выходящего из него в сторону Насирии канала Акаика. Британцы обнаружили, что канал перекрыт плотиной, подходы к которой простреливаются вражеской артиллерией, а у самого сооружения дежурят вооруженные самоходные баржи.

Десятого июня Никсон запросил окончательное разрешение на наступление, но британская командная система выдала один из странных сбоев. 13 июня от имени вице-короля запрос передали в министерство по делам Индии в Лондоне, но оттуда не последовало никакой реакции. Прождав до 22 июня, индийская администрация восприняла молчание как знак согласия и отправила Никсону телеграмму с разрешением. Официальный ответ из Лондона был получен только 27 июня, и, по счастью, он содержал одобрение.

Для атаки была выбрана 30-я бригада 12-й дивизии под командованием бригадного генерала Меллиса в составе:

1/4 батальон[11]хемпширцев (из состава 33-й бригады);

2/7 батальон гуркхов;

24-й пенджабский батальон;

76-й пенджабский батальон;

48-й саперный (две роты) батальон;

63-я батарея полевой артиллерии;

30-я батарея горных пушек;

4 4,7-дюймовых орудия на баржах;

12-я рота, саперы и минеры;

12-я рота связи (взвод).

Меллис оценивал перспективы наступления довольно мрачно. В своем письме жене он писал: «Все это гнилое представление, я так хочу, чтобы ты могла представить, как это выглядит, читая эти строки. Представь большой плоскодонный речной пароход, к каждой стороне которого привязано по большой железной барже, набитой людьми так тесно, как будто они сардины в банке. А теперь представь дюжину таких пароходов и каждый тащит баржи, полные людей. Так Горриндж собирается захватить Насирию. В этом нет ни веселья, ни воодушевления, ни войны»[12]. Имелись у Меллиса и вполне обоснованные опасения. Его бригада страдала от серьезного некомплекта личного состава, в основном из-за начавшихся эпидемий тифа и дизентерии; разведданных об османской обороне было до смешного мало, и отсутствовали даже подробные карты местности. По поводу последних стоит отметить, что к началу боевых действий картами территории Ирака не располагали даже османы, им пришлось покупать их у немцев, неожиданно нашедших карты в своем генштабе. Секрет их появления у немцев объясняется многочисленными научными и техническими экспедициями, которые они посылали в Месопотамию с самого начала XX века. Видимо, исследователи занимались не только своими прямыми делами.

Экспедиция под командованием командира 12-й индийской дивизии генерала Горринджа стартовала из Курны ранним утром 27 июня. Стояло жаркое восточное лето, и температура воздуха быстро достигла 40 градусов в тени. Из-за обмеления реки крупные пароходы не смогли пройти далеко, и основными перевозчиками остались старые колесные пароходы. Главным ветераном из них был «Сумана», который построили еще в 1884 году и использовали во время попыток вызволить осажденного в суданском Хартуме генерала Гордона. Судно помнил Таунсенд, бывший в той кампании лейтенантом.

Первый этап пути составлял около 50 километров вверх по реке до населенного пункта Кабаиш. За ним начиналось 30-километровое озеро Хаммар, глубина которого в июне была около полутора метров и падала с каждым днем. Озеро было испещрено многочисленными мелями и небольшими островами, никаких отмеченных фарватеров и карт проходов не существовало, поэтому суда и баржи то и дело садились на мель. Солдаты страдали от сильной жары и солнечных ударов, на переполненных людьми судах и баржах не хватало питьевой воды и укрытий от солнца.

Достигнув дамбы на входе в канал Акаика, британцы обнаружили, что она прикрыта лишь вооруженными баржами, остальные османские силы ушли. Быстро отогнав баржи огнем, британцы принялись за подрыв дамбы, чтобы открыть проход для своих судов. Горриндж, военный инженер по образованию, снова лично взялся за руководство и сам указывал минерам места закладки зарядов и их вес. После успешного подрыва (со второй попытки) возникла новая проблема. За дамбой уровень воды был более чем на метр выше, чем в озере, и мощный встречный поток из бреши не давал тяжелогруженым пароходам со слабыми паровыми машинами пройти дальше. Чтобы протащить один «Шушан», пришлось высадить на берег два батальона пехоты, которые взялись за канаты, как бурлаки, и затащили его за дамбу. Генерал Горриндж снова лично руководил процессом, стоя на дамбе с мегафоном.

Сбор всех судов флотилии за плотиной занял несколько суток, и только 4 июля наступление продолжилось, при этом было отмечено, что разрушение плотины серьезно ускорило обмеление канала и озера. Даже появились опасения, что суда застрянут где-то на полпути до цели и не смогут вернуться назад, в Курну.

Османские позиции были обнаружены выше по каналу в месте впадения в него одной из проток. Оборону занимал османский батальон из состава 35-й дивизии (около 500 штыков) с артиллерийской батареей из двух полевых орудий. Решительной атакой под прикрытием артиллерии 30-й бригаде британцев удалось быстро овладеть вражескими позициями, потеряв 109 человек убитыми и ранеными, кроме того, два попадания снарядами получил пароход «Шушан», который пришлось отправить назад в Басру для ремонта. В плен взяли 91 солдата противника и захватили оба орудия.

Ближайший городок Сук-аш-Шейхс заняли без боя. Из допросов пленных установили, что впереди британцев ждет еще несколько линий обороны с четырьмя пехотными батальонами, четырьмя полевыми и двумя горными орудиями. Это представляло серьезную проблему, так как из-за начавшейся в полевых условиях очередной вспышки дизентерии эффективная численность 30-й бригады и приданных ей частей упала до 1900 человек.

Следующая линия османской обороны пролегала в десяти километрах от Насирии и опиралась на протоки, болота и отмели. Судоходный канал перекрыли затопленные османские пароходы «Фрат» и «Рисафа», правда, османы в очередной раз не сумели положить их на дно должным образом, оставив небольшой проход. Горриндж не решился атаковать имеющимися у него силами и запросил подкрепление. Это привело к очередной задержке. Взятые из расчета на короткую операцию припасы начали подходить к концу. Чтобы обеспечить снабжение, командованию корпуса пришлось снять практически все суда с малой осадкой с Тигра и перенаправить их на Евфрат, что естественным образом создало проблемы снабжению гарнизона Амары. Но у британцев ощущался огромный дефицит судов, заставивший их растянуться на такие расстояния, что пришлось выбирать, какое направление актуальнее.

В ожидании подкрепления англичане обстреливали османские позиции из пушек. Самыми тяжелыми орудиями являлись 4,7-дюймовые морские пушки, но они были установлены на низкосидящие баржи; высокие берега и пальмовые чащи создавали им проблемы. Вместе с сухопутными коллегами морские артиллеристы разработали таблицы навесной стрельбы и организовали передовой корректировочный пункт с телефонной связью с каждым орудием.

Османы тоже решили не отсиживаться в обороне и в сумерках 11 июля предприняли атаку на позиции 30-й бригады силами двух пехотных батальонов. Кинжальным огнем пулеметов и артиллерии удалось остановить волны атакующих всего в десяти метрах от окопов британцев.

Генерал Меллис по-прежнему оставался не слишком доволен: «Хотелось бы мне воевать в менее изнуряющем климате. Проваливаться по шею в болото, прямо в горячую жижу, как это случилось со мной дважды на днях, не помогает командовать»[13].

На помощь Горринджу прибыла неполная 12-я бригада его дивизии (половина батальона весткентцев, 67-й пенджабский батальон, усиленный ротой 90-го пенджабского, 44-й мерварский и британская гаубичная батарея), что позволило спланировать атаку на 14 июля. Предполагалось, что 12-я бригада должна ударить по заболоченному левому берегу, а 30-я бригада — по правому. Меллис не был в восторге от плана: из-за потерь и болезней его подразделение сократилось до 1500 человек, к тому же его лишали артиллерийской поддержки. Вскоре дела бригады пошли еще хуже, так как командир дивизии решил, что для нападения на правом берегу хватит и одного батальона, которым стал 24-й пенджабский. Атаковать предстояло по примеру 6-й дивизии под Курной, сперва преодолев водное пространство на лодках, а затем бросившись на штурм на сухом участке, но под Курной каждый из османских опорных пунктов предварительно подвергался ураганному обстрелу, чего сейчас не предполагалось.

Перед началом атаки на командном пункте дивизии развернулась некрасивая сцена. Горриндж приказал своему политическому офицеру-советнику капитану Уилсону, по своей инициативе возглавившему несколько разведпоисков в сторону османских окопов, показать дорогу 24-му батальону. Уилсон ответил, что, несмотря на свой чин, не подчиняется Горринджу и не станет «проводником», но готов участвовать в атаке в качестве обычного строевого командира, что ему, как единственному в штабе знающему арабский и турецкий, запретили.

Пенджабцы во главе с полковником Климо на лодках сумели подойти на 150 метров к турецким окопам (преодолев до этого почти два километра на веслах), после чего неприятель открыл по ним шквальный огонь. Потеряв 120 из 400 бойцов, включая всех британских офицеров кроме командира батальона и одного лейтенанта, они вынужденно отступили. На другом берегу дела шли не лучше. Там, пробравшись через топи под огнем, удалось занять только несколько клочков сухой земли рядом с османскими позициями.

Теперь Горриндж оказался в довольно сложном положении с окопавшимися османами впереди и стремительно мелеющей рекой за спиной. Он попросил прислать ему еще одну пехотную бригаду и больше артиллерии, надеясь задавить неприятеля массой. Повисла очередная оперативная пауза.

18-я индийская бригада по частям прибыла под Насирию 19 и 20 июля. Вместе с ней перебросили и два самолета (это были британские BE2s), которые сразу приступили не только к разведке вражеской обороны, но и к составлению примерных карт местности. В то же время обороняющиеся тоже получили подкрепление в виде двух дополнительных пехотных батальонов и артиллерийской батареи.

Очередную атаку британцы запланировали на 24 июля, но османы решили опередить их и атаковали в ночь с 23 на 24 июля. Им удалось подойти к позициям англичан, где турок снова расстреляли в упор.

Британскую атаку 24 июля возглавила 12-я бригада, на наступление работали все имеющиеся орудия. Шедший первым английский батальон сумел ворваться во вражеские траншеи, а следующие за ним индийские части развили успех. На другой стороне реки многократно измочаленная 30-я бригада тоже сумела захватить первую линию вражеских окопов. Для быстрой переброски сил с берега на берег прямо под огнем силами британских саперов начали возводить мост, но с ним все пошло не по плану. Треть саперов выбыли из строя, а баржа, вокруг которой они вели строительство, села на днище.

Тем не менее успех 12-й бригады на одном берегу привел к бегству османских солдат и на другом. Закрепиться на следующей линии обороны им не удалось из-за энергичных действий вырвавшихся вперед судов, которые вели огонь вдоль османских окопов, не позволяя отступающим бойцам занять их. Под командованием капитана Нанна корабли дошли до самой Насирии, где обнаружили оставленный противником город. Пехота традиционно заняла его лишь на следующий день.

Стоит отметить, что дополнительным фактором британского успеха стали начавшиеся при их приближении шиитские бунты в населенных пунктах за Насирией. Арабы активно нападали на турецкие обозы и небольшие отряды, так что защитники Насирии в прямом смысле оказались между двух огней. Через несколько дней индийский патруль взял в плен командира османской 35-й пехотной дивизии полковника Джавдеда. Раненого и раздетого до исподнего, арабские бандиты бросили его умирать в пустыне.

Захват Насирии стал еще одной громкой британской победой. Британо-индийские войска, преодолевая тяжелые климатические условия и упорное сопротивление противника, все-таки одержали победу и подняли Юнион Джек над очередным покоренным городом.

В тени остались некоторые всплывшие в ходе кампании проблемы, на которые за видимым успехом не обратили внимания ни в Басре, ни в Дели, ни в Лондоне. Британская логистическая система на театре военных действий дошла до предела возможностей. Для поддержания уровня материального обеспечения и переброски подкрепления для одной дивизии пришлось практически остановить снабжение всех остальных частей. Оборачиваемость судов увеличилась до десяти суток, не оставляя ни резервов тоннажа, ни времени на обслуживание самой причудливой коллекции плавсредств — от яхт до буксиров и колесных пароходов.

Еще хуже дело обстояло с медицинскими службами. Боевые потери были относительно невысоки (всего около 500 убитых и раненых), однако потери от болезней за месяц операции превысили их едва ли не втрое. Большинство госпиталей базировалось на Басре, и больным и раненым после первичной обработки приходилось плыть до них по 4–5 суток, лежа на голых стальных палубах пароходов и барж, зачастую без всякого ухода и присмотра, так как передовые части, сами испытывающие острый недостаток квалифицированного медицинского персонала, не могли выделить для этого санитаров и врачей. С увеличением плеча до Басры эта проблема значительно обострилась. Она не успела проявиться под Амарой из-за мизерных потерь, но наступление на Насирию стало громким звонком даже с учетом того, что слабость медицинского обеспечения в Индийской армии отмечалась еще в мирные дни. Увы, во время войны никто не собирался улучшать ситуацию.

Захват Насирии завершил оккупацию вилайета Басра и формирование зоны безопасности для Басры и персидской нефти. К августу 1915 г. в Месопотамии достигли куда больше, чем виделось в самых смелых мечтаниях осени 1914-го.

Но война еще только набирала обороты, причем с обеих сторон.

Глава VI

После окончания боев за Насирию сэр Джон Никсон, который всегда придерживался высказывания Дантона «дерзость и только дерзость», адресованного защитникам Вердена в 1792 году, считал, что следует немедленно двинуться выше по Тигру в сторону Кута. С ним полностью соглашался и его политический советник сэр Перси Кокс, который с момента высадки в прошлом году единственную достойную цель всей кампании видел в захвате Багдада, на пути к которому и лежал Кут. Кокс неустанно бомбардировал индийское руководство новыми доводами в пользу продолжения наступления, одновременно стараясь издалека дергать за все политические ниточки в Шимле, Дели и Лондоне.

Но пока над ними обоими довлел категорический приказ не вести военные действия за пределами виляйета Басра. Когда после захвата Насирии британская речная флотилия продвинулась на целых сто километров вверх по Евфрату, не встречая никакого сопротивления и только принимая капитуляции прибрежных деревень и городков, Горриндж запросил разрешения продолжить наступление. Но к его (и Никсона) огромному разочарованию, из Индии поступил категорический отказ.

После успеха под Амарой генерал Таунсенд взял отпуск по болезни и уехал в Индию. Очень многие, памятуя причудливые зигзаги и прыжки, которыми славилась карьера командира 6-й дивизии, подозревали, что он поехал монетизировать последнюю победу и хлопотать о переводе или повышении. Так ли это было на самом деле, в точности неизвестно, но во время отлучки с фронта генерал встретился со множеством гражданских и военных чинов вице-королевства, зондируя почву относительно перспектив продолжения наступления в Месопотамии.

Расспросы принесли неутешительные итоги. Чиновники министерства иностранных дел считали, что идея захвата Багдада имеет право на существование, однако для ее реализации не хватает ресурсов и политической воли. Главнокомандующий индийской армией сэр Бошамп-Дафф также не смог обнадежить Таунсенда.

Главком пребывал в плохом моральном и физическом состоянии. С самого начала войны он не справлялся с навалившейся на него ответственностью и объемом работы, поэтому неудивительно, что общение в основном свелось к выслушиванию его жалоб. «Чего я хочу, — рассказал он Таунсенду, — так это старшего генерала, в чьих способностях и верности я могу быть абсолютно уверен, чтобы он был моим заместителем, а я смог немного передохнуть»[14]. При этом сам главком не ушел с поста добровольно и не попросил заменить его. Бошамп-Дафф уклончиво ответил на вопрос о возможности продолжения атак, считая, что все зависит от решений политиков и выделяемых ресурсов в условиях военного перенапряжения сил. Таунсенд, в свою очередь, осторожно проинформировал командующего, что, несмотря на уверенность в успехе будущих наступательных операций, на театре военных действий уже остро ощущается нехватка сил.

Не в самом лучшем состоянии пребывал и индийский генштаб, сомнения в его способности руководить реальными боевыми действиями возникли задолго до войны. После ее начала штаб переживал настоящую карусель кадровых перемещений, когда множество офицеров уходили во вновь формируемые части и на возмещение потерь во фронтовых дивизиях, а их места занимали неопытные кадры. В отсутствие твердого и энергичного руководства штаб распался на несколько враждующих между собой фракций, единственным общим правилом которых осталось не беспокоить и не расстраивать без лишней нужды главнокомандующего и вице-короля.

Некоторые офицеры генштаба приватно сообщили Таунсенду, что готовы подержать начинания Никсона и даже просчитывают варианты изыскать для них подкрепления, другие честно говорили, что примут общее решение.

Офицеры также рассказали командиру 6-й дивизии о переписке, которую они вели по этому поводу с Имперским генштабом в Лондоне, считающим любые аргументы Никсона за продвижение вверх по Тигру неубедительными. Командиры из Лондона справедливо указывали, что в случае захвата Кута коммуникации удлинятся на дополнительные 200 с лишним километров, а увеличить количество судов с малой осадкой для снабжения войск невозможно. К тому же в ближайшее время планируемое наступление крайне осложнят максимальное обмеление рек и жара.

Десятого июля 1915 г., через восемь месяцев после начала кампании, Никсон отправил в Индию запрос на дополнительные речные суда. Заявка выглядела более чем внушительно: требовалось девять дополнительных пароходов, восемь буксиров и 43 баржи. Естественно, подобной речной армады не нашлось, а после долгого обсуждения, где взять эти суда и как доставить их в Месопотамию, стало понятно, что доберутся они туда в лучшем случае через полгода.

Немалое беспокойство Лондона вызывало и состояние уже находящихся в Месопотамии частей. Боевые потери, а главное, болезни, серьезно подорвали боеспособность войск. Европейские батальоны сократились до нескольких сотен «активных штыков» (1/4 хемпширский и вовсе до 115 человек), а индийским не хватало в среднем по 200–300 бойцов при уставной численности «боевого ядра» в 900 человек. Пополнение личным составом фронтовых частей в Месопотамии было серьезно затруднено. Западный фронт поглощал британских солдат, как бездна, из-за этого их просто не хватало для Ирака, к тому же их переброска занимала много времени и требовала дополнительных судов. Ситуация с индийскими солдатами также сложилась непростая. Потребность в новых боевых частях с одновременным пополнением действующих привела к быстрой «выработке» многих традиционных районов вербовки, а необходимость сохранять тонкий этническо-религиозно-языковой баланс в войсках сильно осложняла набор. Кроме того, индийская армия оказалась не готова к массовой «переработке» новобранцев и испытывала серьезные проблемы с подготовкой тысяч новых бойцов, остро необходимых на многочисленных фронтах.

Еще более серьезной и практически неразрешимой проблемой стала замена опытных офицеров и сержантов, довоенный пул которых за год активных боевых действий серьезно сократился. Если дыры среди офицеров еще удавалось затыкать за счет выдачи офицерских патентов живущим в Индии молодым британцам (что давало хотя бы количество, пусть и ценой качества), то с унтер-офицерскими кадрами ситуация складывалась куда хуже. Мешала и система присвоения званий в индийских частях, где повышали строго на основе выслуги, из-за чего многие солдаты-индийцы по десять лет ходили в рядовых. В военных условиях командирам, естественно, хотелось продвигать проявивших себя в боевой обстановке, но этому часто мешали правила. Эта проблема особенно обострялась в период прибывания пополнений из тыловых батальонов, когда рядовые с шести-восьмилетним стажем попадали под командование «неправильных» капралов, прослуживших всего год-два.

Тем не менее еще до приезда Таунсенда на фронт было получено одобрение продолжать наступление и захватить Кут.

Причина крылась в политике и пиаре. Вице-королю Индии лорду Хардингу понравилось вести собственную маленькую победоносную войну, а главе министерства по делам Индии Чемберлену — радовать кабинет министров сообщениями о новых триумфах. Летом 1915 года в Британию не поступало хороших новостей с фронтов, Западный фронт застыл, и все попытки его взломать заканчивались пшиком, начатая с помпой Галлиполийская кампания выродилась в окопное сидение среди скал (хотя там все еще оставалась надежда). С Восточного фронта приходили новости одна хуже другой, русская армия откатывалась под ударами центральных держав из Польши и Прибалтики, вступление Италии в войну также не привело к решительному перелому, образовав еще один статичный фронт.

Только на Месопотамском фронте британцы успешно наступали, одерживая громкие победы. Причем вполне в духе, к которому привыкла за долгие годы колониальных войн Британия: славные воины, героически превозмогая климат и окружающую дикость, раз за разом громили полуварварских чужаков.

Как верно, хотя и с оттенком зависти, подметил в письме Керзону сам Таунсенд: «Во Франции все генералы получают рыцарство за безрезультатные сражения, в которых ни одному из них не пришлось маневрировать ни ярда. Здесь мы хотя бы продвигаемся»[15].

Пятого августа 1915 года Хардинг телеграфировал Чемберлену официальный запрос на возобновление наступления с целью оккупации Кута. Хардинг основывал его не на пустом желании повоевать. Никсон и Таунсенд, знающие обстановку на месте, не сомневались в успехе. Никсон считал, что проблемы логистики и нехватки сил не скажутся на наступлении или на последующем удержании города. Анемичный штаб и командующий не высказали решительного протеста, они даже придумали, откуда взять дополнительные войска. 28-ю индийскую пехотную бригаду совсем недавно перебросили из Египта в Йемен, где шла отдельная война с османами (подробнее см. приложение). Вот ее-то и предлагалось ненадолго «одолжить» для Ирака. Ну и, наконец, вице-король утверждал, что новое наступление «поможет поднятию престижа Империи»[16], и, вероятно, этот аргумент оказался самым мощным.

Активная переписка по этому вопросу шла несколько недель. Переброску 28-й бригады отменили, потому что командование в Египте очень хотело вернуть ее себе, но 20 августа кабинет министров в Лондоне выдал разрешение на наступление.

Пока никто не осознавал, что это стало переломным моментом кампании. Если раньше все предпринимавшиеся агрессивные меры оправдывались конкретной целью защиты источников нефти и связанной с ней инфраструктуры, то теперь на передний план выступили чисто политические причины и эфемерные материи вроде «британского престижа».

Важные перемены произошли и на османской стороне. Новым командующим ее силами в Ираке стал полковник Нуреддин. Среди высших офицеров своей армии Нуреддин пользовался неоднозначной репутацией. С одной стороны, это был волевой командир и прекрасный организатор, известный сторонник жесткой дисциплины, участвовавший во всех войнах Османской империи начиная с 1897 года. При этом он чуть ли не единственный добился высших должностей в армии, не окончив османскую академию генштаба, не учась и не стажируясь у немцев. На фоне европеизированных коллег Нуреддин резко выделялся антизападными взглядами, что подчеркивал строжайшим соблюдением всех канонов ислама и даже ношением бороды. До сих пор ведутся споры, являлся перевод Нуреддина в Ирак результатом вдохновенного выбора лучшего кандидата на непростое направление или же ссылкой не вписывающегося в общий строй неудачника.

В Багдад новый командующий, помимо своего упорства и решимости, привез лишь небольшую группу офицеров. Никаких существенных подкреплений ему в ближайшее время не обещали.

Османскую империю в конце лета 1915 года взяли в прямом смысле слова в огненное кольцо фронтов. Основным для империи на тот момент являлся фронт, проходящий по Галлиполийскому полуострову. Там войска Британии и Франции при участии британских индийских и французских африканских солдат пытались овладеть территорией и открыть флоту дорогу на Константинополь. Второстепенными считались Кавказский и Палестинский фронты, последний тянулся по Синайскому полуострову, и вот только затем шел Ирак, а еще дальше — Йемен. Стоит добавить, что османы вынужденно держали отдельный контингент в Восточной Фракии, прикрывая границу с Болгарией на случай ее вступления в войну не на той стороне.

Поэтому Нуреддину обещали одну свежую вновь сформированную дивизию в середине осени (если дела пойдут хорошо), плюс в Багдаде из частей жандармерии, пограничной стражи и присылаемых из Восточной Анатолии рекрутов начали формировать новую 45-ю пехотную дивизию. В остальном предлагалось справляться имеющимися силами.

Прибыв на место, новый командующий рьяно взялся за дело. Ему быстро удалось наладить снабжение войск, жесткими методами, вплоть до расстрелов, повысить уровень дисциплины и заставить командиров активно заняться боевой подготовкой.

Понимая, что продолжение наступления англичан вдоль Евфрата маловероятно, так как, во-первых, он мелководнее Тигра, а во-вторых, предположительной следующей крупной целью, Багдадом, проще овладеть, продвигаясь вдоль Тигра, Нуреддин сконцентрировал основную массу своих немногочисленных сил именно на Тигре, приказав построить несколько укрепленных оборонительных полос от Кута до пригородов Багдада. Нуреддин считал, что ему вполне по силам измотать британцев в обороне, а потом при достаточном везении даже перейти в наступление.

Между тем сразу после возвращения Таунсенда в Ирак в Басре между ним и Никсоном состоялся разговор о скором наступлении. В приватной беседе командир дивизии поделился с командиром корпуса планом в случае успеха и беспорядочного бегства османов преследовать их до самого Багдада, как это было под Амарой. Таунсенд был готов взять на себя ответственность и войти в город, даже несмотря на отсутствие политического решения имперского правительства. Правда, он рассчитывал, что Никсон в своих приказах позволит ему «энергичное преследование разбитого противника»[17]. Тот заверил Таунсенда, что не возражает против похода прямиком на столицу Ирака, и даже попросил заранее телеграфировать, чтобы он успел войти в город вместе с ним (и тоже получить лавровый венок). Командир 6-й дивизии также запросил шестимесячный запас провизии для своего соединения, но в этом Никсон отказал. По правилам, установленным индийским генштабом, войскам полагалось иметь при себе не более шестинедельного запаса. На свой страх и риск Таунсенд приказал штабу дивизии запастись продуктами на полгода, разместив их в Амаре, чтобы после захвата Кута переместить их туда. Это сыграло свою роль несколько месяцев спустя.

В двадцатых числах августа 6-я дивизия медленно сосредоточивалась в деревне Аль Гарби выше Амары по течению Тигра. Чтобы усилить ударную группировку и компенсировать нехватку личного состава, к ней присоединили 30-ю бригаду 12-й дивизии, правда, в половинном составе (всего два пенджабских батальона) — размазывание британских сил по огромной территории ощущалось все острее. Подвижные силы Таунсенда состояли из 6-й индийской кавалерийской бригады и экспериментального автоброневого подразделения из нескольких бронеавтомобилей и грузовиков. Автомобилисты совсем недавно разгрузились в Басре. Их основной задачей являлась оценка пригодности театра боевых действий для автотранспорта и проверка материальной части в жарком климате. Всего у Таунсенда было 11 000 человек, 28 орудий и 40 пулеметов.

Речные силы из-за нехватки судов с малой осадкой и необходимостью непрерывно снабжать многочисленные гарнизоны в междуречье оказались крайне малы — «Комет», «Шайтан» и «Сумана» с четырьмя буксируемыми катерами баржами с установленными на них 4,7-дюй-мовыми орудиями. Бессменного предводителя моряков капитана Нанна на время отозвали на Цейлон, его сменил только оправившийся от ранения, полученного под Насирией, лейтенант-коммандер Куксон.

Об османских силах имелись лишь отрывочные сведения. Британцы считали, что их встретят пять-шесть тысяч солдат при дюжине орудий. О строительстве новых оборонительных позиций разведорганы дивизии и корпуса знали со слухов, но ни штабы, ни командиры не сомневались, что турки смогут противопоставить им только то, с чем англичане уже с успехом справлялись в прошлом.

Впервые с начала операции из-за недостаточного количества судов войскам предстояло провезти часть припасов посуху и преодолеть основное расстояние до цели пешком. Тыловикам 6-й дивизии не хватало до укомплектования почти 300 мулов. Во многом это обуславливалось тем, что с момента высадки в ноябре прошлого года основную логистическую нагрузку нес речной транспорт, и командование в Индии приняло решение не отправлять в Месопотамию тягловых и вьючных животных вместо больных и умерших.

В поход выступили 11 сентября. Пешие колонны под прикрытием кавалерии совершали марши в темное время суток, с 2:00 до 8:30, и отдыхали днем, в жару. Несмотря на это, в первые два дня марша болезни выбили из строя 101 бойца. У деревни Саният пришлось остановиться. Разгрузив припасы, корабли вернулись в Аль Гарби за гаубицами и второй партией предметов снабжения.

Столь медленные темпы наступления вызывали определенную тревогу в штабах 6-й дивизии и подчиненных ей бригад. Было ясно как день, что османы прекрасно осведомлены о намерениях и маршруте движения противника. Однако британцы не видели в том большой проблемы, так как в прошлом информированность неприятелю не помогла.

Пока войска под командованием Таунсенда ползли к Куту, индийский главком сэр Бошамп-Дафф, словно почувствовав замыслы подчиненных, прислал Никсону категорический приказ ни на метр не продвигаться за Кут. Но по неизвестным причинам командир корпуса не передал этот приказ генералу.

В Санияте организовали передовой аэродром, с которого взлетел на разведку взятый на барже самолет. Привезенные им сведения не обрадовали британцев даже с учетом невысокой точности информации. Аэрофотосъемка еще только приживалась на Западном фронте, а до такого третьестепенного фронта, как Месопотамия, добраться не успела. Поэтому пока пилот под бодрящим огнем из окопов кружил над османскими позициями на малой высоте, летнаб сидел в открытой трясущейся кабине, зарисовывая и записывая все увиденное в планшет.

Османы выстроили оборону на подступах к Куту, грамотно используя местность. На правом берегу укрепления опирались на старый пересохший ирригационный канал трехметровой глубины со стенами, на пять-семь метров возвышавшимися над равнинной местностью. На левом берегу ситуацию сильно осложняли многочисленные болота. Крупнейшее из них, Сувакийя, перекрывало местность на десять километров от берега, мешая развертыванию войск. Солдаты Нуреддина заняли проходы между тремя болотами — у самого берега, от бывшей речной петли Тигра, прозванной англичанами болотом Подковой, до болота Сувада и от Сувады до болота Атаба. Хуже того, оборона была хорошо подготовлена в инженерном смысле — обустроены опорные пункты, по старинке называемые англичанами редутами, вырыты многочисленные окопы и ходы сообщения, установлены проволочные заграждения перед позициями. За первой полосой виднелась недостроенная вторая, с оборудованными артиллерийскими точками и укрытиями для пехоты. Реку турки мощно перегородили. Для быстрой переброски войск с одного берега на другой навели два плавучих моста. Один в девяти километрах от передовых окопов вне зоны вероятного огня артиллерии противника, второй между вторыми полосами обороны на обоих берегах.

Фактически перед британцами впервые с начала боев предстала, по выражению из их же документов, «оборонительная линия в стиле Западного фронта»[18].

В распоряжении Нуреддина были 35-я и 38-я дивизии, многократно разбитые в прошлом. Пополняемые из местных арабов, они насчитывали суммарно около 10 000 человек и 38 орудий. 38-я дивизия разместилась на левом берегу, а 35-я дивизия — на правом. В полном соответствии с османским пехотным уставом, являющимся переводом немецкого устава, по два полка разместили на первой полосе, а третий — в резерве, на второй. Турецкий командующий считал, что его войскам вполне по силам сражаться на хорошо и старательно отрытых и укрепленных позициях, парируя вклинивания в оборону мощными атаками резервов. На левом берегу его фронт насчитывал почти 13 километров в длину, но из них восемь занимали болота, что позволило создать хорошую плотность войск на оставшихся сухих участках.

Шестая дивизия доползла до османских позиций только 26 сентября, дав противнику достаточно времени, чтобы дополнительно укрепиться. Англичане разместились в деревне Нухаилат в шести километрах от османских позиций. 16-я бригада генерала Делаймена по наведенному понтонному мосту переправилась на правый берег и разбила там огромный лагерь, стараясь ввести противника в заблуждение относительно численности британских войск и возможного направления удара.

Таунсенд разработал по-хорошему дерзкий, продуманный в стиле его кумира Наполеона план атаки. В первую очередь генерал отбросил вариант наступления на правом берегу: укрепления там выглядели почти неприступными, а у Таунсенда не хватало артиллерии и снарядов, чтобы «размягчить» оборону турок. Но и атаки на левом берегу в лоб османским укреплениям тоже не казались особо приятным занятием. Поэтому было решено попробовать обход с фланга. Дело в том, что между болотом Атаба и краем османских позиций оставался открытый участок. Болото мелело быстрее, чем османы успевали рыть окопы, а кроме того, высох только слой на поверхности, а ниже оставалась жижа, мешающая земляным работам. Этим зазором и решили воспользоваться британцы.

Общий план выглядел так. Вечером 27 сентября войска демонстративно перебросили с левого берега на правый с целью убедить турок, что главная атака состоится на следующий день именно там, но после заката войска вернулись обратно. На правом берегу осталась лишь двух-батальонная 30-я бригада, которой с рассвета предстояло изображать значительно более крупные силы, воздерживаясь от прямой атаки.

Ранним утром 28 сентября 6-й дивизии предстояло тремя колоннами атаковать позиции на левом берегу. У самого берега и болота Подкова планировалось отвлекающее наступление 18-й бригады генерала Фрая с целью приковать османов к этому участку и заставить их думать, что это и есть основной удар. Генерал Деламейн со штабом 16-й бригады, полутора батальонами пехоты и ротой саперов должен был напасть на опорные пункты противника между болотами Сувада и Атаба, и наконец усиленной двумя батальонами 16-й бригаде, кавбригаде и двум бронеавтомобилям 17-й пехотной бригады генерала Хогтона следовало протиснуться сквозь узкий проход между болотом Атаба и османским «северным редутом», обойти османские позиции и врезаться в них с тыла.

Общим итогом должно было стать сворачивание фронта и полное уничтожение войск противника, отрезанного от тыла и прижатого к реке.

Двадцать седьмого сентября с успехом провели демонстрацию. При этом было отмечено, что если на правом берегу османы открывают огонь в ответ на любые перемещения войск противника, то на левом хранят полное молчание, не давая вскрыть огневые точки. Один британский офицер демонстративно сидел в кресле напротив османских позиций, читая газету, и по нему не сделали ни выстрела. Ночью, пока британские части переправлялись на левый берег, Нуреддин перебросил несколько резервных батальонов и артбатарей на правый берег, поверив, что утром именно там будет нанесен основной удар. В этом его не переубедили даже три индийских дезертира (сержант и два рядовых, все мусульмане), перебежавшие на османские позиции вечером 27 сентября и рассказавшие о британских планах.

Англичане начали выдвижение в два часа ночи 28 сентября, атаку они запланировали на 6:00, на рассвете. Самой крупной колонне генерала Хогтона предстояло пройти самое большое расстояние, стараясь сохранять максимальную тишину. Пехота, кавалерия и броневики медленно продвигались по мягкой земле, поднимая тучи пыли. Однако когда наконец начало светать, Хогтон обнаружил огромный и неприятный сюрприз. Болото Атаба находилось не справа от него, а слева! В темноте его войско проскочило нужное место и сильно отклонилось к северу. Это неудивительно, если учесть, что солдаты шли в полной темноте по ровной, как стол, и лишенной заметных примет местности, а азимуты для ориентирования по компасу готовились на основании замеров летчиков и не отличались особой точностью.

Генерал решил не возвращаться назад, пытаясь попасть на предписанный курс, а обогнуть все болото Атаба с севера и атаковать османов оттуда. К семи утра он достиг самой северной точки болота и повернул, выходя в тылы противника, при этом приданная ему артиллерия была вынуждена отделиться и двигаться еще севернее, потому что колеса орудий и фургонов со снарядами вязли в мягком грунте. В это время Деламейн уже час стоял в ожидании подхода Хогтона, но он мог только по телефону умолять его торопиться и ни в коем случае не останавливаться.

Обогнув болото, Хогтон наткнулся на незамеченный авиаразведкой обороняемый ротой солдат недостроенный османский опорный пункт. Его быстро взяли штурмом силами 104-го индийского полка, в плен попали один турецкий офицер и 111 арабских солдат. Подходящий к опорному пункту пехотный батальон османов, заметивших обходной маневр вокруг болота и решивших срочно усилить фланг, не успел добраться до укрепления, оказался на открытой местности и был рассеян пулеметным огнем.

В 8:20 Деламейн наконец увидел на горизонте тучу пыли, поднимаемую войсками Хогтона, и приказал своим людям готовиться атаковать, пока он вновь торопил по телефону командира 17-й бригады. Это был их последний разговор. У связистов оказалось всего десять километров провода, и из-за обхода 17-й бригадой болота с севера запас закончился. В изменившихся условиях командир 16-й бригады решил сконцентрировать свои небольшие силы на самом северном османском опорном пункте («северном редуте»).

Противник открыл шквальный огонь и поначалу прижал атакующих к земле, но батальоны 17-й бригады как раз вышли в его тыл, что позволило совместными усилиями овладеть укреплением. Объединившись с частями Хогтона и возглавив их, Деламейн приказал продвигаться по османским окопам, захватить оставшиеся опорные пункты и очистить их от противника. Около 11 утра, несмотря на сильный ветер, поднимавший песок и затруднявший действия артиллерии, был взят центральный редут. Деламейн успел доложить об этом успехе Таунсенду, после чего у его связистов тоже закончился кабель.

Таунсенд пребывал в неприятном состоянии, хорошо знакомом всем генералам Первой мировой. Несовершенство и технические ограничения средств связи часто оставляли командующих в полном неведении относительно происходящего на передовой. Чтобы обеспечить хоть какой-то обзор, саперы выстроили для генерала наблюдательную башню, в которую кроме него также влез снова приехавший на фронт и традиционно пообещавший не вмешиваться Никсон. Но из-за поднимаемой боями пыли они абсолютно ничего не видели и с вышки. Так об успехе атаки Деламейна Таунсенд впервые узнал в 10:40 от разведывательного самолета, пролетевшего над ним и давшего зеленую ракету. После того как телефонная связь с Деламейном прервалась, штаб 6-й дивизии на следующие несколько часов оказался в информационном вакууме. В распоряжении дивизии было два комплекта радиоаппаратуры, но тем утром один комплект остался с Таунсендом, а второй забрал Никсон. В результате ни один из них так и не пришлось использовать.

Положение Нуреддина было ненамного лучше. В ночи он получил от дозорных сообщение о выдвижении британцев к позициям на левом берегу, а затем об обходе ими болота Атаба. Считая, что в темноте неприятель не рискнет совершать такой далекий маневр крупными силами и речь идет скорее о кавалерийском рейде, навстречу британцам из резерва выбросили один батальон, о судьбе которого мы уже знаем. После начала атаки Деламейна связь с большинством частей на левом берегу была потеряна, и штаб Нуреддина остался в полном неведении относительно реальной обстановки. Вплоть до полудня там продолжали считать атаки на левом берегу отвлекающими перед главным ударом на правом.

К 12:45 силам Хогтона и Деламейна удалось зачистить последний, южный, редут, после чего они собрались охватить с тыла османские укрепления между болотами Сувада и Подкова. Атаковавший их с фронта генерал Фрай не добился особых успехов. Попытку наступления почти сразу пресек мощный огонь из окопов, и Фрай решил дожидаться, пока остальные две бригады обрушатся на обороняющихся с тыла.

Командование 17-й и 16-й бригад после захвата всех османских позиций на севере не смогло сразу начать новый обход. Войска понесли серьезные потери (один из индийских батальонов потерял всех офицеров-англичан) и перемешались среди вражеских позиций. Бойцы бодрствовали больше суток, они непрерывно маршировали и атаковали с двух часов ночи, большинство выбились из сил. Не менее серьезно встала проблема с боеприпасами и питьем: фляги опустели, и солдаты занялись поисками емкостей с водой в отбитых окопах.

В районе полудня османы наконец-то разобрались в ситуации и начали срочную переброску резервов с правого берега на левый. Поэтому неудивительно, что, когда британцы начали обходить болото Сувада, они немедленно попали под мощный огонь как подошедших османских резервов, так и из окопов. В 15:30 Деламейн предпринял последнюю на этот день атаку, выбив подошедший из резерва турецкий батальон из обороняемого им русла высохшего ручья. На этом активные действия двух бригад остановились.

Слабостью составленного Таунсендом плана атаки было полное отсутствие под его рукой резервов. У генерала остались только речные корабли. Получив сообщение, что наземные атаки фактически прекратились, командир дивизии приказал речникам прорваться через заграждение, перекрывающее реку, и уничтожить вражеский понтонный мост, срывая переброску резервов. Во всех предыдущих битвах канонерки играли важную роль эдаких прототанков, обеспечивая огневую поддержку пехоте, а затем входя в прорыв и преследуя врага. Но на этот раз все пошло совсем по-другому.

С самого утра канонерки и баржи обстреливали османские позиции у реки и поддерживали огнем 18-ю бригаду генерала Фрая. Получив приказ прорываться, они смело двинулись вперед под перекрестным огнем с обоих берегов. Перегораживающее реку османское препятствие состояло из двух барж и крупной лодки, стянутых толстыми стальными тросами. Куксон подвел «Комет» к лодке, рассчитывая перерезать трос, чтобы течение снесло ее к берегу, открыв проход. «Комет» находился под плотным огнем, и командир решил сам подать пример и бросился с топором к тросу, перегнувшись через борт. Его тут же изрешетили пули, и он рухнул на палубу мертвым. После этого канонерки отошли. За этот подвиг Куксон получил Крест Виктории посмертно.

Перестрелки продолжались до самого заката, после чего над полем боя повисла тишина.

Таунсенд собирался продолжить сражение на следующий день и все-таки отрезать османов на левом берегу. Нуреддин вынашивал другие планы. Ночью османы оставили свои позиции и быстро отступили в сторону Багдада, британцы обнаружили исчезновение противника только на рассвете.

Битва при Куте стала победой, но совсем не такой решительной, какой ее хотел видеть Таунсенд. Чрезвычайно смелый план атаки мог привести к успеху, но, как это слишком часто случается в военной истории, не было предусмотрено, что войска могут потеряться в темноте и встретить неожиданное сопротивление, а солдаты упадут без сил после многочасовых маршей и боев на сорокаградусной жаре. Противник понес существенные потери: 14 орудий и 4000 человек, из которых 1153 пленными. Но он все же смог организованно отступить на следующую линию обороны, о которой к тому же британцы не знали.

6-я дивизия понесла потери в несколько раз меньше османских — 1233 человека. Но британцы снова столкнулись с огромными проблемами в медицинской части. Все госпитали по-прежнему находились в Басре, а для многодневной перевозки туда раненых из-за транспортных проблем и недосмотра выделили всего одну баржу без необходимого медицинского персонала. Даже сбор раненых с поля боя затянулся почти на двое суток, а до госпиталей бойцы добирались по неделе, получив лишь первичную перевязку и обработку. Неудивительно, что в таких условиях смертность во много раз превышала европейские показатели.

Еще одним примечательным фактом стала в очередной раз никак не проявившая себя кавалерия. Несмотря на все представившиеся возможности, кавбригада закончила обход болота с колонной Хогтона и стояла на месте, ничего не предпринимая. Зато отлично показали себя броневики. В своих отчетах после боя их командиры отмечали, что, столкнувшись с тяжелой поверхностью (пески и болота), бронемашины испытывали серьезные трудности с проходимостью, и поэтому они не смогли действовать, как задумывалось, в боевых порядках кавалерии. Однако присоединившись к пехоте, броневики оказались крайне полезны: они подавляли османские пулеметные точки и батареи, стреляя прямой наводкой, даже несмотря на плохой обзор своих пулеметчиков. Отдельно отмечалось, что пехота инстинктивно следовала за расчищающими ей дорогу броневиками. Вот так, еще до появления танков, потихоньку формировалась тактика танковых войск.

Утром 29 сентября, обнаружив, что противник ушел, Никсон убедил Таунсенда начать преследование. Однако о лихом рейде, как под Амарой, речь не шла, 6-я дивизия двигалась вперед с предельной осторожностью. 3 октября преследование прекратилось примерно в 100 километрах, у городка Азизия. Почему так произошло? На то было много причин.

Авиаразведка сообщила об обнаружении впереди еще одной подготовленной линии обороны противника у Ктесифона (или, как его называли арабы, Салман Пака), на прорыв которой Таунсенд не имел ни сил, ни боеприпасов. Генерал Деламейн в частном порядке сообщил, что теряет уверенность в своих мусульманских батальонах, в которых отмечены случаи дезертирства и неповиновения, к тому же всем войскам отчаянно требуется отдых. Кроме того, неспокойной оставалась обстановка в тылах на растянутых коммуникациях. Пока Таунсенд шел вперед, в его тылу арабы сожгли пятнадцать лодок с топливом для судов. Уровень воды в Тигре находился на самой нижней отметке, и суда британцев все время садились на мель, что серьезно замедляло движение.

3 октября Таунсенд послал из Азизии в штаб корпуса длинную радиограмму, объясняя все сложности дальнейшего продвижения. В заключении он запросил у Никсона письменный приказ продолжать преследование. По словам полковника Холдича, начальника штаба 16-й бригады, «Никсон все время подзуживал Таунсенда самыми различными способами продолжать цепляться зубами за все новые и новые территории впереди без ясных приказов. Т. был слишком подозрителен и не хотел быть пойманным на этом»[19]. Ответ командир 6-й дивизии получил в тот же день, но вместо приказа двигаться дальше Никсон потребовал «подготовить план по открытию пути на Багдад»[20].

Наступление на время приостановилось.

К началу октября британские силы на Среднем Востоке размазались слишком тонким слоем. 6-я дивизия с тремя кавалерийскими эскадронами за Кутом, два батальона 30-й бригады с бригадным штабом между Кутом и Али-эль-Гарби. В Али-эль-Гарби половина батальона, в Амаре штаб 12-й дивизии и половина батальона 30-й бригады, в Курне батальон, в Насирии кавалерийский эскадрон, 12-я пехотная бригада и три артиллерийских батареи, в Басре штаб корпуса и два батальона 33-й бригады. В Персии в Ахвазе один эскадрон и половина батальона, в Бушире эскадрон и два батальона.

Пока британское командование не видело в этом больших проблем. Все мысли устремлялись только в одну сторону. К древней столице Ирака.

Глава VII

После захвата Кута в Британии, Индии и Ираке сплелся столь тугой клубок из амбиций, желаний, фобий и планов, что распутать его полностью сложно и сегодня.

Никсон видел перед собой лишь цель — Багдад — и не видел преград. После месяцев успехов, несмотря на сопротивление противника, климат и проблемы со снабжением, он уверился в непобедимости своей армии и в том, что ей под силу выполнить любые задачи. Министру по делам Индии Чемберлену он отправил послание следующего содержания: «Я уверен, что могу разбить Нуреддина и взять Багдад без дополнительных подкреплений, наличествующими силами»[21].

Командир корпуса подгонял под ответ «взятие Багдада» старое решение, указывая на необходимость подобного шага, чтобы лишить османов удобной базы для контрнаступления. Этот лейтмотив звучал в Месопотамии уже почти год. С момента захвата Басры британцы только и делали, что лишали противника передовых баз для наступления. После Басры они захватили Курну, затем Амару, Насирию и наконец Кут, и было совершенно непонятно, где именно это должно закончиться.

Слабым местом такой аргументации являлось то, что чем дальше британцы уходили от побережья вглубь вражеской страны, отбивая у врага одну передовую базу за другой, тем длиннее становились их собственные линии коммуникаций, что осложняло снабжение войск на передовой. Транспортная проблема не двигалась с мертвой точки с весны 1915 года, и в распоряжении Никсона оставался все тот же набор судов со всеми теми же проблемами с разгрузкой и хранением в Басре, при том что фронт сместился на сотни километров к северу.

Таунсенд стал высказываться в нетипичной для него манере — крайне осторожно. Он находился в 500 километрах от моря с регулярной османской армией впереди и недружественными арабами вокруг, а его единственная ниточка снабжения зависела от капризов реки, погоды и состояния разномастной коллекции речных судов, большинство из которых уже многие месяцы трудилось без перерыва, так что их техническая исправность вызывала все больше и больше вопросов. Командир 6-й дивизии 3 октября писал Никсону: «Если мне позволено, то я напомню, что задачей операции по захвату Кута было укрепить наши позиции в вилаейте Басра»[22]. Далее он заметил, что видит лишь два варианта дальнейшего развития событий: либо ему дают еще одну полнокровную дивизию для наступления на Багдад, либо он окапывается в Куте.

Решение о продолжении наступления на город тысяча и одной ночи прямо зависело от индийского руководства. Вице-король лорд Хардинг оставался сторонником продолжения наступления в Месопотамии и по-прежнему оправдывал его необходимостью поддержания имперского престижа. Тем более что он принимал решения на основе полных оптимизма отчетов Никсона, которые индийский генштаб просто пересылал наверх, никак не комментируя. Вечной головной болью Хардинга, как и любого другого на его месте, было внутреннее спокойствие в Индии, а с началом войны с османами настроения местного населения стали предметом первоочередного внимания. Громкие знаковые победы на Востоке — именно этого хотел вице-король для гарантии лояльности мусульман. Кроме того, в индийском правительстве отмечали, что взятие Багдада позволит сомкнуть фронт с русскими в Персии и Анатолии и перекрыть возможные каналы поставок денег, оружия и агентуры в Индию через Персию и Афганистан.

Не самые радужные настроения царили и в Лондоне, где правительство не могло не признать, что 1915 год подходит к завершению неудовлетворительным образом. На Западном фронте, несмотря на многочисленные попытки прорвать немецкую оборону, дело ограничилось лишь незначительным вклиниванием в нескольких местах. На Восточном фронте Российская империя потерпела ряд сокрушительных поражений, оставив Галицию, Польшу, Литву и часть Латвии. Болгария вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии, готовилось совместное мощное наступление на Сербию. В близкой к этому фронту Греции вынужденно покинул пост проантантовски настроенный премьер-министр Венизелос, что вызывало серьезные опасения по поводу дальнейшего внешнеполитического курса страны.

Даже на османских фронтах все складывалось совсем не радужно. Фронт в Египте застыл на одном месте среди синайских пустынь, но главная проблема возникла на другой стороне Средиземного моря.

Дарданелльская кампания задумывалась в начале 1915 года практически как блицкриг — быстрый прорыв силами флота через пролив, связывающий Средиземное и Мраморное моря, и последующая капитуляция османов под угрозой обстрела Константинополя из огромных морских орудий. Вариант казался идеальным: одним ударом Османская империя выбивается из войны, ликвидируются, высвобождая силы, сразу несколько фронтов, к тому же открывается путь в Черное море для русских товаров в одном направлении и иностранной военно-технической помощи в другом.

Решающая попытка прорыва 18 марта 1915 года кончилась провалом. Три броненосца, два британских и один французский, утонули, подорвавшись на минах, один линейный крейсер получил тяжелые повреждения по той же причине, еще три броненосца сильно покорежила османская береговая артиллерия.

После морской неудачи было решено высадить сухопутные войска и занять форты с европейской стороны. Планы снова вынашивались самые наполеоновские: полуостров собирались оккупировать всего за три дня. Однако османы под чутким немецким руководством не стали разбегаться в ужасе от одного вида высаживающихся британских, французских и австралийских солдат, к которым чуть позже присоединилась индийская бригада, а упорно оборонялись, в итоге не выпустив войска Антанты с двух отстоящих друг от друга небольших плацдармов. Несмотря на накачку последних новыми силами, вырваться из них так и не удалось, и вся кампания окончательно завязла в позиционном болоте. К октябрю 1915-го в Лондоне уже практически смирились с бесперспективностью Дарданелльской операции, вероятным ее полным сворачиванием и последующей эвакуацией войск. Это неизбежно означало признание крупного стратегического поражения, да еще и нанесенного считавшейся откровенно слабой второстепенной державой.

Столь незавидное положение дел требовало какого-то яркого события, способного хотя бы частично затмить неудачи. Так что идея захватить древнюю столицу Ирака получала все большую поддержку.

На протяжении двадцати дней, начиная с третьего октября, Хардинг, министр по делам Индии Чемберлен и Никсон обменивались многочисленными посланиями, тон которых менялся в зависимости от текущего лондонского мнения. 5 октября министр по делам Индии уведомил командующего в Месопотамии, что перспектив получить дополнительные войска у него нет. Никсон в ответ послал в Лондон и Дели депешу, в которой уверил, что не видит сложностей в захвате города, и отдельно подчеркнул, что никаких навигационных проблем на Тигре и логистических трудностей в его армии нет, вражеские силы разбиты и испытывают острый недостаток артиллерии и боеприпасов. Таким образом он осознанно выдал желаемое за действительное. 9 октября Чемберлен телеграфировал Хардингу, что Никсон должен оставаться на занимаемых позициях, новости о подкреплениях поступят со дня на день. В ответ Хардинг недвусмысленно телеграфировал: «Я все еще надеюсь стать Пашой Багдадским еще до завершения моего срока в Индии»[23].

Чемберлен в своих депешах транслировал выжимку борьбы мнений, происходившей в британском кабинете министров, где никак не могли достичь компромисса. Лорд-хранитель малой печати Керзон, бывший одним из самых авторитетных членов кабинета, решительно высказывался против любого продвижения вперед. Он отмечал, что дальнейшее наступление является дорогой в никуда и никаких серьезных политических или экономических выгод от взятия Багдада империя не получит. За наступление единым фронтом выступали министр иностранных дел лорд Грей, первый лорд Адмиралтейства Артур Бальфур и Уинстон Черчилль (который занимал скромную должность канцлера герцогства Ланкастерского, но все равно являлся одним из самых видных и активных членов правительства). Все трое оперировали аргументами о необходимости после галлиполийского фиаско позаботиться об имперском престиже и будущем колониальном завтра на Востоке. Промежуточную позицию занимал военный министр лорд Китченер. Фельдмаршал придерживался мнения, что взять Багдад по силам корпусу Никсона, но вот его удержание представляет отдельную проблему: «Если мы оккупируем Багдад и уйдем с Галлиполи, турки, чтобы вернуть его себе, смогут перебросить в Месопотамию 60 000–70 000 человек». Этот довод выглядел разумным. Галлиполи связывал более двух десятков османских дивизий, которые после эвакуации войск Антанты будут переброшены на другие фронты. Военный министр предлагал провести рейд, водрузить знамя над Багдадом, а затем отступить на заранее подготовленные позиции. Министр по делам Индии Чемберлен лавировал между сторонниками и противниками, стараясь одновременно и представлять позицию индийского руководства, и не портить отношения с другими министрами.

Многочисленные дебаты с участием первых государственных лиц стали яркой демонстрацией изменения статуса всей кампании. Из третьестепенной заварушки на задворках Великой войны Месопотамия стала центром внимания и сосредоточением многочисленных надежд и интересов.

Чаша весов постепенно склонялась в сторону сторонников захвата Багдада, которые могли обосновать свое мнение многочисленными настойчивыми и крайне оптимистическими телеграммами от Хардинга и Никсона.

15 октября Чемберлен проинформировал Хардинга, что к отправке в Месопотамию готовятся две индийские дивизии, находящиеся на Западном фронте во Франции.

В сентябре 1914 года во Францию прибыли две индийские пехотные и две кавалерийские дивизии, которые с тех пор сражались с немцами. Индийская пехота на Западном фронте оставила двойственное впечатление. Отмечался высокий уровень индивидуальной подготовки бойцов и их умение действовать в составе взводов и рот, но при этом плохие отзывы заслужили штабная работа и уровень компетентности командиров от батальонного уровня и выше. Отдельно отмечалось слабое взаимодействие с артиллерией, проблемы со связью и общая неготовность к «большой войне». В Европе, естественно, начались и стандартные проблемы индийской армии: сложности с восполнением потерь, необходимость придерживаться диетических и религиозных предпочтений бойцов. Так, в центральном индийском госпитале в Брайтоне пришлось сделать девять отдельных кухонь и шесть мест отправления культов. К тому же бойцы плохо переносили холод и сырость. Осенью 1915 года большой необходимости в их нахождении во Франции уже не было, развернувшаяся до 60 дивизий британская армия не испытывала недостатка в «коренных» солдатах для службы в Европе.

Правда, в том же послании Чемберлен советовал проинструктировать Никсона не предпринимать активных действий до прибытия этих двигающихся в Месопотамию дивизий хотя бы в Египет.

Двадцать первого октября в Лондоне состоялось заседание Военного и Дарданелльского комитетов, состоявших из основных членов кабинета министров. На нем приняли решение разрешить наступление на Багдад в случае, если индийское руководство и командир на месте считают это возможным, а также одобрили скорейшую транспортировку обещанных дивизий из Европы. Это сообщение отправили в Индию 23 октября, и Хардинг немедленно ответил, что индийский генштаб считает Никсона способным захватить город и удерживать его до подхода подкреплений. От себя индийское руководство добавит одну-две пехотные бригады и ускорит отправку маршевых пополнений в действующую армию. Чемберлен утвердил резолюцию, правда, прикрывшись оговоркой: «Никсон может предпринять марш на Багдад, если он удовлетворен теми силами, которые имеются в его распоряжении и которые он считает достаточными для операции. Переброска подкреплений займет какое-то время, но две дивизии будут посланы ему в кратчайшие возможные сроки»[24]. Стоит отметить, что эта переписка заняла менее половины суток, а значит, стороны подыграли друг другу.

Характерно, что во всей многочисленной переписке ни разу не обсуждался вариант, при котором наступление на Багдад будет отбито. Худшим сценарием виделось, что Таунсенда с одной дивизией уже в городе (до прибытия подкреплений из Европы) атакуют превосходящие османские силы, но на этот риск согласились пойти все участники.

Двадцать четвертого октября Никсон был проинформирован о решении правительства и немедленно выпустил приказ о подготовке наступления.

Таунсенд воспринял этот приказ без особого энтузиазма. 6-я дивизия сильно устала и испытывала серьезный некомплект, увеличивающийся после каждого сражения. Состояние подчиненных генерал описывал в письме вице-королю словами: «Мои войска устали, и их хвосты не вверх, а немножечко вниз»[25]. Особенно проблемными были три британских батальона, которые по меркам Западного фронта фактически утратили боеспособность. Дорсетцы насчитывали ровно 297 человек.

Еще большую тревогу вызывали индийские батальоны, особенно в связи с развернутой османами полномасштабной кампанией, направленной на индийских солдат. Турки активно занялись агитационно-пропагандистской деятельностью среди солдат-мусульман, активно играя на том, что те подчиняются неверным, а воюют вообще плечом к плечу с идолопоклонниками, причем в местах, святых для большинства своих единоверцев. Например, тяжкий грех падет на них, если пострадает могила Салмана, одного из приближенных пророка Мухаммеда Салмана аль-Фариси, которая по несчастливому совпадению находится прямо посреди одного из османских укрепрайонов. В Багдаде печатались многочисленные листовки на хинди и урду, распространявшиеся турецкими агентами среди индийских солдат. Осенью 1915 года турецкая пропаганда начала приносить плоды. Почти год как большинство индийских солдат покинули дома, не имея практически никакой связи с родиной, не говоря уже об отпусках, а тяжелые условия службы и строгая дисциплина шаг за шагом подтачивали их мораль. В начале октября в 20-м батальоне пенджабцев четверо солдат-мусульман зарезали сержанта и убежали к туркам. Через неделю еще трое, последовав их примеру, ранили британского офицера. Батальон был выведен с линии фронта, а затем переброшен в Йемен за «склонность к дезертирству». Однако контрразведка тревожно докладывала о кружках недовольных практически во всех мусульманских подразделениях и о растущей волне опасных разговоров среди нижних чинов. Проблема, впрочем, оказалась нерешаемой, поскольку заменить мусульманские батальоны было решительно некем. Город Салман Пак, где до сих пор находится священная для мусульман могила, англичане решили во всех документах и приказах называть классическим сасанидским именем Ктесифон, не вызывающим у рядовых и сержантов каких-либо ассоциаций. Таким наивным способом англичане попытались решить проблему нежелания многих бойцов-мусульман атаковать «святые места».

Тем не менее Таунсенд еще не полностью утратил воинственный настрой и амбиции. Он старался подчеркнуть свою роль в планировании и проведении наступления. 3 ноября он написал лорду Лансдауну, министру без портфеля в кабинете Асквита: «Я атакую Ктесифон и возьму Багдад за 10 дней, а потом он (Никсон) опять начнет командовать и сделает вид, что это был его план»[26]. 7 ноября Таунсенд отправил письмо Керзону, где сначала указал на сложность своего положения: «У меня будет лишь 11 000 солдат и 28 орудий. Нуреддин получил подкрепления, его силы примерно равны моим, и он занимает хорошо подготовленные позиции»[27]. Тем не менее командир 6-й дивизии выражал уверенность, что «сможет загнать турок в реку и взять Багдад». Примечательно, что в этом же письме Таунсенд просил Керзона поспособствовать его переводу в Европу «после оккупации Багдада». Во взятии города он видел возможность не только обрести великую славу, но и наконец-то выбраться из пыльного угла на главный театр военных действий.

Пока шла эта переписка, в Лондоне снова подняли на политический щит кампанию в Ираке. 2 ноября премьер-министр Асквит, выступая перед парламентом, заявил следующие: «Силы генерала Никсона находятся неподалеку от Багдада. Я не думаю, что во всей войне была серия операций, так хорошо продуманная, так великолепно исполненная и с лучшими перспективами окончательного успеха»[28].

Впрочем, в частном порядке за несколько месяцев до этого он размышлял о Месопотамии в совсем других выражениях: «Если брать Месопотамию, то нам придется потратить миллионы на ирригацию и развитие без каких-либо скорых перспектив возврата вложений. Придется держать крупную армию в незнакомой местности и решать множество запутанных административных вопросов, которые будут куда хуже, чем все то, с чем мы когда-либо сталкивались в Индии, имея дело с осиным гнездом из арабских племен и еще и фланговую угрозу из Курдистана»[29].

Свои радости и печали в это время переживал и Нуреддин.

Радовало его прибытие свежих войск в виде 51-й и 45-й пехотных дивизий, собранных в основном из анатолийских солдат. Наконец-то ему дали надежные части.

Плохие новости заключались в том, что вместе с подкреплением к нему ехали два человека, которых он совсем не хотел видеть. Первым прибыл на должность командира корпуса дядя военного министра и одного из османских триумвиров Энвер-паша Халил Бей. Халил не обладал выдающимся военным опытом, служа в основном на придворных и полицейских должностях, а его связи в правительстве не обещали командующему войсками в Ираке спокойной жизни.

Вторым стремящимся в Багдад человеком был немецкий фельдмаршал фон дер Гольц, более чем знаковая фигура для османской армии. С 1883 по 1895 год он возглавлял все военно-учебные заведения османов и фактически вырастил целое поколение турецких командиров. Гольц прекрасно говорил по-турецки, а главное, хорошо знал и понимал Восток. После возвращения на родину и вплоть до выхода в отставку в 1911 году фон дер Гольц являлся одним из главных сторонников тесного германо-османского союза, продолжая поддерживать постоянную связь с военно-политическим руководством в Константинополе. С момента отставки и до начала Первой мировой войны фельдмаршал занимался военно-патриотическим воспитанием немецкого юношества, а с началом мобилизации его вернули в действующую армию.

Фон дер Гольц сразу предложил отправить его к османам, но вместо этого получил должность генерал-губернатора захваченной Бельгии. Там он установил жестокий оккупационный режим с расстрелами, сожжением населенных пунктов и прочими прелестями. Фон дер Гольц так эффективно выступил на своем посту, что к его успешному опыту в 1941 году апеллировал Адольф Гитлер, рассуждая о борьбе с партизанами в СССР. В конечном счете в 1915 году фельдмаршал вырвался на Восток, но там он не пришелся ко двору. Османской армией по мере сил рулила немецкая военная миссия во главе с энергичным генералом Лиманом фон Сандерсом, которому совсем не хотелось видеть Гольца возле себя. Поэтому немецкому фельдмаршалу, который имел и аналогичное османское звание, сперва поручили командование 1-й армией. Это было соединение, прикрывавшее Фракию и Константинополь вдоль болгарской границы на случай вступления Болгарии в войну на стороне Антанты.

После присоединения последней к Центральным державам 1-я армия утратила смысл, и в середине октября фон дер Гольца назначили командующим 6-й армией и ответственным за операции в Ираке и Персии.

Новость, что к нему едет немецкий начальник, сильно разозлила известного антизападными взглядами Нуреддина. Он даже послал в Константинополь довольно хамскую по содержанию телеграмму, где говорилось следующее: «Иракская армия уже доказала, что не нуждается в военных познаниях Гольц-паши. Идея послать немусульманина в Ирак, где исламское население ведет священную войну, является невероятной»[30]. Но против лома приема нет, и Нуреддину осталось только ждать прибытия немца.

Первым шагом Таунсенда в новом наступлении стала неожиданная атака передовых османских позиций, предпринятая в ночь с 27 на 28 октября. Генерал хотел уничтожить аванпосты в деревне Аль-Кутания, чтобы не тратить на них время при разворачивании основного наступления. Удар пехоты обернулся полным успехом: османские солдаты запаниковали в темноте и почти сразу покинули окопы, спасаясь бегством. Однако британская кавалерия в очередной раз проявила себя ниже всякой критики и фактически провалила преследование беспорядочно отступавшего противника, не добившись никаких результатов.

Подвоз снабжения из-за низкого уровня воды в Тигре и нехватки судов сильно замедлился, в результате чего поход Таунсенда затянулся. Лишь 18 ноября удалось без боя захватить Зор в 25 километрах выше по реке от Аль-Кутании, а 20 ноября был занят Ладж, находящийся в непосредственной близости от османской линии обороны.

Османская оборона располагалась прямо среди руин Ктесифона, его великую арку и древнюю городскую стену включили в систему укреплений. Полосу обороны в этих местах начали строить еще в конце августа: в те шесть недель, что британцы предоставили им со времени окончания битвы за Кут, турки не теряли времени, усиленно занимаясь земляными работами.

Первая линия обороны достигла длины около десяти километров и пролегла по обоим берегам Тигра. На правом берегу прямо перед ней находилась заболоченная старица реки, что практически лишало неприятеля возможности атаковать. На левом соорудили полноценную сеть траншей с пятнадцатью опорными пунктами и проволочными заграждениями. На расстоянии пяти километров за ней лежала вторая полоса обороны, несколько слабее первой. Река на большую глубину была перегорожена мощными заграждениями и находилась под перекрестным обстрелом артиллерии.

Нуреддин располагал примерно 20 000 пехотинцев и артиллеристов, 3000 кавалеристов, 19 пулеметами и 52 орудиями. Арабские 35-я и 38-я дивизии, слитые под оперативный контроль командования 35-й дивизии, насчитывали примерно 7000 человек и располагались на более защищенном болотами правом берегу. В первой линии на левом берегу стояла 45-я дивизия (примерно 6300 человек), а 51-я (5800 человек) занимала вторую линию, одновременно являясь общим резервом. За второй линией, вдоль реки Дияла, строилась третья полоса укреплений, которую не успели закончить. 45-я и 51-я дивизии к тому времени подошли не полностью, примерно треть их бойцов растянулись вдоль реки к северу и югу от Багдада, что давало Нуреддину волну постепенно подходящих резервов.

Наступавшие силы Таунсенда состояли все из той же 6-й индийской пехотной дивизии, усиленной 30-й бригадой 12-й дивизии (в составе трех батальонов), и 6-й кавалерийской бригады. В сумме у британцев было около 14 000 бойцов и 30 орудий. «Военно-речные» силы включали в себя пароход «Мессудие», канонерки «Комет», «Шайтан» и «Сумана», а также их вечных спутников — четыре баржи с 4,7-дюймовыми орудиями. В последний момент к флотилии добавился еще один корабль. Это была первая на этом театре специализированная канонерка «Фаерфлай» типа «Флай». Она представляла собой небольшого размера судно водоизмещением 98 тонн, вооруженное одним 4-дюймовым орудием, одной шестифунтовкой и одной двенадцатифунтовкой. Корабли типа «Флай» изначально предполагались для действий на Дунае с сербами, но в итоге отправились в Месопотамию. Они строились на верфи Ярроу секционным способом, их можно было перевозить по частям и собирать на новом месте без сложного оборудования. «Фаерфлай» по частям привезли в Абадан в августе 1915 года и собрали на местной импровизированной верфи. Официально он вступил в строй 15 ноября.

Появление новой канонерки, к тому же построенной в этом качестве, а не переоборудованной из не пойми чего, оказалось радостным событием. Однако поднаторевшие за год в речной войне моряки сразу отметили три крупных недочета. Первым было полное отсутствие даже противопульного бронирования, что на реках Ирака, где корабли регулярно попадали под винтовочный обстрел, являлось крупным недостатком. Во вторых, отмечалась слабая паровая машина, которая не позволяла тащить за кораблем вереницу барж (а таскать баржи с грузами приходилось решительно всем судам, обладающим мотором). Ну и, в третьих, паровая машина имелась всего одна, что резко снижало живучесть корабля в бою.

Как не раз уже случалось, британцы не располагали точными сведениями о количестве сил противника и характере его обороны. Штаб корпуса считал, что Таунсенду противостоят примерно 13 000 человек и 38 орудий. Разведотдел 6-й дивизии был более оптимистичен и оценивал силы неприятеля в 10 000–11 000 человек и 30 орудий. С середины октября британцам в Ираке поступали разрозненные сведения о прибытии свежих османских частей из Анатолии, но их не воспринимали всерьез. 16 ноября Никсон получил длинную разведсводку из Лондона о переброске в Ирак 30 000 бойцов, а также о Халиле и фон дер Гольце. Командир корпуса посчитал цифры фантастическими и даже не стал передавать информацию Таунсенду.

О системе обороны у Ктесифона британцы имели определенные сведения, но большая их часть относилась ко второй половине сентября — началу октября, а о прошедших переменах точной информации не было.

13 ноября в сторону Багдада с целью проведения разведки выслали самолет под управлением командира воздушными силами в Месопотамии майора Рейли. По меркам эпохи это была очень дальняя разведка: пилоту предстояло преодолеть более 120 километров туда и обратно. Район Ктесифона не входил в полетный план, главной целью, поставленной перед майором, стала разведка самого города, но по пути туда, пролетая в шести километрах восточнее Ктесифона, Рейли увидел многочисленные новые укрепления османов и вторую полосу обороны. Он тут же развернул самолет для осмотра, спустился ниже и почти немедленно был поражен огнем с земли. Несколько пуль попали в мотор, и майор принялся вынужденно планировать на восток, рассчитывая совершить посадку в пустыне и на своих двоих выйти к британским позициям.

Приземление прошло успешно, но почти сразу нагрянули арабы и взяли Рейли в плен. Из его планшета, доставленного вместе с пленным в штаб Нуреддина, вытащили карту с отметками британских позиций и перечислением частей и соединений, что стало приятным сюрпризом для турок, получивших неоценимый источник информации. Но главное, британцы остались в полном неведении относительно усиления обороны противника.

По несчастливому совпадению в тот же день потерпели аварии еще два самолета, что оставило в летнопригодном состоянии всего две авиаединицы (по другим данным, вообще одну). Самолеты требовались для осмотра поля боя и связи в день сражения. В первую очередь думая о разведке после захвата Багдада, Никсон наложил запрет на любые разведывательные полеты, и Таунсенд не стал оспаривать этот приказ.

Одной из серьезных проблем, стоящих перед Таунсендом, была необходимость добиться решительной победы или полного разгрома противника, не понеся при этом существенных потерь. В его распоряжении и так сконцентрировалось две трети живой силы, имеющейся в Месопотамии, и новых подкреплений не ожидалось в течение как минимум месяца. Между тем от него требовалось захватить и удерживать от вероятных контратак крупный город. В этих условиях он не мог позволить себе кровавую победу «по очкам». Еще одну причину решить дело одним ударом давало снабжение. 6-я дивизия получала ежедневно по 150 тонн припасов вместо 208 требуемых, и в такой обстановке долго прогрызать вражескую оборону не представлялось возможным.

Озвученный Таунсендом 21 ноября план сражения, в сущности, повторял схему, примененную им при Куте. Главной целью было сворачивание османского фронта в сторону реки и перерезание путей отступления для полного уничтожения противника, прижатого к воде.

На левом фланге наступления, чтобы связать османские резервы, предполагалась атака центральной части османской обороны 17-й бригадой генерала Хогтона («минимальные силы», или колонна С) под прикрытием большей части дивизионной артиллерии и речной флотилии. Атака Хогтона должна была начаться раньше всех — в 6:20. В 7:30 на правом фланге выступит колонна B или («обходящие силы») из 18-й бригады генерала Гамильтона. Перед ними стояла задача глубоко обойти османские укрепления и пробраться в тыл линии обороны. Колонна А (или «основные силы») из 16-й бригады генерала Деламейна и двух батальонов 30-й бригады собиралась ударить по левому, самому укрепленному краю обороны противника.

Отдельно планировались действия колонны «маневренных сил», состоящей из 6-й кавалерийской бригады и одного пехотного батальона 30-й бригады во главе с ее командиром генералом Меллисом. «Маневренные силы» должны были осуществить глубокий охват, отрезать османов от находящейся у них в тылу реки Дияла и довершить разгром.

В последствии на Таунсенда обрушатся волны критики за то, что он привязал кавалерию к пехотному батальону, а командиром назначил пехотного же начальника, но обоим этим фактам имеется вполне разумное обоснование. Пехота могла очень пригодиться на случай, если бы кавалерия внезапно обнаружила при обходе неразведанный османский опорный пункт, который необходимо было бы быстро ликвидировать. Что касается руководства, командир 6-й дивизии попросту не доверял командиру 6-й кавалерийской бригады, и не без оснований: и при Куте, и во время недавней операции против османских передовых позиций кавалерия никак не проявила себя, оставаясь пассивной, в то время как Меллис давно зарекомендовал себя разумным и решительным командиром.

Командира кавалерии генерала Робертса единодушно называли «прекрасным человеком и джентльменом, но не выдающимся кавалерийским лидером»[31]. Ему часто припоминали случай в битве при Шейбе, когда связной от руководившего битвой Меллиса с посланием: «Ради бога, сделайте наконец хоть что-то!» — обнаружил весь штаб бригады прервавшимся на обед. По его воспоминаниям, «генерал и его штаб удобно разместились у передков орудий (артиллерия кавалерийской бригады были единственными, кто принимал участие в битве), разложив корзины для пикников вокруг себя»[32].

Этот план повторял и проблемы, с которыми столкнулись британцы при Куте. Таунсенд вновь вложил все силы в один мощный удар, не оставив себе резервов. Предполагалось, что османы снова будут действовать точно в соответствии с представлениями британцев. Успех операции сильно зависел от скоординированных по времени и месту действий трех различных ударных групп, не имеющих надежной связи между собой и с командованием.

Связь вообще стала общим проклятием Первой мировой для всех воюющих сторон, но в уникальных условиях Месопотамии главной проблемой оставалась банальная нехватка технических средств, таких как телефоны и провода. Проанализировав битву при Куте и фактическую потерю командования войсками Таунсендом, находящимся в башне на расстоянии 7–10 километров от фронта, в этот раз приняли решение, что командир дивизии и передовая группа его штаба расположатся прямо позади боевых порядков «минимальных сил» и дивизионной артиллерии. С одной стороны, это позволяло сильно увеличить устойчивость управления и уменьшить время прохождения сообщений и приказов, но с другой — ограничивало «горизонт мышления» генерала до событий, которые произойдут непосредственно вокруг него и в его прямой видимости и окажут несоразмерное влияние на все его решения. Кроме того, Никсон снова приехал понаблюдать за сражением, а также, вероятно, войти в Багдад вместе с Таунсендом и не дать тому присвоить лавры, и Таунсенду, возможно, очень не хотелось снова чувствовать затылком дыхание начальника, который заявил, что останется пока в Ладже.

В уверенности, что будет одержана решительная победа, штаб 6-й дивизии вместе с приказами выдал подробные инструкции о преследовании противника, памятку по городским боям с картами Багдада и даже приказы о порядке перемещения припасов и раненых в захваченном городе.

Атакующие колонны начали движение из Ладжа в 19:30 21 ноября и к полуночи заняли позиции для броска. Располагавшийся за второй линией обороны штаб Нуреддина получил сообщения о подготовке атаки британцами в 5 утра и немедленно объявил боевую тревогу.

В полном соответствии с планом колонна Хогтона выдвинулась в назначенное время. В 7 утра сухопутная и речная артиллерии открыли шквальный огонь по османским окопам, но плоская местность и миражи серьезно затрудняли корректировку огня. Силы Хогтона шли вперед, не встречая никакого сопротивления, ибо командир османского полка отдал приказ не стрелять, пока противник не подойдет на 500 метров.

В 7:45 командир «обходящих сил» генерал Гамильтон запросил разрешения начать движение. Изначально предполагалось, что к этому времени атака Хогтона уже отвлечет на себя внимание османов, но тот пока не встретил сопротивления. Все же в 8:30 Таунсенд разрешил Гамильтону выдвигаться вместе с «маневренными силами» Меллиса. Но обе колонны вскоре завязли. Навстречу Меллису выдвинулась османская кавалерийская бригада, которая успешно остановила продвижение противника и втянула его в бесплодную перестрелку. Не лучше пошли дела и у Гамильтона. Его частям удалось быстро выбить неприятеля из импровизированных позиций в пересохшей протоке, но дальнейшее продвижение остановил массированный огонь османов с обеих линий обороны. Фактически весь план по обходу противника рухнул, даже толком не начав реализовываться.

Мощным огнем была внезапно встречена и колонна Хогтона, которая залегла возле проволочных заграждений противника. В журнале боевых действий 119-го батальона в последствии будет написано, что батальон подвергся мощному обстрелу прямо с древней стены Ктесифона, которая таким образом и спустя сотни лет после возведения послужила защитным сооружением.

Деламейн выступил в 9:30. На расстоянии в полтора километра до вражеских окопов он наткнулся на огонь противника. Несмотря на это, одним решительным броском Деламейну удалось ворваться в османские окопы. Особенно смело действовали гуркхи из 2/7-го батальона[33], ловко перерезавшие колючую проволоку своими знаменитыми ныне ножами-кукри. В окопах разгорелись рукопашные схватки, в которых батальоны и роты распались, утратив единство. Так оба батальона 30-й бригады, попав под обстрел, развернулись и бросились на его источник, причем без ведома командовавшего ими полковника Климо. Хуже того, оба батальона завязли в схватках за опорный пункт. Тем не менее к 10:30 Деламейну удалось выполнить боевую задачу, захватив фланг османских позиций, который на британских картах обозначался как VP.

В 10:45 Таунсенд, почувствовав намечающийся успех и посчитав, что оборона противника вот-вот рухнет, устремился к VP и Деламейну. Вскоре туда же прибыл и Никсон. Что чувствовал и думал Деламейн, которому посреди боя на голову свалились высшие командиры, история умалчивает. Не имея резервов для развития успеха и считая, что для «обходящих сил» еще не все потеряно, Таунсенд послал крайне противоречивый приказ Хогтону. Тому предписывалось немедленно прервать свои атаки и, развернув бригаду, следовать вдоль османской линии укреплений к VP.

Хогтон выполнил приказ, но при этом его бригада, не имея времени отойти подальше и совершавшая марш на расстоянии в 700–1000 метров от противника, понесла тяжелые потери и перемешалась. В итоге намерение Таунсенда с помощью сил Хогтона быстро развить успех Делаймена потерпело крах. Все батальоны обеих бригад понесли тяжелые потери, утратилось управление на низовом уровне, а два батальона 30-й бригады и вовсе «пропали», было известно только, что полковник Климо ранен, а его солдаты ведут бои среди окопов. Пока командование пыталось восстановить хоть какой-то порядок, османы отошли на вторую полосу обороны.

В час дня, увидев отступление противника, Таунсенд бросил в направлении второй линии обороны врага временную боевую группу из примерно 1000 человек, собранную из бойцов семи (!) батальонов. Эту атаку легко отбил огонь со второй полосы. В два часа дня Нуреддин предпринял попытку собственно контратаки на VP двумя батальонами 35-й дивизии, переброшенными с правого берега. Несмотря на окружающий хаос, потери и усталость, индийские и британские солдаты метким огнем остановили османских бойцов задолго до того, как те получили возможность совершить финальный бросок в окопы захваченных опорных пунктов.

Эти две неудачные атаки фактически подвели черту под активными боевыми действиями в тот день. В 17:00 Таунсенд приказал всем подчиненным ему частям собраться в районе VP, параллельно отдав приказ занять все брошенные противником укрепления на первой линии обороны. Выполнение обеих задач затянулось почти до 23:30.

Стоит отметить, что в отличие от многих предыдущих сражений абсолютно ничего не смогла добиться речная флотилия. Все попытки приблизиться к османским позициям или помешать переброске подкреплений через реку немедленно пресекались мощным артиллерийским огнем с правого берега. Перед началом сражения в своем приказе Нуреддин отдельно отметил, что корабли противника должны быть приоритетной целью для его орудий, и, выполняя это предписание, пушки, размещенные на правом берегу (на левом они все-таки были больше заняты обстрелами пехоты), полностью вывели из игры такой прежде важный компонент британских успехов.

Ночь прошла относительно спокойно, оба противника занимались реорганизацией своих войск и подсчетом потерь. К утру Таунсенд уже знал, что по меркам театра военных действий понесенный им урон огромен — больше 4500 человек. Он лишился трети сил, или около четверти всех британских войск в Ираке. Некоторые подразделения почти утратили боеспособность. Как вспоминал лейтенант Спекмен (офицер-медик из 48-го пионерного батальона 17-й бригады Хогтона), «мы потеряли 60 % личного состава убитыми или ранеными. Из десяти британских офицеров четверо убиты и четверо ранены, из 26 индийских остался невредимым только один»[34].

Раненые превратились в огромную проблему. Имеющиеся четыре полевых госпиталя могли принять лишь 400 человек, в то время как на них обрушились более четырех тысяч пациентов, включая раненых арабов и турок. Госпитальные суда находились в 15 километрах к югу в Ладже и к полудню были уже забиты, так как вмещали всего 500 человек. Для перевозки раненых использовали полковые телеги и фургоны, но многим способным идти пришлось проделать весь путь пешком. И полевые госпитали, и госпитальные суда к утру сообщили, что почти израсходовали запасы медикаментов и перевязочных материалов. Для тех, кого доставили на корабли, начинался подобный аду обратный путь в Амару или Басру (где все еще находились основные медицинские учреждения), который обычно занимал от десяти до тринадцати дней. Все это время за ранеными не было почти никакого ухода.

Еще одной плохой новостью для Таунсенда стало то, что пехота и особенно артиллерия расстреляли за день большую часть боеприпасов. Быстро пополнить их не представлялось возможным: запасы находились на судах в Ладже, откуда их еще предстояло доставить на передовую (все теми же полковыми телегами и фурами), к тому же снарядов хватило бы не больше чем на один день такого же сражения. Был еще склад в Куте, но дорога до него и обратно заняла бы как минимум неделю.

Значительные опасения вызывало и моральное состояние личного состава. Ночью крупные группы шатающихся без дела индийских солдат направлялись в Ладж, не реагируя на окрики незнакомых офицеров и сержантов. Нескольких человек заметили бегущими в сторону османских окопов. Это были опасные признаки, за которыми могло последовать массовое неповиновение.

К ночи 22 ноября для Нуреддина сложилась непростая, но не критическая ситуация. Да, англичанам, к его огромному разочарованию, удалось захватить так долго и упорно возводившуюся первую линию обороны, но за ней осталась еще одна, пусть и не столь мощная. Основные потери (около 3000 человек) понесла 45-я дивизия, принявшая на себя основной удар, объединенная 35-я дивизия потеряла менее 700 человек, хотя ее моральное состояние и ставилось под сомнение, кавалерия — около 400 человек, но 51-я дивизия, находящаяся в резерве, уцелела практически вся. К тому же на следующий день ожидались еще два свежих батальона 51-й дивизии, а из Багдада вызвали батальон 45-й дивизии. Ночью османы переместили часть артиллерии и подразделений на третью линию обороны по реке Дияла, но пока не собирались бросать вторую полосу обороны.

О том, что турки остались на месте, британцы узнали утром, когда высланный на разведку кавалерийский патруль подвергся энергичному обстрелу. Все утро Нуреддин ждал возобновления атак противника, но британцам было не до того. Они были слишком озабочены продолжающейся эвакуацией раненых, проблемами со снабжением и попытками вернуть контроль над солдатами. Таунсенд приказал закрепляться на захваченных позициях, причем оставить при этом часть отбитых с таким трудом вчера Деламейном опорных пунктов, концентрируясь ближе к реке.

Следующий шаг сделал Нуреддин. Убедившись, что британцы не собираются возобновлять наступление, он перешел в контратаку. В 15:00 батальоны 35-й и 38-й дивизий напали на деревню Ктесифон, но атаку отбили. В 16:00 в наступление перешли силы 45-й и 51-й дивизий, усиленные кавалерийской бригадой. Британцам повезло: 51-я дивизия сбилась с пути и вместо обхода англичан ушла в пустыню, а 45-ю удалось остановить пулеметным и артиллерийским огнем.

Османские атаки продолжались всю вторую половину дня и даже после заката, вплоть до двух часов ночи. Несмотря на то что туркам несколько раз удавалось ворваться в окопы, закрепиться в них они не смогли. Первая линия почти полностью осталась в руках британцев. О накале боев лучше всего свидетельствует тот факт, что вечером до штабов Никсона и Таунсенда докатились вражеские атаки, и генералам пришлось взять в руки винтовки и встать к парапету.

Утром 24 ноября Никсон уехал в Ладж и уплыл назад в Басру на выполнявшей роль его личной яхты канонерке «Маламир». Он не оставил никаких приказов Таунсенду, бросив его одного в тяжелых раздумьях о дальнейших планах.

Глава VIII

В незапный отъезд Никсона произвел тягостное впечатление на большинство офицеров Таунсенда. Не оставив ясных приказов для 6-й дивизии, Никсон уехал, чтобы, по его собственным словам, «собрать подкрепления»[35]. Но о каких подкреплениях могла идти речь? Находящиеся в Месопотамии британские силы общим числом не более двух бригад были разбросаны по всей стране, их невозможно было полностью снять с мест и перебросить под Багдад. Приходилось рассчитывать самое большее на несколько батальонов, которым потребовалось бы как минимум две недели, чтобы добраться до расположения Таунсенда. Еще хуже обстояли дела с плывущими в Ирак подкреплениями из Европы, Индии и с Ближнего Востока. По самым оптимистичным прогнозам, до их прибытия под иракскую столицу оставалось от шести до восьми недель.

Таунсенд и его люди остались одни среди песков. Никсон, приехавший ради триумфального въезда в поверженный город, очевидно, теперь убежал от поражения. Друг друга они больше не увидят и будут общаться только посредством длинных радиограмм.

Командиру 6-й дивизии, находящемуся среди засыпанных трупами окопов в VP, предстояло в одиночку решать, что делать дальше. Сначала он хотел отступить в Ладж, но вскоре поменял мнение и решил остаться там, где стоит. Командир речных сил капитан Нанн получил приказ подвести суда поближе к захваченным позициям противника для артиллерийской поддержки и снабжения войск всем необходимым «с колес».

Никсону полетела телеграмма об этом со словами: «Тем самым я отмел возможность отступления. Остаться здесь будет иметь куда лучший политический эффект как здесь, так и дома, и в Индии»[36]. Находящегося в трудной военной ситуации командира больше всего заботил политический эффект, произведенный его действиями в тысячах километров от поля боя. Настолько выше он ставил этот эффект по сравнению с чисто военными вопросами. Никсон поддержал принятое решение.

Нанну, однако, из-за мощного огня османов и речных мелей не удалось подвести корабли ближе к окопам, и Таунсенд снова поменял позицию относительно отхода и приказал отступать к Ладжу вечером 25 ноября, ровно через месяц и день после принятия решения идти на Багдад. Плывущий вниз по Тигру Никсон этого не одобрил и разразился длинным посланием.

«Мне не нравится ваше предложение об отходе к Ладжу по военным соображениям. Вы, конечно, должны подготовить там укрепленные позиции на случай отхода по необходимости и прикрытия вашей передовой базы, но я не считаю сейчас отход желательным. Помните, моральное и физическое относятся пять к одному!»[37]Таунсенд был крайне озабочен моральным состоянием своих войск, понимая, насколько сильно упало настроение солдат вследствие провального сражения и как по нему может ударить отступление. Поэтому днем 25 ноября он выпустил бравурное обращение к войскам, переведенное на все языки его дивизии, в котором объяснял отход с захваченных позиций необходимостью сократить линии снабжения.

Вечером 25 ноября самолеты-разведчики британцев зафиксировали многочисленные османские воинские колонны, идущие от Багдада к Ктесифону, что только убедило командира дивизии в необходимости отхода. Марш начался в 19:30 вечера 25 ноября и закончился в Ладже примерно пять часов спустя. Уже оттуда утром 26 ноября Таунсенд послал резкий ответ на возражения Никсона.

«Я получил вашу телеграмму сегодня утром, прибыв на место вместе с войсками. Я настаиваю самым серьезным образом на принятом мной 25-го решении. Я считаю, что при 4300 потерь, которые мы понесли, и когда бригады сократились до не более чем полновесных батальонов, было бы безумием оставаться у Ктесифона на мгновение дольше, чем я сделал. В 4 часа дня вчера воздушной разведкой были обнаружены две большие колонны турок примерно по 5000 человек каждая, идущих со стороны реки Дияла к Кусейбе. Я подождал до темноты и отошел к Ладжу, где сейчас окапываюсь и размещаю войска в комфорте.

С военной точки зрения было бы безумием оставаться у Ктесифона. Я надеюсь, вы утвердите мои действия, предпринятые в соответствии с лучшими суждениями. Ничто не поколеблет моей уверенности в том, что я действовал наилучшим образом»[38].

Никсон ответил краткой телеграммой: «Я поддерживаю ваши действия»[39].

26 ноября 6-я дивизия восстанавливала силы в Ладже, однако передышка вышла совсем непродолжительной.

Все последующие дни события упирались в два связанных между собой принципиальных вопроса: как далеко готов отступать Таунсенд, имея за спиной Никсона с его особым мнением, и как долго Нуреддин готов преследовать британцев.

То, что Таунсенд не считает Ладж конечной точкой отхода, он намекнул в телеграмме, отправленной в девять утра 27 ноября. В ней он высказал озабоченность близостью к противнику и отметил, что Ладж, как и его база снабжения в Азизии в 30 километрах вниз по реке, затапливается зимними разливами Тигра и плохо подходит для зимовки. Так что ему, возможно, придется отступить дальше, чтобы сохранить боеспособность войск в случае, если подкрепления не прибудут в самое ближайшее время. Тем не менее командир 6-й дивизии не терял некоторого оптимизма и писал, что собирается оставаться в Ладже еще как минимум неделю, до исчерпания запасов продовольствия, после чего, возможно, переместится в Азизию, где находятся дополнительные склады.

Приподнятое настроение сохранялось недолго. Во второй половине дня кавалерийские патрули и авиаразведка сообщили о выдвижении примерно 10 000 османской пехоты и 400 кавалеристов в сторону Ладжа. Османы явно не собирались отсиживаться в окопах у Ктесифона и останавливаться на достигнутом в оборонительном сражении.

Получив эти новости, Таунсенд немедленно издал приказ об отходе к Азизии, упираться в Ладж он совершенно не собирался. Отступление в Азизию давало возможность оторваться от противника или хотя бы попытаться сделать это. В случае успеха сокращалось плечо подвоза необходимых припасов, а армия могла закрепиться на более выгодных позициях. Срочный отход из Ладжа привел к тому, что часть уже выгруженных с судов и барж припасов пришлось бросить в деревне: для обратной погрузки не осталось ни сил, ни времени.

Британцы прибыли в Азизию утром 28 ноября, но сделали неприятное открытие. Вместо ожидаемого месячного запаса провианта на складах его оказалось всего на неделю. Кроме того, явно начала падать дисциплина в уставших от бесконечных маршей и боев частях. Прибыв в деревню, и британские, и индийские солдаты начали бесконтрольно растаскивать со складов съестные припасы, форму и прочее. Лишь с огромным трудом удалось успокоить их и прекратить безобразие. В этот же день был потерян пароход «Шайтан». Он сел на мель, и под огнем арабов его так и не удалось с нее снять. После получения новостей о подходе регулярных османских войск пароход вместе со всем содержимым пришлось бросить.

В четыре часа пополудни Таунсенд отправил Никсону еще одну радиограмму, в которой обрисовал текущую ситуацию. Больше всего его теперь волновало, как далеко противник решится его преследовать.

«Я ожидаю, что Нуреддин продвинется к Зору, но если он пойдет дальше этой деревни для того, чтобы атаковать меня, я не приму сражения и отойду в Кут»[40]. Впрочем, Таунсенд по-прежнему считал, что противник не рискнет заходить так далеко. «Лично я не думаю, что он захочет сражаться за Зором, так далеко от его любимых окопов в Ктесифоне»[41]. Ошибочность этого утверждения стала ясна во второй половине дня 29 ноября. Авиаразведка обнаружила, что основные силы османов заняли Зор, а их передовой отряд продвинулся до Аль-Кутании, всего в десяти километрах от 6-й дивизии. В полном соответствии со своими предыдущими намерениями командир дивизии принял решение отходить дальше. Новым местом назначения стал Умм-ат-Тубюль в пятнадцати километрах от Азизии. В городке снова пришлось оставить почти все хранившиеся там припасы. Британцы покинули Азизию утром 30 ноября, и очередной марш завершился вечером того же дня.

Во все большую проблему превращались арабские конники, с возрастающей наглостью атакующие отступающие войска. Особенно от них страдали речные суда, регулярно отстававшие от колонн пехоты и кавалерии. Когда «Шайтан» сел на мель и с него перегружали часть грузов, стремясь облегчить судно, арабы окружили моряков и начали активный обстрел с обоих берегов. Сильно накалившаяся обстановка вынудила капитана Нанна запросить помощи у Таунсенда, который отправил на спасение судов кавалерийскую бригаду с артиллерией. Те быстро обратили арабов в бегство, убив около ста из них. Одновременно пришла раздраженная радиограмма от Никсона, чью яхту «Маламир», шедшую в сопровождении новой канонерки «Баттерфлай», арабы всю дорогу обстреливали с берега. Таунсенду пришлось отослать вперед 30-ю бригаду Меллиса с кавалерийским полком, чтобы обеспечить безопасность реки.

Решение совершить марш всего на пятнадцать километров выглядело несколько странным, так как явно не позволяло надежно оторваться от противника. Таунсенд оправдывал его необходимостью дать подтянуться речным судам, которые, отстав, могли попасть в руки противника. Вероятно, несмотря на энергичное преследование, командир дивизии все еще не считал, что находится в непосредственной опасности. Однако это решение едва не привело британцев к катастрофе.

Тем временем Нуреддин по мере сил справлялся со своими проблемами. За 22–24 ноября его силы понесли серьезные потери, более 9000 человек (особенно пострадала 45-я дивизия), и у него ушло немало времени, чтобы реорганизовать части и восстановить управление. Еще одной заботой стало прибытие Халила, приехавшего в войска 24 ноября. Не имевший большого опыта в руководстве войсками, Халил обладал амбициями и чувствовал за собой поддержку из Константинополя. Само его присутствие сильно нервировало командующего 6-й армией, который чувствовал, что Халил не удовольствуется ролью еще одного подчиненного ему командира и рано или поздно начнет вмешиваться в командование.

Несмотря на то что на фоне всех предыдущих боев в Месопотамии сам факт отражения британского наступления на Багдад уже можно было считать стратегическим успехом, агрессивный Нуреддин не спешил почить на лаврах и собирался преследовать противника и навязать ему новое сражение.

Начало этого процесса выдалось не слишком быстрым и впечатляющим. Османы заняли Ладж только утром 28 ноября, почти через сутки после того, как оттуда ушли британцы. Получив сообщение, что противник в Азизии, Нуреддин вечером того же дня двинул вперед свои главные силы и занял Зор, населенный пункт в 15 километрах от Ладжа. В тот же день произошла стычка вокруг сидящего на мели «Шайтана», что несколько охладило наступательный пыл и показало, что противник явно далек от полного коллапса и способен дать отпор. Было принято решение задержаться в Аль-Кутании.

В Азизию турки вошли только 30 ноября и обнаружили многочисленные свидетельства поспешного отхода британцев. Они увидели крупные запасы провианта и дров, боеприпасы, палатки, форму и даже имущество офицеров. Больше всего османов удивили несколько брошенных полевых канцелярий со всеми документами, включая секретные. Увидев следы поспешного отступления, Нуреддин изменил свое мнение и в 16:30 отдал приказ немедленно продолжить энергичное преследование противника.

Это сопрягалось с немалым риском. В штабе 6-й армии плохо представляли, где находятся англичане. Несмотря на то что первый турецкий самолет прибыл 27 ноября, наладить авиаразведку все еще не удалось. Собственная кавалерия также не смогла удержать контакт с противником. Утром 30 ноября кавалеристы вовсе оказались позади пехоты, а войдя в Азизию, присоединились к дележу найденных трофеев. Уже вечером покинув город, османские кавалерийские разъезды в вечерней темноте приняли собственную пехоту за неприятеля, после чего просто вернулись в город, отправив сообщение, что ведут преследование. Разведотдел 6-й армии находился в постоянном контакте с кружащими вокруг британцев арабскими ополченцами, но их сообщения были чрезвычайно путаными и часто неверными.

Нельзя сказать, что Нуреддину подчинялись элитные соединения, способные выполнить любую боевую задачу. 45-ю и 51-ю дивизии, напомним, спешно сформировали совсем недавно, а арабские 35-я и 38-я дивизии стремительно разваливались даже от не слишком продолжительных маршей. По свидетельствам османских штабных офицеров, бойцы этих дивизий перемещались безо всякого порядка, маленькими группами, по пути для облегчения бросая поклажу. Штабы продвигались отдельно от подчиненных и часто вообще не имели понятия, где они. Не меньше проблем создавала связь. При отсутствии радио, нехватке телефонов и проводов единственным средством передачи сообщений оставались посыльные и в дневное время гелиографы — известные с древних времен устройства, отражающие свет и позволяющие посылать сигналы с помощью азбуки Морзе. Отправляя воинство в ночь по незнакомой местности, по которой даже не было толковых карт, Нуреддин сильно рисковал в решающий момент растерять дивизии.

Покидая Азизию, штаб 6-й армии все еще считал, что кавалерия висит на хвосте противника впереди них. Поэтому когда около 19:00 османский командующий и его штаб увидели прямо по курсу, приблизительно в трех километрах, огни костров, они подумали, что это их собственный авангард. В тот же момент до них донеслись звуки перестрелки, которые поначалу отнесли к действиям арабских иррегуляров, и лишь через час отправленная вперед разведгруппа сообщила, что лагерь впереди британский.

Фактически Нуреддину удалось сделать то, на что он так рассчитывал. Он поймал британцев за ремень, причем в чистом поле и в самый неудобный для них момент. У Таунсенда после ухода 30-й бригады и части кавалерии оставалось около 6500 тысяч пехоты, 1200 кавалеристов и 26 орудий. Османы имели более чем двойной перевес, но эти силы им еще предстояло собрать. Разослав в ночи посыльных по всем направлениям с приказом немедленно собираться вокруг его штаба, Нуреддин первой же появившейся артиллерийской батарее скомандовал немедленно открыть огонь по британскому лагерю. В ответ британцы ответили огнем с канонерок, подсвечивающих свои цели прожектором, но почти мгновенно потушили их. Перестрелка заглохла. Появившийся из темноты 44-й пехотный полк тут же послали в атаку на британцев. Османы все еще не знали, имеют дело с основными силами противника или с его арьергардом, но предпочли выяснить это в ходе атаки. 44-й полк растворился во тьме и пропал. Посланная на его поиски группа в скором времени вернулась, сообщив, что попала под огонь неустановленного противника. В штабе 6-й армии решили, что группа либо натолкнулась на арабов, которые стреляли во все, что движется, либо была обстреляна бойцами 44-го полка, принявшими ее за противника. Одновременно начальник разведки сообщил, что по полученным от арабов данным британцы находятся в трех или четырех часах марша (скорее всего, арабы зафиксировали уход 30-й бригады Меллиса).

В этих условиях Нуреддин решил взять паузу до утра, когда он сможет собрать свои части в кулак и лучше сориентироваться в обстановке. Фактически 6-я дивизия и османы заночевали в трех километрах друг от друга.

Если Таунсенд до этого недооценивал угрозу со стороны турок, то внезапный ночной артобстрел рассеял его сомнения о том, что противник совсем рядом. Британцы отчетливо слышали звуки перемещающихся в темноте телег и передков орудий и видели вспыхивающие неподалеку от них костры. Это никому не добавляло оптимизма. По воспоминаниям Генри Рича, тогда лейтенанта индийского 120-го пехотного батальона: «Ночью мы слышали стук колес и загорающиеся со всех сторон турецкие очаги, и я, как и большинство из нас, считал, что нам всем крышка»[42].

Таунсенду удалось сохранить холодную голову. Быстро поняв, что отступить ночью не удастся, потому что шум привлечет внимание противника, а речные силы из-за мелей не смогут отойти в темноте, он принял рискованное решение попытаться атаковать утром. Тем самым он рассчитывал дать время обозу и судам оторваться от противника, после чего постараться его догнать основными силами. 16-я, 17-я и 18-я бригады получили приказы до рассвета выстроиться в линию и начать атаку османского лагеря прямо перед ними под прикрытием артиллерии, кавалерии доверили обеспечивать правый фланг. Не успевший далеко отойти Меллис получил приказ немедленно возвращаться назад со всеми силами и в максимальном темпе.

1 декабря в 6:30 британцам удалось тихо построиться и выйти из лагеря. Транспорт немедленно снялся и начал отходить в сторону Кута. Примерно в 6:45 англичане увидели противника. Нельзя сказать, что турки были совершенно ошарашены. Еще в шесть утра османские дозорные зафиксировали активность неприятеля и по ее масштабам в штабе 6-й армии быстро поняли, что имеют дело с основными силами. Нуреддин среагировал мгновенно, разослав приказы немедленно атаковать. 51-я дивизия получила приказ охватить вражеские позиции с фланга, а 45-я — атаковать с фронта, 35-я и 38-я дивизии должны были действовать из второго эшелона позади 45-й. План этот так и не удалось реализовать.

Прекрасно сработала британская артиллерия, которая могла спокойно расстреливать противника едва ли не прямой наводкой. Артогонь быстро сорвал развертывание 45-й и 51-й дивизий и полностью дезорганизовал 35-ю и 38-ю. В результате гибели старших офицеров управление последними двумя дивизиями было полностью потеряно, а бойцы в панике побежали в сторону Азизии. Сражение быстро превратилось в перестрелку на дальних расстояниях, так как ни одна сторона не решалась или не могла перейти в решительное наступление.

В 8:30, заметив замешательство в рядах противника, Таунсенд приказал отходить, пока есть возможность. К полудню британцы окончательно оторвались от противника. На их хвосте осталась только очнувшаяся османская кавалерия, которая, кстати, утром умудрилась еще немного повоевать с турецкой 51-й дивизией по пути из Азизии.

Стычка у Умм-ат-Тубюль стала крупным разочарованием для Нуреддина, который упустил золотую возможность разбить противника одним мощным ударом. В то же самое время Таунсенд мастерски вывел войска из ловушки. Впоследствии ему предъявили претензии, что он, дескать, упустил отличный шанс разгромить «дезорганизованного» неприятеля, но с учетом того, что генерал даже приблизительно не знал численности и состояния сил врага и понимал, в каком опасном положении находятся его дивизии, с критиками сложно согласиться.

Но беды британцев в этот день еще не закончились. 44-й пехотный полк Нуреддина, исчезнувший предыдущей ночью, умудрился во тьме проскочить мимо британского лагеря и заночевал немного дальше за ним в речной петле. Утром османы услышали звуки начавшегося сражения, но не имея ни связи, ни приказов на этот счет, остались стоять на месте. Неожиданно им повезло. Прямо на них выдвинулась речная флотилия британцев, и две сопровождавшие пехоту горные пушки турок смогли в упор расстреливать идущие на них суда.

Первой пострадала канонерка «Фаерфлай». Снаряд прилетел ей в машинное отделение, выведя из строя единственный котел (при этом насмерть обварив индийского машиниста). Канонерка, пытаясь отвечать огнем, потеряла управление и уткнулась в мель. «Комет», бросив нагруженные припасами баржи, которые тянул, попытался снять канонерку с мели, но сам попал под огонь и вскоре запылал. Подошедшая «Сумана» смогла снять экипажи с обоих кораблей и подавить огонь противника. Согласно рапортам британцев, покидая «Фаерфлай», экипаж полностью вывел его из строя, но с учетом того, что позднее турки легко подняли канонерку и использовали ее даже с родной артиллерией, англичане, мягко говоря, погрешили против истины.

Ситуация могла бы развиться по совсем неприятному для британцев сценарию, если бы командир 44-го полка остался там, где был, но он решил присоединиться к главным силам, открыв неприятелю путь к отступлению.

6-я дивизия целый день шла в максимально возможном темпе, и вечером командиры бригад обратились к Таунсенду с просьбой сделать хотя бы небольшой привал. Он отказал им и отдал приказ маршировать всю ночь. Остановились они лишь утром, проделав сорокакилометровый марш до деревни Куала Сади, отмеченной на британских картах как Манки Вилладж. Погода испортилась, шел холодный дождь. Припасы бросили в Азизие, поэтому бойцам даже не могли раздать еды. В самой деревне образовалась огромная пробка, так как колонне преградил путь единственный узкий мост через глубокий ирригационный канал. Весь марш сопровождался перестрелками с арабами, возобновившимися с утроенной силой, когда британцы попытались устроиться на ночлег.

Среди солдат и офицеров распространились самые мрачные настроения. Все британские офицеры являлись выпускниками классических школ, где уделяли серьезное внимание изучению истории Древнего Рима. Неудивительно, что последние события у многих вызвали вполне определенные аналогии с походом на парфян римского политического деятеля Марка Лициния Красса, который в поисках воинской славы загнал себя в ловушку, где и погиб вместе с большей частью армии.

Ситуация для войска Таунсенда сложилась не самая лучшая. Они отчаянно уходили через пустыню, пока на пятки им наступала регулярная османская армия, а вокруг вились многочисленные племенные ополчения враждебных арабов.

Речная флотилия, вынужденная всеми силами поспевать за сухопутными колоннами, продолжала нести потери. Крупные суда удалось спасти, но было потеряно множество барж, включая несколько с больными и ранеными, а также катеров и лодок.

Передышка вышла совсем короткой, днем 2 декабря марш продолжился, и 6-я дивизия, преодолев еще 25 километров, прибыла в Шамран в десяти километрах от Кута. Здесь войска впервые за двое суток удалось накормить провизией, привезенной на лодках из Кута, но обогреться никто не смог. Разводить костры запретили, чтобы не привлекать внимания арабов.

Вечером того же дня в Шамране Таунсенд встретился с прибывшим вместе с продовольствием комендантом Кута бригадным генералом Римингтоном. Последний считал, что Кут надо оставить, а оборону следует организовать в Эс-Синне в десяти километрах от города, где в сентябре Таунсенд прорвал османскую оборону. В этом был смысл. Кут, расположенный в глубине речной излучины, легко блокировался противником на перешейке, при этом османы могли еще и спуститься ниже по реке, продолжая наступление. Эс-Синн же, стоящий среди болот и каналов, предоставлял куда более удобную позицию для обороны. Что касается многочисленных припасов, складированных в городе, то Римингтон не сомневался, что, мобилизовав местное население, он легко перевезет все «за Эс-Синн» в течение двух суток. Комендант признавал, что 6-й дивизии, вероятно, будет сложно удержать фронт под Эс-Синном, но для уставшей и все больше отрывающейся от собственных тылов османской армии прорыв британской обороны в том месте станет куда более трудной задачей. Римингтон напомнил Таунсенду, что 28-я индийская бригада генерала Янгхазбенда, перебрасываемая из Йемена, может прибыть уже в середине декабря, что даст ему дополнительные войска для обороны.

Таунсенд не прислушался к коллеге. Прибыв в Шамран, он уже решил, несмотря ни на что, остаться в Куте, о чем и уведомил Римингтона. На следующий день его части вошли в город, и командир отправил Никсону многозначительную телеграмму: «Я буду защищать Кут так же, как защищал Читрал»[43], намекая на прославившую его оборону маленького форта два десятилетия тому назад.

Причины, заставившие Таунсенда остаться в Куте, неизвестны и по сей день. В своих мемуарах он настаивает, что, заняв город, предотвратил продвижение османов далее вниз по Тигру и сковал их значительные силы. Отступление в Эс-Синн было бы ошибкой, так как там его войско просто уничтожили бы в открытом бою, а кроме того, вымотанная 6-я дивизия перешагнула через предел человеческих сил.

Все эти аргументы можно опровергнуть. Окружив Таунсенда в Куте, османы в любом случае смогли продвинуться вниз по реке на несколько десятков километров. Удалось ли бы им прорвать оборону под Эс-Синном, остается загадкой, но с учетом нехватки у них артиллерии и снарядов это предположение выглядит сомнительным. 6-я дивизия все еще сохраняла боеспособность, насчитывая более 7500 пехоты, 1300 кавалеристов и имея больше трех десятков орудий. В ходе тяжелого отступления от Ктесифона она понесла не столь уж большие потери — 37 убитых, 281 раненый и 218 пропавших без вести. Она вполне могла продолжать борьбу, особенно на оборудованных позициях, которые начали быстро копать в Куте.

Что касается усталости войск, то и тут существует несколько мнений. Официальная история британской армии рисует более чем мрачную картину: «Солдаты были настолько измотаны, что приходилось прилагать огромные усилия, чтобы заставить их идти, даже несмотря на тот факт, что они знали, что им не следует ждать никакой пощады от окружающих их турок и арабов»[44]. Ей вторят еще несколько свидетелей. Командир артиллерийской батареи Томсон: «Личный состав гаубичной батареи был полностью вымотан по приходу в Шамран»[45]. Уорен Сандерс, капитан понтонной роты: «Я думаю, когда мы достигли Кута после Ктесифона, мы были полностью измучены, а не просто устали. Нам требовалась как минимум неделя отдыха»[46].

Однако хватает и тех, кто считал ситуацию не столь уж и катастрофичной. Соден, радиотелеграфист: «Мы не были истощены, просто голодны и устали»[47]. Лейтенант Джон Меллор: «Британские части пришли бы в норму после суток отдыха, индийцы выглядели более уставшими, но в их случае мы думали, что основная проблема лежала в эмоциональной сфере»[48]. С ними соглашался и командир 16-й бригады генерал Деламейн, прямо говоривший, что горячая еда и несколько часов крепкого сна гарантировали бы возможность совершить еще один марш-бросок.

Но, возможно, Таунсенд искренне считал, что его войска не способны продвинуться ни на метр и полностью развалятся, попытайся он продолжить отступление?

Отсылка к Читралу в телеграмме вряд ли была случайной. Этот форт когда-то вознес Таунсенда к славе и наградам, обеспечив ему успешную карьеру. Не секрет, что командир 6-й дивизии оставался крайне амбициозным человеком и видел неслучившийся захват Багдада как возможность вписать свое имя в историю и открыть новые карьерные перспективы. Планировал ли он героической осадой получить то, что не удалось выиграть захватом столицы?

Мог ли Таунсенд считать, что чем дальше он отступает, тем сильнее сгущаются политические тучи над его головой? Ведь он уходил из мест, которые всего несколько месяцев назад британцы захватили с помпой и шумом.

В случае отступления не сочтут ли его в Индии и Британии пораженцем и трусом со всеми грозящими концом карьеры выводами?

Ответов на эти вопросы мы не знаем.

В тот же день Никсон полностью поддержал решение Таунсенда остаться в Куте: «Как командующему армией, неприятно слышать о вашем решении, и я убежден, что ваши войска будут демонстрировать тот же высокий боевой дух в обороне, какой они демонстрировали во время ваших предыдущих операций. Подкрепления будут направлены вам со всей возможной скоростью»[49].

Получив это сообщение, командир дивизии обратился к своим бойцам: «Я принял решение остаться в Кут-аль-Амаре и не отступать дальше. Подкрепления из Басры уже движутся в нашу сторону. Честь нашей Родины и империи требует того, чтобы мы вложили наши сердца и души в оборону этого места. Мы должны закопаться глубоко и закопаться быстро, и тогда вражеские снаряды не смогут причинить нам много вреда. У нас много продовольствия и боеприпасов, но командиры должны внимательно следить, чтобы они не расходовались попусту. То, как вы смогли отступить на 80 или 90 миль под самым носом у турок, является по меньшей мере великолепным достижением, которое ясно показывает уровень мужества и дисциплины частей и соединений»[50].

Через три дня, 6 декабря, Таунсенд неожиданно изменил мнение и попросил у Никсона разрешения оставить город и отойти на 70 километров в Али-аль-Гарби, чтобы встретиться там с 28-й бригадой Янгхазбенда. К этому моменту его войска, несомненно, отдохнули и восстановили силы, чтобы продолжить отступление. На это он получил длинную отповедь от командующего, который заодно огорошил подчиненного несколькими плохими новостями.

Ответ включал семь причин, по которым Таунсенд должен остаться в Куте.

• «Крупные подкрепления прибудут лишь через два месяца.

• 28-я бригада останется в районе Али-аль-Гарби и Шейх-Саада, где будут скапливаться припасы для Кута.

• Дальнейшее отступление откроет туркам дорогу через Шатт-аль-Хаи (на Евфрат).

• Определение размера турецких сил требует более точной оценки авиаразведкой.

• Любое отступление из Кута следует рассматривать как самый крайний выход. Давление на Кут будет облегчено русским давлением на турок с севера.

• Пока 6-я дивизия будет сдерживать превосходящего противника, подкрепления получат возможность спокойно прибыть и собраться.

• Точкой их сбора назначен район Али-аль-Гарби и Шейх-Саада.

Учитывая все вышесказанное, я как командующий армией не одобряю ваше предложение об отходе к Али-аль-Гарби»[51].

Этот ответ явно демонстрировал, что Никсон недооценивал положение, в которое попали Таунсенд и его войско, а также численность и боевые возможности османских войск и продолжал сомневаться, что они могут представлять серьезную угрозу. Новость, что подкрепления прибудут только через два месяца, шокировала командира шестой дивизии, но о логистических злоключениях перебрасываемых из Франции дивизий мы подробно поговорим в следующих главах.

Отсылка к русским вообще лежит за гранью реальности. Действительно, группа генерала Баратова начала действовать со стороны Персии в Северном и Восточном Ираке, отвлекая на себя часть войск османов. Но у Баратова не хватало ни сил, ни средств, чтобы серьезно и надолго оттянуть турецкие силы от Кута. Более того, до самого конца участия Российской империи в Первой мировой прямое взаимодействие между русскими частями в Персии и британцами в Месопотамии так и не удалось наладить, а сообщениями они обменивались через Лондон и Санкт-Петербург.

В тот же день, 6 декабря, Никсон получил мнение индийского генштаба о ситуации на его фронте. Ему рекомендовали отойти от Кута, посчитав, что к середине января турки смогут прочно блокировать 6-ю дивизию в городе и при этом выставить не менее 20 000 человек с 40 орудиями против пытающихся прорваться на помощь подкреплений. Но Никсон отмахнулся и от этого отчета.

Мы не можем точно сказать, что подвигло британского командующего в Месопотамии приказать Таунсенду оставаться в городе даже под угрозой полного окружения. Единственное объяснение может дать та же политика. В октябре Никсон был готов рискнуть 6-й дивизией ради захвата Багдада и связанных с ним политических дивидендов. Теперь он собирался поставить на карту возможность окружения своих частей, лишь бы не вызвать политическую бурю от поражения и провала наступления.

Что самое примечательное, Таунсенд мог выскочить из Кута, пусть даже и потеряв припасы, вплоть до второй половины дня 7 декабря.

После стычки у Умм-ат-Табюля Нуреддин, потерявший в тот день около 750 человек, провел 1 декабря, собирая силы и восстанавливая управление. При этом он полностью потерял из видимости противника. К Шумрану главные силы османов подошли лишь 4 декабря, на два дня отстав от британцев. Здесь они сделали вынужденную паузу, дожидаясь доставки припасов и дав отдых войскам. Вплоть до вечера 6 декабря они даже не перекрыли кутский речной перешеек.

Днем 6 декабря Таунсенд через понтонный мост отослал на правый берег из города кавалерийскую бригаду вместе с ее артиллерией. По реке ушли и речная флотилия, авиачасти и часть обозов, остались только пароход «Сумана» и несколько барж.

К вечеру 7 декабря османы полностью заняли правый берег напротив города, окончательно замкнув кольцо окружения.

Началась осада Кута.

Глава IX

Кут, которому выпала судьба стать ареной ожесточенного сражения, насчитывал около 600 глинобитных домов в один-два этажа, несколько базаров, административных зданий, мельниц, складов и мечетей. До войны город жил в основном торговлей благодаря реке и нескольким караванным маршрутам. Он являлся важным локальным центром товарообмена, в особенности это касалось зерна. Население Кута насчитывало около 7000 человек и было преимущественно арабским, хотя здесь имелись небольшие общины евреев и христиан-несторианцев. На британцев вид города не произвел особенного впечатления. Здесь не было водопровода или канализации, а начальник медицинской службы 6-й индийской дивизии полковник Хехир прямо назвал Кут «самым антисанитарным местом из тех, что мы видели в Месопотамии»[52]. Причиной тому, по свидетельствам британцев, послужило огромное количество нечистот и мусора, скопившихся на улицах, а также полное нежелание местных жителей что-то с этим делать или подчиняться британским инструкциям по этому поводу.

Через реку, прямо напротив города и в устье Шата, находилась небольшая деревня Ясукуб — еще несколько десятков жилых домов, сгруппированных вокруг винокуренного заводика и маленькой ткацкой фабрики.

После захвата города в сентябре британцы предприняли определенные усилия для его укрепления, но основной угрозой виделись атаки «арабских банд без тяжелого вооружения»[53]. Оборона строилась соответственно, перспектива османского контрнаступления считалась фантастической. Возле реки построили земляной форт, а через перешеек протянули линию из четырех блокгаузов — этого считалось вполне достаточно для отражения наскока нескольких сотен кавалеристов.

Неудивительно, что построение адекватной линии обороны стало первейшей задачей, за выполнение которой взялись уже во второй половине 3 декабря. Речной перешеек, на котором стоял город, достигал около пяти километров в глубину и всего полутора в ширину. Столь малая ширина позволяла создать надежную систему огня, способную перемолоть атакующего противника, но, с другой стороны, город мог обстреливаться не только артиллерийским, но и винтовочно-пулеметным огнем со всех сторон.

Таунсенд не испытывал недостатка в рабочих руках. В Куте с ним остались четыре пехотные бригады, саперный батальон и три отдельные саперные роты, артиллерийская бригада и три отдельных батареи (в сумме 43 орудия), два кавалерийских эскадрона, пулеметный взвод, рота связи, понтонная рота, а также медицинские и тыловые подразделения. Всего в городе было 300 британских офицеров и 2850 британских солдат и сержантов, 8250 индийских военных, включая 153 индийских офицеров, и 3500 нестроевых индийцев — поваров, погонщиков, слуг и так далее.

Было решено строить адекватную оборону по всем требованиям и нормативам, с тремя линиями окопов, прикрытых колючей проволокой, коммуникационными траншеями, укрытиями для пехоты и оборудованными артиллерийскими позициями. Первая линия обороны была проложена через перешеек по линии уже существующих блокгаузов и упиралась в форт. За ней на расстоянии нескольких сот метров запланировали вторую линию, впоследствии названную «промежуточной», а затем в непосредственной близости от города последнюю, третью линию обороны. С целью сохранить доступ к реке в оборонительный периметр включили и деревню Ясукуб. К северу от города находилась гряда невысоких песчаных холмов, обеспечивающих обзор города и британской обороны, но Таунсенд решил не занимать их, опасаясь чрезмерного растягивания фронта обороны и нехватки сил, чтобы его удержать.

За строительство взялись самым решительным образом. По воспоминаниям лейтенанта Хейвуда из Бакингемширской легкой пехоты, «никакого отдыха не было. Рота, которой я командовал, состояла почти из одних закаленных кадровых солдат с годами службы за плечами. Но я помню, как даже самые твердые из бойцов ломались и рыдали от необходимости продолжать копать»[54].

Несмотря на все прилагаемые усилия, а на возведение укреплений даже мобилизовали местное население, процесс рытья почти 50 километров траншей оказался делом небыстрым. Первую линию полностью закончили только 15 декабря, вторую чуть раньше — 12 декабря, а строительство третьей затянулось до самого конца года.

Командир 6-й дивизии вполне разумно распределил свои войска. 16-я и 17-я бригады, эшелонированные в глубину, должны были отвечать за все три линии обороны вдоль перешейка, 18-я отвела два батальона в Ясукуб, остальные ее батальоны заняли южную часть укреплений вдоль реки. 30-ю бригаду назначили резервом командира дивизии.

Штаб Таунсенда разместился в самом большом и высоком здании города. На его крыше развернули наблюдательный пункт и установили антенну радиостанции. Связь со штабами бригад и передовой обеспечивали, проложив заглубленный телефонный провод и установив на крыше гелиограф.

В целом построенная британцами оборона была достойна лучших образцов Западного фронта того времени и представляла серьезное препятствие для любого противника.

Пока британцы рьяно вгрызались в землю, возникла необходимость уничтожить ставшую ненужной после отхода кавалерии понтонную переправу. Сделать это оказалось совсем непросто, так как на правом берегу мост уже обстреливали подошедшие османы. Два младших офицера, из королевских инженеров и батальона гуркхов, вызвались добровольцами. Они обвязались подсумками со взрывчаткой, похожими на современные пояса шахидов, чтобы даже в случае попадания вражеских пуль все равно произвести подрыв. Несмотря на огонь с противоположного берега, бойцам удалось уцелеть и выполнить задачу.

Одним из принципиальных вопросов, который поднял Таунсенд, как только было принято решение обороняться в городе, стала судьба его мирного населения. С таким тяжелым и неприятным моментом сталкивался каждый готовящийся к осаде военачальник со времен глубокой древности. В условиях осады мирное население — это лишние рты и обуза для обороняющихся войск. Неудивительно, что командир дивизии, припомнив свой опыт осады Читрала, предложил изгнать из Кута всех жителей. Это привело к живой переписке между Таунсендом, Никсоном и политическим советником сэром Перси Коксом. Если Никсон склонялся к тому, чтобы принять сторону командира на месте, понимая все стоящие перед ним сложности и военную необходимость, то сэр Кокс придерживался ровно противоположной позиции.

«Мы все должны помнить, что в зимних условиях по ночам стоит холод, и мы предпримем серьезный шаг, выгоняя четыре или пять тысяч человек в никуда… где большинство из них погибнет в песках от голода или пули арабского бандита»[55].

Кокс понимал политические последствия и реакцию арабского мира, особенно в Месопотамии и Персидском заливе, на новость, что британцы, громогласно объявившие себя освободителями арабов от османского ига, обрекли на смерть несколько тысяч женщин и детей.

Таунсенд скрепя сердце согласился с Коксом и удалил из города лишь около 700 человек, которые не смогли доказать, что постоянно проживают в Куте. Остальному населению предстояло остаться с его армией до конца, каким бы он ни был.

Одним из факторов, смягчивших позицию Таунсенда, было заверение городских старейшин, что в Куте на складах достаточно провианта для всех жителей на три месяца. Более того, часть из этих припасов они даже готовы продать британцам. Закрома британских военных насчитывали продуктов на два месяца для индийских и британских солдат на полном рационе, что с учетом времени подхода подкреплений вселяло уверенность, что ситуация с обеспечением города не так уж плоха.

Эта уверенность сыграла с британцами злую шутку. Точное количество продуктов у гражданского населения осталось неизвестным, и даже когда начальник тыла 6-й дивизии подполковник Аннесли предложил провести обыски в каждом доме или строении города с целью установления объема продовольствия и его реквизиции, Таунсенд наложил вето на этот шаг.

Не слишком рачительно в первые недели осады британцы расходовали и те продукты, которые находились в их распоряжении. Когда солдаты 120-го раджпутанского батальона обнаружили в Ясукубе бесхозный склад с запасами ячменя, штаб шестой дивизии на протяжении шести недель не предпринимал никаких действий по его сохранению. В итоге зерно попортили дожди, оно сгнило. Несмотря на призыв экономить продовольствие, прозвучавший в воззвании к войскам после входа в город, реальная картина была далека от этого. Политический офицер Арнольд Вильсон писал, что «бойцы обеспечивали себе дополнительные рационы самым активным разграблением продовольственных складов сразу же, как вошли в Кут. Это поведение генерал Таунсенд то ли не заметил, то ли предпочел игнорировать»[56]. Его слова подтверждает и запись в личном дневнике командира артиллерийской бригады полковника Мауле: «Мешки с продуктами встраивают в укрепления и расхищают без разбора»[57].

Урвать кусок из запасов военных удалось даже местным жителям. Командир артиллерийской батареи майор Андерсон своими глазами видел, как на базаре продают банки с джемом и сгущенным молоком, которые были получены «благодаря воровству, которое расцвело в первые дни после возвращения из Ктесифона, когда на складах у берега реки творился настоящий хаос»[58].

Первыми османскими частями, появившимися возле города, стали бойцы 35-й дивизии, которые немедленно стали окапываться на перешейке, пока их коллеги обтекали город с двух сторон вдоль реки, перекрывая все возможные лазейки. Напомним, что Никсон считал возможным снабжение города по реке.

7 декабря Нуреддин отправил Таунсенду формальное предложение о сдаче, указывая на вероятные жертвы среди мирного населения и призывая к «цивилизованной войне»[59]. Таунсенд ответил на это многословным и несколько экстравагантным «письмом турецкому султану», в котором цветисто отверг возможность сдачи и даже припомнил османам немецкие зверства в Европе. Прочитав ответ, Нуреддин приказал начать массированный артиллерийский обстрел города.

Перед Нуреддином стояла сложная задача: единственным вариантом штурма города оставалась атака через узкий перешеек. Имевшаяся у него артиллерия состояла в основном из 75-мм полевых пушек с крайне ограниченным боекомплектом, ее никак не хватало для перемалывания пусть даже недостроенных британских позиций. Кроме того, его войска, так же как и 6-я дивизия, не знали отдыха уже многие недели, они понесли тяжелые потери в предыдущих боях. Тем не менее османский паша считал, что, сконцентрировав подразделения, он сможет мощной атакой смять англичан. Тем более что его силы все нарастали: на подходе была свежая 52-я дивизия и Константинополь обещал прислать дополнительное подкрепление в течение декабря.

Османские обстрелы наносили все еще спешно достраивающим окопы и укрытия британцам серьезные потери. 8 декабря к тому же загорелись открыто стоявшие запасы фуража и продовольствия.

Девятого декабря османы предприняли первую попытку штурма. На рассвете 35-я дивизия начала наступление, но его быстро подавил точный огонь британцев. Не лучше оказались дела и у атаковавшей во второй половине дня 45-й дивизии. Узкий фронт позволял англичанам сосредоточивать убийственный артиллерийский и винтовочно-пулеметный обстрел на любом участке своей обороны, останавливая османские войска свинцовой стеной. Штурм, предпринятый 10 декабря силами 38-й и 51-й дивизий, не принес успеха, как и попытки 12 декабря смять хотя бы анклав в Ясукубе. Единственным положительным итогом этих маневров стало то, что на ряде участков османам удалось подвести траншеи на расстояние нескольких сотен метров к линии обороны противника и начать копать штурмовые сапы для последующих атак.

Двенадцатого декабря в штаб Нуреддина приехал новый командующий 6-й армией, немецкий фельдмаршал фон дер Гольц, наконец-то завершивший долгий путь из Фракии. Для османского командира это среди прочего означало еще и понижение в статусе: теперь из командиров армии он превратился в командующего «иракской группой». Подобные промежуточные звенья между корпусным и армейским уровнем являлись вполне обычным делом в османской армии, к примеру, на Галлиполийском полуострове в рамках 5-й армии создали целых три подобных группы, но ни одного из командовавших ими офицеров не понизили в должности.

Фон дер Гольц придерживался резко отличного от позиции османского командира мнения и касательно перспектив взятия Кута. Новый немецкий командующий совершенно верно заметил, что в условиях недостатка снарядов и орудий, сложностей в пополнении частей и при наличии подготовленной обороны противника, готового к решительному сопротивлению, продолжать попытки штурма бессмысленно. Вместо этого фельдмаршал приказал придерживаться «стратегии Алезии», проведя аналогии между Гаем Юлием Цезарем, окружившим галльскую армию в крепости, отбившим все попытки прорыва к ней извне и голодом принудившим галлов к сдаче, с текущим положением под Кутом. Подобные исторические параллели особенно примечательны, так как в окружение попал большой поклонник военной истории Таунсенд. Поэтому командир 6-й армии приказал перенести основные усилия на организацию обороны вдоль Тигра для остановки будущих попыток англичан деблокировать Кут и 6-ю дивизию.

Кроме того, фон дер Гольц возлагал большие надежды на начало боевых действий в Северной Персии, для поддержания которых забирал у Нуреддина пехотный полк, а также несколько пулеметов и артиллерийских орудий, с чем и удалился руководить вторжением.

Новые лица появились и на британской стороне. 10 декабря в Месопотамию прибыл генерал Фентон Эйлмер, который должен был возглавить деблокирующий удар.

Выбор человека на эту должность считался сомнительным уже тогда. Эйлмер, по образованию военный инженер, был прекрасным джентльменом и, несомненно, храбрым человеком. В 1891 году он получил Крест Виктории за то, что лично подорвал ворота занятого противником форта. В 1895 году он возглавил подкрепление, идущее на помощь осажденному форту Читрал, которым командовал молодой тогда Таунсенд. Однако никаких значительных командных должностей Эйлмер никогда не занимал, пройдя практически всю карьеру в штабе индийской армии. Кроме того, многие отмечали нерешительность, отсутствие лидерских качеств и медлительность генерала. Встретившаяся с ним после войны Гертруда Белл, знаменитая британская путешественница, историк, археолог и разведчица, дала ему крайне нелестную характеристику: «Как он вообще стал генералом, для меня загадка. Чем больше я на него смотрю, тем более блеклым, нерешительным и нервным он мне кажется. Все его суждения основаны на ужасных предрассудках, закрепленных в нем образованием и воспитанием, глядя на которые я быстро становлюсь на прогерманские и пробольшевистские позиции»[60].

Именно ему 13 декабря Таунсенд послал встревоженную телеграмму о своем положении. Основные ее пункты составили следующий список:

• ежедневные потери составляют 150–200 человек;

• для деблокирующего удара потребуется не менее дивизии;

• существует серьезная опасность решительного турецкого штурма;

• в индийских батальонах ощущается острая нехватка британских офицеров;

• моральное состояние войск ухудшается.

Несмотря на прямой приказ немецкого командующего, Нуреддин не собирался отказываться от идеи прямого штурма Кута. Он считал, что уничтожение окруженных в городе войск все еще возможно, а кроме того, встречать британские подкрепления лучше, не имея в тылу подобной занозы. Османские солдаты продолжали копать все новые линии окопов и сап, приближаясь к британским позициям.

Британцы, извечные сторонники активной обороны, не собирались просто смотреть на саперные работы противника. Вечером 17 декабря 103-й и 119-й индийские батальоны предприняли успешный траншейный рейд на передовые окопы османов, уничтожив более сорока солдат противника и взяв в плен еще одиннадцать. Но подобные операции не могли остановить земляные работы, и вскоре траншеи противника подошли под проволочные заграждения 6-й дивизии.

Во второй декаде декабря, после отъезда Гольца, артиллерийские обстрелы города почти полностью прекратились, в результате чего сильно упали британские потери. Но турецкие командиры просто берегли снаряды для еще одной попытки решающего штурма, который Нуреддин запланировал на 24 декабря, рассчитывая на ослабление бдительности британцев перед Рождеством.

Основной целью наступления был избран находящийся на правом фланге британцев земляной форт. Во время предыдущих попыток штурмов установленные в нем пулеметы и орудия вели убийственный фланкирующий огонь по наступающим османам, и турецкие офицеры сочли его краеугольным камнем всей обороны. Британцы, понимая важность укрепления, тоже не сидели без дела, прорыв внутри него несколько новых траншей и баррикадами перегородив его на несколько частей.

После заката 23 декабря солдаты 52-й дивизии (штурм форта был поручен свежей части) начали снимать проволочные заграждения напротив форта. В 6:30 османы открыли шквальный артиллерийский огонь по Куту и Ясу-кубу, но основная масса артиллерии палила по форту.

Земляные стены не выдержали сосредоточенного потока снарядов и вскоре обвалились, обращенный к противнику бастион был практически срыт. Обстрел уничтожил оба располагавшихся внутри форта 15-фунтовых орудия и наблюдательный пункт артиллерийского корректировщика, перебил все линии проводной связи.

Османская атака была назначена на 11 утра, но прямо перед ней артиллерийский огонь ослаб, так как у артиллеристов заканчивались снаряды. Это дало британцам возможность выбраться из укрытий и подготовиться к штурму. Волны пехоты 52-й дивизии, выскочившие из окопов всего в 50–70 метрах от форта, встретил ведущийся практически в упор шквальный огонь из четырех пулеметов и винтовок 103-го и 119-го индийских батальонов и одного взвода британского батальона оксфордцев. Османам удалось прорваться внутрь бастиона, где их встретили градом самодельных гранат, нормальные гранаты Милса до столь отдаленного театра военных действий еще не добрались, и поэтому здесь, как и на Галлиполийском полуострове, обходились самоделками из консервных банок, набитых динамитом и снабженных фитилем. После получаса упорных ближних боев, доходивших до рукопашных схваток, британцам удалось вернуть бастион. Валы устояли перед наступлением османов, большинство их там и полегли. Первая атака провалилась.

Нуреддин хотел незамедлительно возобновить наступление, но артиллерия окончательно исчерпала боеприпасы, а британцы накрыли османские позиции плотным огнем из всех видов оружия, поэтому пришлось подождать до заката.

На помощь форту послали батальон оксфордцев, а его командир подполковник Летбридж принял командование всем этим участком обороны. Новая атака последовала в восемь вечера, вскоре после восхода луны. Британская артиллерия накрыла выходящего из окопов противника, но османам вновь удалось ворваться в форт. На этот раз перевес в гранатном (турки тоже использовали в основном самоделки) бою оказался на их стороне, и туркам удалось шаг за шагом очистить бастион и большую часть восточной стены от индийских и британских солдат. Обе стороны описывали события как крайне хаотичные. Локальные бои велись при свете луны и осветительных снарядов, группы солдат не имели связи и часто даже нечетко видели противника, их действия никто не координировал.

Благодаря тому что один из размещенных внутри форта пулеметов заклинило, бойцы 52-й дивизии смогли ворваться в форт и с восточной стороны, поставив англичан в крайне опасное положение. Ситуация изменилась к лучшему для британцев в 22:30, когда в форт подошел посланный из города 48-й саперный батальон. Ему удалось успешно контратаковать и отбросить противника за стены форта. Так к полуночи османы оказались на тех же самых позициях, которые занимали утром.

Третья атака последовала в половине третьего ночи, но ей недоставало решительности двух предыдущих. К этому моменту на помощь защитникам форта подошел норфолкский батальон, и совместными усилиями всех британских подразделений солдат противника безжалостно расстреляли уже на выходе из собственных окопов. В 3:00 османы прекратили попытки прорыва.

Утром перед обеими сторонами предстала столь частая для Первой мировой картина завалов из трупов. Британские потери оказались не столь велики — 315 человек в форте и еще 67 в пределах остального оборонительного периметра. Но вот османские достигали 2000 человек.

По воспоминаниям лейтенанта Хейвуда: «Турецкие убитые и раненые лежали слоями до самых наших траншей. Мы попытались затащить нескольких раненых в наши окопы, но турки со своих позиций в ста ярдах открыли сильный огонь, и мы прекратили это. Нашим людям удалось передать нескольким раненым воду и продукты. По какой-то причине сами турки не помогали своим раненым, даже когда мы видели, что некоторые из них доползали до своих и ждали помощи у парапета, никто не протягивал им руку помощи. Возможно, они боялись, что мы начнем стрелять, как только они высунутся, чего, конечно, мы не собирались делать»[61].

После завершения османских попыток прорыва обороны настроение Таунсенда значительно улучшилось. На позициях и в тылу неприятеля наблюдались значительные перемещения войск, из которых командир 6-й дивизии сделал совершенно неверные выводы. 26 декабря он радировал Никсону и Эйлмеру: «Нуреддин, похоже, узнал о концентрации крупных британских сил в Али-аль-Гарби, для него будет глупо пытаться принять бой с деблокирующими силами, он знает, что будет бит и не сможет уйти от преследования по берегу реки, да еще под прицелом наших канонерок. К тому же его лучшая дивизия понесла тяжелые потери при обороне форта. Я думаю, отпор, полученный им 25 декабря, и наше сосредоточение в Али-аль-Гарби вынудили его начать отступление»[62].

Следующие несколько дней развеяли этот оптимизм. Вражеская артиллерия продолжила обстреливать город, и стало очевидно, что османы перебрасывают войска в сторону готовящегося британского удара извне. 29 декабря Таунсенд направил сообщение, что противник концентрирует силы ниже по реке и готовится к обороне.

Ситуация внутри города осложнилась. После Рождества, которое отметили чрезвычайно скромно, в качестве единственного послабления распределив среди бойцов немногие оставшиеся в городе запасы алкоголя, ударили холода и дожди. Из-за недостатка топлива большинство солдат не могли нормально согреться и обсушиться, а выдача горячей пищи производилась не чаще одного раза в день. Для того чтобы хоть как-то решить эту проблему, было приказано разобрать на дрова часть городских зданий. В городе также нашли бочки с нефтью и сжигали ее.

Неудивительно, что в такой обстановке Таунсенд стал серьезно переживать за моральное состояние своих войск, особенно индийских солдат. Их состояние и вероятная усталость явились одной из причин, по которой 6-я дивизия вообще осталась в Куте. Необходимость беспрестанно сооружать укрепления не позволила предоставить бойцам отдых, и это сказалось на качестве работ. Траншеи, выкопанные британскими батальонами, считались куда лучше обустроенными, чем те, что вырыли индийские солдаты, за исключением батальона гуркхов. Увеличилось и количество обращавшихся за медицинской помощью.

Девятого декабря Таунсенд радировал Никсону: «У меня более восьмисот больных и раненых, и я уверен, что лишь 300 из них больны всерьез»[63].

13 января генерал Делаймен настойчиво попросил сменить на передовой 22-й пенджабский батальон по причине того, что командир бригады сомневается в надежности подразделения перед лицом вражеских атак. Подобные опасения имели под собой почву. Во время рождественского штурма 119-й батальон начал беспорядочное отступление с позиций после того, как все британские офицеры, кроме двух, выбыли из строя, и положение удалось восстановить только после контратаки британского батальона. Нехватка британских офицеров действительно превратилась в серьезную проблему. Из 317 офицеров, с которыми дивизия начала наступление на Багдад, 130 были убиты или ранены под Ктесифоном, и 75 из них служили в индийских батальонах. Османские обстрелы и атаки продолжали вымывать кадровый состав. Только 24 декабря выбыли из строя еще 17 британских офицеров. Во многих батальонах их остались считаные единицы — один в 110-м, два в 104-м, по четыре в 66-м, в 117-м и в батальоне гуркхов. Для того чтобы сгладить этот вопрос, Таунсенд предложил временные офицерские звания в индийских батальонах сержантам из британских, но от этой идеи быстро отказались, так как новоиспеченные сержанты не знали ни языка, ни специфики своих новых подчиненных.

Османы начали пропагандистскую кампанию, нацеленную на индийских солдат. Они забрасывали в передовые окопы листовки на языках субконтинента, в которых призывали индийцев повернуть оружие против британских хозяев и, в версиях для мусульман, объединиться с исламскими братьями. В качестве дополнительного бонуса перешедшим на турецкую сторону обещали денежное вознаграждение и земельные наделы. Официально британцы называли эту агитацию «полностью провальной», но с конца декабря начались случаи дезертирства. В ночь с 27 на 28 декабря к противнику убежали двое сипаев из 22-го и 66-го батальонов. Две ночи спустя за ними последовали еще двое. 1 января боец 103-го батальона при попытке дезертировать застрелил британского офицера, но был пойман и расстрелян.

В то же самое время среди индийцев начались самострелы. В отчете заместителя начальника тыла дивизии от 29 декабря говорилось:

«Среди бойцов 76-го пенджабского батальона зафиксировано несколько случаев самостоятельно нанесенных ранений указательных пальцев рук. Для сокрытия пороховых следов и ожогов они обматывали пальцы и руки кусками ткани. Командир дивизии приказал отнестись к этому с максимальной серьезностью и реагировать на подобные случаи самыми суровыми мерами»[64].

В сумме эти случаи все больше убеждали Таунсенда, что у него серьезнейшая проблема, связанная с надежностью индийских батальонов, и она может привести к непредсказуемым результатам.

Не слишком внушали доверия и обитателя Кута, которых решили оставить в городе. Таунсенд, как и большинство британских военных, не испытывал к населению Ирака никаких теплых чувств. Несмотря на все попытки британских политических офицеров и новой оккупационной администрации наладить контакт с местными жителями, к концу 1915 года результаты разочаровывали почти по всей стране. Оказалось, что аборигены не испытывают особого восторга от прихода британцев и не торопятся «сбросить турецкое ярмо». Большинство племен заняли позицию осторожного нейтралитета, а некоторые открыто поддерживали османов. Многочисленные случаи нападений и мародерства со стороны арабов также не способствовали возникновению добрых отношений. Как писал в своих мемуарах разведчик и политик Арнольд Вильсон, «подобные инциденты стали частью опыта работы практически всех членов гражданской администрации в Месопотамии за пределами больших городов. Несмотря на это, мы должны были заслужить некоторое доверие арабских племен и убедить их в возможности больших перемен… В то же время армию, со стороны как штабных, так и полевых офицеров, было сложно обвинять в том, что они коллективно считали арабов неисправимыми ворами и убийцами, лишенными всякого милосердия и чести. Снова и снова они находили своих раненых растерзанными, убитых выкопанными из могил и раздетыми, брошенными на поживу шакалам»[65].

В самом начале осады двое основных арабистов, бывших с 6-й дивизией, сэр Перси Кокс и Джерард Личман, уехали из города, оставив Таунсенда без необходимых посредников при общении с местным населением. В результате генерал, опасаясь проблем с жителями Кута, ввел в отношении них крайне жесткую политику. В наказание за воровство со складов в начале декабря расстреляли двенадцать местных жителей. После слухов о выстрелах по британским солдатам из городских домов командир 6-й дивизии взял в заложники несколько местных старейшин, пригрозив и их поставить перед дулами «при малейших признаках измены»[66]. Если казни воров, вероятно, принесли пользу, то взятие заложников стало контрпродуктивным, лишив армию посредничества первых лиц города при общении с местным населением, на которое падало все больше военных тягот: их отправляли на принудительные фортификационные работы, а их дома уничтожали ради укрепления позиций или пускали на дрова. Недоверие к местному населению выразилось и в приказе, предписывавшем всем бойцам 6-й дивизии в городе все время быть при оружии.

Никто из британцев, от рядового солдата до командира дивизии, не сомневался, что местное население передает противнику сведения о положении в городе. В турецких документах не существует ни единого упоминания об этом, более того, османы стреляли в любого гражданского, пытающегося выбраться из города. С их точки зрения, опять же уходящей корнями во времена суровых древних осад, жители должны были оставаться в городе, все сильнее истощая британские запасы провизии.

Единственным методом поднятия духа как своих солдат, так и местных жителей Таунсенд сделал регулярный выпуск обращений и воззваний, которые в основном сводились к призывам держаться твердо. Некоторые из них вышли ему боком. К примеру, 7 декабря генерал уведомил подчиненных, что подкрепления уже в пути и достигнут Шейх-Саада за неделю. Когда они будут под Кутом, в обращении не говорилось, но оно подлило масла в огонь многочисленных слухов, что осаду снимут в кратчайшие сроки, самое позднее до конца декабря. Лейтенант Симмонс вспомнит позднее: «Большинство верило, что нас выручат к Рождеству, самое позднее к новому году»[67]. Когда этого не случилось, все дальнейшие послания от Таунсенда воспринимались уже с куда меньшим доверием. Генри Рич написал, что «обращения к войскам стали источником удивления и раздражения. Мы очень выборочно переводили и зачитывали их нашим индийским солдатам»[68].

Помимо написания этих бумаг, Таунсенд не принимал никаких мер по укреплению боевого духа. Врач 48-го саперного батальона Спекман свидетельствовал: «Таунсенд был для нас в те дни далекой фигурой, практически неизвестной и редко видимой в лагерях и окопах»[69]. Мартин из 22-го пенджабского писал: «Таунсенд не знал ничего о своих индийских частях, он их даже не видел»[70]. Артиллерист Мауле, бывший практически постоянно в штабе Таунсенда в Куте, отметил в своем дневнике в конце декабря: «Таунсенд практически никогда не выходит, что является огромной промашкой потому, что люди его никогда не видят и он не может ничего увидеть своими глазами»[71].

В этих условиях несколько странно смотрится бездействие Таунсенда в отношении подготовки к продолжительной осаде. Даже в конце декабря не предпринимались никакие меры по сбережению продовольствия. Не были проведены реквизиции съестного у местного населения и не введены продуктовые нормы. Не закрыли даже базары, на которых все еще свободно продавали продукты. Хуже того, не сократились пайки солдат. На протяжении декабря это еще можно было объяснить необходимостью поддержать силы войск после тяжелого похода и во время масштабных фортификационных работ, но к концу декабря их почти полностью завершили, и большинство солдат проводили дни в праздности.

Если верить сэру Джону Меллору, «к концу декабря, особенно после того как мы отбили атаку на Рождество, мы закопались в достаточной степени. Для всех осталось слишком мало работы, и мы могли спокойно перейти на половинные рационы, и люди бы не пострадали от этого»[72]. Более того, индийские солдаты питались особенно хорошо. Например, 120-й раджпутанский батальон на протяжении всего декабря получал паек с четвертью, как и бойцы многих других батальонов. Согласно служившему в 5-й индийской гаубичной батарее Джону Бушу, «чтобы поддержать настроение, индийцам в то время выдавали куда больше еды, чем нам»[73].

Опасения Таунсенда относительно надежности его сипаев выразились и в том, что он отказался сменить на передовой понесшую серьезные потери во время последнего штурма 17-ю бригаду. Генерал считал, что если отвести ее из передовых окопов, то это приведет к еще большему снижению дисциплины, которое в тыловых лагерях возле города может перекинуться и на другие части.

В то же самое время Таунсенд возлагал все большие надежды на постепенно исчезающую возможность быстрого прорыва британских частей извне. Уже 9 декабря, всего через два дня после окружения города, генерал отправил Никсону телеграмму, в которой просил предоставить ему помощь в следующие десять-пятнадцать дней. Он повторил это Эйлмеру 12 декабря, дополнив на следующий день, что вряд ли сможет выстоять, если противник предпримет решительный штурм. 24 декабря последовала новая отчаянная телеграмма, в которой выражалась надежда на осуществление деблокады до 10 января. Эйлмер ответил на следующий день, сообщив, что готов выдвинуться в сторону Кута с теми немногочисленными силами, что сейчас есть в его распоряжении, «если условия абсолютно требуют этого»[74]. В то же самое время он отметил, что предпочел бы подождать до тех пор, пока не соберет полнокровный корпус из двух дивизий и не обеспечит его всем необходимым для наступления: «Является необходимым отложить наше методичное продвижение на как можно более поздний срок, так как спешка неизбежно приведет к организационному хаосу, а следовательно, к снижению эффективности»[75].

Первого января Таунсенд признал правоту этих аргументов, но сначала отправил две отдельные телеграммы, где в красках описал собственные потери и проблемы с надежностью индийских частей. Оба эти сообщения вызвали крайнюю тревогу со стороны Никсона и Эйлмера — возникли опасения, что Кут может пасть, прежде чем подоспеет помощь.

Эйлмеру следовало выступить немедленно.

Глава X

О кружение Таунсенда в Куте означало и сковывание большей части британских сил в Месопотамии вообще, что само по себе было равнозначно катастрофе и не позволяло предпринимать немедленные действия для улучшения ситуации на театре военных действий. По состоянию на 10 декабря в распоряжении Никсона остались вышедшая из Кута без двух эскадронов и понесшая серьезные потери в личном и конном составе в предыдущих боях 6-я кавалерийская бригада и остатки 12-й дивизии. Последняя изначально была формированием, не получившим всех положенных по штату соединений, таких как отдельный саперный батальон или даже артиллерийская бригада. От нее осталось не так уж и много: 12-я пехотная бригада в составе трех батальонов (без британского батальона) и 33-я бригада, из которой ради пополнения 6-й дивизии изъяли половину одного из пенджабских батальонов и роту британского. С учетом не полностью восполненных предыдущих боевых и санитарных потерь 12-я и 33-я бригады в сумме насчитывали личного состава на одну полноценную бригаду. Кроме этого имелось две саперные роты, рота связи и несколько отдельных артиллерийских батарей.

Дополнительную сложность представляло то обстоятельство, что эти силы растянулись по гарнизонам вдоль Тигра, Евфрата и Шата, и даже чтобы собрать их в один кулак, требовалось много усилий и времени. Именно по этой причине османы могли совершенно спокойно обойти Кут, несмотря на уверенность как Таунсенда, так и Никсона, что они так и останутся на подступах к городу и продвинутся настолько вперед вдоль Тигра, насколько им заблагорассудится, не встречая никакого сопротивления. При этом у командира 12-й дивизии генерала Горринджа и у самого Никсона вызывала большую тревогу перспектива османского удара вдоль Евфрата, к счастью для них, так и не реализованная противником.

Формально к концу декабря в Месопотамию спасать ситуацию направлялись огромные силы: две индийские пехотные дивизии с Западного фронта, индийская бригада из Йемена и три бригады (с учетом отдельных батальонов) из Индии и Египта. Но окончательный сбор этих сил все время откладывался из-за различных организационных и логистических трудностей. С самыми большими проблемами столкнулись 3-я и 7-я дивизии, выведенные из Франции для усиления 6-й дивизии Таунсенда после триумфального захвата Багдада.

По первоначальному плану они должны были оставить Западный фронт к 1 ноября 1915 года, к 10 ноября оказаться в Марселе, а потом морем уйти несколькими эшелонами в Басру. Предполагалось, что 7-я дивизия окажется там к 1 декабря, а 3-я — не позже 15 декабря, однако планы начали ломаться с самого начала. Пришедший 30 октября приказ о выводе этих дивизий с фронта оказался полным сюрпризом для штаба BEF во Франции. Оттуда сразу сообщили, что провести ротацию всего за два дня невозможно, так как оба соединения находятся в непосредственном соприкосновении с противником в передовых окопах. Кроме того, обе дивизии должны оставить приданные им уже во Франции артиллерийские батареи и дополнительные английские батальоны. Процесс смены затянулся вплоть до 6 ноября, когда дивизии наконец вышли в тыловые районы под Аббвилем, оставив сменщикам почти половину артиллерии и четверть пехоты. 3-я и 7-я дивизии, принимавшие участие почти во всех крупных боях 1915 года, включая битвы под Нев-Шапелем, Живанши и Лоосом, испытывали острый недостаток людей. Пополнение индийских дивизий в Европе с самого начала представляло собой бесконечную головную боль из-за длинного плеча подвоза и необходимости предоставить бойцам дополнительное время на акклиматизацию и боевую подготовку к окопной войне. Не менее остро стояла и проблема с офицерскими кадрами: среди младших офицеров (как британцев, так и индийцев) к осени 1915 года осталось лишь треть служивших до начала конфликта.

Оказалось, что после вывода с фронта настоящие проблемы только начинались: французов крайне запоздало оповестили о необходимости срочной подачи эшелонов для перевозки в Марсель, а они не видели причин для спешки. Французские железные дороги с самого начала войны работали на пределе возможностей, стараясь обеспечить потребности двух воюющих армий и военной экономики. Британская заявка на почти две дюжины эшелонов на Марсель, то есть в направлении, которым британцы практически никогда не пользовались, пришедшая в последний день, никак не укладывалась в планы французских перевозок. Потребовалась почти неделя согласований, чтобы начать перевозку, при том что французы регулярно срывали сроки подачи эшелонов, а уже погруженные войска подолгу мариновались на каждой сортировочной станции, пропуская более приоритетные французские составы. 7-я дивизия полностью сосредоточилась в Марселе только к 1 декабря, хотя предполагалось, что к этой дате она уже достигнет Басры, 3-я к этому дню растянулась на всю Францию от Аббвиля до Марселя, причем никто не мог точно сказать, где находятся те или иные ее подразделения и когда они, наконец, прибудут в конечный пункт назначения.

В Марселе логистическая драма получила развитие. Флот заявил, что кораблей нет, они ждали до 10 декабря, и все суда уже разошлись по другим маршрутам. Кроме того, снабжение Галлиполийского плацдарма поглотило весь свободный тоннаж, так что когда появятся свободные суда, решительно неизвестно. Еще одной проблемой стала подводная угроза. Австрийские и немецкие подводные лодки собирали богатую жатву на Средиземном море, и теперь флот настаивал, что все воинские перевозки должны осуществляться исключительно под охранной британских эсминцев, которых тоже нет, потому что они все обеспечивают Галлиполийскую операцию и ее нужды. Ко всему прочему, французы добавили палок в колеса, сообщив, что свободного причального фронта, кранов и прочего нет и в ближайшее время не ожидается, ибо Марсель как один из главных торговых портов Франции завален обработкой гражданских и воинских грузов сверх всякой меры. Перевозки 7-й дивизии морем начались только после долгих задержек и решительного окрика прямо из Адмиралтейства, получившего по шапке от Кабинета министров, и переговоров с французами. При этом часть войск должна была пересесть на другие суда в Александрии, потому что те, на которых они выходили из Марселя, срочно требовались в Дарданеллах. 3-й дивизии предстояло последовать за 7-й по мере возможности.

Прибывшему в начале декабря Эйлмеру оставалось только ждать сбора войск. Несмотря на отсутствие боевого опыта в данной войне, генерал довольно трезво оценивал перспективы будущего наступления и 11 декабря радировал Таунсенду, что «чем дольше сможет продержаться 6-я дивизия, тем больше шансов на успех операции по ее освобождению»[76].

Эйлмер ожидал, что 7-я дивизия вместе с дополнительной пехотной и 6-й кавалерийской бригадами соберутся в Али Аль-Гарби к концу первой декады января 1916 г. Но он собирался еще несколько недель подождать с выступлением, пока не прибудут все оставшиеся силы. Этот процесс дополнительно замедлялся отвратительным состоянием линий снабжения в самом Ираке. В ходе наступления и последующего отхода Таунсенда было потеряно шесть паровых судов, еще три остались с ним в Куте, кроме того, множество барж и лихтеров бросили, и даже к концу декабря им на замену почти ничего не прибыло. В результате парк речных судов, единственный доступный транспорт для снабжения и перемещения войск, едва справлявшийся с обслуживанием двух дивизий, должен был в уменьшенном виде обеспечить доставку людей и припасов для трех дополнительных. Проблемы начинались прямо в Басре, которая, несмотря на то что находилась в британских руках уже почти год, все еще не являлась портом в нормальном смысле слова. Большинство судов до сих пор разгружались в одном из рукавов Шата на баржи, а на берегу не хватало ни кранов, ни складов и лагерей для размещения войск. Все это приводило к тому, что на входе в порт образовывались огромные очереди из судов, а выгруженные на берег войска и предметы снабжения многие дни под открытым небом ждали возможности двинуться выше по реке.

Единственным светлым моментом было поступление нескольких дополнительных речных канонерок типа «Флай», это усиливало речные силы и артиллерию, но никак не решало проблем со снабжением.

Помимо близких к паническим телеграмм Таунсенда, на Эйлмера и Никсона давили сообщения разведки и ситуация на других османских фронтах. Бои в Дарданеллах подходили к концу, 20 декабря завершилась эвакуация войск из бухт Сувла и Анзак, а на 9 января 1916 года запланировали окончательный вывод войск с мыса Геллес. Это означало, что османы высвобождают около двух десятков дивизий, множество артиллерии и боеприпасов, большая часть из которых пойдет на другие фронты. К концу января в Месопотамии ожидалось не менее двух дополнительных дивизий противника, что давало последнему ощутимый перевес в силах.

Все это привело к тому, что 3 января Никсон отдал Эйлмеру приказ немедленно выдвигаться на помощь Куту со всеми имеющимися в наличии силами. Османы их уже ждали.

После неудачного рождественского штурма и последовавшего за ним гневного окрика фон дер Гольца вкупе с чередой недвусмысленных приказов Нуреддин был вынужден всерьез заняться организацией противодействия готовящемуся удару англичан. До этого османские силы продвинулись вдоль реки за Кут, но никаких особых усилий по организации устойчивой обороны не предпринимали.

Свои силы командир «иракской группы» разделил пополам. XVIII корпус в составе 45-й и 51-й дивизий остался сторожить Таунсенда у города, XIII корпус под руководством Халила в составе 35-й дивизии (которую в очередной раз слили с 38-й) и 52-й пошел ниже по реке и начал строить цепочку оборонительных линий от деревни Шейх-Саад почти в 40 километрах от города. В своих планах Эйлмер и Никсон исходили из того, что благодаря Таунсенду, перерезавшему Тигр в Куте, османам не удастся наладить снабжение своих сил ниже по течению. Однако турки решили эту проблему за счет мобилизации большого количества тягловых животных и маленьких лодок, которые перетащили посуху через перешеек напротив Кута, а также разумной организации системы промежуточных складов. Благодаря этому удалось на необходимом уровне снабжать блокирующие силы в десятках километров от последней речной пристани в Шумране.

Еще одной проблемой для британцев стало то, что их стартовая точка в Али Аль-Гарби находилась в более чем ста километрах от Кута, удлиняя линии снабжения и давая неприятелю достаточно времени, чтобы обнаружить выход противника и подготовиться к встрече с ним. План османов был в корне прост и незатейлив: изматывать врага упорной обороной на многочисленных рубежах до того момента, пока Таунсенд не капитулирует от голода.

Передовым британским отрядом должна была стать 7-я пехотная дивизия под командованием отличившегося в Йемене командира 28-й бригады генерала Янгхазбенда, его предшественника решили оставить при переброске дивизии во Франции. Фактически же силы Эйлмера выступили еще до того, как начали прибывать индийские подразделения из Европы.

Несмотря на то что Янгхазбенд выступал якобы с закаленной войной в Европе 7-й индийской пехотной дивизией, в реальности из ее текущего состава в боях на Западном фронте принимали участие лишь три батальона из дюжины. 35-я бригада была недавно сформированным соединением, только что прибывшим из Индии.

28-я имела за плечами очень специфический опыт войны в Египте и Йемене. 19-я бригада, единственная из состава «коренной» 7-й дивизии, состояла из подобранных по мере прибытия батальонов, два из которых приехали из Индии и один — из Египта.

Из переведенных с Западного фронта батальонов лишь один оказался индийским — 125-й стрелковый из 19-й бригады, причем сражался он в составе 3-й индийской дивизии, пока после больших потерь в мае 1915 года в битве за Фестубер его не вывели в Египет. Два других соединения были британскими. 2-й лестерширский из 28-й бригады воевал под Нев-Шапелью, Фестубером и Живанши и в конце сентября утратил более 50 % личного состава под Лоосом. 1-й батальон горцев Сифорта (единственный батальон, оставшийся несмененным в 19-й бригаде) прошел через Нев-Шапель, Фестубер, Живанши и Лоос, при этом потеряв более 70 % личного состава под Фестубером.

Таким образом, подавляющее большинство солдат и офицеров никогда до этого не принимали участия в серьезных боях с хорошо подготовленным противником.

Не лишним будет отметить почти полное отсутствие боевого опыта полномасштабной современной войны практически у всего командного состава. Янгхазбенд принял дивизию уже в Месопотамии, до этого командовал только 28-й бригадой. 19-ю бригаду принял подполковник Денни — хороший командир батальона на Западном фронте, но он никогда не руководил бригадой. Во главе 28-й бригады Янгхазбенда сменил бригадный генерал Кимбалл, до этого выполнявший обязанности начальника штаба Никсона. Кимбалл знал особенности военного театра и противника, но тоже никогда не командовал бригадой в бою. Командир 35-й бригады генерал Райс не принимал участия в боевых действиях до прибытия в Месопотамию. Дополнительным фактором стало то, что они практически не знали друг друга и никогда не действовали совместно.

К тому же Эйлмер и Янгхазбенд выступали без своих штабов. Штаб 7-й дивизии еще не прибыл, штаб «Индийского пехотного корпуса» командование BEF оставило себе, а формировать на его замену штаб корпуса под Эйлмера в Индии не стали, так что ему приходилось вместо полноценного штаба обходиться случайным набором офицеров. Начальником его оперативного отдела, к примеру, стал офицер, ранее отчисленный из индийского штабного колледжа в Кветте за неуспеваемость (при том что в Англии это учебное заведение вообще не воспринимали всерьез в качестве штабного колледжа из-за низкого уровня обучения).

К тому же силы Янгхазбенда выходили без необходимого количества припасов и материалов, которые просто не успели прибыть. Не хватало кабеля и телефонов (особенно в артиллерии), носилок, перевязочных материалов и лекарств, палаток, формы, запасов дров и продовольствия. Не доставало и боеприпасов, имелось в среднем не более одного боекомплекта на орудие, причем большая часть снарядов были шрапнельными, фугасных же приходилось по несколько десятков на ствол. Несмотря на наличие 1300 мулов и 865 фургонов с тягловыми животными, наземного транспорта для перевозки всего необходимого отчаянно не хватало, и эта проблема дополнительным грузом ложилась на речные силы. Саперы располагали всего одним комплектом понтонно-мостового оборудования и практически не имели необходимых для работы инструментов и материалов.

Отдельной строкой шла неукомплектованность необходимым для современной войны подготовленным личным составом. Не хватало связистов, саперов, медицинского персонала, специалистов по тыловому обеспечению, ремонтников и так далее.

Плохо обстояло дело и с авиацией. В наличии было два летнопригодных самолета, но их полеты часто становились невозможными из-за дождей и низкой облачности.

Янгхазбенду приказали выдвигаться утром 4 января 1916 года, Эйлмер собирался последовать за ним на следующий день, собрав столько дополнительных сил, сколько получится. По плану Эйлмера они должны были достичь Кута примерно к 10 января, серьезное османское сопротивление ожидалось только в последние дни на подходах к городу примерно в том же районе, где в октябре состоялось сражение.

7-я дивизия начала марш ранним утром, следуя по обоим берегам реки, канонерки и транспорты с баржами шли между ними со скоростью пеших колонн. Днем 5 января войско разбило лагерь примерно в 18 километрах от Шейх-Саада и начало готовиться к встрече с османами.

Первая линия турецкой обороны пролегала примерно в четырех километрах от города ниже по течению Тигра. Относительно количества войск в окопах турецкие документы содержат большие разночтения, но, судя по всему, это было не более одного пехотного полка и трех артиллерийских батарей 35-й дивизии. Большая часть соединений находилась на левом берегу реки. Остальные занимались строительством оборонительных рубежей за их спинами.

Точное местоположение турецких оборонительных позиций, их система огня и численность войск противника были неизвестны, но Янгхазбенд считал, что имеет дело с отдельным передовым аванпостом, который легко удастся смять. Частично он был прав: османы не собирались давать последний решительный бой на позициях у деревни, но предполагаемую степень сопротивления противника британский командир явно недооценил.

Вечером 5 января по бригадам разослали приказы о наступлении следующим утром. 35-я и 19-я бригады должны были сковать силы неприятеля на левом берегу, пока на правом 28-я и 6-я кавалерийская бригады, поддерживаемые большей частью артиллерии 7-й дивизии, займут вражеские траншеи и обратят противника в бегство, захватив расположенную в речной петле деревню и обстреливая османов на левом берегу с фланга и тыла. План выглядел вполне разумным, и неудивительно, что главная роль в нем отводилась 28-й бригаде, так как ее бывший командир Янгхазбенд не сомневался в боевых качествах своих подчиненных, а руководивший ею генерал Кимбалл оставался самым опытным и знающим человеком из его командиров.

Тем временем пришла неожиданная депеша от Эйлмера. Поднятый вечером 5 января единственный разведывательный самолет быстро обнаружил многочисленные новые линии окопов выше Шейх-Саада, до 10 000 вражеских солдат и несколько десятков орудий, идущих в сторону британцев. Эти новости встревожили командира корпуса. Сообщения Таунсенда о переброске большого количества войск вниз по реке подтвердились.

В свете этого он постарался охладить пыл Янгхазбенда, указав, что «не желает даже небольших неудач»[77]в самом начале операции. 7-я дивизия получила приказ дождаться прибытия командира корпуса следующим вечером с дополнительной пехотной бригадой, но при этом тот дал крайне пространный приказ, чем им заниматься в это время: «Удерживайте противника на его позициях с достаточной решимостью, заставив его показать свои силы до моего прибытия с остальным корпусом»[78].

Этот приказ оставил командира 7-й дивизии и его временный штаб в глубоком недоумении. Каким образом предполагалось удержать окопавшегося противника на его позициях, одновременно выявляя его реальную численность и возможности, было совсем неясно. Не лучше ли придерживаться существующего плана и нанести удар утром, как и было запланировано? Янгхазбенд отправил командиру план атаки и дополнительно пояснил, что планирует в случае неудачи удерживать противника у деревни.

Из штаба Эйлмера Янгхазбенду пришла квитанция о получении документа, но никаких комментариев, приказов или уточнений за ней не последовало, из чего Янгхазбенд и его подчиненные решили, что их план атаки принят без возражений. С учетом сумятицы в практически несуществующем штабе корпуса и того факта, что все в нем занимались лихорадочной деятельностью по спешному перемещению самого штаба, существует вполне обоснованное предположение, что Эйлмер просто не видел послания своего подчиненного.

Утром 6 января всю долину реки окутал плотный туман, и британцы вынужденно отложили атаку на несколько часов, ожидая хоть какого-то улучшения видимости. За ночь османам удалось перебросить в Шейх-Саад несколько дополнительных батальонов 35-й дивизии, усилив тем самым оборону. Командир XIII корпуса Халил приказал всем подчиненным ему частям немедленно прекращать фортификационные работы и идти вниз по реке.

Из-за тумана и отсутствия разведданных о противнике бои начались хаотично. Артиллерия не смогла провести предварительную артподготовку, а пехота просто шла вперед, пока не попадала под массированный огонь неприятеля. Первыми на османов натолкнулись два батальона 35-й бригады, когда по ним с расстояния всего 500 метров открыли огонь из оставшихся незамеченными окопов противника. Оба батальона оказались втянуты в перестрелку и начали окапываться в нескольких сотнях метров от неприятеля, разумно считая, что задача по отвлечению внимания не предполагает самоубийственной атаки. Скоро к ним присоединились оставшиеся батальоны их бригады и находящиеся правее них части 19-й бригады.

На правом берегу дела шли не лучше. Кавалерийская бригада, которой по плану следовало обойти османские позиции с фланга, застряла в лабиринте глубоких ирригационных каналов и была окончательно остановлена огнем османской кавалерии и арабских иррегуляров. 28-я бригада также внезапно натолкнулась в тумане на противника, который нивелировал превосходство британцев в артиллерии из-за невозможности корректировать стрельбу. Османам в этом смысле было несколько проще, так как они могли просто стрелять в сторону врага, рассчитывая, что в кого-то да попадут. Неудачей закончилась и предпринятая Кимбаллом попытка обхода с флангов: оказалось, что траншеи противника тянутся куда дальше, чем предполагалось. Тем не менее его бригаде удалось местами занять первую линию. Кимбалл посчитал, что успех близок, и попросил прислать ему несколько дополнительных батальонов.

Янгхазбенд придерживался другого мнения и в 15:30 приказал остановить атаки. Этому сильно поспособствовал приказ командира корпуса, который, получив первые рапорты о ходе боев, приказал немедленно прекратить попытки прорыва и дожидаться его прибытия с 21-й и частью 9-й бригад вместе с дополнительной артиллерией. Приказ об остановке наступления подразумевал и отход от османских позиций. Бригадам на левом берегу пришлось частично оставить свои наспех вырытые окопы, а Кимбаллу — захваченные участки вражеских окопов.

Янгхазбенд планировал на следующий день продолжить атаки по тому же самому плану, дополнительно усилив 28-ю бригаду несколькими батальонами. Для этого требовалось построить понтонный мост на другой берег, но начавшийся дождь и сильный ветер мешали работе саперов, и переправу не закончили до утра следующего дня. Прибыв на место, Эйлмер подкорректировал план командира дивизии, приказав провести одновременные штурмовые атаки на обоих берегах. На левом силы укрупнили частями 21-й бригады, на правом — двумя батальонами из 9-й и 19-й бригад. План изменили в последний момент, приказы разослали по бригадам в 10 часов утра с указанием времени начала атаки в полдень. Это вызвало предсказуемый хаос среди подчиненных соединений, вынужденных перестраиваться в последний момент. Две артиллерийские батареи, неожиданно выяснившие, что они должны поддерживать 28-ю бригаду на противоположном берегу, к началу наступления вообще не успели переправиться из-за проблем с мостом.

За прошедшую ночь османы дополнительно смогли перебросить под Шейх-Саад несколько батальонов 35-й дивизии и полк из 52-й, увеличив свои силы более чем в два раза. 35-я дивизия в итоге заняла позиции на правом берегу, а 52-я — на левом.

Британская атака на левом берегу потерпела фиаско. Наступающая вдоль реки 35-я бригада быстро попала под мощный огонь и остановилась. 19-я бригада на ее правом фланге попыталась обойти османские позиции, но, как и в предыдущий день на другом берегу, выяснилось, что длину траншей противника недооценили и бригаду еще и обстреливают с фланга. Как будет сказано в рапорте штаба 7-й дивизии по итогам сражения, «окопы противника шли на расстоянии трех миль от реки и соединялись между собой многочисленными коммуникационными траншеями, все это было отрыто чрезвычайно хорошо. Другая линия окопов проходила левее предыдущей и была предназначена для флангового обстрела наших наступающих частей, в то время как еще одна линия, длиной от трех до пяти миль, охраняла их от попыток обхода с фланга»[79].

В процессе попытки обхода между 35-й и 19-й бригадами образовался разрыв, который пришлось срочно затыкать двумя батальонами 21-й бригады. Более того, части 52-й дивизии попытались сами охватить британцев с фланга, что вынудило перебросить им навстречу остатки 21-й бригады и не успевшую переправиться на правый берег артиллерию. В итоге все три бригады не смогли добиться никаких результатов, только понесли тяжелые потери.

Эти события описал в полковой истории шотландской «Черной стражи» оставшийся неизвестным офицер: «Не было никакого времени на то, чтобы отдать приказы, не был указан участок или даже направление атаки, не было установлено никакой связи. На все вопросы получался только один ответ: “продвигайтесь в сторону самого плотного огня”. В таких условиях неудивительно, что этот батальон шотландцев, потеряв более 500 человек, не смог приблизиться к окопам противника ближе, чем на 150 метров».

Как лаконично свидетельствует журнал боевых действий 7-й дивизии, «все три бригады ввели все свои силы в бой и были не в состоянии продвинуться вперед без подкреплений»[80]. Подкрепление не пришло, и атаки прекратились.

На правом берегу ситуация сложилась получше. Британская и турецкая кавалерии снова сцепились между собой среди каналов, а 28-й бригаде одним броском под прикрытием пушек удалось ворваться в окопы противника и успешно продвинуться вглубь. Правда, за второй линией окопов продвижение было остановлено ранее не обнаруженными османскими позициями среди каналов и мощным артиллерийским огнем противника. Удалось взять в плен около 600 вражеских солдат, но батальоны Кимбалла также понесли существенные потери, а никаких резервов для развития наступления не осталось. На этом бои 7 января фактически закончились.

Утром 8 января Эйлмер решил возобновить наступление только на правом берегу, но против этого выступил Кимбалл, указавший на большие потери среди своих бойцов и их возросшую за два дня боев усталость. Даже те, кто остался невредим, по его словам, «отчаянно нуждаются в еде, отдыхе и воде»[81]. Непрекращающиеся дожди сильно затрудняли любые перемещения, и обе ночи были потрачены на попытки доставить припасы на передовую, вывезти раненых, окопаться и так далее. В результате к утру 8 января войска оказались не в состоянии продолжать атаки.

Не упрощала ситуацию и продолжающаяся организационная чехарда. Попытка вывести с передовой 35-ю бригаду, понесшую самые крупные потери, закончилась ничем, так как сначала офицеры 7-й дивизии не могли найти в темноте штаб бригады, а потом уже штаб бригады не мог установить связь со своими батальонами.

Дождь и низкие тучи сделали авиаразведку невозможной, но в течение ночи с 8 на 9 января османский огонь полностью прекратился. Это дало повод подозревать, что противник ушел. Отправленные утром разведывательные партии подтвердили догадку: неприятель действительно бесшумно снялся и отошел. К вечеру 9 января британцы заняли оставленные турками позиции и деревню. Энергичного преследования не получилось, войска слишком устали, а несколько дней дождей превратили окрестности в грязевое болото, в котором вязли ноги солдат и колеса орудий и телег.

Османы оставили окопы, решив, что потеря первой полосы на правом берегу лишает смысла оборону на левом. Их потери составили около 2000 человек, и к тому же они расстреляли большинство имеющихся боеприпасов. В этих условиях отход на следующую оборонительную линию выглядел логичным шагом.

Британские потери оказались куда выше. За 6 и 7 января войска Эйлмера лишились более 4000 человек. Впервые с британской высадки в Месопотамии по итогам полевого сражения британские потери превысили потери противника. Правда, в своих оптимистических отчетах наверх Янгхазбенд и Эйлмер оценили урон противника несколько выше собственного.

Девятого января случилось еще одно важное для всей кампании событие. Генерал Никсон попросил сменить его по причине болезни. До несчастья под Ктесифоном Никсон по праву считался одним из самых успешных генералов британской армии в текущей войне. Под его руководством индийские части продвигались на сотни километров вглубь территории противника, раз за разом нанося ему тяжелые поражения. Вице-король Индии лорд Хардинг однажды практически произнес панегирик в его честь, сказав, что «люди с такой выдержкой и твердостью построили Британскую империю»[82].

Однако стресс от последних событий подорвал нервы генерала, и он предпочел самостоятельно попросить о замене. Примечательно, что характер болезни, поразивший Никсона, так и не раскрыли, хотя англичане не особо стеснялись, если некоторые высокопоставленные командиры уезжали домой по причине пошатнувшегося душевного состояния. Одна Галлиполийская кампания подарила целых два примера. Командира дивизии генерала Хаммерсли отправили домой после серьезного нервного срыва в первый же день боев его дивизии (он получил несколько тяжелых контузий в Южной Африке, и его психическое равновесие вызывало определенные сомнения еще до войны), командира корпуса генерала Хантер-Вестона увезли с полуострова в «состоянии полного нервного коллапса»[83]. Карьера Хаммерсли на этом закончилась, но Хантер-Вестон еще не раз отличился на Западном фронте и стал образцом для будущих художественных образов бездушных и жестоких британских генералов. Это молчание породило впоследствии много сплетен. Убегал ли Никсон с фронта, чувствуя все более сгущающиеся тучи? Намекнули ли ему из Индии, что, самостоятельно покинув пост по вполне рядовой причине, он избежит позорного снятия и сохранит лицо? Мы не знаем ответов на эти вопросы. Но ветер успехов Никсона в итоге обернулся бурей проблем, которые еще только начинались.

Корпус Эйлмера провел 10, 11 и большую часть 12 января, занимаясь тем, что в документах дипломатично названо «реорганизацией». Постепенно подтягивались припасы и новые части, рассортировывались раненые. Наконец-то прибыли штабы 21-й бригады и 7-й дивизии, что позволило наладить хоть сколько-то эффективную работу. Погода не улучшалась, дожди возобновились, и температура по ночам падала до нуля. Все вокруг превратилось в болото с жидкой вязкой грязью, которая облепляла жирными комьями любую поверхность.

На фоне этого, а также из-за тяжелых потерь в боях 6–7 января серьезно снизился боевой дух войск. Особенно это затронуло части, недавно переброшенные из Франции. При всей жестокости войны пребывание на Западном фронте имело свои преимущества. Войска без перебоев снабжались обильными пайками и амуницией, смены в окопах чередовались с периодами отдыха в тыловых зонах, бойцы получали регулярные увольнительные и отпуска. Ни о чем подобном в Месопотамии не шло и речи. Как написал в своем письме домой в январе 1916 года командир 1/4 Хемпширского полка[84], «ребята из Франции хотят назад туда, те, кто из Египта, скучают по Суэцкому каналу»[85].

Настроение сильно упало не только в британских, но и в индийских частях. Переброшенные из Европы солдаты-мусульмане выражали глухое недовольство тем, что воюют против единоверцев, да еще и в местах, тесно связанных с историей ислама. Бойцы-индуисты дополнительно страдали из-за острого недостатка привычных для них продуктов вроде козлятины или свежих овощей. Некоторые индийские подразделения сражались во Франции с осени 1914 года и понесли там тяжелые потери. Многие побывавшие в сражениях и не единожды раненые рассчитывали, что уход с Западного фронта подарит им передышку, но вместо этого их сразу отправили в бой в незнакомой стране с тяжелым климатом. Надежность и эффективность индийских дивизий осенью 1915 года вызывала большие вопросы у британского командования во Франции, и об их переброске на другой фронт старшие офицеры вовсе не сожалели. Немаловажным фактором стало и то, что, сражаясь в Ираке, индийцы получали меньшую плату, чем во Франции.

Письма солдат домой ярко демонстрируют, что даже у тех, кто не имел моральных или религиозных возражений против боев в Ираке, переброска не вызвала особой радости. «Война здесь куда более жесткая, чем против немцев», — писал один из мусульман, возможно, потому, что его батальону приходилось действовать против хорошо окопавшегося противника без привычной в Европе массированной поддержки артиллерии. Сикх написал другу, оставшемуся в одном из кавалерийских подразделений во Франции: «Во Франции мы не испытывали нужды ни в чем, здесь мы все время сталкиваемся с огромными трудностями. Нет ни молока, ни сахара, а для питья нет ничего, кроме речной воды»[86]. Другой солдат тоже не скрыл разочарования: «Мы совершаем марши каждый день и все время страдаем от недостатка воды. Вокруг нет ни одного дерева. Наши страдания здесь столь же велики, как тот комфорт, который мы испытывали во Франции»[87].

Не добавляло теплых чувств бойцам и творящееся на их глазах с ранеными. Индийские части с самого начала войны критиковали за вопиющий недостаток медицинского персонала, что уже не раз и не два было продемонстрировано в Ираке. В Европе индийцев подпирала мощная военно-медицинская система британской армии, успешно развернутая на Западном фронте и на острове. К примеру, для индийцев устроили отдельный госпиталь в Брайтоне в отданном под лечебное учреждение бывшем королевском дворце («Королевский павильон»), по иронии судьбы возведенном в индо-сарацинском стиле. В нем даже построили девять отдельных кухонь для всех типов диет и шесть мест отправления культов для соблюдения всех культурных и религиозных предпочтений солдат.

После боев под Шейх-Саадом передовые госпитали корпуса Эйлмера, рассчитанные на прием не более 250 пациентов, оказались загружены более чем тремя тысячами пациентов. Нехватка медицинского транспорта и даже санитаров-носильщиков (как и самих носилок) привела к тому, что раненые лежали на поле боя, в мокрой и холодной грязи, часами и даже сутками. По словам начальника штаба 69-го пенджабского батальона капитана Кэтти, некоторые бойцы с поврежденными в бою ногами были вынуждены самостоятельно ползти по восемь километров до госпиталей за помощью. Там им зачастую не становилось легче: палаток не хватало, и те, кому не досталось места, лежали на земле под дождем. Офицер кавалерии Джон Бриджес написал домой: «Офицер-артиллерист получил тяжелое ранение седьмого числа. Никто не подошел к нему (замерзающему и мокрому), и на следующий день, когда он очнулся и обнаружил, что способен передвигаться, побрел назад к своему подразделению»[88].

Военные медики не справлялись с потоком раненых, который на них свалился. 7 января им пришлось иметь дело с 1200 жертвами, и все, что удалось сделать, это провести элементарные перевязки и набить людьми баржи, предназначенные для перевозки пострадавших в Басру. Томас Чалмерс, капитан одного из таких «госпитальных судов», написал в своем дневнике: «Забудут ли раненые под Шейх-Саадом когда-нибудь этот бой? Здесь люди, провоевавшие год во Франции, где ты через час после ранения оказывался в госпитальной палатке и получал необходимую помощь, а через сутки уже был в Англии в клинике, оборудованной по последнему слову науки и техники. Здесь же тебе надо самому добрести или выдержать тряску в фургоне до передового госпиталя возле реки, где ты будешь часами стоять, сидеть или лежать в грязи или под дождем всю ночь потому, что нет ни палаток, ни врачей, ни лекарств, ни даже еды»[89].

Длительные задержки и медлительность британцев играли на руку османам, у которых было достаточно времени, чтобы планомерно подготовиться к их встрече на новом рубеже, укрепляя позиции и подвозя подкрепления и боеприпасы. Понимая это, Эйлмер запросил у Таунсенда, может ли он провести атаку изнутри для отвлечения сил противника с внешнего кольца окружения. Тот отнесся к идее без всякого энтузиазма, ответив: «Мои войска — уже не те же самые люди, что раньше. Они будут обороняться всеми силами, но чтобы покинуть окопы и броситься на противника, у них уже не хватит духу»[90]. Кроме того, он настаивал на скорейшем вызволении, указывая на нехватку продуктов, прогнозируемую к началу февраля, и вероятный подход новых османских дивизий.

Османы отошли от Шейх-Саада примерно на восемь километров и заняли оборону вдоль одной из впадающих в Тигр рек (на британских картах отмеченной просто Вади). Это стало хорошей новостью для англичан, ибо позади между рекой и огромным болотом Сувакия открывался узкий проход Ханна. Под Вади казалось, что Халил подставил свои войска под возможность флангового обхода с дальнейшим окружением, что звучало лучше, чем перспектива лобовых атак в проходе Ханна.

Атаку спланировали и организовали значительно лучше, чем предыдущие. Разведывательный самолет 12 января установил, что окопы противника тянутся на четыре километра вглубь от устья Вади и идут только по левому берегу Тигра. Два батальона 9-й бригады получили приказ переправиться на правый берег и произвести там демонстрацию. 7-й дивизии (в составе 19-й, 21-й и 35-й бригад) предстояло постараться обойти окопы османов с фланга и прижать их к реке, пока 28-я бригада скует их силы с фронта. Кавалерия должна будет предпринять глубокий рейд с целью перерезать пути отхода вражеских сил. Для того чтобы быстро перейти к преследованию, солдатам раздали паек на двое суток, и за ними собирались пустить повозки с питьевой водой.

С турецкой стороны оборону держали 35-я дивизия с четырьмя артиллерийскими батареями. Ситуацию для англичан слегка облегчало то, что половина артиллерии противника оставалась развернута в сторону реки и правого берега для предотвращения попыток прорыва британских канонерок и обхода по противоположному берегу.

Британцы выступили в ночь с 12 на 13 января. Передовое османское охранение они легко сбили артиллерийским огнем на рассвете, и поначалу казалось, что атака развивается хорошо. 21-я бригада в 9:30 смогла без всяких проблем переправиться через Вади правее окопов противника, и Эйлмер приказал начать глубокий обход, введя в бой 35-ю и 19-ю бригады. Если пехота форсировала реку спокойно, то артиллерия прочно завязла в илистых берегах. К тому же обходящие части быстро начали путаться и перемешиваться между собой, чему очень способствовала ровная, как стол, местность без видимых ориентиров, нехватка карт и потеря связи. В итоге темп наступления замедлился, а противник получил достаточно времени на реакцию.

Довольно скоро выяснилось, что османы предполагали возможность такого поворота событий и заранее подготовили не обнаруженные ранее британцами смотрящие на север позиции на основе одного из глубоких ирригационных каналов. В результате вся 7-я дивизия оказалась втянута в бесплодные перестрелки и попытки прорваться. Не лучше шли дела и у 28-й бригады, которую мощный огонь остановил за несколько сотен метров от вражеских окопов, при этом она потеряла 648 человек, включая трех из четырех командиров батальонов. Кавалерия традиционно сцепилась со своими визави со стороны противника и не смогла оказать влияния на ход сражения.

После полудня, видя, что изначальный план не сработал, Эйлмер решил усилить нажим с фронта и приказал 9-й бригаде поддержать 28-ю. К тому моменту, как 9-я бригада смогла переправиться обратно и собраться, стемнело, а атаки 28-й прекратились.

Командир 9-й бригады генерал Элсми так описывал увиденное им на командном пункте 28-й бригады: «Я прибыл к генералу Кимбаллу сразу после заката. Он снова был чрезвычайно воодушевлен. Ему приказали к этому времени только сдерживать противника, но он попросил разрешения атаковать и уже бросил всю свою бригаду в атаку, даже не глядя, что он вообще делает. Когда я прибыл, все вокруг было в состоянии хаоса. Кимбалл был в маленьком земляном форте, который был сразу и госпиталем, и его штабом и был переполнен ранеными и умирающими. Медиков почти не было; снова полил дождь, и все выглядело ужасно. У Кимбалла не было ни малейшего представления, где его бригада вообще находится. Я не смог получить от него никаких внятных приказов, кроме невразумительных утверждений, что теперь моя очередь сделать свою часть работы. Когда я спросил, куда мне направлять свою бригаду, он только взмахнул рукой и сказал: “Я не знаю, куда-то туда”. Вокруг была непроглядная тьма, и если он потерял свою бригаду, то я не имел ни малейшего желания потерять свою. В конце концов, я предложил, что я займу позиции, прикрывая форт, и мы подождем рассвета. Он согласился, и я так и поступил»[91].

Прикажи Эйлмер ввести в бой 9-ю бригаду раньше, она, может, получила бы шанс оказать большее давление на противника с фронта, мешая тому перебрасывать резервы на левый фланг против обходящих сил, но теперь эта возможность была безвозвратно упущена.

Наступление велось без привычного напора. Вечером 12 января трое солдат 28-го пенджабского батальона 19-й бригады отказались выдвигаться и были поспешно расстреляны за отказ выполнить приказ. В ночь с 12 на 13 января еще несколько человек из других частей дезертировали к противнику. Журнал боевых действий 35-й бригады бесстрастно свидетельствует, что вскоре после того, как солнце начало клониться к закату, наступление остановилось, так как бойцы не хотели продолжать сражение и просто залегали под огнем. Генерал Элсми написал в письме, что «бойцы были так потрясены бессмысленными и неудачными боями 6 и 7 января, что они особо не напирали вперед»[92].

Впрочем, далеко не все бойцы вели себя подобным образом. Сипай Чатта Сингх из 9-го бхопальского батальона спас в тот день раненого командира батальона, который остался лежать на нейтральной полосе. Сингх закрыл его своим телом, а потом окопался, спрятав его от глаз противника за небольшим парапетом. Сингх оставался с офицером больше суток, пока их не вызволили. Подполковник Томас умер в госпитале в Амаре, а Сингх получил за свой подвиг Крест Виктории.

Бои прекратились вскоре после заката, 7-я дивизия остановилась почти в четырех километрах от Тигра, так и не выполнив основную задачу. День боев стоил британцам 2700 убитых и раненых и снова прошел без особых успехов.

Османы в очередной раз сумели мастерски отойти ночью. Их потери за день составили всего около 800 человек, и они не собирались давать возможность окружить себя на следующий день. Без всяких проблем 35-я дивизия отступила на семь километров к проходу Ханна, где уже заняла позиции 52-я дивизия.

14 января к Эйлмеру подошли штаб 3-й дивизии и 7-я пехотная бригада вместе с несколькими батареями. Это позволило наконец-то привести корпус в нормальное состояние: две дивизии в состав которых входили по одной артиллерийской бригаде и по три пехотные. Правда, с учетом предыдущих потерь и того, что многие подразделения уже прибывали с серьезным некомплектом, его силы насчитывали около 10 000 штыков и 46 орудий. Ожидавшие нападения османы при равенстве в артиллерии имели полуторный перевес в пехоте. Очередная «реорганизация» затянулась еще на несколько дней. Сбор раненых завершился только 16 января. Из-за проблем с подвозом продуктов и дров некоторым частям двое суток не выдавали горячей пищи. Продолжавшиеся проливные дожди вызывали все большие подтопления, а холодный ветер не давал войскам ни шанса согреться, что привело к выходу из строя нескольких сотен человек, в основном индийцев, с простудными заболеваниями.

Османы отступили на свои позиции в проходе Ханна, которые в отличие от Шейх-Саада и Вади считались уже основной полосой обороны. Сам проход был шириной не более двух километров, и его перегородили двумя полосами обороны с колючей проволокой и многочисленными пулеметными гнездами. Обход вокруг болота Сувакия потребовал бы марша длинной более чем в 70 километров по изрезанной каналами грязевой равнине. В условиях острой нехватки наземного транспорта этот вариант казался абсолютно нереальным. Британские самолеты смогли довольно точно разведать османские позиции, и Эйлмер совсем не стремился немедленно штурмовать их в лоб. Стоит отметить, что в Месопотамию к этому времени прибыло несколько комплектов для аэрофотосъемки, но они не применялись из-за отсутствия подготовленных техников, пилотов и дешифровальщиков.

Вечером 15 января Эйлмер получил тревожную телеграмму от Таунсенда. «Сегодня 15 января, день, который вы указали в декабре как дату, за которой для меня опасно оставаться в окружении. Я закрылся в Куте с пониманием того, что меня вызволят не позже чем через месяц, а сейчас уже прошло шесть недель»[93]. В ответ на это Эйлмер телеграфировал Никсону, указав, что невозможно прорваться через османские позиции в дефиле, не потеряв половину наличествующих сил. Вместо этого он предложил, чтобы Таунсенд попробовал выйти из Кута, перейдя на правый берег реки и взяв с собой столько способных передвигаться на дальние расстояния людей, сколько сможет. Основные позиции османов расположены по левому берегу, и Эйлмер был готов отправить в рейд навстречу прорыву одну из своих дивизий по правому берегу.

Никсон наложил вето на это предложение: маневр мог закончиться катастрофическим разгромом, а ему не хотелось допустить подобного в последние дни своего командования. Кроме того, у Таунсенда не было моста, чтобы организовать масштабную переправу, а османы внимательно сторожили правый берег для предотвращения подобных попыток. В своем ответе Эйлмеру Никсон также выразил глубокие сомнения в правильности оценки им степени твердости османской обороны. «Я не могу поверить, что позиции перед вами могут быть равными по силе тем, что мы атаковали и успешно захватили в прошлом, несмотря на то что они готовились четыре месяца»[94]. Эйлмер получил приказ как можно скорее возобновить марш навстречу Таунсенду.

Командир корпуса и сам хотел этого, но погода, состояние снабжения и усталость войск не позволяли ему ничего предпринять. С 15 до 18 января продолжал лить дождь, дули холодные ветры. Первоначально Эйлмер планировал перевести часть своих сил на правый берег, откуда они будут обстреливать с фланга вражеские позиции напротив, пока основная масса его войск станет штурмовать в лоб неприятельские позиции, но невозможность построить мост через Тигр из-за нехватки людей и материалов, а также по причине плохой погоды раз за разом срывала эти планы.

16 января мост почти закончили, но сильный ветер привел к тому, что понтоны разошлись. На следующий день мост починили, но к вечеру ветер снова сломал его. Утром 18 января подтопление берега не позволили его восстановить, причем обломки, оставшиеся после всех этих попыток, стали серьезной угрозой для судов и барж, идущих вверх по реке, заставляя их отчаянно маневрировать, садясь на мель, или ждать, пока мусор пройдет мимо.

В конце концов на правый берег удалось перевезти 7-ю бригаду и два эскадрона кавалерии, но орудий переправили лишь четырнадцать, почти на треть меньше, чем планировалось. Предстоящие действия артиллерии сковывал и тот факт, что большую часть снарядов уже расстреляли во время предыдущих попыток прорыва. В своих мемуарах Янгхазбенд спокойно это признал: «Артподготовка могла быть лишь очень скудной, у нас было совсем немного орудий и крайний недостаток снарядов»[95]. Погода серьезно ограничивала возможности воздушной разведки, с 17 по 21 января произвели всего четыре вылета. Из-за ограниченных возможностей визуальной разведки с воздуха и отсутствия аэрофотосъемки точно определить местоположение всех пулеметных и артиллерийских позиций османов не удалось, что не позволяло британцам разумно использовать имеющиеся немногочисленные орудия и снаряды.

По плану Эйлмера первый обстрел османских позиций должен был состояться 20 января утром, предваряя атаку пехоты, намеченную на 21 января. Но британской артиллерии не удалось даже толком подавить шквальный ответный огонь вражеской артиллерии, тем более нанести серьезные повреждения турецким окопам, и вскоре пушки смолкли, экономя снаряды. Под прикрытием артиллерии части 7-й дивизии должны были подобраться на расстояние 100–150 метров к вражеским окопам и закрепиться, чтобы на следующий день утром не преодолевать большие расстояния под вражеским огнем. Но это удалось лишь частично и нигде не получилось приблизиться к позициям противника ближе чем на 200–300 метров.

В 6:30 21 января артиллерия должна была начать обстрел с обоих берегов, канонеркам при этом предписывалось подойти как можно ближе к окопам для беглой стрельбы прямой наводкой, что очень смело для небронированных кораблей. После десятиминутной бомбардировки первой полосы орудиям следовало переключиться на вторую, позволив атаковать пехоте. В первом эшелоне предстояло идти 35-й бригаде вдоль реки и 9-й на ее правом фланге, после захвата первой полосы еще две бригады должны были прорезать строй передовых бригад противника и обрушиться на вторую полосу вражеской обороны.

Дожди наконец-то закончились, но плотный утренний туман вынудил перенести начало бомбардировки на 7:45. Османы, еще вчера догадавшиеся о неминуемой британской атаке, стояли в окопах в полной боевой готовности. Слабая артиллерийская подготовка в сочетании с тем, что многие из фугасных снарядов вообще не взорвались, зарывшись в мягкий грунт, почти не оставила наступающим шансов на успех. По свидетельству очевидца, «наши люди были посланы по плоской равнине без какого-либо прикрытия по земле, которая была пропитана дождями до состояния болота. Они были под дождем даже без одеял или плащей целый день и ночь и продрогли до костей. Они продвигались цепями, идя против шквала из огня пулеметов, шрапнели и винтовок, и были просто уничтожены еще до того, как имели шансы ворваться в окопы»[96].

Тем не менее 35-й бригаде в нескольких местах удалось проникнуть на позиции противника. Особенно отличилась знаменитая шотландская «Черная стража», вместе с 6-м батальоном джатов переданная в 35-ю бригаду из 21-й для усиления. Оба эти батальона сумели удержаться в окопах противника (им удалось захватить несколько сотен метров) в течение часа, пока противник не выбил их мощными контратаками. Батальоны использовали все гранаты (включая те, что захватили у противника) и большую часть патронов, но вынужденно отступили. Перебросить им подкрепление не удалось из-за ураганного огня противника по британским позициям и нейтральной полосе. Оба батальона были практически уничтожены, в «Черной страже» всего через три недели после прибытия в Месопотамию из 950 осталось 99 человек, а командование принял второй лейтенант, так как все остальные старшие по званию выбыли из строя.

9-й бригаде не удалось даже подойти к вражеским окопам. К 11:15 стало ясно, что наступление пока остановилось. Эйлмер отдал приказ к 12:50 приготовиться к новой попытке дополнительными силами после повторного десятиминутного удара артиллерии. К этому моменту погода снова испортилась, поднялся сильный ветер и пошел дождь. Понимая, что время уходит и обстановка ухудшается, в 11:45 Эйлмер перенес начало бомбардировки на 12:20, а также выдвинул два батальона 28-й бригады из резерва в передовые окопы для последующего броска. Янгхазбенд наотрез отказался переносить начало атаки. Телефонная связь полностью вышла из строя, и он опасался, что новый приказ просто не успеют доставить всем адресатам. Батальоны 28-й бригады опоздали к началу полностью провалившегося штурма.

Согласно журналу боевых действий 7-й дивизии, «грунт к этому времени был очень тяжелым и скользким, огонь из окопов противника был исключительно интенсивным»[97].

Потеряв всякую надежду на успех и не имея связи со штабом корпуса, Янгхазбенд лично отправился туда и встретился с начальником штаба генералом Остином. В 15:30 они согласовали прекращение штурма и отход на позиции, занимаемые 19 января в километре от османских укреплений. Эйлмер, узнавший об этом решении своих подчиненных, пришел в ярость. Янгхазбенд имел в резерве четыре батальона и до заката мог успеть провести еще одну атаку. Кроме того, совсем позорно выглядело отступление на целый километр, который к тому же исключал возможность атак 22 января. Но отменить приказ не было никакой возможности: войска уже отползали назад. Вечером все командиры бригад единодушно высказали мнение, что продолжение атак на следующий день полностью исключено.

Потери за день составили 2741 человек, или почти треть сил Эйлмера. Многие батальоны фактически перестали существовать, 6-й джатов потерял 92 % личного состава, 1/4 хемпширский — 81 %. Османские потери составили около 700 человек.

Ночью температура упала ниже нуля, начался ледяной дождь. Раненые замерзали насмерть, как оставаясь на поле боя, так и на медицинских пунктах, где они лежали прямо в грязи. Многих удалось вынести только потому, что после заката с Халилом было согласовано шестичасовое прекращение огня.

Характерно, что оба Креста Виктории, заслуженные в этот день, связаны с помощью раненым. Сипай Лала из 41-го батальона догров под огнем противника вынес с поля боя шесть раненых, включая двух британских офицеров. Интересно, что помимо высшей британской награды за храбрость, ему вручили русский Георгиевский крест первой степени. Второй Крест получил начальник медицинской службы 37-го батальона догров капитан Джон Синтон, который, несмотря на три ранения, продолжал оказывать помощь на передовом медицинском пункте.

Британская попытка прорыва к Куту со всей очевидностью провалилась.

Глава XI

Пока армия Эйлмера медленно ползла по грязи, стараясь выбить османов с одной полосы обороны за другой, в тылу у обоих противников менялись ответственные командиры.

20 января с поста сняли Нуреддина. Ему не простили рождественской эскапады со штурмом Кута, устроенным в нарушение прямого приказа командира 6-й армии фон дер Гольца. Повлияли на судьбу Нуреддина и несколько доносов подчиненных о его нелестных ремарках в отношении как немецкого командующего, так и его соплеменников-советников в османских частях. В условиях все более тесного союза Османской империи с Германией подобное поведение сочли недопустимым. Нуреддина перевели командиром корпуса на Кавказский фронт. Так как с этого момента он исчезает со страниц этой книги, будет нелишним рассказать о его дальнейшей судьбе.

Нуреддин успешно управлял корпусом на Кавказе, после чего стал командующим одной из тыловых армий. После окончания Первой мировой присоединился к Мустафе Кемалю в борьбе за независимость. Во главе одной из турецких армий одержал несколько важных побед над вторгнувшимися в Анатолию греками и в итоге захватил Смирну (современный Измир). После взятия Смирны Нуреддин оказался одним из прямых виновников кровавых этнических чисток и геноцида местного христианского населения (так называемой смирнской резни). Когда война за независимость Турции закончилась, пути Нареддина и Кемаля резко разошлись. Убежденный традиционалист, Нуреддин резко выступил против курса турецкого лидера на ускоренную вестернизацию и секуляризацию страны. Ататюрк крайне не любил тех, кто выступал против него, но, учитывая прошлые заслуги, Нуреддина всего лишь отстранили от участия в общественной жизни, отправив на пенсию.

На место Нуреддина командующим «иракской группой» назначили куда более политически подкованного и удобного Халила-пашу. На выбор повлияло и то обстоятельство, что Халила-паша силами своего корпуса успешно сдерживал британское наступление, показав, что способен решать задачи военного характера и большого масштаба.

За день до снятия Нуреддина сменился и британский командующий на театре военных действий. 19 января генерал Никсон сдал дела прибывшему с должности начальника индийского генштаба генералу сэру Перси Лейку. Первое, что удивило и ужаснуло Лейка, был хаос на главной тыловой базе в Басре. Вереницы судов в ожидании разгрузки растянулись по всему Шатту, очередь уходила в Персидский залив. Многие из них стояли так вплоть до полутора месяцев. Весь город был буквально завален стоящими без всякого укрытия от непогоды ящиками, мешками и бочками с предметами снабжения. Сезон половодья уже начался, и грузы занимали каждый клочок сухой земли, но часть все равно оставалась в лужах, намокая как сверху, так и снизу. Нехватка административного персонала и отсутствие налаженной работы привели к тому, что новому командующему не смогли даже толком ответить, сколько и чего находится в городе, сколько отправлено вверх по рекам и сколько еще ожидается.

В Басре из-за невозможности отправки дальше на фронт застряли дюжина орудий и почти 10 000 бойцов. Из-за нехватки мест для размещения большая часть их ютились по мокрым палаткам и шалашам, лишь немногих удалось устроить в городских домах, в результате чего среди вновь прибывших частей разразились эпидемии простудных заболеваний. Нехватка чистой воды и невозможность из-за погоды и недостатка дров наладить адекватное питание войск стали причиной многочисленных случаев дизентерии и других недугов.

Госпитали были переполнены ранеными и больными, часть которых лежала прямо на улице. У прибывающих с фронта пострадавших иногда по восемь-десять суток не меняли бинты и повязки, у многих началось нагноение ран, в них заводились личинки. Количество гангренозных больных поражало воображение, как и смертность в госпиталях. Нехватка медицинского персонала и его огромная усталость на фоне потока пациентов в сочетании с недостатком лекарств привела к тому, что многих бойцов, в других условиях способных вернуться на фронт, безвозвратно теряли уже в Басре. Эвакуация госпиталя в Индию проводилась крайне неравномерно и с большими паузами, потому что не хватало морских госпитальных судов.

Лейк мог сколько угодно ужасаться и винить в происходящем Никсона, известного нелюбовью к бюрократической работе и административному руководству, но до этого он был начальником индийского генерального штаба, командующего войной в Месопотамии, и тоже нес долю ответственности за происходящие.

Пользуясь прибытием нового командующего, начальник тыла армии в Месопотамии генерал Коупер, не сдерживаясь в выражениях, отправил резкий доклад о состоянии линий снабжения на театре военных действий.

Тыловик прямо писал, что имеющийся парк речных судов и барж чрезвычайно изношен, а присылаемые им в помощь новые единицы совершенно бесполезны. Колесные пароходы приходят в состоянии не лучшем, чем имеющиеся, их набирают из числа гражданских судов с Нила и рек Индии без особо разбора. Кроме того, осадка этих кораблей слишком велика для плавания по местным рекам. То же самое относится и к баржам. Вместо проверенных десятилетиями эксплуатации в Ираке барж-болиндеров и судов производства британской фирмы «Мессерс Линч» по настоянию Лондона на смену им пришли пригодные лишь для европейских полноводных рек и каналов прямоугольные металлические баржи, совершенно не подходящие для мелководного и изобилующего мелями Тигра. С учетом всего этого генерал Коупер заключил, что проблемы с логистикой делают операцию по освобождению Кута из окружения невозможной.

Лейк не стал вносить в документ правки и как есть отправил его в Индию. Вскоре пришел не менее резкий ответ от главнокомандующего индийской армией сэра Бошамп-Даффа: «Пожалуйста, предупредите генерала Коупера, что, если подобное снова окажется у меня или я получу еще ворчливых и раздраженных требований на большее количество судов, я сразу сниму его с должности и он никогда больше не получит от меня никакого нового назначения»[98].

Командование в Индии все еще серьезно недооценивало уровень проблем со снабжением и не желало снимать розовые очки, надетые благодаря многочисленным бодрым реляциям и рапортам Никсона.

Одним из тех, кто понимал весь ужас ситуации даже лучше Лейка, был Джордж Бьюкенен, известный инженер-строитель, приехавший в Басру 1 января 1916 года. До этого Бьюкенен руководил огромным количеством строек транспортной (морской и речной) инфраструктуры по всей Индии. Его мобилизовали и откомандировали в Месопотамию для оценки ситуации с портовой инфраструктурой и улучшения работы порта Басры. На месте инженер увидел то же самое, что и Лейк, и ужаснулся даже больше генерала. По мнению Бьюкенена, индийские военные просто не понимали всей сложности организации работы порта, через который снабжается огромная группировка, и не представляли себе, какие требуются силы и средства для обеспечения бесперебойного снабжения по реке десятков тысяч людей на расстоянии в сотни километров от Басры. В результате даже имеющиеся ресурсы использовались крайне нерационально и без всякого толка.

Сразу после приезда Бьюкенен встретил более чем холодный прием со стороны Никсона и Коупера, которые вообще не понимали смысла нахождения в Басре штатского инженера. С их точки зрения, порт — это стратегический военный объект, и управлять им должны только опытные военные. Никакие штафирки с умными советами тут не нужны. Бьюкенену даже не выделили помещения, ему пришлось самостоятельно искать ночлег. К счастью, его приютил выехавший в последний момент из города бывший комендант Кута бригадный генерал Римингтон. Словно в издевку, Бьюкенену предложили заняться городской канализацией и уборкой мусора с речных берегов, и несколько дней его заваливали требованиями немедленно обеспечить очистку выгребных ям в местах расположения войск и уборку трупов животных с берегов реки. Не улучшила настроения инженера и новость о том, что его сын, лейтенант во втором батальоне «Черной стражи», получил тяжелое ранение в боях на Тигре.

Лейк, который был одним из инициаторов отправки Бьюкенена в Месопотамию в декабре 1915 года, немедленно поручил ему предпринять все возможное для налаживания функционирования порта, но для этого требовалось провести огромную работу, которая неизбежно растянулась бы на многие месяцы.

Двадцать второго января Лейк отправил телеграмму Эйлмеру, указывая тому на необходимость скорейшего возобновления наступления. Тот, однако, был вынужден разочаровать своего командира. 24 января он ответил, что «не в том состоянии, чтобы достичь Кута»[99], и «даже после прибытия подкреплений наши шансы на успех невелики».

Лучше всего ситуацию в корпусе описывает запись в журнале боевых действий 3-й индийской пехотной дивизии, боевой состав которой после всех сражений насчитывал менее трех тысяч человек.

«Бригады состоят до известной степени из соединений и штабов, незнакомых друг с другом. Они понесли большие потери в трех сражениях за последние три недели и в некоторых случаях батальоны сократились до 100 человек. Огромная нехватка британских офицеров, индийские офицеры-резервисты в большинстве случаев не обладают каким-либо опытом командования. К этому стоит добавить ужасные погодные условия с дождями и холодом, люди всегда промокшие, физическое истощение усиливается частыми маршами, утомляемостью на холодном ветру и недостаточными рационами, а также легкой формой одежды. Любые перемещения кроме самых необходимых должны избегаться до тех пор, пока личный состав не отдохнет и не будет до определенной степени реорганизован»[100].

Сильную тревогу вызывало и моральное состояние войск, особенно индийских батальонов. Во время последней атаки было отмечено, что многие из них, особенно состоящие из солдат-мусульман, не слишком рвутся в бой и сразу залегают под огнем, полностью прекращая попытки продвижения вперед. Медики отмечали среди рядовых большое количество «подозрительных» ранений.

На фоне неутешительных новостей извне о ходе боев 21 января Таунсенд наконец-то решился на повальные обыски в Куте с целью реквизиции у местного населения съестных припасов. В городе обнаружились сотни тонн овощей, круп, ячменя и пшеничной муки грубого помола. С учетом почти 3000 мулов, лошадей и быков, которых можно было забить, и оставшихся на армейских складах запасов примерно на двадцать суток выходило, что на половинных рационах 6-я дивизия и население города смогут продержаться еще около двух или даже двух с половиной месяцев. Количество едоков на этот момент в Куте оценивалось примерно в 19 500 человек, из которых около 6500 были жителями города, а остальные — британским военным персоналом (к которому относили и 2900 индийских нестроевиков). После еще нескольких уточнений запасы провианта окончательно оценили как достаточные на 84 дня.

Удержать город помогло начавшееся половодье. Из-за постоянных дождей Тигр начал разливаться уже 17 января, и к двадцатым числам перешеек за городом полностью затопило. Из-за наводнения 6-я дивизия была вынуждена оставить почти всю первую оборонительную линию (кроме форта), но зато между противниками образовалось грязевое озеро примерно в полтора километра в ширину, практически непреодолимое для атакующей пехоты.

Двадцать пятого января Таунсенд в свойственной ему свободной форме отправил об этом сообщение: «Я не вижу причин, почему я не смогу продержаться еще два месяца. В этом случае армейское командование сможет вызвать войска из Индии или даже австралийцев из Мельбурна»[101].

Эйлмера эти новости крайне взбесили. «Если бы эта новая информация была передана мне раньше, я бы, несомненно, изменил многое из того, что я безуспешно пытался сделать и что предлагал сделать»[102].

Командира корпуса легко понять. В начале месяца его, во многом против воли, вынудили начать наступление без должной подготовки на том основании, что Таунсенду вот-вот нечем будет кормить солдат. Однако теперь выяснялось, что этого совсем не требовалось, и огромные потери, которые понес его корпус в попытках пробиться к Куту, оказались бессмысленными.

28 января 1916 года командир 6-й дивизии впервые поднял до этого запретную тему: что же ему делать, если Эйлмеру все-таки не удастся пробиться к городу. Таунсенд видел в таком случае три варианта своих действий:

1) попытаться вырваться из окружения, переправившись на правый берег Тигра и направившись прямиком в Шейх-Саад. На полпути, по возможности, необходима встреча с колонной, посланной на помощь от Эйлмера;

2) держаться в Куте до последней возможности;

3) вступить в переговоры с противником о сдаче.

Первый пункт фактически повторял предложение Эйлмера, сделанное несколько недель назад и отвергнутое Никсоном. В пункте третьем впервые упоминалось то, что еще месяц назад считалось полностью невозможным.

24 января Лейк со своим начальником штаба генералом Мани отправился из Басры на передовую, чтобы лично оценить ситуацию и наметить с командиром корпуса дальнейшие планы. В тот день Мани откровенно написал в письме к жене: «Мы едем посмотреть, сможем ли мы на самом деле выбраться из того бардака, в который нас затащил Эйлмер»[103]. Через три дня он дополнил свое предыдущие письмо: «Я не думаю, что Эйлмер подходит для большого шоу. Он работает чрезвычайно много, но все время закапывает себя во всех деталях, не оставляя их своему штабу»[104]. Подобная проблема могла возникнуть не только из-за личных качеств генерала, но и из-за того, что он попросту не мог в полной мере доверять своему штабу, все еще далекому от укомплектованности, а многие служившие в нем по уровню подготовки не соответствовали занимаемым должностям.

Лейк уже разработал план оживления штаба Эйлмера: 28 января на должность его начальника вместо генерала Остина, которого сочли не справившимся, назначили командира 12-й дивизии генерала Горринджа. Последний много месяцев провел в Месопотамии и прекрасно разбирался в специфике войны на этом театре, к тому же он имел репутацию агрессивного и энергичного командира, умеющего добиваться успехов в самых тяжелых обстоятельствах, как, например, при наступлении на Насирию. По мысли Лейка напор Горринджа должен был уравновесить излишнюю медлительность и невысокую активность командира корпуса. По словам генерала Мани, «Горриндж пообещал добавить Эйлмеру движущей силы, которой ему недоставало»[105].

Выбор этот мог показаться и не совсем оправданным. Горриндж, без сомнения, показал себя прекрасным командиром в бою, но его энергичность могла сильно помешать выполнению обязанностей начальника штаба корпуса, от которого требовалось умение вести спокойную продуманную работу, не упуская из виду мелочей. Кроме того, самого Горринджа многие характеризовали как «неприятного мрачного человека, склонного к грубости и лишенного всяческого сострадания»[106]. Очень многие не могли сработаться с генералом. Не было секретом, что Горриндж считал назначение Эйлмера ошибкой и что он сам справился бы с корпусом куда лучше.

Еще одной головной болью Лейка стало повышенное внимание к ситуации в Месопотамии со стороны руководства как в Индии, так и в Лондоне. Провал январской попытки прорыва к Куту вызвал немалую тревогу среди политиков, которые осознали, что представленное в отчетах за предыдущие недели как цепочка неприятных, но не критичных событий, может обернуться катастрофой. Вице-король Индии лорд Хардинг все еще пытался приуменьшить масштаб проблем и в своем письме кабинету министров в Лондон изложил, что используемые военными термины вроде «осада» и «освобождение» вызывают лишь ненужную тревогу и озабоченность и не отражают ситуацию в полной мере. Тем не менее «военный комитет» имперского правительства потребовал полный отчет о ситуации в Ираке, а также о событиях и решениях, которые привели к текущей обстановке на фронте.

Из приятных новостей было лишь то, что Имперский Генштаб выделил для усиления британскую 13-ю пехотную дивизию. Это соединение сформировали из добровольцев китчинеровского набора из Западной Англии. 13-я дивизия была одним из первых подобных подразделений, которые отправились в бой, прибыв в августе 1915 на Галлиполийский полуостров. Бойцы дивизии принимали участие в большинстве тяжелых сражений с момента высадки. В декабре ее вывезли с плацдарма в бухте Сувла, но почти сразу после этого отправили на мыс Геллес, откуда второй раз забрали в январе в самом конце боев. 13-я дивизия в январе 1916 года находилась в Египте с целью отдыха и пополнения, что позволяло передислоцировать ее на Тигр в разумные сроки. Индийский генштаб со своей стороны пообещал в кратчайшие сроки прислать маршевые пополнения для частей, уже находящихся на фронте, и несколько дополнительных бригад.

Характерно, что с османской стороны в Месопотамию уже выдвинулась больше ненужная на Галлиполийском полуострове 2-я пехотная дивизия, за которой следовала оттуда же 26-я дивизия.

К 4 февраля Эйлмер и его новый начальник штаба составили обновленный план по вызволению Таунсенда из котла. Продолжение попыток прорыва через османские позиции в проходе Ханна было признано неправильным. С учетом того что большинство линий османской обороны лежали на левом берегу Тигра, а на правом берегу противник имел лишь одну мощную полосу гораздо ближе к городу, основной удар собирались нанести именно там.

Предполагалось, что часть британских сил отвлечет османов у Ханны, пока основная масса войск совершит быстрый скрытный марш по правому берегу и атакует противника в районе Эс-Синна, пробив к городу коридор, достаточный хотя бы для того, чтобы вывести 6-ю дивизию. В случае если противник дрогнет и, опасаясь быть отрезанным после перерезания Тигра, начнет покидать окопы на левом берегу (на что британцы очень рассчитывали), речь может идти о полном освобождении Кута из османских тисков.

По иронии судьбы 7 февраля 1916 года Таунсенд попросил Эйлмера и Лейка не торопиться с началом атаки. «Если у вас есть малейшие сомнения в конечном результате, то будет разумно подождать, пока все силы соберутся перед началом наступления»[107]. Со своей стороны командир 6-й дивизии был готов провести вылазку из города для отвлечения внимания и сил противника.

Первоначально Эйлмер запланировал новую попытку прорыва уже на 15 февраля, и Лейк согласился с этой датой, но единым фронтом резко выступили против главнокомандующий индийской армией сэр Бошамп-Дафф и начальник Имперского генштаба сэр Уильям Робертсон. Оба они настаивали, что начало атаки надо перенести на 15 марта, дождавшись прибытия всех подкреплений и пополнений, а также обеспечив накопление достаточного количества боеприпасов. Эйлмер и Лейк пытались возразить, приводя аргументы, что к этому сроку османы успеют перебросить на фронт не менее двух, а то и трех дополнительных дивизий, а сама экспедиция начнется в момент максимального разлива рек, что, несомненно, отрицательно скажется на операции. Кроме того, оба высказали глубокие сомнения, что смогут обеспечить нормальное снабжение новых частей за Амарой. Долгая переписка через полмира привела к решению начинать в первых числах марта. К тому времени как раз успевали прибыть маршевые пополнения и две дополнительные пехотные бригады из Индии.

Начальник Имперского штаба вмешался совсем не случайно. 16 февраля боевые действия в Месопотамии официально перешли из ведения индийского командования в имперское. Индийская армия должна была продолжать служить основой для снабжения войск и осуществлять оперативный контроль, но верховная власть теперь принадлежала Лондону. В Индии как среди гражданских чиновников, так и среди военных эту новость восприняли почти как оскорбление. Фактически у них отобрали свою, отдельную от метрополии, войну, которой они с таким увлечением руководили.

Имперский генеральный штаб заодно сформировал и политику в отношении продолжения боевых действий, которая тоже разочаровала индийское руководство:

1) безопасность региона является главной заботой;

2) переброска дополнительных подкреплений в дальнейшем не станет производиться, но будет обеспечено адекватное снабжение;

3) не следует придавать какого бы то ни было особого значения Багдаду или Куту (после его освобождения);

4) наши силы отступят до Амары или Курны, хотя остается вероятность, что подобный отход может вызвать волнения среди племен и добавить трудностей в Персии и Афганистане.

Впервые за долгое время ход кампании определили набором конкретных директив, но даже они оставляли обширное пространство для трактовки и маневра. Оставление Амары противоречило цели защиты нефтяных полей с вышками и нефтепроводов. Оголение границы с Персией могло не просто ухудшить там ситуацию, но и провести антибританских джихадистов транзитом через Персию и Афганистан на северо-западную границу вице-королевства, что грозило внутреннему спокойствию Индии. Последнее стало одним из краеугольных камней и важнейших вопросов всей имперской политики, ради него допускалось применение любых средств.

Пока во внешнем мире спорили и планировали, 6-я дивизия как могла выживала в Куте. Холодная, ветреная и мокрая погода тяжело сказывалась на бойцах, имеющих только летнюю форму одежды. Начальник штаба 18-й бригады майор Данн записал в своем дневнике 21 января: «У войск здесь нет шерстяной одежды, только тонкие индийские мундиры да еще немного теплого нательного белья, и это все, что они имеют»[108]. В таких условиях неудивительно, что среди бойцов, особенно индийцев, началась эпидемия простудных заболеваний и даже обморожений. Более привычные к холодной и промозглой погоде британцы держались куда лучше.

Все бойцы 6-й дивизии жили надеждой на скорое улучшение ситуации. В первые недели января прибытие помощи казалось делом нескольких дней, после снятия осады все надеялись на отправку обратно в Британию или Индию. До середины месяца все солдаты еще получали полновесные пайки. Европейцам полагалось по фунту хлеба и мяса, а также джем, сыр, масло, чай и сахар. Индийцам выдавали полтора фунта муки для чапати, две унции сахара и топленого масла гхи, четыре унции чечевицы, а мясоедам полагалось дополнительно по двенадцать унций козлятины, которая не оскорбляла религиозных чувств ни мусульман, ни индуистов.

Поступившие 21 января новости о том, что корпус Эйлмера не смог прорваться через вражеские позиции у Ханны, были встречены с огромным разочарованием. По воспоминаниям Генри Рича, офицера 120-го пехотного полка Раджпутана: «Это был первый раз, когда у нас стали закрадываться сомнения в скором вызволении»[109].

Подобные сомнения, похоже, терзали и командира дивизии, который в этот же день начал сокращать пайки. Для британских солдат не изменилось количество мяса и хлеба, но прочие продукты перешли в разряд деликатесов. Майор Александр Андерсон, командовавший артиллерийской батарей, свидетельствовал: «Пришла наша очередь затягивать пояса. Деликатесы начали исчезать и раньше, но теперь они были на руках лишь у немногих счастливчиков. Постепенно исчезали вещи, которые в прежние времена казались обыденными. С пропажей каждой мы осознавали, как их, оказывается, много. Вместо разнообразной еды, сдобренной перцем или горчицей, мы столкнулись с монотонным повторением одних и тех же безвкусных блюд»[110].

Выдаваемый британцам пшеничный хлеб быстро сменился ячменным, а когда закончились мясные консервы, в ход пошли сначала быки, затем мулы и лошади. Английские солдаты быстро привыкли к подобной диете, найдя конину «не такой мерзкой, как ожидалось»[111]. Мясо мулов ценилось даже выше из-за большей мягкости. В Куте быстро освоили приготовление пирогов с кониной, супа из лошадиных хвостов, стейков и так далее. В офицерских столовых начали проводить мрачные ритуалы по поеданию собственных ездовых лошадей. Хозяину коня по быстро сложившейся традиции полагалось самостоятельно выбрать лучшие куски, такие как язык или сердце. Офицеры оказались в несколько лучшем положении, чем рядовые, благодаря запасам провизии, накопленным в их столовых, и личным запасам каждого. Лейтенант Спекман писал в своем дневнике о событиях середины февраля: «Еда превращается в острую проблему. Я вчера убил нашего предпоследнего цыпленка, чтобы его не украли. Среди наших драгоценных запасов консервов (я все еще отвечаю за офицерскую столовую) я обнаружил две банки консервированных улиток и невероятно обрадовался. Сахар нам теперь дают только по чайной ложке в день. К счастью, у меня припасено много джема и консервированного мяса (как и масла) и я не полностью завишу от наших пайков. Хлеба выдают по 12 унций, что стало настоящим ударом, а мяса только по 8 унций»[112].

Вскоре возник рынок обмена, где бутылка виски менялась на банку сардин, а банка тушенки — на банку джема. Несмотря на обыски 21 января, в городе все еще можно было нелегально купить дефицитные продукты вроде консервированного молока или масла.

Дополнительно рацион пытались разнообразить охотой и рыбалкой. Основным объектом первой стали птицы, а для второй прорыли специальные глубокие траншеи прямо к реке. Это не могло, конечно, прокормить многих, но давало дополнительный приварок в рационы.

В результате обысков в городе обнаружилось 927 тонн ячменя и 100 тонн пшеницы, так что индийцы продолжали получать по полтора фунта муки. Не изменилось и выдаваемое количество гхи (его нашли дополнительно 191 тонну), но резко сократили выдачу чечевицы, сушеных овощей и фруктов, сахара и специй. Подобная диета постепенно начала приводить к нехватке витаминов B1 и С у сипаев, что стало причиной цинги и болезни бери-бери. Для лечения использовали отвары из трав, собранных внутри оборонительного периметра, но с каждым днем в госпитали поступало все больше индийцев, пораженных этими недугами.

Еще более остро встала проблема нехватки протеина в индийских пайках. Те, кто употреблял мясо, получали козлятину, а вегетарианцы — молоко. Оба этих продукта практически исчезли к концу января, а индийские солдаты отказывались переходить по примеру британских коллег на мясо лошадей и мулов. Необходимость поддерживать хотя бы количество зерновых в их диетах привела к быстрому истощению запасов фуража для животных и их забою в масштабах, превышающих необходимые. Начальник тыла 6-й дивизии потом горько скажет, что «если бы индийцы начали есть мясо в январе, то не было бы необходимости убивать так много животных, а сократив их зерновые пайки, мы бы смогли дольше протянуть на наших запасах»[113].

Помня о катастрофических мятежах 1857 года, вызванных религиозно-диетическими проблемами, британцы не могли просто приказать бойцам начать есть мясо.

Таунсенд вынужденно пошел более изощренным путем и в начале февраля попросил власти Индии получить для его солдат специальное разрешение от религиозных лидеров мусульман, индуистов и сикхов употреблять мясо лошадей. В середине февраля ему радировали, что просьба выполнена, и переслали специально составленные для этого случая тексты. Британские офицеры получили на руки копии и огласили их подчиненным.

Это не слишком помогло. Большинство солдат сочли, что странные бумаги издалека не повод начинать делать то, что они никогда не делали и что прямо противоречит не только их религиозным, но и культурным традициям. По словам капитана Филлипса из 24-го пенджабского полка: «Нет сомнений, что представители всех каст имели огромное предубеждение против употребления конины, но это происходило не столько по религиозным причинам, сколько потому, что этого никто раньше не делал»[114].

Еще одной проблемой стала сама система набора войск, при которой во многих частях вместе служили жители одной местности, буквально соседних городков и деревень. С учетом этого бойцы обоснованно опасались, что о нарушении ими пищевых табу станет известно дома. Те, кто соглашался употреблять в пищу мясо мулов и лошадей, были вынуждены делать это на глазах односельчан, которые могли иметь противоположное мнение по данному вопросу. Сослуживцы могли написать об этом домой или, вернувшись, рассказать обо всем лично. Лейтенант Бишоп из 66-го пенджабского полка так описывал настроение солдат: «Они говорили, что против них будет каждый брамин и каждый сельский староста. “Никто не даст нам в жены ни дочери, ни сестры. Не станет обрабатывать наши поля и пасти наш скот. Не будет покупать наши товары. Наши семьи и роды будут навек опозорены”[115]. В некоторых батальонах, например в 24-м пенджабском, пришлось даже бороться с агитаторами, подбивавшими других солдат ни в коем случае не нарушать религиозные табу.

В результате только гуркхи начали массово употреблять в пищу запретное мясо, в остальных батальонах к этому удалось склонить лишь небольшое количество солдат.

Это привело к тому, что уже к середине февраля физическое состояние индийцев начало быстро ухудшаться. Среди них резко возросло количество заболеваний пневмонией и желтухой, а больные и раненые практически перестали выздоравливать. По словам доктора Чарльза Бабера, «одним из самых тяжелых испытаний для врача было наблюдать, как все его искусство не способно помочь, потому что Мать Природа не может сделать свою работу. Раны, которые демонстрировали заживление на протяжении нескольких дней, внезапно переставали затягиваться и начинали кровоточить при касании. Изможденные тела больше не имели сил справляться с ними»[116].

Еще одной проблемой стала эпидемия педикулеза в войсках. Невозможность сменить и постирать одежду и одеяла, а также недостаток регулярного мытья привели к быстрому распространению паразитов. Следом за вшами появился и переносимый ими тиф, массовые заболевания которым удалось предотвратить лишь благодаря своевременной и эффективной работе медицинских служб дивизии.

В условиях сокращающихся пайков быстро начала падать мораль. Единственным инструментом ее поднятия Таунсенд, все еще не появляющийся в окопах лично, выбрал написание коммюнике для солдат. В первые три недели января он в основном сообщал бойцам о скором снятии осады и продвижении частей генерала Эйлмера, спешащих им на помощь, но после 21 января тон его посланий вынужденно изменился.

26 января он написал следующее: «Подкрепление во главе с генералом Эйлмером не смогло отбросить окопавшихся турок на левом берегу реки примерно в 14 милях ниже Эс-Синна, где мы победили турок в сентябре, когда их силы были даже больше нынешних. Наши войска понесли тяжелые потери и столкнулись с очень плохой погодой. Они окопались около турецких позиций. Большое подкрепление сейчас идет вверх по реке, и я абсолютно уверен, что мы можем ожидать освобождения в течение первой половины февраля.

Я хочу, чтобы каждый боец знал, почему я решил обороняться в Куте во время нашего отхода от Ктесифона. Это было сделано потому, что, пока мы удерживаем Кут, турки не смогут провести по реке свои суда, баржи, припасы и боеприпасы мимо нас и поэтому не смогут атаковать Амару. Таким образом мы сдерживаем все турецкое наступление. Это также дает время нашим подкреплениям пойти вверх по реке из Басры и восстановить славу нашего оружия. Это дает время нашим союзникам — русским, которые сейчас идут через Персию, выдвинуться в направлении Багдада. Я недавно получил личное сообщение от генерала Баратова, командира русских экспедиционных сил в Персии, со словами восхищения относительно того, чего смогли добиться силы 6-й дивизии и приданных ей соединений в последние два месяца, также он сообщил мне о своем успешном продвижении из Керманшаха на Багдад.

Оставаясь в Куте, я сохраняю территорию, которую мы отбили ценой большой крови за последний год, начиная с нашей славной победы при Шейбе. Тем самым мы сохраняем славу наших побед вместо того, чтобы дать случиться катастрофе, если противник будет преследовать нас до Амары и, возможно, дальше.

У меня достаточно еды еще на 84 дня, без учета 3000 голов скота, который тоже может быть съеден. Когда я защищал Читрал два десятилетия назад, мы жили на одной муке и конине, но, повторю, я с уверенностью ожидаю подхода наших сил в первой половине февраля.

Наш долг ясен и прост. Наш долг перед Империей, перед нашими любимыми Королем и Страной, — держаться здесь и сдерживать наступление турок, чем мы сейчас и занимаемся, и с помощью и усилиями каждого мы сделаем так, что эта оборона останется в истории как наполненная великой славой. Вся Англия и Индия смотрят на нас и гордятся нашей выдающейся отвагой и преданностью, которую мы уже не раз продемонстрировали. Давайте все будем помнить о славной обороне Плевны, о которой я сейчас думаю.

Я абсолютно спокоен и уверен в конечном результате. Турок, который может быть хорош сидя в окопе, ни на что не годится в атаке. Они уже попробовали разок, и их потери за ночь попыток штурма форта превысили две тысячи. Они также понесли очень тяжелые потери от артиллерийского и ружейного огня войск генерала Эйлмера, и я не сомневаюсь, что с них уже хватит.

Я хочу сказать вам, что, когда я приказал наступать на Ктесифон, я официально потребовал армейский корпус или по крайней мере две дивизии, для того чтобы успешно выполнить задачу. Указав на смертельную опасность делать это всего одной дивизией, я выполнил свой долг. Вы знаете о результатах, и был я прав или нет, ваши имена навсегда останутся в истории как героев Ктесифона, так как вы подтвердили это звание в той битве. Возможно, мне не следовало рассказывать вам все это, но я чувствую необходимость говорить с вами прямо и открыто и уверить вас в той уверенности, в которой я пребываю сам. Бог свидетель, я скорблю из-за наших тяжелых потерь и тех страданий, которые испытывают мои бедные храбрые раненые, и я буду помнить об этом до конца своих дней. Я могу честно сказать, что ни один из тех генералов, кого я знаю, не знал той верности и послушания, как я, будучи командиром 6-й дивизии. Боюсь, что это послание может показаться довольно длинным, но я говорю прямо от сердца и отказавшись, как вы видите, от всякого официоза. Мы преуспеем, запомните мои слова. Берегите ваши патроны как золото»[117].

Это послание примечательно по многим причинам. Оно написано в типичном для Таунсенда образном стиле с явными аллюзиями на речи и письма Наполеона. Удивляет попытка принизить действия Эйлмера, который столкнулся с более подготовленным, лучше вооруженным и мотивированным противником, чем 6-я дивизия в начале осени. Совсем странным выглядит упоминание осады Плевны в русско-турецкую войну 1877 года. Британский генерал фактически превозносит действия противника против текущего союзника, о котором упоминает в этом же тексте. События осады Плевны не были знакомы большинству его подчиненных, за исключение разве что части британских офицеров. К тому же это принципиально не лучший пример, так как в итоге османский гарнизон вынужденно сдался, съев все припасы, а прорыв не удался. Вызывают определенные сомнения и попытки Таунсенда оправдать свое решение остаться в городе, и его рассказ о запросе дополнительных сил перед наступлением на Ктесифон. Обнародование подобной информации в напряженных условиях осады является довольно опрометчивым шагом. Не менее недальновидно выглядит и последняя фраза. Гарнизон Кута до самого конца не будет испытывать недостатка в боеприпасах. Продовольствие — вот о чем стоило беспокоиться в первую очередь!

Неудивительно, что ни это, ни прочие подобные послания не произвели нужного эффекта. Мораль продолжала падать. В 119-м батальоне один из индийских бойцов застрелил британского офицера и был за это расстрелян. В 66-м и 76-м пенджабских батальонах, а также в 120-м пехотном отмечались повторяющиеся с опасной частотой случаи дезертирства к противнику.

К артиллерийским обстрелам османов добавилась и новая угроза. 13 февраля на город упали первые бомбы с вражеских самолетов. Еще в декабре недавно появившиеся в Месопотамии османские воздушные силы возглавил энергичный немецкий капитан Франц фон Аулок. Передовой аэродром построили в Шумране рядом с городом, и командир решил не ограничивать подчиненных лишь разведывательными полетами в сторону британцев, а наносить по осажденным регулярные беспокоящие удары. Небольшие бомбы не могли причинить серьезный урон, но все же добавили бойцам индийской дивизии проблем и потерь. Для борьбы с воздушной угрозой британцы установили на импровизированных зенитных станках шесть пулеметов и одно 13-фунтовое орудие.

Тринадцатого февраля Таунсенд пошлет Лейку телеграмму, в которой выразит серьезную обеспокоенность ситуацией и попросит возобновить попытки прорыва извне как можно скорее. Но пока ему и остальным бойцам дивизии оставалось только ждать и надеяться.

Глава XII

Первый удар нового раунда боев британцы нанесли 22 февраля. Генерал Горриндж во главе 3-й индийской пехотной дивизии, усиленной 36-й бригадой и двумя батареями артиллерии, переправился на правый берег Тигра и обошел по нему османские позиции у Ханны. Его артиллерия обстреляла лагерь противника позади окопов (вызвав немалый переполох) и несколько колонн снабжения. Передовые отряды Горринджа, практически не встречая сопротивления, дошли до самого Саннията. Но на этом все и кончилось.

Впоследствии Горриндж и многие другие увидят в этом рейде самую большую упущенную возможность кампании по снятию осады. Имея понтонный мост, генерал смог бы переправиться обратно на левый берег и отрезать существенную часть османских сил в Ираке у Ханны, тем самым перевернув весь ход войны. Однако этого не случилось. Силы Эйлмера по-прежнему имели всего один комплект понтонно-мостового оборудования, и чтобы выдать его Горринджу, пришлось бы разбирать единственную переправу у Вади. Кроме того, протащить понтоны мимо турок по реке было невозможно, а перевезти по суше, тем более быстро, тоже нереально: из-за нехватки транспорта и распутицы потребовалось бы значительное количество времени. Вызывает определенные сомнения и тот факт, что, перебравшись на левый берег, Горриндж смог бы удержать плацдарм под атаками с двух сторон (да еще и, вероятно, на правом берегу тоже), имея для сообщения с тылом единственную ниточку стометрового (из-за разлива реки) понтонного моста, которую мог перерезать вражеский артиллерийский огонь.

Этим рейдом Эйлмер хотел прощупать противника на правом берегу перед планируемым там решающим ударом и немного взбодрить своих людей после застоя в несколько недель. Акция Горринджа была не единственной в таком роде. В то же время одна пехотная бригада попробовала пересечь болото Сувакийя, пытаясь обойти османские окопы у Ханны слева. Это также не привело к успеху, а британцы в очередной раз убедились в коварстве иракских топей в дождливую погоду. Также начались многочисленные внезапные огневые налеты артиллерии на османские окопы и демонстративные перемещения пехоты позади британских позиций для того, чтобы держать противника в напряжении.

Единственным неприятным последствием этого стало полученное Горринджем не угрожающее жизни, но неприятное ранение, приковавшее его к сидячей работе в штабе.

Рейд Горринджа не остался незамеченным и в Куте. С крыши своего штаба Таунсенд видел шапки разрывов шрапнели позади Ханны: «Мы ясно видели разрывы снарядов и дым над Ханной. В лагере противника начался настоящий переполох, но отступать они не стали. Как заведено у турок, в обороне они держатся изо всех сил, с офицерами с револьверами наголо, стоящими за их спинами и стреляющими во всех, кто готов сорваться и побежать»[118].

25 января силы генерала Баратова достигли Керман-шаха, что вызвало среди британского военно-политического руководства смешанные чувства. С одной стороны, теперь османы будут вынуждены перебрасывать больше сил навстречу русскому корпусу из примерно 12 000 человек и 40 орудий, находящемуся в 140 километрах к востоку от Багдада, ослабляя тем самым фронт на Тигре и упрощая задачу по снятию окружения с Кута. С другой — гипотетическое взятие Багдада русскими не вызывало у англичан положительных эмоций и считалось крайне нежелательным c политической точки зрения.

Тем временем половодье достигло пика. Уровень воды в Тигре в последних числах февраля всего за два дня повысился почти на метр. Это вызвало подтопление передовых складов и серьезно осложнило общую ситуацию с доставкой предметов снабжения. Сильное течение отрывало баржи от буксиров и замедляло движение судов, срывая график перевозок. В этих условиях новости о скором прибытии 13-й британской пехотной дивизии совсем не радовали ни Эйлмера, ни Лейка. Те просто признавали, что у них не хватит транспорта, чтобы перебросить формирование на фронт, а тем более снабжать.

Внутри кольца окружения британцы старались радоваться любым хорошим новостям. 26 февраля почти весь гарнизон приветствовал криками четверку британских самолетов, летевших бомбить немецкий аэродром в Шумране. Через два дня особо отметили 16-ю годовщину снятия осады Ледисмита в Англо-бурскую войну. История той осады стала широко известным примером мужества и героизма британцев, чрезвычайно разрекламированным усилиями пропагандистов. Поднимая полупустые бокалы за Ледисмит, офицеры штаба Таунсенда пытались настроиться на оптимистический лад относительно собственной судьбы.

Первого марта турки обрушили на город самый мощный артобстрел с начала осады. Это было связанно с подходом новых артиллерийских частей, переброшенных в Ирак с Галлиполийского полуострова. Теперь у османов хватало пушек для достаточно плотного оснащения как внешнего, так и внутреннего обводов окружения. 6-я дивизия не понесла существенных потерь: обстрел велся в основном из полевых орудий, которые не несли угрозы хорошо закопанным в землю войскам (британцы потеряли девять человек убитыми и двадцать восемь ранеными), но многие городские здания были серьезно повреждены, имелись многочисленные жертвы среди мирного населения. В разгар артобстрела на город совершили налет силами трех самолетов. Несколько бомб попали в здание британского госпиталя, несмотря на разложенные на его крыше полотнища с красными крестами.

Наблюдатели в Куте зафиксировали выгрузку с барж на ближайшую к городу османскую пристань неизвестных металлических цилиндров. В штабе 6-й дивизии высказали предположение, что на город готовится химическая атака, перспективу которой Таунсенд охарактеризовал «трусливым варварством, достойным китайских пиратов»[119]. «Китайские пираты» и их зверства являлись любимой темой страшилок бульварной прессы и авторов дешевых приключенческих романов Викторианской эпохи.

Несмотря на все проблемы и лишения, неунывающий Таунсенд неожиданно решил напомнить верховному командованию о некоторых своих амбициях. С учетом того что большинство его ровесников по службе уже повысили, даже несмотря на куда меньшие, с точки зрения командира 6-й дивизии, заслуги, он просил Лейка поспособствовать присвоению ему следующего воинского звания и определить старшинство среди командиров после того, как османы будут отброшены от Кута и возобновится наступление на Багдад. Лейк не нашелся, что ответить, особенно в части, где Таунсенд завуалировано намекал, что считает себя лучшим кандидатом на место Эйлмера. Уезжая, Никсон отписался Таунсенду, что рекомендовал присвоить тому новое звание и назначить командиром корпуса, но вряд ли протекция командира, фактически с позором снятого с должности, могла дорого стоить.

Четвертого марта командир дивизии в очередной раз огорошил командование новостями о количестве продовольствия в кольце окружения. По новым подсчетам, у него оказалось на 200 тонн меньше зерна, чем он думал ранее, и продукты окончательно выйдут к концу месяца.

Лейк телеграфировал Эйлмеру, поторапливая его с наступлением, хотя и высказывался в предельно обтекаемой и вежливой форме: «Я полностью осознаю всю сложность стоящей перед вами задачи. Я глубоко сожалею о ваших потерях и страданиях раненых, которые они вынуждены претерпевать в данных климатических условиях. Надеюсь, что вы продолжите атаковать, как только позволят обстоятельства, и я уверен в успешном исходе»[120].

Пятого марта к силам Эйлмера присоединилась переброшенная из Индии 37-я пехотная бригада, доведя численность корпуса примерно до 24 000 штыков, не считая 1400 кавалеристов и 92 орудий. Из этого числа в операции на правом берегу решили задействовать всю кавалерию, 19 000 пехотинцев и 68 орудий (4 эскадрона, 28 батальонов и 12 батарей).

Основной целью наступления стала османская линия обороны на правому берегу, протянувшаяся по дуге от Тигра до Шатт-аль-Хая в основном по цепи невысоких (около шести-восьми метров) холмов. Силам Эйлмера предстояло за один ночной переход ускоренным маршем скрытно подойти к османским позициям и одним броском в первую очередь овладеть двумя мощными опорными пунктами, известными как редут Дияла и редут Синн Абтар.

Планировалось наступление тремя колоннами. На самом левом фланге кавалерийская бригада генерала Стефана (сменившего в конце января не отметившегося ничем, кроме пассивности, Робертса) должна была прикрывать основные силы. Атаку редута Дияла по центру возложили на временную боевую группу из 9-й, 28-й и 36-й пехотных бригад под общим командованием командира 28-й бригады генерала Кимбалла, Синн Абатар предстояло занять 3-й пехотной дивизии генерала Кири в составе 7-й, 8-й и 37-й бригад. 35-я бригада оставалась в резерве командира корпуса. После захвата редутов 3-я дивизия свернула бы османский фронт в сторону реки, а группа Кимбалла продвинулась бы прямо к городу, сметая оставшиеся османские силы до тех пор, пока не выйдет на берег Тигра прямо напротив Кута. Таунсенду надлежало при помощи имеющихся у него плавсредств переправить одну из своих пехотных бригад для удара навстречу силам Кимбалла. 7-я дивизия Янгхазбенда (около 5000 человек) и 24 орудия оставались напротив Ханны, готовые начать преследование, если противник станет отходить из дефиле.

План даже на бумаге выглядел трудновыполнимым. Огромным силам предстояло собраться к 20:30 на правом берегу, после чего, начиная с 21:00, совершить продолжительный ночной марш по незнакомой местности, причем некоторым частям предстояло преодолеть больше 20 километров и ровно в 6:15 оказаться на предписанных стартовых позициях для проведения скоординированной атаки после короткой артподготовки.

Некоторая склонность британцев к рискованным ночным маршам и атакам, проявившаяся на самых разных фронтах Первой мировой, являлась следствием успеха генерала Вулзли во время вторжения в Египет в 1882 году. Тогда ему под Тель-эль-Кебиром удалось ночью скрытно перебросить 13 000 человек и утром провести успешную атаку, полностью уничтожив противостоявшую армию египтян и понеся при этом минимальные потери. Эта операция самым подробным образом разбиралась во всех британских военных учебных заведениях в качестве примера отважных и успешных действий в сложных обстоятельствах и оказала немалое влияние на всех британских полководцев Первой мировой.

Однако разница между Египтом в 1882-м и Месопотамией в 1916-м оказалась принципиальной. Войска Вулзли прошли ночью лишь около семи километров по ровной, как стол, пустыне, тогда как людям Эйлмера предстояло преодолеть втрое большее расстояние по раскисшему грунту, пересеченному многочисленными протоками и ирригационными каналами в отсутствие адекватных карт, ориентиров и информации о местности. Разведывательные патрули в сторону османской линии обороны не высылались, чтобы не вспугнуть противника, и почти все пространство между атакующими и обороняющимися оставалось для британцев белым пятном.

Еще одной проблемой, стоявшей перед Эйлмер и Горринджем, было обеспечение координации действий всех частей и соединений при отсутствии самой возможности наладить надежную связь. Этот не уникальный для фронта в Ираке вопрос стоял перед всеми командирами Великой войны вне зависимости от их национальной принадлежности. Опыт предыдущих боев показывал, что постоянную телефонную связь можно протянуть между корпусным штабом и штабами дивизий, но уже оттуда в бригады она работает крайне ненадежно и практически невозможна для связи с батальонами. Методы визуальной связи, такие как гелиографы и сигнальные флаги, сильно зависели от погоды и часто не годились для передачи сообщений в условиях задымления, вызванного артиллерийским огнем. В результате зачастую единственным средством связи становились пешие и конные вестовые, которым приходилось преодолевать километры под огнем в поисках нужных командных пунктов, постоянно рискуя быть убитыми или ранеными, не доставив сообщение.

Универсальным выходом на всех фронтах и во всех армиях видели составление подробнейших, поминутных планов операции для всех задействованных сил. Считалось, что если все участники битвы станут придерживаться их с приемлемой точностью, будет обеспечен достаточный уровень взаимодействия и координации для успешного выполнения боевой задачи. Обратной стороной этого подхода являлась невозможность предусмотреть огромное количество проволочек и случайностей, неизбежно возникающих на поле боя и ломающих на корню все самые продуманные планы.

За неимением лучших вариантов командиры на Тигре вынужденно обращались к этому методу, тем более что задуманная ими операция требовала высокого уровня координации и сложного маневрирования. Не стоит забывать, что во всех январских сражениях с унылой регулярностью утрачивалось управление войсками, и Эйлмеру надо было что-то с этим делать. В итоге окончательно подписанный 6 марта план представлял собой пухлый документ, переполненный подробнейшими инструкциями и деталями для всех без исключения участников сражения и требующий от них беспрекословного и неукоснительного соблюдения всех положений.

Одной из особенностей будущего наступления стало формирование временной боевой группы из целых трех бригад с приданной артиллерией, фактически отдельной дивизии, но без адекватного штаба и частей обеспечения. Это был несколько удивительный ход при наличии двух дивизий со всеми полагающимися соединениями, но здесь в дело вмешалась сложная политика взаимоотношений британских командиров.

Генерал Лейк не пользовался авторитетом у фронтовых командиров, за исключением давно приятельствовавшего с ним Эйлмера. Командующего прозвали «старушкой» за известную медлительность и склонность к созерцанию. Становилось очевидно, что агрессивный Горриндж все более перетягивает общее командование от Эйлмера, и существовало вполне обоснованное предположение, что боевую группу Кимбалла он изначально создавал под себя, намереваясь лично руководить из первых рядов. Лишь ранение, полученное 22 февраля, помешало этому.

Акции командира 7-й дивизии генерала Янгхазбенда после провала январских наступлений тоже котировались чрезвычайно низко. В нем видели не справившегося с командованием дивизией командира и прямого виновника многих предыдущих неудач. Но снять его с должности не представлялось возможным без согласия индийского генштаба, а туда этот вопрос выносить пока не собирались во избежание лишнего шума. В итоге Янгхазбенду и его частям отвели роль пассивных наблюдателей, тем более что большинство батальонов его дивизии не успели толком оправиться от предыдущих боев. Кимбалл проявил себя решительным и упорным командиром бригады, и казалось, что если кто и не отступит и станет добиваться результата до самого конца любыми средствами, так это он.

Отдельная история случилась с командиром 3-й дивизии генералом Кири. Он был еще одним болезненно амбициозным и самолюбивым британским военачальником. Его предыдущую карьеру нельзя назвать особенно впечатляющей, и в свои 56 лет он, скорее всего, в скором времени отправился бы в отставку, если бы не разразилась война. В 1914-м он в качестве командира индийской бригады отправился на Западный фронт. Во Франции ему сопутствовал успех: к январю 1915 года двое из троих командиров бригад 3-й дивизии, а также ее командир были сняты с постов как несоответствующие должностям, и Кири назначили комдивом. С началом войны британская армия в карьерном смысле стала настоящим эльдорадо для любого кадрового офицера. Увеличение армии в несколько раз вкупе с кадровыми перемещениями создавали огромное количество вакансий и возможностей для быстрого роста. Взлет на две ступени от занимаемых довоенных должностей не выглядел необычным. В итоге к лету 1915 года Кири начал жаловаться в письмах родным, что его несправедливо обходят и не замечают. Это он связывал с тем, что не имеет полезных связей в штабах индийской или британской армии, индийские части и их офицеры не в фаворе у командования во Франции, и в целом ему бы было лучше на Галлиполи или в Египте, где индийскому офицеру предоставляется больше возможностей отличиться. Казалось бы, переезд в Месопотамию при таком мнении должен был бы стать для Кири благом, но нет. В письме брату он буквально взорвался негодованием: «Я здесь провел уже год и не получил ничего кроме дивизии, и теперь меня выпинывают из Франции, где быстро забудут обо всей нашей работе, и мне придется все начинать заново под новым командующим, у которого и так есть войска, с которыми он был с первого дня. И конечно, они получат всю важную работу, пока мы будем на вторых ролях, обеспечивая линии снабжения, для чего нас туда и посылают. Выжатые досуха апельсины, которые просто выбрасывают»[121].

Кири прибыл в Ирак в январе, и его совсем не впечатлило, как здесь ведется война. Он не стал скрывать своего разочарования от вышестоящего командования, тем более что объективно он обладал самым большим опытом современной войны из всех присутствующих. Первоначально планировалось поручить атаку редута Дияла именно дивизии Кири, но он в резкой форме раскритиковал план наступления, считая его нереалистичным. Слишком мало информации о противнике, не хватало артиллерийской поддержки, темп маршей выглядел невыполнимым и так далее. В результате Кири отвели второстепенную роль, в то время как наспех сколоченной боевой группе Кимбалла предстояло провести основную атаку. В последний момент Кири разочаровали еще раз, забрав одну из его «родных» бригад для Кимбалла и заменив ее только что прибывшим неопытным соединением, о боеспособности которого генерал не имел ни малейшего представления.

Кроме того, Эйлмер и Горриндж собирались идти в бой в боевых порядках штаба 3-й дивизии, повиснув прямо на загривке у командира дивизии и тем самым ограничивая его самостоятельность.

В два часа дня 7 марта в штабе корпуса состоялось итоговое совещание всех командиров частей перед предстоящим наступлением. Начальник штаба корпуса генерал Горриндж выступал первым и всячески акцентировал внимание на необходимости достижения полной внезапности и мощном атакующем напоре. Свою речь он завершил следующим сообщением: «Так как любые задержки или колебания во время атаки дадут туркам время подтягивать свои резервы, жизненно важно захватить “Редут Дияла” со всей возможной решительностью»[122]. Выступивший следом Эйлмер придерживался той же линии, указывая на необходимость сокрушительного удара по противнику.

С османской стороны за оборону укреплений отвечал XIII корпус полковника Али Исхана, опытного командира, имеющего обширный боевой опыт на Кавказе и в Месопотамии. Прямая британская атака на линию обороны по правому берегу возле Кута считалась командованием шестой армии крайне маловероятной по вполне объективным причинам. При перерезанном огнем и заграждениями в нескольких местах Тигре долговременное снабжение прорывающихся таким образом частей невозможно, как и самого Кута с его гарнизоном. Даже простой вывод 6-й дивизии из города и переправа на другой берег займут несколько дней, за это время османы успеют предпринять ответные действия, после чего британцам придется уходить к своим базам у Шейх-Саада и Вади.

Все это попахивало откровенной авантюрой. Вопрос, что делать после прорыва, действительно никак не освещался в ходе планирования.

Неудивительно, что за оборону дуги укреплений отвечала старая добрая иракская 35-я дивизия, все еще относящаяся к категории ненадежных частей. Более того, из-за сложностей с доставкой провианта и воды на передовую опорные пункты и окопы между ними занимались отдельными взводами и отделениями, а основная масса войск располагалась лагерем возле реки. Однако полковник Исхан тоже имел козырь в рукаве: недавно прибывшую с Галлиполийского полуострова чрезвычайно опытную 2-ю пехотную дивизию. Наряду с 4-й и 6-й дивизиями ее перебросили в Месопотамию после окончания боев на Галлиполийском полуострове. С конца февраля она дислоцировалась в районе Кута на противоположном берегу реки. Благодаря обширному боевому опыту и великолепному кадровому составу подразделение было прекрасно подготовлено к позиционным боям. Несмотря на малую вероятность атаки на правом берегу, османы имели соответствующий план и держали наготове множество лодок для быстрой переправы войск с левого берега на правый и усиления 35-й дивизии.

Вечер 7 марта выдался относительно теплым и без осадков, в отличие от предыдущих дождливых дней с пронизывающими холодом ветрами, что должно было принести облегчение войскам. Но на этом хорошие новости закончились. Из-за того что часть соединений не успела вовремя выдвинуться на стартовые позиции, выход британской колонны задержался до 22:22. Несколько батальонов перемешались, и пришлось потратить время на их реорганизацию. Планом отводился час на непредвиденные задержки, но его съели, не успев даже выступить.

На дневном совещании Кимбалл попросил разрешения отделить тыловой эшелон от его войск (по плану все фургоны с боеприпасами, провизией, водой и прочим должны были следовать вместе с войсками). Его группе предстоял самый продолжительный марш, и было жизненно важно не связывать себя скоростью фургонов. Разрешение было получено, но приказы об этом не успели передать войскам в срок, поэтому тылы заняли свое место в колонне, как и предписывалось изначально.

Впереди растянувшейся на километры колонны шла группа военных инженеров во главе с капитаном Мэйсоном. С помощью компаса, шагомера и велосипедного тахометра они измеряли пройденное расстояние, что было единственным способом обеспечить хоть какую-то привязку к карте и ориентирование.

К полуночи удалось преодолеть только около пяти километров, после чего была сделана запланированная короткая остановка, но бойцы начали засыпать, потому что большинство из них были на ногах с раннего утра 7 марта и прошли уже многие километры. Потребовалось дополнительное время, чтобы их разбудить и вернуть в строй. Вскоре последовала новая задержка более чем на час: фургоны и орудия 3-й дивизии завязли в грязи. Кроме того, часть артиллерии, пытаясь обойти пробку, растворилась в ночи, и на ее поиски пришлось отрядить дополнительные силы. К точке, где одна общая колонна должна была разойтись по своим участкам, подошли только в 2:30 ночи, с задержкой от плана более чем в два часа. Через три километра колонна Кимбалла встретила новое препятствие. По счастью, это оказалась пустая траншея противника, но глубина ее составляла более полутора метров, а достаточная ширина делала невозможным проход колесного транспорта. Пока искали маршрут обхода и перенаправляли колонну, упустили еще много времени.

Светать начало в 5:45, и через сорок пять минут колонна Кимбалла достигла того, что считала позициями для начала атаки. Однако вскоре оказалось, что они ошиблись и не дошли более километра: до редута оставалось еще около трех километров. На укреплениях противника не было замечено никакой активности, и командир передового батальона (26-го пенджабского) попросил разрешения у командира 36-й бригады генерала Кристиана немедленно атаковать. Кристиан согласился с подчиненным и запросил разрешение у Кимбалла. Тот отказал: во-первых, планом предусматривалась скоординированная атака всех сил, а подобный выпад ломал всю структуру наступления, во-вторых, отсутствие видимой активности противника не означало его полного отсутствия. Уже много раз в Месопотамии британцам казалось, что противника перед ними нет, ровно до тех пор пока тот не открывал огонь практически в упор. Наконец, в-третьих, немалая часть его трех бригад продолжала прибывать, и им требовалось время, чтобы развернуться в боевые порядки, уточнить местоположение, свои участки для атаки и дать возможность командирам провести рекогносцировку. Кимбалл послал сообщение Эйлмеру, что будет готов атаковать в семь утра, что выглядело излишне оптимистичным прогнозом.

У Кири дела шли не сильно лучше: к 6:30 его силы точно так же, как и Кимбалла, едва начали разворачиваться на предписанных для начала атаки позициях, и им требовалось дополнительное время. На то, чтобы развести все части по предусмотренным планом позициям, у Кири ушло еще более двух часов. Только в 9:30 он был готов атаковать.

Получив от Кимбалла сообщение, что тот готовится атаковать в семь утра, Эйлмер приказал артиллерии открыть по противнику огонь, что окончательно убило весь элемент неожиданности, так как одновременной пехотной атаки не случилось.

Мнение британцев о том, что вражеские окопы пусты, оказалось неверным. Утром 8 марта позиции на дуге занимали почти 2000 османских солдат, около двухсот из которых находились непосредственно в редуте Дияла. Выход британцев вечером 7 марта и большая часть их марша остались полностью незамеченными противником. Османы заподозрили неладное около 4:30, когда часовые в окопах начали докладывать о большом количестве подозрительных звуков, доносящихся из пустыни. Первые сообщения в штабе 35-й дивизии были отброшены, несмотря на то что они становились все многочисленнее и точнее: например, часовые стали различать звуки колес орудий и фургонов, а также явный топот множества идущих людей. Окончательно ситуация прояснилась в районе 6 утра, когда британцы стали видны невооруженным глазом. К моменту открытия артиллерийского огня полковник Исхан уже начал спешно перебрасывать части 2-й и 52-й дивизий на противоположную сторону, а оставшаяся в лагере на берегу Тигра часть 35-й дивизии устремилась занимать боевые позиции вдоль укреплений. Турецкий командир совершенно правильно определил главную цель противника и бросил основную массу войск (особенно ветеранов 2-й дивизии) в сторону редутов Дияла и Синн Абтар.

Огонь британской артиллерии оказался слишком слабым, чтобы разрушить вражеские укрепления или предотвратить подход вражеских сил. В результате, когда Кимбалл наконец-то двинул свои части в атаку, их уже ждали во всеоружии и встретили мощным огнем. Помимо того, 9-ю и 28-ю бригады накрыл дальний пулеметный огонь 37-й бригады из соединения Кири. Отсутствие прямой связи между различными соединениями привело к тому, что для остановки огня по своим пришлось потратить несколько часов, за которые несколько раз с тяжелыми потерями обстреляли штаб 9-й бригады. Атаки всех трех бригад застопорились практически сразу после начала, атакующие смогли пройти не более нескольких сотен метров, после чего были вынуждены залечь.

Попытки поддержать пехоту артиллерией срывались. Перенос огня на ходу, по вновь обнаруженным целям был все еще крайне сложной задачей по меркам 1916 года. План работы артиллерии так же жестко прописали в предварительных приказах, и изменить его в процессе боя представляло собой нетривиальную задачу. Кроме того, британцам в Ираке не хватало передовых наводчиков, а имеющимся недоставало средств связи с батареями. В 9-й бригаде единственный приданный ей наводчик пал, замену ему не прислали, и до самого вечера никакой связи с артиллерией бригада не имела.

Журнал боевых действий 3-й дивизии свидетельствовал: «Стоит отметить, что пехоте чрезвычайно трудно заставить нашу артиллерию стрелять по важным для нее целям. У орудий, как правило, существует детальный план стрельбы, и если траншеи, которые они обстреливают, пусты, а в то же время из других, о которых мы ничего не знали ранее, ведут убийственный огонь, то даже при наличии передового корректировщика в пехотной бригаде перенести их огонь практически невозможно. Также отмечено, что вовремя интенсивной стрельбы, когда каждая батарея ведет огонь по своему плану, хорошие цели, такие как передвигающиеся открыто вражеские подкрепления, не обстреливаются»[123].

Части 3-й дивизии должны были вступить в бой после того, как группа Кимбалла захватит редут Дияла. Но так как этого не происходило, они просто стояли и ждали под турецким обстрелом. Повторилась та же ситуация, как и у Кимбалла утром. Командир 37-й бригады запросил у Кири разрешения атаковать без учета плана, так как на его участке огня противника практически не было. Командир дивизии переадресовал этот запрос Эйлмеру, который ответил отказом. В 16:30 командир корпуса отдал приказ провести атаку редута силами 8-й бригады 3-й дивизии. Силы Кимбалла к югу уже окончательно выдохлись, и командир корпуса решил попробовать все-таки овладеть вражеским укреплением ударом с востока.

8-й бригаде предстояло преодолеть почти два километра по ровной, как стол, поверхности под перекрестным огнем вражеских пулеметов и артиллерии. Двум батальонам бригады, 1-му манчестерскому и 59-му стрелковому индийскому, несмотря ни на что удалось зацепиться за небольшой участок вражеских траншей, но доставить им подкрепления и боеприпасы не получилось из-за мощного вражеского огня, и в итоге их выбили османские контратаки. Журнал боевых действий 3-й дивизии прямо винил в таком исходе собственную артиллерию, которая не смогла ни обеспечить огневое окаймление занятого участка, ни сорвать своим огнем вражеские контратаки, ни подавить пушки противника.

В результате к закату британцы не смогли даже вклиниться в оборону неприятеля и оставались практически на тех же позициях, что и утром. Вечером Эйлмеру стали поступать сообщения о подходящих к концу боеприпасах и запасах воды, пополнить которые не представлялось возможным. Новости о потерях также были неутешительные: 9-я бригада потеряла 23 % личного состава, 28-я — 30 %, 36-я — 24 %, а 8-я — 33 %. Общие потери составили почти 3500 человек, из которых 123 — британские офицеры. Османские потери составили около 1200 человек. Поздно вечером 8 марта Эйлмер отдал приказ собрать столько раненых, сколько удастся, и утром начать отступление к Вади по тому же маршруту, каким шли сюда. Сражение было со всей очевидностью проиграно.

Впоследствии будет сломано немало копий в поисках виновника неудачи. Основные стрелы критики полетят в сторону генерала Кимбалла, Горриндж в официальном отчете по итогам сражения прямо обвинит его в «недостатке энергичных и смелых действий»[124]. Исследователи скажут, что именно из-за бездействия Кимбалла в критические утренние часы было безвозвратно упущено наиболее удачное время для легкого захвата вражеских укреплений, и это стало главной причиной поражения. Однако такие обвинения слишком упрощают общую картину. Кимбалл не являлся робким и нерешительным генералом, просто утром 8 марта над ним довлело слишком многое. Он действовал в условиях крайне скудной информации о противнике, скованный жесткими рамками плана вышестоящего командира, вынужденный разбираться с многочисленными организационными и логистическими неурядицами в рамках наспех собранного временного соединения. Кроме того, Кимбалл уже приобрел отрицательный опыт организованных на скорую руку и кое-как проводимых атак в рамках январских наступлений, раз за разом приводящих к крупным потерям при довольно скромных результатах, и испытывал вполне обоснованное желание на этот раз сделать все правильно.

К поражению привел целый комплекс причин, часть которых прямо не зависела от командиров на местах. Невозможность наладить надежную связь, корректировать в режиме реального времени огонь артиллерии и обеспечивать приемлемое время реакции на изменения, происходящие на поле боя, были общим бичом Первой мировой. С этим ни Эйлмер, ни Кимбалл ничего поделать не могли, тем более при тех скромных ресурсах, которыми располагали на отдаленном второстепенном театре военных действий.

Британская армия, находившаяся в Месопотамии, в начале января оказалась в стратегическом тупике, вынужденная наступать в единственно возможном направлении — вдоль Тигра в сторону Кута, не обладая при этом серьезным численным или материальным превосходством, что сильно облегчало задачу противника. От последнего требовалось только всеми силами удерживать линии обороны вдоль реки, реагируя на предсказуемые выпады и нанося неприятелю максимальный урон, а также ожидая, когда окруженные сдадутся сами собой. В этих условиях командование в Месопотамии вынужденно шло на рискованные, на грани авантюры шаги в надежде переломить ситуацию за счет внезапного маневра. План атаки 8 марта был чрезмерно сложен, он изначально нес в себе все будущие зерна поражения, но все же казался единственно возможным для вызволения окруженной 6-й дивизии.

Эйлмер и Горриндж, всеми силами пытаясь привнести порядок в хаос поля боя, из-за жестких приказов оказались столь же бессильны в управлении войсками в резко меняющейся обстановке, как и их коллеги на Западном или Восточном фронтах. Грань между попытками руководить сражением, не имея на то объективных средств, и предоставлением широкой инициативы подчиненным с риском полной утраты контроля слишком истончилась, и командиры британского корпуса, выбрав одну линию поведения, сами обрекали себя на неудачу.

В окруженном Куте с нетерпением ждали результатов сражения. Начиная с семи утра там прекрасно слышали артиллерийскую канонаду и звуки перестрелок, но к вечеру все стихло. В городе для переправы на тот берег навстречу войскам Эйлмера была подготовлена 30-я бригада, а часть артиллерии развернули в сторону правого берега для ее поддержки, но приказ начать переправу так и не поступил. Это стало еще одной темой горячих споров в будущем. Могли ли османы дрогнуть, оказавшись между молотом атак Эйлмера и наковальней высадки Таунсенда? Удалось бы ему оттянуть на себя достаточно вражеских резервов, чтобы позволить Кимбаллу овладеть укреплениями? На эти вопросы не существует однозначных ответов, но нельзя отрицать, что Таунсенд имел причины не лезть на рожон.

У него на протяжении всего дня не было надежной информации о ходе сражения на внешнем фасе окружения. В этих условиях он не мог рисковать своими силами, опасаясь отправить их прямо в мясорубку и попыткой десантироваться лишь ослабить свой гарнизон, который после этого могла раздавить атака противника на город. С начала осады он утратил почти 3000 человек (846 убитых, 1608 раненых, 443 умерших от болезней и 33 дезертира), и не мог себе позволить потерять еще столько же. Кроме того, после трех месяцев осады его солдаты находились совсем не в лучшем физическом и моральном состоянии, чтобы ожидать от них напора и активных действий в неясной обстановке. К тому же Таунсенд опасался, что противник готов к такому шагу, и был совершенно прав. Османы с самого начала осады предполагали возможные действия 6-й дивизии по переправе на правый берег, а за несколько дней до сражения зафиксировали подготовку лодок и барж для высадки. В том, что подобная акция действительно серьезно готовится, они узнали и от нескольких жителей Кута, которые под покровом ночи пересекли реку вплавь и рассказали, что их привлекали к подготовке средств переправы. Суммируя все вышесказанное, сложно было ожидать от командира 6-й дивизии активных действий.

Неудачное сражение привело к резкому падению настроения среди осажденных. Эрнст Уолкер занесет в свой дневник: «Мы абсолютно ждали на цыпочках, когда в любую минуту увидим массу бегущих вражеских солдат, чтобы ударить им во фланг, но приказ так и не поступил, и мы были подавлены нашим невезением»[125]. Другие британские офицеры писали то же самое: «огромное разочарование» (капитан Кумбс) и «горечь и печаль» (лейтенант Спекман)[126].

Чтобы как-то взбодрить войска, 10 марта Таунсенд выпустил очередное воззвание, которым в своей обычной манере попытался поднять боевой дух солдат: «Уже три месяца мы выдерживаем осаду в духе, который вызывает величайшую похвалу со стороны нашего любимого Короля и сограждан в Англии, Шотландии, Ирландии и Индии, и все это после ваших великолепных сражений под Кутом и Ктесифоном, а также отступления в Кут, которые сделали вас знаменитыми.

С пятого декабря вы провели три месяца в состоянии жестокой неопределенности, которая невыносима для любого человека. Ко всему прочему, закончилась неудачей уже вторая попытка нашего вызволения, и я прошу вас выразить мне немного сочувствия как тому человеку, который командовал вами в этих битвах и кто, появившись перед вами незнакомцем, любит своих подчиненных с такой глубиной чувств, которую не испытывал никогда в своей жизни.

Когда я упоминаю себя, я должен упомянуть и других генералов, подчиненных мне, чьи имена также ныне выделяются в армии как имена великолепных лидеров.

Я говорю с вами, как и прежде, от чистого сердца, и, как я уже сказал, я прошу вашего сочувствия к моим чувствам, так как я уже обещал вам несколько раз освобождение к определенным датам на основе тех приказов, которые получал от тех, кто отдавал приказы об оказании нам помощи. Это не их вина, без сомнения. Не думайте, что я обвиняю их, они отдают свои жизни без колебаний и заслуживают нашей благодарности и восхищения.

Но я хочу, чтобы вы помогли мне снова, как и раньше. Я попросил генерала Эйлмера при следующей попытке прорыва привести столько сил, чтобы быть уверенными в том, что все вражеское сопротивление будет сломлено без всяких сомнений»[127].

Это послание тоже вызвало смешанную реакцию. Большинство офицеров восприняли его как ненужное и даже вредное. Риторические приемы с командиром, едва ли не со слезами на глазах обращающимся к своим бойцам за пониманием и сочувствием, хорошо смотрятся на страницах древних классиков, но не имеют смысла для армии в осаде. К воззванию прилагались полные тексты обеих посланных Эйлмером вечером 8 марта телеграмм с новостями о неудачном наступлении, что вызвало шок у британских офицеров. Это было грубейшим нарушением обращения с секретной документацией: ее в прямом смысле слова вывалили на всех бойцов дивизии. Не укрылась от внимания и очередная шпилька в сторону генерала Эйлмера, которому порекомендовали в следующий раз привести побольше солдат. Большинство солдат просто не поняли, о чем вообще речь в этом документе. Как высказался анонимный британский рядовой, «если он ищет сочувствия, то пусть поищет в словаре, между словами “ссанина” и “сифилис”»[128].

В тот же день Таунсенду со стороны османов поступило второе предложение о сдаче, явно написанное под влиянием их последней победы: «Ваше превосходительство, английские силы, которые шли вам на помощь, были вынуждены отступить, дав бой у Фелахии и потеряв 7000 человек.

После этого отступления генерал Эйлмер, у которого было полтора месяца на подготовку, вчера, думая, что у него достаточно сил, продолжил свое наступление силами 5-й, 6-й, 8-й и 12-й бригад и одной кавалерийской бригады на правом берегу Тигра, что вы могли видеть сами. Но он вновь был вынужден отступить, потеряв 4000 человек, и у меня все еще остается достаточно сил.

Со своей стороны вы героически выполнили свой воинский долг. Я не вижу в будущем того, что вы будете освобождены. Если верить вашим дезертирам, я полагаю, что у вас заканчивается продовольствие, а ваши войска подвержены болезням.

Вы вольны продолжать оказывать сопротивление в Куте или сдаться моим силам, которые растут с каждым днем.

Пожалуйста, Генерал, примите заверения в самом высоком уважении с нашей стороны.

Халил, командующий османскими силами в Ираке, губернатор Багдада»[129].

Таунсенд в не менее вежливых выражениях отклонил предложение, но все же отправил его Лейку с вопросом, не стоит ли ему вступить в переговоры сейчас, пока еще возможно выторговать приемлемые условия сдачи, например, ту или иную форму почетного выхода из города. Лейк уклончиво ответил, что время для подобных шагов еще не настало.

Сама возможность подобных переговоров выглядела химерой. И Халил, и стоящий над ним фон дер Гольц прекрасно знали, что время, отпущенное 6-й дивизии, неумолимо подходит к концу, и через несколько недель она уступит без всяких условий, доев последние крохи. Не стоит забывать, что подобные переговоры вряд ли получили бы санкцию со стороны имперского правительства. Какая угодно форма сдачи османским силам стала бы огромным военным, дипломатическим и моральным поражением Британской империи, и этого нельзя было допустить, пока сохранялась надежда на благополучный исход.

Командиру 6-й дивизии снова предстояло решать, как продержаться на все сокращающихся ресурсах до следующей попытки прорыва извне. 15 марта был отдан приказ забить 1100 лошадей и мулов, чтобы сберечь зерно. Пайки урезали еще, теперь британским солдатам полагалось по 240 граммов хлеба в день и 600 граммов конины, индийцам выдавали по 300 граммов муки и 120 граммов перловой крупы, также им полагалось по 350 граммов конины, но большинство индийцев продолжали от нее отказываться. Все остальные продукты полностью закончились.

Очередное затягивание поясов и упадок после провальной попытки прорыва привели к резкому росту числа дезертиров, особенно из мусульманских частей. 14 марта Таунсенд радировал Лейку: «У меня дезертировало за прошедшую ночь пять магометан, один из них офицер из 103-го, трое из 67-го пенджабского и один из 22-го пенджабского»[130]. Дезертирство в британской индийской армии каралось не только расстрелом при поимке, виновные публично объявлялись вне закона у себя дома, а все их имущество подлежало конфискации. Начальник штаба 18-й бригады так описал эту проблему в своем дневнике: «Те несколько дезертиров, что имелись у нас, были в основном из пенджабских батальонов и побежали только после провала второй попытки прорыва. Практически без исключений это были молодые солдаты, прослужившие от 14 до 16 месяцев»[131]. Было зафиксировано также несколько самоубийств, причем как прямых, так и с помощью вражеских снайперов.

Настроение британских частей дипломатично описывалось как «апатичное».

Гарнизон Кута неуклонно приближался к точке невозврата, и чтобы предотвратить его капитуляцию, армия извне должна была приложить сверхчеловеческие усилия.

Глава XIII

Новости о провале очередной попытки прорваться в Кут вызвали гром и молнии в Лондоне, который формально теперь отвечал за Месопотамию. Военный министр, почти всемогущий лорд Китченер (вошедший в историю хотя бы знаменитым плакатом с указующим пальцем), потребовал немедленно снять Эйлмера с командования корпусом. Также Китченер предложил перейти к стратегии непрямых действий, а именно либо подкупить османского командующего, чтобы тот дал англичанам выйти, либо разжечь арабское восстание у турок в тылу, вынуждая отвлекать силы с фронта и беспокоиться о линиях снабжения.

Оба эти предложения британская разведка (которой это и собирались поручить) считала сумасбродными и не подлежащим реализации, но прямо сказать это в лицо самому фельдмаршалу никто не решился. В итоге для выполнения задачи из каирского разведцентра срочно командировали группу офицеров, в которую вошел известный британский политик, дипломат, разведчик, военный сэр Обри Герберт, а также пока никому не известный и ничем не отличившийся капитан Томас Эдвард Лоуренс. Там и без них уже хватало мастеров плаща и кинжала: в начале марта в Басру прибыла уже упоминавшаяся на страницах этой книги Гертруда Белл, которая стала контролером уже давно трудившегося на месте арабиста и разведчика Гарри Сент-Джона Филби (отца будущего советского разведчика Кима Филби).

11 марта начальник Имперского генштаба сэр Уильям Робертсон отправил в адрес главнокомандующего индийской армией длинную телеграмму, полную как справедливой критики, так и сомнительных утверждений. В ней Робертсон утверждал, что боеспособность османских частей существенно ниже, чем любых британских. После всего случившегося на Галлиполийском полуострове и в Месопотамии это мнение выглядело довольно спорным. Также начгенштаба высказал очевидную мысль, что с помощью достаточного количества орудий и снарядов можно сокрушить любую оборону (на Западном фронте это все никак не получалось, но не от недостатка старания), и советовал всемерно ускорить и увеличить поставки снарядов. При этом Робертсон удивлялся, что так много орудий и боеприпасов к ним застревают в Басре. Генерал критиковал коллег за три неудачные попытки прорыва, предпринятые до полного сбора всех возможных сил. Ну и в завершении вопрошал, почему командующий на театре военных действий генерал Лейк обосновался в Басре за сотни километров от фронта.

Это послание в индийском генштабе встретили волной негодования. Там посчитали, что лондонский начальник либо игнорирует, либо не понимает всех проблем, возникших перед войсками в последних боях. Неудовлетворительное количество снарядов и орудий на передовой явилось следствием не нежелания или непонимания, а объективных логистических трудностей. Также поспешные атаки проводились не от отсутствия здравого смысла, а прежде всего из опасений, что гарнизон Кута вот-вот капитулирует, подкрепленных сообщениями от Таунсенда. Впрочем, немалую часть проблем индийское командование в основном взрастило само, и ему было грех жаловаться, что лондонское начальство тычет в них пальцем.

В тот же день, 11 марта, вместо Эйлмера корпус принял генерал Горриндж. Это было логичное решение, ибо времени, чтобы прислать другого командира из Индии или тем более из Европы, не оставалось, а из всех местных кадров наибольшим уважением пользовался именно он.

Новость об этом назначении разочаровала многих. Генерал Меллис в Куте записал следующее: «Мы были крайне разочарованы 8-го и 9-го большой атакой на правом берегу. Мы видели разрывающиеся снаряды и перемещающиеся турецкие резервы, но старый Эйлмер опять все испортил и теперь точно так же, как Никсон, уезжает из-за “плохого самочувствия”. А мы опять обречены держаться еще неизвестно сколько, нам опять обещают освобождение “в следующем месяце” (все время “в следующем месяце”), когда генерал Горриндж атакует в 20 милях ниже по реке. Горриндж, который известен своими успехами у Насирии в прошлом июле»[132].

Чалмерс написал в своем дневнике об отъезде Эйлмера: «Всем жаль видеть, как он покидает нас, он был настоящим джентльменом. Но как генерал он полностью провалился, просидев столько лет в кабинете, он полностью утратил те качества, которые необходимы человеку, чтобы быть лидером своих людей. Горриндж полностью виновен в нашем последнем провале, именно он руководил всем шоу, а Эйлмер был только номинальным командиром»[133]. Не высказывал в письме домой особого восторга и начальник штаба Лейка генерал Мани: «Горриндж хороший товарищ, но я не уверен, готов ли он принять командование корпусом»[134]. Одним из самых расстроенных этим назначением оказался, как ни странно, Таунсенд. Горриндж был младше него по выслуге и, получается, обошел генерала по карьерной лестнице.

Как и всем предыдущим командирам до него, Горринджу пришлось начать руководство с логистических вопросов. По состоянию на 11 марта его речные силы состояли из 37 различных пароходов и буксиров, а также 68 барж. Все они были способны обеспечить войскам около 300 тонн снабжения ежедневно при требуемой норме в 468 тонн, к тому же при условии стопроцентной технической готовности и если ни одну из единиц не привлекут к перевозке личного состава. Оба эти условия никогда не выполнялись. Паровые суда представляли собой разномастную коллекцию, собранную по сусекам. К марту среди них попадались даже лондонские прогулочные пароходики и непонятно как и из чего построенные торговые суденышки из самых дальних речных закоулков индийского субконтинента. Многие из них прибывали в Басру уже в плачевном техническом состоянии, а постоянные авралы, нехватка запчастей и нормальной ремонтной базы регулярно приводили к тому, что на прикол время от времени становилось до трети судов. Не лучше складывалась ситуация и с состоянием барж, которая к тому же обострялась тем, что часть из них из-за осадки использовалась лишь в полноводном нижнем течении, а другие при полной нагрузке оказались слишком тяжелыми для слабосильных паровых машин, неприспособленных для такого типа судов. Что касается перемещений личного состава, то река разлилась, затопив 10 000 квадратных километров местности, тем самым исключив длительные пешие переходы. В свете необходимости транспортировки раненых (а также многочисленных больных) после боев вниз по течению и перевозке подкреплений вверх по течению большое количество судов и барж занималось исключительно этим.

Количество перевозочных средств постепенно увеличивалось. К 25 марта, например, прибыли еще семь пароходов и одиннадцать барж, но даже с учетом этого не предвиделось радикального улучшения ситуации. Штаб Лейка отчитался, что они теперь способны перебрасывать на передовую дополнительно еще по 38 тонн снабжения в день, при том что минимальные нужды за это время выросли еще на 22 тонны. Несильно улучшилась и ситуация в порту Басры, где по-прежнему стояли в очереди вереницы судов. Там удалось лишь несколько сократить время разгрузки и наладить строгий учет прибывающих и убывающих грузов. Из Индии ожидались земснаряды и драги для углубления судоходного канала и ковша порта, материалы для строительства пирсов и пакгаузов, а также набранный для управления портом персонал. Но это только положило начало, и до момента, когда Басра станет по-настоящему полноценным перевалочным пунктом и нормальной тыловой базой снабжения, пройдет еще немало времени.

Все это вынуждало командира корпуса и его штаб играть в волка, козу и капусту, решая, что именно нужно везти по реке в каждый конкретный момент: личный состав или боеприпасы; лекарства или медицинские принадлежности; униформу или инженерное имущество. Так и не решенные проблемы со снабжением в очередной раз откладывали возможную дату следующей попытки наступления, накопление необходимых припасов занимало болезненно много времени. Ситуация казалась настолько плохой, что Горриндж был вынужден беспокоиться о не превышающем семи-восьмидневный запасе продовольствия для собственных войск.

В то же время армия не являлась бы таковой, если бы на фронт всеми правдами и неправдами не добирались абсолютно бессмысленные и ненужные там вещи. Например, в качестве жизненно необходимого на передовую прибыли «японские машины для ловли мух»[135]. Они представляли собой деревянные коробки с вращающимися рулонами клейкой ленты внутри, их полагалось выдавать по штуке на роту. С началом теплого сезона насекомые действительно стали серьезной проблемой, но эти приспособления никоим образом ее не решали. Зато теперь вышестоящие органы требовали от каждой роты отчетов о применении устройства и количестве выловленных с его помощью особей.

Несколько улучшилось положение с артиллерией. С учетом прибывающих батарей (из числа как 13-й дивизии, так и отдельных) в Месопотамии у британцев было около 150 дивизионных пушек (10– и 18-фунтовых), восемь тяжелых 60-фунтовых пушек, две 4-дюймовые пушки и 36 4,5– и 5-дюймовых гаубиц. Большая часть этого парка (включая все тяжелые орудия и гаубицы) находилась в распоряжении Горринджа, для прорыва статичного фронта по меркам Первой мировой этого было недостаточно, но выбирать не приходилось. Куда сложнее выглядела ситуация со снарядами: 18 800 фугасных и 4000 шрапнельных, или от 1 до 1,5 боекомплекта на орудие, причем частично они находились в Басре и на промежуточных складах, а частично — у батарей, разбросанных для прикрытия линий снабжения. По меркам Западного фронта для прорыва вражеского фронта требовалось в разы больше, дополнительный боезапас (пусть и не в таких количествах) везли, но его еще предстояло протолкнуть на фронт через бутылочное горлышко речных коммуникаций.

Главным «активом» для Горринджа и основным предметом перевозок стала прибывающая из Египта британская 13-я пехотная дивизия. Первые два ее батальона добрались до передовой базы в Шейх-Сааде как раз в день атаки 8 марта, но полная перевозка всех подразделений вместе с артиллерией и тылами растянулась почти до конца месяца. То ли из-за шовинизма, то ли уже от отчаянья ее прихода с нетерпением ждали по обе стороны кольца окружения, ибо считалось, что коренная британская дивизия покажет неизмеримо более высокий уровень боевых качеств, чем индийские формирования, и справится с любой задачей. Как писал домой отцу офицер-кавалерист Бриджес, «я надеюсь, что мы получим больше пушек и больше британской пехоты. Аборигены себя полностью и окончательно здесь дискредитировали, точно так же как и в Европе, и на всех остальных театрах военных действий, куда их отправляли. Всем, от генерала и ниже, уже понятно, что они могут быть скорее угрозой, чем реальной помощью»[136]. Касательно 13-й дивизии ожидания оказались несколько завышенными.

Эта дивизия стала одним из первых формирований Новой армии — массово разворачиваемых для большой европейской войны частей, состоящих из патриотических добровольцев, откликнувшихся на призыв страны в судьбоносное время. Как и большинство подобных подразделений, 13-я дивизия столкнулась с огромными трудностями уже на этапе набора. Нехватка формы, оружия, боеприпасов и опытных инструкторов сказывалась на всех этапах обучения. Кадровый офицерский состав Новой армии часто описывали фразой «молодое вино и старые меха». Подавляющее большинство младших офицеров прошли лишь крайне сжатую подготовку и в основном были обязаны своими званиями правильному классовому происхождению. Старший офицерский состав тем временем в основном набрали из числа отставников всех сортов, срочно возвращаемых в строй из-за невиданного кадрового голода. Неудивительно, что подавляющее большинство подобных частей даже после окончания официального полного курса боевой подготовки считались лишь ограниченно боеспособными.

13-я дивизия проходила этапы формирования и обучения в период с августа 1914 года по июнь 1915-го. Ее первый командир генерал-майор Кекевич (в резерве с 1902 года, в отставке с 1904 года) застрелился в ноябре 1914 года, не выдержав стресса от навалившихся на него обязанностей. В августе 1915 года под руководством генерала Шоу дивизия приняла участие в высадке на Галлиполийском полуострове в районе бухты Сувла. Всего за несколько недель боев строй покинули более половины ее солдат и офицеров (убиты и ранены были десять командиров батальонов из тринадцати), а командир дивизии снят с должности и отправлен домой с традиционной формулировкой «по состоянию здоровья».

Позднее дивизия заслужила печальную славу дважды эвакуированной. Первый раз ее вывезли с полуострова во время сворачивания плацдармов вокруг бухт Сувла и Анзак, но затем вернули на фронт на мыс Геллес, откуда опять эвакуировали спустя всего несколько недель. В январе 1916 года дивизию разместили в Египте для отдыха и пополнения, но отпуск прервала срочная необходимость отправки подкреплений в Месопотамию, и уже 12 февраля соединения начали грузиться на транспорты. В результате 13-я дивизия спешно отправилась на другой театр военных действий, имея с одной стороны некомплект личного состава, а с другой — большое количество новобранцев, не успевших еще толком влиться в ее ряды.

Командовал дивизией с августа 1915 года генерал-майор сэр Фредерик Стэнли Мод. Как и многие британские офицеры, он происходил из семьи военных, его отец получил Крест Виктории за храбрость, проявленную в ходе третьего штурма Севастополя в Крымскую войну. Сэр Фредерик прошел весь полагающийся для молодого человека из хорошей семьи путь к офицерским погонам. Итон, Сандхерст — и выпуск прямиком в Колдстримский гвардейский полк. В дальнейшем Мод умело сочетал командные, штабные и политические должности, успев побывать военным секретарем генерал-губернатора Канады, начальником отдела в военном министерстве, начальником штаба гвардейской бригады и 5-й пехотной дивизии. Как и большинство британских офицеров его поколения, имел он и боевой опыт, сначала в стычках в Египте, а затем в Англо-бурской войне. В августе 1914 года война застала его в звании полковника в Имперском генеральном штабе, откуда он по мобилизации ушел на должность начальника оперативного отдела III корпуса, отправляющегося во Францию. В октябре 1914 года Моду присвоили звание бригадного генерала и назначили командиром 14-й бригады, которой он с успехом и руководил. После ранения, полученного в апреле 1915 года, генерал ненадолго вернулся на фронт, но затем его отозвали на остров, где поручили командование формирующейся 33-й дивизией (и сделали генерал-майором). В августе 1915-го его срочно отправили на Галлиполийский фронт, где остро не хватало опытных командиров, там он и возглавил 13-ю дивизию.

На всех должностях с начала войны Мод характеризовался исключительно положительно как с личной, так и с профессиональной стороны. Особо отмечалось его умение выстроить эффективную работу подчиненных и желание предусмотреть все возможные детали, перед тем как приступить к действию. Впрочем, генерал при случае мог пойти и на авантюрные шаги. Например, эвакуируясь второй раз с Галлиполийского полуострова, он назначил себя в последнюю партию, а когда пришла пора грузиться на отходящие баржи, обнаружил, что забыл в блиндаже чемодан, и отправился за ним, хотя к этому моменту между пирсами и противником никого не осталось. В результате командира 13-й дивизии (вместе с багажом) вывезли с берега среди самых последних бойцов. Новость, что его дивизия поедет не в Европу, а в Месопотамию, генерал воспринял без эмоций.

18 марта Таунсенд сообщил во внешний мир, что сможет продержаться в Куте до 15 апреля, тем самым дав Горринджу крайний срок. К этому моменту у последнего как раз сформировался план, как все-таки вызволить 6-ю дивизию из окружения. План этот был довольно сложен и состоял из нескольких последовательных частей. В первой предполагалось очистить от противника перешейки между болотом Сувакия и рекой. Сперва следовало выбить османские части из дефиле Ханна (где в январе остановился Эйлмер), затем переправить на правый берег одну дивизию, которая захватит вражеские позиции в районе Абу Романа и Бейт Исы. Во второй части должна последовать атака в районе Саннията, и в третьей части предполагался удар либо на левом берегу у Эс-Синна, либо на правом в районе уже знакомого редута Дияла.

Этот план был не лучше и не хуже любых других из числа рожденных полководцами Первой мировой и имел те же слабые места. Во-первых, он предусматривал быстрые перемещения войск и особенно артиллерии с места на место, да еще и с одного берега реки на другой (в основном с правого на левый) и во многом строился вокруг идеи огневого воздействия на противника, находящегося на противоположном берегу реки. Кроме того, план предполагал, что османы, не выдержав напора, сами откатятся с одной укрепленной полосы на другую, пока Горриндж не нанесет финальный удар у самого города. Вопрос, как быстро протащить артиллерию и припасы через зону боев, являлся краеугольным камнем всей войны, и универсального решения его так и не придумали. Наличие сложной заболоченной местности и транспорта на конной тяге вызывало сомнения, что Горринджу удастся быстро маневрировать.

Во-вторых, снова подразумевалось, что османы будут сидеть в своих окопах и ждать, пока британцы не начнут выковыривать их из очередной линии обороны, после чего османы послушно побегут. Противник действительно почти всю войну в Месопотамии вел в оборонительном ключе, но если бы он только сидел в окопах, ничего не предпринимая в ответ, вероятно, Таунсенд уже занял бы Багдад, а не томился бы в кольце окружения в Куте. Стоило ожидать как минимум мощных контратак неприятеля в рамках каждой полосы обороны, а то и полноценного контрудара. Благо сил у турок хватало и для того, и для другого: к середине марта у них было около 40 000 человек и 150 орудий.

Наконец, в-третьих, остро стоял вопрос времени. Погода и проблемы с логистикой, будь то переброска 13-й дивизии или предметов снабжения, отодвигали начало операции все дальше, примерно на начало апреля. Успеет ли Горриндж в принципе добраться до Таунсенда в срок со своим последовательным прогрызанием османской обороны?

Основную подготовку к наступлению британцы начали в последней декаде марта. Бойцы 7-й индийской дивизии, стоявшие напротив османских позиций у Ханны с января, прокапывали штурмовые сапы в сторону окопов противника. Увеличившаяся до восьми самолетов авиагруппа Горринджа вела активную разведку обороны противника, пользуясь любыми просветами в погоде. Впервые в Месопотамии начала вестись аэрофотосъемка, что сразу серьезно улучшило как информированность о противнике, так и точность топографических карт. Занятно, что в этот период особенно ценными оказались гидросамолеты. В то время как для их колесных коллег найти сухой клочок земли представляло собой трудную задачу, гидроавиация спокойно действовала с широко разлившегося Тигра.

Благодаря аэрофотосъемке британцы смогли определить, что османская оборона у Ханны состоит из пяти линий окопов, соединенных многочисленными коммуникационными траншеями, с подготовленными позициями для артиллерии за третьей линией и за пятой. Хорошо прикрытые рядами колючей проволоки укрепления включали многочисленные оборудованные позиции для пулеметов. Османы твердо решили продолжать обороняться до ликвидации кутского котла. Периодически на разных уровнях поднимался вопрос, не стоит ли попробовать отбросить англичан ниже по реке, но подобные планы как слишком рискованные каждый раз отвергались как командиром 6-й армии фон дер Гольцем, так и Халилом. За исключением некоторого численного превосходства, совсем не подавляющего, османы не имели особого преимущества перед противником, особенно в количестве артиллерии и боеприпасов. Опасения, что попытка наступления приведет к бессмысленной растрате сил и только облегчит британцам деблокирующий удар, вовсе не являлись беспочвенными.

Британский удар в этот раз с точки зрения подготовки и обеспечения готовился лучше, чем все предыдущие вместе взятые. Артиллерия получила ясные и четкие задачи, в которые едва ли не в первый раз вошла контрбатарейная борьба. Были созданы отдельные артиллерийские группы для поддержки наступающей пехоты, отсекающего огня для предотвращения подхода вражеских подкреплений, обстрела пулеметных гнезд и так далее. Все 130 орудий корпуса и артиллерию четырех речных канонерок увязали в единую систему огня. Для его корректировки, тоже впервые на этом театре, выделили отдельный самолет с радиостанцией. Штабы пехотных бригад соединили телефонной связью с каждой поддерживающей их батареей, а каждому пехотному батальону выделили своего арткорректировщика со средствами связи. Каждый пехотный командир получил по фотопланшету вражеских позиций с четко поставленной его подразделению задачей, были выданы графики переноса огня по рубежам и определенны сигналы для вызова или остановки огня своей артиллерии. Первому батальону каждой бригады надлежало занять первую траншею противника, а следующим — перекатываться через него и идти к следующим линиям. Таким образом предполагалось быстро взломать оборону противника одним мощным броском.

Можно сказать, что в Месопотамии наконец-то начали применять лучшие и наиболее современные практики войны в Европе. Отчасти это было связанно с прибытием генерала Мода и его опытного и хорошо подготовленного штаба, уже имевших некоторый опыт и виденье того, как должно проходить успешное наступление.

Перед началом главной атаки на правом берегу провели операцию по ликвидации нескольких новых опорных пунктов османов, организованных ими после наступления в начале марта с целью помешать британцам свободно оперировать силами на левом берегу реки. Благодаря прибывшему второму комплекту понтонно-мостового оборудования всю 3-ю индийскую дивизию легко перевели через Тигр. Задачу выполнили успешно, потеряв примерно 300 человек убитыми и ранеными, а затем дивизия с частью своей артиллерии осталась на правом берегу в ожидании приказа продвигаться вперед.

Предварительный артобстрел османских позиций у Ханны продолжался с 30 марта до 5 апреля. Причиной тому стал многодневный ливень, из-за которого атаку переносили несколько раз. Впоследствии османы описывали этот артобстрел как чрезвычайно мощный и разрушительный, но таким он казался только по меркам Месопотамии. За все дни обстрела выпустили около 8000 снарядов, что для того же Западного фронта довольно небольшое количество. Тем не менее проволочные заграждения, окопы и пулеметные гнезда получили серьезные повреждения, открыв дорогу британской пехоте.

Понаблюдать за наступлением приехал на передовую и генерал Лейк со своим штабом, но он был не единственным высоким гостем, посетившим фронт. В штаб Горринджа прибыл и бригадный генерал Гилман, носивший скромный титул «офицер связи», но в реальности являющийся специальным посланником начальника Имперского генерального штаба Робертсона. То есть Гилман был глазами и ушами Робертсона, не верившего больше отчетам Лейка и индийского генштаба. Гилман не подчинялся никому из присутствующих старших офицеров, имел свободный доступ к радиосвязи и собственный комплект кодовых таблиц, так что ни Лейк, ни Горриндж не могли знать содержание его докладов в Лондон.

13-я дивизия пошла вперед в 4:55 5 апреля. Время атаки выбрали так, чтобы восходящее солнце слепило противника. Атака увенчалась полным успехом: первые две линии окопов взяли практически без сопротивления к 5:45, и батальонам пришлось остановиться, только попав под огонь собственной артиллерии. Сопротивление возросло в последующих траншеях, но его каждый раз удавалось подавить. К 11 утра все вражеские позиции в проходе Ханна были захвачены, а высланная Модом вперед 40-я бригада остановилась только под огнем со следующей османской позиции у Фаллании. Весь штурм обошелся 13-й дивизии примерно в 500 убитых и раненых. На правом берегу 3-я дивизия также добилась успеха. Несмотря на заболоченную местность, ей удалось без особых сложностей занять вражеские окопы у Абу Романа.

В 12:20 Горриндж приказал остановить передвижение для консолидации захваченного и перемещения вперед артиллерии. К тому же температура выросла до 35 градусов по Цельсию, и атаковавшим требовался отдых. Впоследствии этот стоп-приказ подвергнется ожесточенной критике, но в нем была своя логика. Горриндж уже не раз видел, как стремительно можно потерять управление начавшими расползаться в стороны бригадами и какими губительными для общего результата становятся непродуманные попытки продвигаться вперед отдельными вылазками разрозненных батальонов без поддержки. В этих условиях оперативная пауза для реорганизации сил была в целом оправдана.

Подобный исход предопределили не только хорошие действия британцев, но и тот факт, что османам в очередной раз удалось перехитрить их. Подготовка англичан к большому наступлению не осталась незамеченной и вызывала большую тревогу в штабах как 6-й армии фон дер Гольца, так и иракской группы Халила. Начавшаяся 30 марта артподготовка только убедила турок в серьезности намерений неприятеля и способствовала принятию решения отвести большую часть войск и артиллерии на позиции у Саннията в десяти километрах восточнее, оставив для прикрытия у Ханны и Фаллании всего один пехотный полк 51-й дивизии с несколькими батареями. Подобная «протооборона из глубины» все еще не была свойственна Первой мировой: немцы на Западном фронте и османы на Галлиполи и Кавказе старались, как правило, держаться всеми силами за каждый окоп. Однако в Месопотамии османо-немецкие командиры проявили большую дальновидность, чем их коллеги на других фронтах. Они успешно сберегли силы, заодно начав ломать планы противника, рассчитывавшего нанести им крупный урон у Ханны.

Как верно заметит Чалмерс в своем дневнике, «турки на самом деле всучили нам пустышку и увели всех своих людей и пушки, так как знали, что не смогут нас сдержать без больших потерь и не имея возможности отойти»[137]. По одной из легенд, британцы нашли в захваченных окопах большой плакат с надписью на французском: «До свиданья и до следующей битвы». Этот отход, совершенно не замеченный британской разведкой, стал тотальным сюрпризом для Горринджа.

Наступление возобновилось в 19:45, когда британская артиллерия начала обстрел вражеских позиций у Фаллании. Те представляли собой цепочку отдельных опорных пунктов, задачей которых являлось по возможности затормозить продвижение противника перед следующей главной линией обороны. Зачистить все опорные пункты удалось к 21:30, причем части османской пехоты и артиллерии снова успешно улизнули. За день боев 13-я дивизия потеряла 1868 человек.

Желая ускорить темп наступления, Горриндж приказал 7-й индийской дивизии выдвинуться вперед и уже утром 6 апреля атаковать вражеские позиции у Саннията. Это был рискованный шаг, так как в этом случае дивизии приходилось совершить продолжительный ночной марш и атаковать утром, едва успев развернуться в боевой порядок. Подобные удары не давали хорошего результата в прошлом.

19-я и 28-я бригады дивизии смогли прибыть на предполагаемое место почти вовремя, к началу атаки в 4:55, но 21-я бригада застряла в тылу, упершись в пробку из раненых и тылов 13-й дивизии, включая несколько грузовиков, привезенных для ускорения перевозки раненых. Журнал боевых действий 7-й дивизии свидетельствует еще об одном факторе, замедлявшем продвижение: «Было необходимо преодолеть сеть турецких траншей, о направлении и количестве которых заранее было ничего не известно. Некоторые из этих траншей достигали в глубину семи футов, и в таких случаях приходилось искать пути обхода. Все это требовало контрмаршей и смешения колонн»[138].

Командир 28-й бригады, которая шла впереди, наш старый знакомый генерал Кимбалл, попросил командира дивизии генерала Янгхазбенда прибыть на передовую для совещания. По мнению Кимбалла, они не дошли как минимум милю до позиций противника, и близился рассвет. В этих условиях он предложил окопаться, дождаться подхода 21-й бригады и артиллерии и только потом атаковать. Янгхазбенд с ним не согласился и приказал начинать атаку немедленно, чтобы 21-я бригада осталась во втором эшелоне и присоединилась позже. Разошлись командиры и в оценке расстояния до противника: Янгхазбенд считал, что до него осталось лишь несколько сотен метров.

Выяснилось, что ошиблись оба генерала. До вражеских позиций было больше двух с половиной километров, которые двум бригадам предстояло преодолеть при свете быстро наступающего дня. Атака началась в 5:10, и в очередной раз британские командиры шли почти наугад. Османы подпустили их поближе и в 5:35 открыли шквальный пулеметный и артиллерийский огонь. Батальон оксфордширцев, так и не успевший толком восстановить численность после январских боев, лишился всех офицеров и 220 и 266 рядовых и сержантов. 51-й батальон сикхов и лестерширцы потеряли половину людей.

Девятая артиллерийская бригада как могла торопилась к фронту, но испытывала огромные проблемы, перемещаясь через те же самые захваченные траншеи противника, что и пехота. В журнале боевых действий 28-й батареи зафиксировано: «Когда мы подняли наши наблюдательные вышки и открыли огонь, нашему взгляду предстало ужасающее зрелище. 28-я бригада 7-й дивизии была поймана пулеметным огнем противника, когда шла еще колонной по четыре, 43-й батальон легкой пехоты лежал рядами прямо как шел вперед. Атака провалилась еще до того, как мы успели сделать первый выстрел»[139].

К 6:00 британцам удалось продвинуться лишь на расстояние нескольких сотен метров до колючей проволоки противника, и на этом все. Потери составили около 1200 человек.

В 22:00 на передовую выдвинулась 40-я бригада 13-й дивизии, ее силами Горриндж хотел попробовать провести ночную атаку в 3:00. Но практически в это же самое время поднявшийся сильный северо-западный ветер погнал воду из болота Сувакия в Тигр, затапливая при этом все вокруг. В результате бригада в прямом смысле слова завязла в грязи и не смогла прибыть вовремя. Атаку пришлось отменить.

В этот же день 3-я дивизия при массированной артиллерийской поддержке к 22:00 смяла вражеские позиции на правом берегу и дошла почти до самого Бейт Исы, тем самым она получила возможность обстреливать фланг османской обороны у Саннията на левом берегу. Но раз-лившийся Тигр преградил путь к дальнейшему наступлению по фронту, грозя отрезать ее от снабжения из тыла.

Утром 7 апреля 7-й индийской дивизии приказали начать прокапывать штурмовые сапы, чтобы подобраться поближе к противнику, потому что Горриндж собирался атаковать еще раз на левом берегу 8 апреля. Проработав весь день под сильным огнем противника, бойцы к вечеру сумели продвинуться примерно на 200 метров, на этом успехи закончились. Янгхазбенд запросил еще двадцать четыре часа на подготовку к новому удару. К этому моменту Горриндж, вероятно, окончательно разочаровался и в Янгхазбенде, и во всей 7-й дивизии (генерал Мод в своем дневнике отметил, что «7-я дивизия не готова атаковать, и ее мораль на низком уровне»[140]) и поручил 13-й дивизии провести атаку на рассвете 9 апреля. Весь день 8 апреля продолжались попытки подкопаться поближе, после заката британская артиллерия нанесла огневой удар по окопам противника, чтобы вызвать ответный огонь и по вспышкам вскрыть систему вражеского огня. Под прикрытием артиллерии той же ночью работали разведгруппы, которые смогли обнаружить проходы во вражеской колючке. Два предприимчивых британских офицера попробовали в ночи найти путь и через болото Сувакия. Им удалось миновать османские позиции и оказаться в трех километрах позади вражеских окопов. Теоретически тем же маршрутом можно было провести и солдат, но Горриндж отмел этот вариант, опасаясь, что бойцы в полном снаряжении не смогут пройти (особенно организованно и незаметно) там, где удалось прошмыгнуть двоим.

Замена 7-й дивизии силами 13-й в передовых окопах началась в три часа утра 9 апреля. Из-за наводнения фронт наступления сузился всего до 1100 метров, на которых предстояло развернуться двум бригадам — 38-й и 4-й (39-я бригада шла во втором эшелоне). Штабы 13-й дивизии и подчиненных ей бригад постарались сделать все возможное, чтобы подготовить атаку в сжатые сроки. На земле разложили цветные шнуры, разграничивающие участки, батальонам раздали карты с нанесенными вражескими траншеями. Артиллерия, насколько могла, подготовилась поддерживать штурм огнем. Конечно, атака 9 апреля была по всем статьям менее подготовленной, чем 5 апреля, но времени на раскачку совсем не оставалось. После захвата позиций у Саннията в прорыв снова должна была войти 7-я дивизия с задачей быстрым ударом овладеть последней линией обороны противника у Эс-Синна.

Атака началась в 4:20, за полчаса до рассвета, но как только британские бойцы подошли к колючей проволоке, османы обрушили на них шквал огня. Позже в официальном рапорте отразится, что «через девять минут после начала движения, когда бойцы были в 300 футах (270 метрах) от вражеских окопов, противник обнаружил их. В воздух взлетели осветительные ракеты и был открыт мощный огонь с использованием пулеметов и артиллерии». Первой волне британцев с большими потерями удалось ворваться в османские окопы, но вторая, не выдержав ответного напора противника, подалась назад и помешала подходу последующих двух волн, также попавших под массированный артиллерийский обстрел. Дальше случилось считающееся невероятным (хотя на других фронтах такое много раз происходило и раньше): британские солдаты массово отказались идти вперед, они просто залегали под вражеским огнем. Не получившую помощь первую волну в итоге выбили вражеские контратаки. К вечеру британцы занимали почти те же самые позиции, что и утром, потеряв еще 1807 человек. С 5 по 9 апреля 13-я дивизия лишилась половины своей пехоты.

За четверо суток операции британцам удалось почти на десять километров продвинуться вперед по обоим берегам реки, овладев двумя линиями вражеской обороны, и формально это хороший темп наступления. Вот только османы фактически списали со счетов все взятые укрепления еще до начала атаки: они должны были лишь задержать врага на пути к новой, основной линии обороны. Турки потеряли около 2000 человек, сохранив основные силы, и по-прежнему прочно удерживали внешний фас котла.

Ненамного лучше шли дела у прибывших 5 апреля в Басру разведчиков. Встречи с вождями племен и местными арабскими националистами не принесли результатов. Арабы не собирались таскать каштаны из огня для англичан, власть которых пока не приносила им ощутимой выгоды. Переход на британскую сторону не выглядел такой уж хорошей затеей в дни, когда военная удача явно покинула захватчиков. После нескольких дней бесплодных переговоров Герберт с Лоуренсом сели на идущий вверх по Тигру пароход. Первое предложение фельдмаршала Китченера провалилось, теперь предстояло попробовать второе.

Британское наступление, очевидно, застопорилось на некоторое время, и 10 апреля Лейк телеграфировал Таунсенду, что они, вероятно, не успеют вызволить его до 15 апреля. Осажденному генералу пришлось в очередной раз урезать пайки, рассчитывая продержаться еще хотя бы на неделю дольше. Британским солдатам теперь полагалось всего по 150 граммов хлеба в день и по 450 граммов конины (лошадей и мулов для забоя все еще хватало). Лейтенант Спекманн записал в своем дневнике: «Хлеб теперь выдают маленькими батонами по 10 унций, из расчета одна на двоих, и ее раздел на равные части является поводом для ревнивых взглядов»[141]. На протяжении предыдущих нескольких недель физическое состояние британских бойцов быстро ухудшалось. Люди были способны работать не более часа в день, проводя остальное время в апатии. Перед началом наступления Горринджа генерал Таунсенд с сожалением сообщил, что в этот раз не рассматривает даже теоретическую возможность помощи прорывающим ударом навстречу (правда, с 5 по 9 апреля артиллерия 6-й дивизии пыталась обстреливать переправы османов через Тигр). Новые пайки окончательно поставили британцев на грань голода.

Еще хуже приходилось индийцам. До начала апреля они продолжали получать по 10 унций (300 грамм) муки в день, что само по себе при практически полном отсутствии прочих продуктов приводило к их медленному истощению, но сокращение пайка вдвое превращалось в полноценный голод.

В тот же день Таунсенд выпустил еще одно обращение к войскам. Среди уже обычных исторических отсылок (снова были упомянуты Плевна и Ледисмит), личных эмоциональных воззваний и новых обещаний генерал сообщил: «С сожалением, я более не могу благосклонно относиться к пищевым предпочтениям индийских солдат, которые мы больше не можем поддерживать»[142]. Это был очередной намек, но пока не прямой приказ индийцам начинать есть мясо. Около половины из них послушались и начали брать по фунту конины каждый день, но многие продолжали стоять на своем. В отчаянной попытке убедить оставшихся 12 апреля генерал пригрозил, что всех отказывающихся нарушать пищевое табу офицеров и сержантов заменит на тех, кто это делает. Вопросы повышения в звании являлись одним из краеугольных камней дисциплины во всей индийской армии. Повышения производились на базе старшинства, и бойцы годами ждали производства в капралы, сержанты и тем более в младшие офицеры. Опасаясь за свои места, большинство командиров решили пойти на нарушение табу. В 76-м пенджабском индийские офицеры и сержанты начали есть конину прямо перед строем. Вскоре их примеру последовали и большинство бойцов. К 14 апреля за мясными пайками приходили уже 90 % индийцев.

Можно задаваться вопросом, почему Таунсенд и его офицеры еще раньше не принудили индийцев к этому. Скорее всего, они опасались повторения мятежей 1857 года и в то же время надеялись на скорое освобождение, и в этом их поддерживало командование. Однако же в середине апреля ситуация стала настолько плохой, что большинство индийцев согласились переступить через запрет под страхом голодной смерти.

Однако было уже слишком поздно: среди них свирепствовали цинга, дизентерия, пневмония и другие болезни. В середине апреля в госпиталях ежедневно умирали по пятнадцать человек, большинство индийцы. Начальник медицинской службы 6-й дивизии полковник Хехир записал в официальном рапорте: «Текущее состояние питания и здоровья среднего бойца гарнизона находится на крайне неудовлетворительном уровне. Его выносливость серьезно снижена, сопротивляемость болезням серьезно уменьшена, что приводит к пневмонии, бронхитам, лихорадкам, дизентерии или сильной диарее»[143]. В попытках справиться с цингой бойцы начали употреблять отвары из пробивающихся местных трав, но это порой приводило к трагедиям. 12 марта от отравления таким отваром умер командир 17-й пехотной бригады генерал Хогтон.

Урезав пайки, Таунсенд рассчитывал продержаться до 21 апреля, о чем сообщил не только Горринджу и Лейку, но и своим солдатам. Это был опрометчивый шаг: благодаря ручейку из дезертиров и жителей Кута, несмотря ни на что утекающих из города, османское командование узнало об этой дате и выстраивало свои планы соответственно.

Для облегчения положения города и отсрочки сдачи британцы решили применить инновационные методы. Кто первым предложил сбрасывать продукты на город с самолетов, остается неизвестным: и Лейк, и Таунсенд позже приписали эту идею себе. Но начиная с 15 апреля британские самолеты начали доставку войскам мешков с сахаром и мукой, которые бросали окруженным с высоты в пять-шесть тысяч футов. Такая высота была необходима, потому что вражеские войска энергично обстреливали каждый подлетавший самолет. Точность попадания была, естественно, крайне низкой, и раз за разом мешки то тонули в реке, то шлепались на османские позиции. По расчетам штаба 6-й дивизии им требовалось как минимум 5000 фунтов (2267 килограммов) продуктов, чтобы продержаться до 29 апреля. Британские самолеты могли отвезти за раз всего несколько десятков килограммов, так что с учетом точности доставки в котел ни разу не удалось привезти больше 1110 килограммов, а в среднем в день доставлялось только по 700. Но в итоге право первенства в организации «воздушного моста» принадлежит именно британцам в Месопотамии.

Пробивавшиеся к окруженным тем временем воевали уже не только с противником, но и с погодой. Окопы заливало водой настолько, что в них можно было плавать, артиллеристы в тщетной попытке остановить воду строили вокруг орудий плотины. Снабжение корпуса превратилось в неразрешимую проблему. На Тигре из-за сильного ветра волна доходила высотой до полутора метров, сметая мосты и обрывая буксирные концы барж. На затопленные берега было невозможно выгружать ящики, мешки и тюки — носильщики проваливались в грязь по пояс. Передовые и тыловые склады оказались частично затоплены. Горриндж беспокоился за продовольственное обеспечение своих войск. 11 апреля продуктов в его распоряжении оставалось на пять дней, боеприпасов — на два.

Командир корпуса по-прежнему считал, что следующий удар нужно нанести на левом берегу напротив Саннията. На 12 апреля запланировали очередную атаку на османские окопы силами 7-й дивизии. В ночь с 11 на 12 апреля разразилась настоящая буря, сорвавшая переброску войск и почти полностью затопившая передовые окопы. В результате на следующий день ценой потери 400 человек удалось еще немного продвинуться по ничейной земле.

Лейк полагал, что более перспективно выглядит атака на правом берегу на вражеские позиции у Бейт Исы, поэтому 12-го должна была атаковать и 3-я дивизия. Шторм сорвал ее выдвижение: атаку сначала перенесли с утра на вечер, а потом и вовсе на ночь. Но прежде чем 8-я и 37-я бригады начали наступление, они сами в 19:30 попали под удар османов. Халил решил перейти от пассивных действий к активным и провел локальную атаку силами одного полка 45-й дивизии по висящему в воздухе левому флангу 3-й дивизии. Это стало неприятным сюрпризом для британцев, и в результате разгорелся беспорядочный ночной бой. К девяти вечера 36-й батальон сикхов начал неожиданно откатываться назад, обнажив фланг 89-го пенджабского. Ситуацию спас капрал Шахамад Хан, который со своим пулеметным расчетом в одиночку сдерживал неприятельские атаки (за это он впоследствии получил Крест Виктории), пока не подошла рота ирландцев из первого батальона коннахтских рейнджеров. В результате ночного боя обе стороны потеряли по несколько сотен человек, но британская атака была сорвана.

Следующие несколько суток британцы мучительно медленно перемещали артиллерию и боеприпасы для атаки на правом берегу. Войска чрезвычайно устали, солдаты не получали горячей пищи, их с ног до головы покрывала грязь. Для того чтобы поддерживать оружие (винтовки, пулеметы, пушки) в чистоте и боеспособном состоянии, приходилось прилагать титанические усилия. Стремясь усложнить британцам жизнь, османы вывели из строя затворы нескольких ирригационных каналов и разрушили их стены, усилив затопление местности. В результате залило и часть турецких окопов у реки на правом берегу, но в штабе Халила это считали допустимой потерей.

Боевые действия возобновились вечером 15 апреля. Коннахтские рейнджеры и 27-й пенджабский батальон одним ночным броском смогли занять два опорных пункта противника на правом берегу. Они располагались на единственных сухих участках, которые немного возвышались над местностью и за это получили у британцев характерное название «два прыща». Наступлению поспособствовала гроза с сильным дождем, которая продолжалась всю ночь и скрыла подход батальонов.

Основная атака на османские позиции у Бейт Исы состоялась утром 17 апреля. Окопы противника у берега полностью затопило (в том числе благодаря стараниям самого противника), поэтому удар нацелили южнее. Артобстрел начался еще 16 апреля, и в 6:45 утра следующего дня пехота 7-й и 9-й бригад 3-й дивизии при поддержке артиллерии пошла в атаку. Едва ли не в первый раз ирригационные каналы сработали на тактику британцев, а не против нее. К османским окопам шло два канала, достаточно сухих, чтобы использовать их в качестве штурмовых сап. Благодаря отличному взаимодействию между пехотой и артиллерией бойцы двух бригад ворвались на позиции османов еще до того, как те успели поднять головы после окончания артобстрела. Было захвачено 150 пленных (по другим данным, 180), англичане насчитали 900 убитых вражеских солдат, турки признали лишь 300. Тем не менее атака закончилась полным успехом при минимальных потерях наступающих, а с захватом окопов у Бейт Исы казалось, что линия обороны османов у Саннията обречена. Британцы могли обстреливать ее из всех видов оружия во фланг и не допускать снабжения войск противника.

Но Халил считал, что еще ничего не кончено. На протяжении всего дня он перебрасывал силы на правый берег в таких масштабах, что даже Таунсенд, на глазах которого усиленно работали вражеские паромы, радировал о них Горринджу. В штабе британского корпуса эти и другие подобные сообщения интерпретировали как признак того, что османы панически усиливают свою последнюю линию обороны, но по факту дело обстояло ровно наоборот. Халил собирал ударный кулак из частей 52-й и 2-й дивизий для контрудара.

В шесть вечера османы начали мощный обстрел британских позиций на обоих берегах Тигра. Для 3-й дивизии, штабы которой были в основном заняты подготовкой к передаче позиций частям 13-й дивизии (что должно было состояться после заката), это стало полной неожиданностью. После артобстрелов пехота османов пошла вперед. Первым под удар попал батальон гуркхов, который окапывался между Бейт Исой и Диялой; османы быстро его разгромили и обрушились на 7-ю и 9-ю бригады, которые также не выдержали вражеской атаки и начали беспорядочно откатываться, бросив несколько пулеметов и большинство боеприпасов. Ситуация сложилась настолько тяжелая, что штабу 7-й бригады во главе с бригадным генералом Эгертоном пришлось с винтовками и гранатами в руках несколько часов отбиваться от окруживших их турок. Равновесие удалось частично восстановить благодаря подошедшей из резерва 8-й бригаде, но часть только что захваченных окопов была потеряна. За сутки 3-я дивизия лишилась 1605 человек, османы потеряли около трех тысяч, но главным итогом этого размена стала очередная остановка британского наступления. Моральное состояние 3-й дивизии теперь описывалось как исключительно плохое, генерал Мод запишет в своем дневнике, что «3-я дивизия, и особенно туземные части, побежали как зайцы»[144], Чалмерс впоследствии утверждал, что один из офицеров его батальона застрелил четырех или пятерых бегущих солдат, чтобы прекратить отступление.

Девятнадцатого апреля утраченное попробовали вернуть силами 39-й бригады 13-й дивизии, но ничего не получилось. Собственная артиллерия накрыла солдат во время атаки, несколько десятков человек попали в невидимый под водой ирригационный канал и утонули. Наступление полностью провалилось, а вместе с ним и все попытки продвижения на правом берегу.

Вечером 19 апреля Лейк и Горриндж, все еще надеясь на лучшее или пребывая в полном отчаянии, убедили себя, что противник отвел большую часть войск от укреплений у Саннията на левом берегу и ими удастся овладеть без особых проблем. Погода и недостаточное снабжение не позволяли начать операцию до 22 апреля. Фронт атаки сузился до 500 метров, все остальное пространство превратилось в непроходимое болото. 19-я и 21-я бригады должны были атаковать в 7:10 после часовой артподготовки. В 6:05 командир 21-й бригады бригадный генерал Норье проинформировал командира дивизии Янгхазбенда, что его подразделение физически неспособно начать наступление, так как местность перед ними совершенно непроходима. После долгих переговоров с Янгхазбендом Норье настоял на своем, и в итоге 21-я бригада не приняла участие в наступлении. Этот шаг бригадного генерала впоследствии подвергся широкой критике: командир пошел на прямое нарушение приказа в отчаянный период, прекрасно понимая, что срывает наступление. Журнал боевых действий 7-й дивизии содержит двусмысленную запись: «Уровень воды за последние 24 часа не изменился, и сообщения с передовой в течение ночи не дают оснований полагать, что сложности на участке 21-й бригады выросли»[145]. Это полуправда: уровень воды действительно не вырос, просто болото оставалось болотом как 20-го, так и 21-го. Норье после войны продолжал настаивать, что принял единственно правильное решение: «Участок наступления 21-й бригады был весь покрыт водой и испещрен затопленными воронками с торчащей из них колючей проволокой. Вражеские окопы перед нами были пустыми и затопленными и не могли быть нами удержаны. Я вопрошаю, что такого мы должны были захватить, если бы пошли в наступление?»[146]

Как бы то ни было, 19-я бригада пошла в атаку. Сначала наступление развивалось хорошо, первую линию вражеских траншей нашли брошенной и затопленной. В таком же состоянии находилась и вторая линия. Бойцы перемещались чрезвычайно медленно, они проваливались в грязь до подмышек и никак не могли выбраться из болота. До третьей линии траншей под огнем противника добрались совсем немногие. Вскоре последовали мощные контратаки османов, которым без особого труда удалось выбить 19-ю бригаду обратно на стартовые позиции, нанеся ей большой урон. По мнению Норье, «вся манера проведения наступления 21–22 апреля была убийственной, губительной и бессмысленной»[147]. 7-я дивизия потеряла 1300 человек, не добившись ничего. Вечером 22 апреля турки попробовали атаковать позиции 9-й бригады 3-й дивизии на правом берегу, но наступление было отбито. На следующее утро по инициативе османов было объявлено перемирие, и медики обеих сторон приступили к тяжелой работе по выносу раненых из моря грязи.

В последующем официальном отчете Горриндж так опишет сложившуюся ситуацию: «Наши потери превысили 33 % общей численности личного состава, среди британских офицеров эта цифра была серьезно превышена, особенно в случае 13-й дивизии, которая понесла наибольшие потери. Настало время, когда предел выносливости был достигнут, и я проинформировал командира армии, что продолжение попыток прорваться в отведенное время до истечения запасов продовольствия в Куте не приведет к успеху и настало время взглянуть правде в лицо и оставить попытки прорваться в Кут»[148].

Британское наступление окончательно провалилось, и не осталось никакой возможности освободить Таунсенда и его людей чисто военными методами.

Глава XIV

С емнадцатого апреля Таунсенд сократил пайки в последний раз, теперь всем и каждому полагалось по 110 граммов хлеба и 220 граммов конины в сутки. Военный врач Эрнст Уолкер характеризовал этот паек одним словом — голод. По расчетам штаба 6-й дивизии такой паек позволял продержаться до 29 апреля, когда продукты выйдут окончательно. Физическое и моральное состояние гарнизона ухудшалось с каждым днем. Британские солдаты едва стояли в окопах, многие индийцы уже не могли перемещаться даже на небольшие расстояния. Лейтенант Спекман описал ситуацию в городе так: «Дизентерия, лихорадка, анемия и так далее уносят по двадцать человек в день, люди ослаблены голодом, малярией, цингой и бери-бери. Десны гноятся, щеки впали, на груди видно каждое ребро, ноги и ступни деформированы водянкой, у людей нет даже сил, чтобы отгонять роящихся вокруг них мух»[149].

В качестве последней, самой отчаянной меры решили попробовать провезти продукты в Кут по реке. Этот вариант обсуждался в качестве крайнего практически одновременно с началом попыток доставить продовольствие воздухом. Предполагалось, что загруженное судно под покровом ночи проникнет в город и несколько сотен тонн продуктов помогут Таунсенду и его людям продержаться еще какое-то время. Миссия считалось самоубийственной даже на бумаге, но за неимением лучшего решили попробовать провернуть этот трюк. Характерно, что в середине апреля со своим планом прорыва по реке выступил и Таунсенд. Он предлагал погрузить на оставшуюся с ним «Сума-ну» 700–800 человек «наиболее ценных кадров» и ночью двинуться на ней к деблокирующим силам. Планировал ли Таунсенд эвакуироваться таким образом лично, неясно, но в любом случае Лейк запретил эту акцию.

В качестве судна для прорыва в Кут выбрали пароход «Джульнар», на который в Амаре установили импровизированное бронирование в виде стальных листов и мешков с песком вокруг паровой машины и мостика. На судно погрузили 270 тонн продовольствия (сахар, мука, консервы) и медикаменты. Эти работы не ускользнули от внимания османской агентуры в городе, и сведения своевременно поступили в штаб 6-й армии. Османы не удивились таким данным, они ждали чего-то подобного от британцев едва ли не с середины марта. Командовать «Джульнаром» вызвался лейтенант Фирман, механиком стал лейтенант Рид, а штурманом — лейтенант-командер Коули. Последний родился в Багдаде (в его роду были в том числе и армяне) и всю свою сознательную жизнь провел на речных судах Тигра, работая на разные британские компании в регионе. Также в экипаж вошли двенадцать матросов и старшин. Обязательным условием для всех добровольцев выдвинули отсутствие жен и детей: шансы, что после этого похода останутся вдовы и сироты, составляли почти 100 %.

«Джульнар» вышел на закате 24 апреля, по расчетам он преодолел бы по реке 25 миль до Кута как раз к рассвету следующего дня. Для прикрытия его выхода практически вся британская артиллерия начала обстрел османских позиций. Вражеские окопы у Саннията удалось проскочить без проблем, но уже у Эс-Синна противник открыл по судну шквальный огонь с обоих берегов. Несмотря на все усилия Рида и его машинистов, тяжелогруженый «Джульнар» развивал против течения всего пять-шесть узлов, что делало его легкой мишенью для противника. Развязка наступила в 8,5 мили от города, когда судно запуталось в натянутых поперек реки стальных кабелях — барьере, специально предназначенном для предотвращения проникновения по воде, и получило снаряд прямо в мостик. Фирман был убит, Коули тяжело ранен, а «Джульнар» вскоре взяли на абордаж подошедшие на лодках османы. Экипаж, понимая безвыходность своего положения, не оказывал сопротивления. Моряков свезли на берег, а на судне под ликующие возгласы с обоих берегов на рассвете подняли османский флаг.

Из всех попавших в плен на «Джульнаре» наиболее трагически сложилась судьба лейтенант-командера Коули. Османы впоследствии выдвинули сразу несколько версий его смерти. По одной, он вскоре скончался от ран, по другой, его убили при попытке к бегству. Но большинство и по сей день уверены, что он был попросту казнен вскоре после того, как попал в плен, так как османы считали его своим подданным и ко всему прочему записывали в предатели-армяне.

После провала речного прорыва у британцев больше не осталось ни идей, ни возможностей помочь осажденным. Капитуляция стала неизбежной.

В 3:30 утра 26 апреля Таунсенд по телеграфу получил разрешение вступить в переговоры с противником. Лейк оптимистично написал командиру 6-й дивизии, что тот «с его славой сможет добиться лучших условий. Мы готовы обеспечить вас продуктами в случае успеха переговоров»[150]. Со стороны командующего в Месопотамии это был потрясающе трусливый шаг: фактически Лейк заранее перекладывал ответственность за поражение на плечи Таунсенда. Тот почувствовал ловушку и в ответной телеграмме, сославшись на плохое самочувствие, попросил своего непосредственного командира принять участие в переговорах. Таунсенд написал: «Я несу свою долю ответственности и считаю, что вы должны вести эти переговоры»[151]. Лейк вторично ускользнул от этого, предложив подчиненному воспользоваться услугами полковника Герберта и капитана Лоуренса.

Переговоры предстояло вести лично с Халилом, который теперь стал командующим 6-й армией. Здоровье старого немецкого фельдмаршала фон дер Гольца неуклонно ухудшалось на протяжении всей весны, и в начале апреля он слег окончательно. 19 апреля фон дер Гольц скончался в Багдаде от тифа, согласно завещанию тело доставили в Константинополь и захоронили со всеми полагающимися почестями на территории немецкого консульства в районе Тарабья. Эта смерть породила несколько конспирологических теорий, циркулирующих и по сей день. В них Халил обвиняется в причастности и едва ли не отравлении немца с целью занять более высокую должность и ни с кем не делить скорый триумф. Однако сомнительно, что турок стал бы так рисковать.

Таунсенд планировал предложить шестидневное перемирие для переговоров, во время которого османы будут пропускать суда с продовольствием для его гарнизона. Османы поддержали идею, но суда с продовольствием пропускать отказались. Впервые за пять месяцев бои стихли. В своем дневнике Эрнст Уолкер написал: «Все наши люди и турки вышли из окопов и уселись на парапетах, разглядывая друг друга. Что нас больше всего потрясло — так это невероятная, всепоглощающая тишина. После пяти месяцев, когда не было ни одной минуты, днем или ночью, без треска винтовочного и пулеметного огня, залпов артиллерии и разрывов снарядов, тишина была практически сверхъестественной»[152].

Встреча Таунсенда и Халила состоялась на следующий день на реке, каждый выплыл на середину русла на своем катере. Британец предложил сорок орудий и миллион фунтов за свободный выход британцев под обещание не воевать больше против Османской империи. Халил пообещал передать это предложение военному министру Энверу, но со своей стороны потребовал сдачи без всяких условий, впрочем, как джентльмен джентльмену, гарантировал беспрепятственный выход лично своему визави. Каким бы самолюбивым и тщеславным ни был Таунсенд, ему хватило мужества отклонить подобное предложение. На этом переговоры завершились. Халил имел на руках все козыри и в принципе не видел необходимости договариваться с противником, для него не было секретом, что англичане так или иначе сдадутся со дня на день.

Своим людям Таунсенд все еще продолжал обещать несбыточное. «Переговоры все еще продолжаются, но я надеюсь, что смогу объявить о нашем возвращении в Индию под паролем»[153], — сообщил он днем 28 апреля после того, как были розданы последние пайки, и незадолго до приказа начинать выводить из строя вооружение, чтобы им не смог воспользоваться противник. Даже 29 апреля, за несколько часов до сдачи, Таунсенд то ли на что-то надеялся, то ли просто кормил подчиненных сказками: «Существуют серьезные основания надеяться, что турки согласятся обменять нас всех в самое ближайшее время»[154].

Переговорщики в лице Герберта и Лоуренса смогли добиться встречи с Халилом лишь утром 29 апреля. Вместе с ними поехал и начальник разведки армии в Месопотамии полковник Бич. Политический офицер всей кампании сэр Перси Кокс предпочел держаться подальше от мероприятия, заявив, что не примет участия в попытке выкупа (или дачи взятки, смотря как посмотреть). Он лишь выразил озабоченность судьбой мирного населения Кута, которое не фигурировало ни в каких вариантах ведения переговоров, но на фоне разворачивающейся катастрофы судьба арабского населения была последним, о чем собирались думать англичане.

На рассвете британская тройка под белым флагом подошла к траншеям противника, где их продержали несколько часов в ожидании сопровождающих. Османы могли позволить себе не торопиться. Герберт и Лоуренс коротали время, разговаривая (Герберт на турецком, Лоуренс на арабском) с солдатами противника, расстраивавших британцев своей жизнерадостностью. Наконец парламентерам завязали глаза и повезли на встречу с турецким командующим. Герберта и Бича везли верхом, а вот Лоуренсу несмотря на больное колено пришлось проделать весь путь пешком.

Халил и Герберт знали друг друга еще до войны, вращаясь в одних и тех же кругах высшего света Константинополя. Переговоры шли на удобном для всех сторон и подходящим для такого случая французском. Герберт начал с обсуждения судьбы мирных жителей Кута, попросив Халила гарантировать, что в городе не будет никаких репрессий. На это Халил сразу ответил, что османские поданные никоим образом не касаются британцев и не могут быть темой переговоров. Дальше пошло не лучше: попытки предложить Халилу два миллиона фунтов не вызвали с его стороны никакой реакции, и быстро стало понятно, что деньги не интересуют ни лично османского командующего, ни его руководство.

Со своей стороны Халил выразил бурное разочарование тем, что по сообщениям его разведки Таунсенд начал выводить из строя орудия и сжигать припасы. От британского командующего перед сдачей казалось сложно ждать другого, но Халил лишался трофеев, которые должны были дополнительно украсить его победу. Затем турецкий командир попросил британцев прислать речные суда для транспортировки британских пленных, чье плохое физическое состояние не являлось ни для кого секретом, до самого Багдада. После разгрузки он пообещал сразу же и в полном порядке вернуть суда британцам. Этот вопрос застал тройку парламентеров врасплох. Бичи прошептал Герберту, что у них не хватает судов даже для транспортировки собственных войск и подобный вопрос нужно согласовать как минимум с Лейком, а также, вероятно, с индийским и британским руководством. Эту ремарку османские переговорщики услышали и поняли. Они с самого начала подозревали, что предпринимаемые британцами попытки переговоров призваны выиграть время для подготовки очередной попытки прорыва. Герберта, Лоуренса и Бичи с самого начала не воспринимали всерьез, считая мелкими фигурами, не наделенными полномочиями. Слова Бичи лишь убедили в этом османов.

Поняв, что разговаривать больше не о чем, они свернули переговоры. Халил удалился, сообщив, что у него много дел.

Дел у него действительно накопилось немало. Предстояло официально принять капитуляцию Таунсенда и гарнизона Кута.

Вечером 28 апреля Таунсенд начал подготовку к капитуляции, приказав уничтожать все материальные ценности, оставшиеся у его войск, за исключением личных принадлежностей и небольшого количества винтовок и боеприпасов для «обороны от арабских банд»[155]. Утром 29 апреля этим процессом занимались практически все находящиеся в городе военные. Спекман вспоминал: «Везде, куда не посмотри, в небо поднимались колонны дыма, горели груды седел, повозок и всего остального снаряжения, которое мог использовать противник. Огонь поглощал попоны, фураж, пустые ящики и запасы древесины. Затворы винтовок выкидывали в реку, и сами винтовки ломали»[156].

К 29 апреля гарнизон Кута насчитывал 13 309 человек, из которых 1450 находились в госпиталях. За время осады 1513 человек погибли в бою или умерли от ран, 721 умерли болезней. Среди жителей за время сражений по официальным данным насчитывалось 247 убитых и 663 раненых, но эти цифры не претендовали на полноту. Сдаваться готовились 277 британских офицеров (среди них пять генералов) и 2592 рядовых и сержанта, 204 индийских офицера и 6988 индийских солдат. Кроме них в плен попадали 3248 нестроевых индийцев, погонщиков, носильщиков и так далее. Это была крупнейшая со времен сдачи Йорктауна во время войны за независимость США капитуляция британских войск, которая и останется таковой вплоть до сдачи Сингапура во Вторую мировую.

Эти цифры, с учетом почти 24 000 убитых и раненых в ходе попыток прорыва кольца окружения, дают представление о суммарных британских потерях в ходе кутской эпопеи в 40 000 человек.

Османы пришли принимать капитуляцию вскоре после полудня во главе с полковником Назимом. Британский флаг спустили с флагштока на центральной площади, вместо него взвилось красное знамя с полумесяцем. Сдающиеся офицеры собрались в здании штаба и начали отдавать сабли (кроме тех, кто предпочел сломать их или выкинуть в реку) Назиму, который с улыбкой жал пленным руки. Таунсенд предпочел в этом не участвовать, предоставив «честь» приветствовать противника генералу Делаймену. Но полностью уйти в тень Таунсенду не удалось: вскоре в город прибыл Халил, который лично принял сдачу в плен командира дивизии. Таунсенд церемониально отдал Халилу свою саблю и пистолет, но тот, решив поиграть в рыцарство, тут же вернул их обратно. Халил заверил Таунсенда, что все сдавшиеся сегодня не будут ни в чем нуждаться в плену, и передал письмо от военного министра Энвера, в котором обещалось, что «пленные будут размещены в Малой Азии в местности с хорошим климатом недалеко от моря»[157].

Османские солдаты и офицеры относились к британцам с уважением, хотя многие наблюдатели отметили, что дисциплина поддерживается грозными окриками офицеров. Единственный эксцесс произошел в госпитале, где, пользуясь бедственным положением пациентов, османские солдаты начали растаскивать их личные вещи. Среди ограбленных оказался и генерал Меллис, у которого украли ботинки. Меллис нашел в себе силы погнаться за ворами и даже затеять с ними драку, которую разняли общими усилиями офицеры двух армий.

Куда меньше повезло мирным жителям Кута. Те сперва встречали османскую армию с бурной радостью, но вскоре победители начали репрессии против тех, кого считали коллаборантами. По словам Эрнеста Уолкера, «они расстреляли или повесили 42 арабских старейшин Кута, включая городского шейха. Его сыну отрубили обе руки до запястья. Сассун — еврей-поставщик, который продавал нам много всего, подвергся ужасным пыткам прямо на крыше своего дома, он попытался покончить жизнь самоубийством, спрыгнув с него. Ему удалось только сломать себе обе ноги, но, несмотря на его состояние, его оттащили к ближайшей пальме и повесили»[158]. Лейтенант Спекман написал: «Никто из нас в то время не испытал плохого обращения со стороны турок и мало кто был ограблен, совсем другая судьба была уготовлена местным жителям. Вся их собственность и личное имущество были конфискованы и разграблены, и ужасная месть была уготована тем, кто помогал нам или подозревался в том, что помогал»[159].

Тридцатого апреля состоялся очередной раунд переговоров. По итогам достигли соглашения, что британцы пошлют два корабля с провиантом для пленных, кроме того, произведут обмен 1136 британских лежачих больных и раненых на такое же количество османских пленных.

Второго мая из города уехал Таунсенд, его сопровождали адъютант, два британских денщика, индийский слуга и личный повар. Плен генерала был более чем комфортным, весь путь от Кута до Константинополя скорее напоминал неспешную туристическую поездку класса люкс. В столице Османской империи генерала ожидал торжественный прием с участием Энвера. Большую часть плена Таунсенд провел на комфортабельных виллах на островах Хейбелиада и Бьюкада в Мраморном море, откуда периодически приезжал в Константинополь приятно провести время среди местного высшего общества. Уже осенью 1916 года послы нейтральных стран с легким изумлением видели жизнерадостного и полного сил Таунсенда, танцующего на балах. За все время плена его постигло лишь три разочарования. Во-первых, он узнал, что жена его кузена родила тому наследника, отрезая тем самым сэра Чарльза от титула. Во-вторых, в 1917 году османы были настолько любезны, что согласились выдать супруге генерала разрешение разделить с мужем тяготы неволи. Но леди хватило благоразумия отказаться и даже намекнуть супругу, что стоит вести себя несколько скромнее. Ну и в-третьих, несмотря на бесконечные письма и петиции, Таунсенд так и не получил звание генерал-лейтенанта. Совсем без наград он, правда, не остался: в 1917-м его сделали рыцарем-командором Ордена Бани. Но не стоит думать, что сэр Чарльз полностью исчезает со страниц нашей книги, ему еще предстоит сыграть особую роль в финале Первой мировой.

Большинство офицеров покинули город 3 мая. До Багдада им предоставили речной транспорт. По мрачной иронии судьбы, это оказался избавленный от груза (который ушел на склады османской армии) «Джульнар». Рядовым и сержантам предстоял куда более трудный путь, который вернувшиеся живыми назовут «двумя годами ада». Всех оставшихся в городе бойцов выстроили в колонны. С собой им разрешили взять только то, что они могут унести. Первой точкой маршрута стала тыловая зона османской армии в 15 километрах от города в Шумране. Для истощенных людей этот путь сам по себе явился тяжелым испытанием, а по прибытии они обнаружили, что на месте их ожидают лишь несколько дырявых навесов. Единственным источником воды была река, но из-за отсутствия возможности кипятить воду употреблять ее приходилось без всякой очистки. В качестве провизии пленным выдавали лишь заплесневевшие сухари. Для многих и без того уже серьезно ослабленных людей это стало последней каплей: за несколько следующих дней умерли больше трех сотен человек. Их тела без захоронения сбросили в одну из проток.

Шестого мая пленных погнали в сторону Багдада под охраной османской кавалерии, набранной из числа курдов. Они подгоняли отстающих железными палками и кнутами, забив до смерти несколько десятков человек. Судьба отставших складывалась печально: вокруг колонны собирались местные арабы, которые добивали и грабили их. Путь в 150 километров до Багдада пленные преодолели за восемь дней, после чего были проведены по улицам города под ликующие крики горожан. Новыми «лагерями для военнопленных» стали несколько огороженных колючей проволокой площадок, одна из которых располагалась возле реки, а вторая у железнодорожной станции. Попавшие на первую считались счастливчиками, потому что имели доступ к условно чистой воде, которую у станции же брали лишь из нескольких канав. Многие больные умерли в попытках доползти до них.

Неприятным сюрпризом для британцев стал переход нескольких сотен солдат-мусульман на сторону османов вскоре после прибытия колонн пленных в Багдад. Османы разделили бойцов по этническому и религиозному признаку и начали активную пропаганду среди солдат-мусульман. Особенно болезненным ударом стал факт ухода к противнику несколько десятков младших офицеров из числа индийцев, которые по умолчанию и должности считались наиболее верными и надежными. На них противник направил особые усилия: офицеров-мусульман разместили в комфортных условиях, им предоставили хорошее питание и возможность почти свободно перемещаться по городу, в том числе посещать мечети и базары. Точная цифра сменивших сторону неизвестна: сохранившиеся османские документы и мемуары содержат слишком противоречивые цифры. Из-за перехода к неприятелю также трудно определить и количество не вернувшихся из плена индийских солдат. После окончания боевых действий британцы проводили опросы бывших пленных с целью установления имен дезертиров и их последующего розыска, но точные списки составить не удалось. В результате мы точно не знаем, кто умер во вражеском плену, а кто сменил форму. Известно, что некоторые пропавшие без вести во время боев в Месопотамии неожиданно появлялись в родных деревнях через годы и даже десятилетия после окончания войны, давая достаточно смутные пояснения, где они пропадали все это время.

Некоторые исследователи склонны объяснять уход индийцев к противнику вполне укладывающимися в мировоззрение того времени фактами. Как уже говорилось в первой главе, армейский контракт считался обоюдным.

В обмен на верность индийцу полагались оплата, питание, форма, расквартирование, а также различные льготы во время и после службы. После капитуляции Кута бойцы могли счесть, что британцы не выполнили свою часть договора, оставив гарнизон на голодную смерть, и теперь индийцы полностью свободны от всяческих обязательств и могут поступить на службу к другому хозяину. Тем более когда сохранение верности британцам означало ужасные испытания и вероятную смерть.

В июне-июле большинство пленных небольшими группами отправились дальше. Им предстояло пройти по 700–800 километров вглубь Османской империи, добывать пищу и ночлег по пути предстояло самим. Для сопровождения выделили отряды кавалерии, которые тоже подгоняли идущих хлыстами. Некоторым повезло: 8 августа провели еще один обмен. 22 офицера и 323 бойца из числа больных, остававшихся в Багдаде, передали британцам в обмен на пленных османов. Освобожденных британцев быстро вывезли в Индию и запретили рассказывать об осаде или пережитом на территории противника. Распространение подобной информации сочли нежелательным в свете того, что капитуляция Кута сама по себе была воспринята обществом как катастрофа и лишние упоминания о судьбе брошенных на произвол судьбы солдат приравнивались к подрыву морали мирного населения.

Большую часть информации об этих маршах мы черпаем из свидетельств британских офицеров, которые по тем или иным причинам через некоторое время шли по тому же маршруту, что и колонны рядовых. В воспоминаниях офицеры описывают оставленных позади солдат, как британцев, так и индийцев, лежащих вдоль дорог и по деревням. Ослабленные, полураздетые (одежду и обувь либо украли, либо уже обменяли на еду и воду), они просили подаяния или просто лежали едва живые. В некоторых деревнях селяне были добры к ним и делились чем могли, в других их забрасывали камнями ради развлечения и грабили. Британские офицеры пытались протестовать против такого обращения с соотечественниками, обращаясь к местным властям и полиции, но те только пожимали плечами, не собираясь что-либо предпринимать.

В Тикрите капитан Шейкшафт записал в дневнике: «Мы встретили нескольких несчастных британцев и индийцев, которые стояли у ворот жалкого двора, в котором они были набиты как скот. Их вид был ужасен. Арабы приносили им яйца и молоко на продажу, но требовали за них невероятные деньги. Вскоре у тех кончились деньги и они были обречены умереть от голода и пренебрежения. Вокруг них не было никакой охраны, и они, кажется, были брошены всеми. Когда больной человек пытался выползти из той дыры, в которую их поместили, арабы начинали кидать в них камни, загоняя обратно»[160]. В Аль-Ширкате: «Мы увидели большое количество пленных, лежащих на каких-то задворках в самых ужасающих условиях. Большинство из них медленно умирали от дизентерии».

В дневнике Шейкшафта содержится множество подобных записей. В Ислахие (территория современной Турции севернее сирийского Алеппо): «Немецкий сержант сказал мне, что здесь находятся британцы, страдающие от дизентерии, под арабскими навесами. Он сказал, что их морят голодом до смерти. Он пытался повидать их несколько раз, но турки каждый раз отгоняли его»[161]. Встреча с австрийскими или немецкими военнослужащими спасла жизнь многим пленным. Им всегда старались помочь, обеспечивая несчастных продуктами, деньгами и медицинской помощью, к тому же нередко офицеры заставляли местные турецкие власти делать то же самое.

Генерал Меллис, который из-за плохого самочувствия выехал из Багдада в июне, видел по дороге все то же самое. Он раздал все свои деньги и продал по дороге большую часть бывшего с ним имущества, чтобы помочь разбросанным по деревням больным. По прибытию в Бурсу, где в довольно комфортных условиях предстояло разместиться захваченным британским старшим офицерам, Меллис отправил военному министру Энверу письмо с перечислением всех увиденных ужасов и просьбой позаботиться о надлежащем обращении с пленными. Энвер ответил, что удивлен подобной информацией, поскольку он заранее отдал необходимые приказы об обеспечении пленных всем необходимым. Насколько он кривил душой, когда писал этот ответ, остается только догадываться.

Дошедшие до турецкой территории выжившие не остались без дела: османы решили использовать их как рабочую силу. Большинство индийцев работали на строительстве железной дороги Константинополь — Багдад в районе сирийского Рас-эль-Айна. Оставшихся индийцев, а также всех британцев отправили на строительство тоннелей через хребты Тавр и Нур на территории Турции. Там их «сдали» ведущей работы немецкой компании, которая уже использовала здесь труд иностранных пленных, привезенных с Галлиполийского полуострова. Однако состояние пришедших из Кута оказалось настолько плохим, что уже в сентябре немцы отказались от их труда, так как они практически не могли работать. Это привело к очередному «маршу смерти» вглубь Анатолии до турецкого Афьонкирахисара, где британцев разместили в нескольких лагерях. Они также представляли собой лишь огороженные пустыри с несколькими навесами и бараками, а их охрана без всякой пощады забивала узников до смерти по любому поводу.

Для британских младших офицеров плен не стал таким ужасным испытанием. Большинство из них разбросали небольшими группами по маленьким анатолийским городкам, где их положение разнилось в зависимости от настроения местных властей. Где-то пленные пользовались почти полной свободой, в других местах оставались запертыми в четырех стенах. Офицерам разрешалось получать денежные переводы и посылки из дома, так что они могли обеспечить себе сносный быт, а к концу войны, когда ситуация со снабжением в Османской империи приблизилась к катастрофической, даже начать подкармливать своих охранников в обмен на дополнительные свободы. Несколько десятков пленных офицеров, включая двоих, которым удалось правдоподобно симулировать помешательство, обменяли еще до окончания боевых действий. Как вспоминал лейтенант Джоунс, томившийся в маленьком турецком Йозгате, «нашей главной проблемой было как убить время. Мы устраивали хоккейные матчи, катания на коньках и санках, прогулки, пикники. Писали пьесы, шуточные и серьезные, ставили представления и пантомимы. У нас был свой небольшой оркестр и хор, для которых мы писали музыку и вокальные партии»[162].

Из 2592 взятых в плен в Куте британских сержантов и рядовых в плену погибли около 1700, или почти две трети. Из примерно 9300 индийцев — от 2500 до 3000 человек. Обращение с кутскими пленными впоследствии часто и не без оснований сравнивали с организованным османскими властями в годы Первой мировой геноцидом различных народов империи (армян, ассирийцев и других). Тут и «марши смерти», и каторжный труд, и нападения со стороны местного населения, на которые конвоиры закрывали глаза, и многое другое. Вероятно, цель уморить пленных османское руководство перед собой не ставило, но и ради их выживания не сделало ровным счетом ничего. С британцами часто обращались точно так же, как с подвергвшимися геноциду, и почти с такими же результатами.

Ужасы османского плена превзошел только японский плен во Вторую мировую.

Ну а боевые действия в Ираке после сдачи Кута были еще очень далеки от завершения.

Глава XV

Б ои под Кутом настолько измотали обе противоборствующие армии, что после капитуляции гарнизона Таунсенда на Тигре повисла оперативная пауза. Османы даже не рассматривали всерьез вариант наступления, чтобы отбросить британские силы дальше по реке. Их измотанные, обескровленные части расстреляли множество боеприпасов. С учетом слабости артиллерии любая попытка наступления в таких условиях казалась обреченной на кровавый провал.

Однако война в Ираке не ограничивалась исключительно боями вдоль Тигра, и османское верховное командование приказало Халилу снять один из его корпусов с британского фронта и перебросить на персидскую границу для противостояния силам Баратова. Халил попробовал протестовать, указывая, что британцы рано или поздно восстановят силы и начнут новое наступление. Но теперь османскому генеральному штабу хотелось ликвидировать и угрозу Багдаду с востока, тем более что на этом настаивал военный министр Энвер. В результате Халила вынудили перебросить на восток Ирака XIII корпус, который совместно с двумя прибывшими из европейской части империи свежими 4-й и 6-й пехотными дивизиями начал готовится к атаке. План Энвера был куда шире. Военный министр собирался не просто отбросить Баратова, он готовил вторжение в Персию, которое, по его мнению, спровоцировало бы исламское восстание, низложение шаха и переход всей страны под османский контроль.

Руководство операцией поручили уже отличившемуся под Кутом Али Ихсану, и поначалу все шло довольно гладко. 3 июня османам удалось отбить русское наступление в районе иракского Ханакина и начать преследование отходящего в Персию противника. 8 июня османские силы пересекли границу Персии и продолжили атаковать отходящий с боями русский корпус. 30 июня после двух дней тяжелых боев турки взяли Каринд, 9 августа выбили русских из Хамадана. Османские войска продвинулись по территории Персии на сотни километров, но само вторжение оказалось дорогой в никуда. Обещанного восстания не случилось, попытку переворота в Тегеране предприняли только в ноябре, но ее подавили русские войска. Не появились и обещанные Энвером многочисленные персидские добровольцы. Османские силы оказались разбросаны по огромной территории, а силы Баратова, так и не разгромленные окончательно, продолжали перекрывать им путь вглубь страны. К тому же среди османских солдат начались повальные эпидемии, сделавшие активные действия невозможными. В результате Ихсан принял решение остановить наступление.

Тем временем в Британии отошли от шока, вызванного новостями о капитуляции Кута, и начали формулировать новую политику в отношении Месопотамии (предварительно была организована следственная комиссия, призванная понять, что пошло не так под Кутом). Новый список задач выглядел так:

• поддерживать британское влияние в вилайете Басра;

• защищать нефтяные скважины в персидском Араби-стане;

• минимизировать последствия поражения под Кутом активной обороной на Тигре и связыванием османских войск на театре военных действий;

• координировать действия с русскими силами генерала Баратова.

Как видно, планы наступления на Багдад утратили актуальность, и новая концепция носила исключительно оборонительный характер.

Начальник Имперского генерального штаба Робертсон вновь поднял вопрос о возможности отступления на линию Ахваз — Амара — Насирия, где оборону можно удерживать меньшим количеством людей и значительно сократив расход ресурсов. Это предложение отвергли по политическим мотивам. Поддержание британского престижа требовало оставить войска на уже занятых позициях, так как дополнительный отход мог быть сочтен признаком куда более тяжелого поражения после капитуляции Кута. При этом индийское руководство уведомило британское правительство и Горринджа, что отправка дополнительных сил в Месопотамию невозможна из-за дефицита ресурсов вице-королевства.

У Горринджа хватало и своих проблем. После ухода в Персию XIII корпуса Халил вынужденно сократил линию фронта, оставив часть позиций на правом берегу Тигра, но британский командир мог только медленно и без боя занять брошенные противником укрепления, на большее у него не хватало сил. С наступлением летнего обмеления рек британский корпус испытывал острейший дефицит снабжения. Ситуация настолько ухудшилась, что Горриндж начал сокращать пайки собственным солдатам, а имеющаяся коллекция речных судов и барж, серьезно сократившаяся из-за поломок после предыдущих месяцев авральной работы, переключилась на перевозку исключительно продовольствия и боеприпасов. Ни для каких других грузов места не хватало, и в результате многие подразделения остались в прямом смысле слова в лохмотьях, не имея к тому же ни палаток, ни шлемов от солнца. Недостаток медикаментов как в действующей армии, так и на тыловых базах в сочетании с так и не решенными санитарными вопросами привели к началу сразу нескольких эпидемий среди бойцов. Тиф, дизентерия, холера и малярия косили солдат сотнями. В июне из Басры эвакуировали 11 000 больных, при том что еще 16 500 тысяч остались в разбросанных по всему Ираку госпиталях. Восполнить потери оказалось практически невозможно. Прибывающие в Басру маршевые пополнения уже через несколько дней после выгрузки с кораблей практически в полном составе оказывались в госпиталях. Они не успевали доехать до фронта, откуда, в свою очередь, постоянным потоком шли баржи с больными.

Летние месяцы 1916 года стали временем кардинальной смены командования с британской стороны. Тяжелое осколочное ранение в последние дни боев под Кутом получил командир 7-й индийской дивизии генерал Янгхазбенд, его эвакуировали в Британию. Поражение нуждается в героях едва ли не больше, чем победа, и Янгхазбенд стал одним из них, получив охапку почестей и наград. После излечения в марте 1917 года его назначили на чрезвычайно престижную должность свадебного генерала в виде поста «хранителя королевских драгоценностей в Тауэре». При этом на своем месте остался командир 3-й дивизии генерал Кири, что дало ему дополнительный повод жаловаться на судьбу. В июле без особой помпы отозвали Горринджа. После короткого отдыха он получил пехотную дивизию на Западном фронте, которой и прокомандовал без особых успехов до конца войны. Этот этап его карьеры отмечен лишь двумя фактами: его крайне не любили подчиненные и его начальником штаба был будущий британский фельдмаршал Второй мировой войны Бернард Монтгомери. На должность Янгхазбенда назначили, несомненно, отлично проявившего себя командира 13-й дивизии генерала Мода, но командиром корпуса он пробыл всего месяц. В августе генерал Лейк достиг предельного для своего звания возраста нахождения на действительной военной службе — 60 лет, и военное министерство не увидело причин задерживать его дольше. Никто вслух и прямо не обвинял его в поражении под Кутом, но от такого пятна невозможно отмыться. Индийское руководство предложило на его место несколько своих кандидатур, но Робертсон отверг их все. Он больше не испытывал никакого доверия к «индийцам»[163]и принял решение еще раз повысить Мода. Таким образом карьера генерала Мода стала уникальной по любым меркам: за два военных года ему удалось вырасти с начальника оперативного отдела штаба дивизии до командующего армией. И при этом нельзя сказать, что он не заслужил столь быстрого продвижения.

Ситуация со снабжением стала нормализовываться к концу лета. Начатые Лейком масштабные работы по совершенствованию логистики медленно, но верно приносили плоды. В Басре осушили почти 50 квадратных миль территории, на которых возвели казармы, склады и мастерские. Углубили судоходный канал, построили глубоководные причалы. Из Индии прибыли плавучие краны. Для управления портом создали новую военно-гражданскую администрацию, для которой из Индии же прислали специалистов с опытом управления крупными портами. В результате срок ожидания разгрузки приходящих в Басру судов снизился с нескольких недель до трех-четырех суток, исчезли и огромные пробки из кораблей.

На суше развернули большую программу по строительству дорог и мостов, а также узкоколейных железных дорог. 75-мильная железнодорожная ветка от Басры через Насирию и Курну в Шейх-Саад «срезала» 95 миль реки, причем это был участок с наибольшим количеством мелей. До ее открытия перевозка на расстояние в 240 миль между Басрой и Шейх-Саадом занимала не менее четырнадцати дней, теперь грузы и людей доставляли всего за девять дней. Все эти работы потребовали огромного количества материалов, часто привозимых издалека. Так, например, камень приезжал из Йемена, дерево — из Индии и Персии, а почти все вагоны, рельсы и паровозы — из Британии.

Совершенный таким образом прорыв в снабжении трудно переоценить. Между августом и концом ноября 1916 года британские войска на передовой могли получать почти в два с половиной раза больше предметов снабжения, чем раньше. Войскам Мода в районе Кута теперь доставляли по 1000 тонн снабжения в сутки, что было более чем комфортным для них количеством.

Осенью в Месопотамию начали прибывать первые крупные партии автотранспорта. Это были в основном американские грузовики производства «Форд», освоению которых мешали многочисленные проблемы. Единственное, чего было в достатке, так это топливо. С машинами не прислали ни водителей, ни механиков, и их пришлось срочно готовить на месте без какой-либо вменяемой учебной базы. Тем не менее автотранспорту предстояло стать одним из важнейших компонентов британской системы снабжения в Месопотамии. Грузовики значительно, с дней до часов сокращали время доставки грузов от пунктов разгрузки с речных судов и железных дорог до передовой, чем позволяли войскам дислоцироваться на удалении в несколько десятков километров от рек, что ранее не представлялось физически возможным.

Коренной перестройки ждали и фронтовые части. Из многочисленных отдельных пехотных бригад, бессистемно перебрасываемых на театр военных действий с нового года и принимавших участие в боях за Кут то приданными другим дивизиям, то в виде аморфных боевых групп, сформировали новую 14-ю индийскую пехотную дивизию. Причем в отличие от скороспелой 12-й пехотной дивизии весны 1915-го года, она сразу получила всю положенную по штату артиллерию, саперов, связистов и прочие части усиления. Четыре получившиеся после этого полнокровные дивизии разделили на 1-й и 3-й индийские корпуса, опять же со всем положенным по штату оснащением, вооружением и тылами. Также была сформирована полноценная кавалерийская дивизия, получившая дивизион бронеавтомобилей. Немаловажным стало и насыщение войск современным оружием, таким как ручные и станковые пулеметы, винтовочные гранаты и минометы, что значительно повысило их боевые возможности. Осенью 1916 года британские части в Месопотамии по оснащению практически сравнялись с европейскими частями британцев.

Мод старался не упускать ни одной мелочи. Будучи прекрасно осведомленным о предыдущих полутора годах мучений с картами, сразу после прибытия новой партии самолетов он распорядился организовать широкомасштабную программу по аэрофотосъемке театра военных действий для уточнения существующих и создания новых карт местности. Только в сентябре британские летчики, выполняя эту задачу, совершили 51 боевой вылет, углубившись во вражескую территорию на 95 миль. Аэрофотосъемку сосредоточили в основном вдоль берегов Тигра, но полученная информация была неоценима. Кроме того, вылеты на фоторазведку предоставили исчерпывающие сведения о характере вражеской обороны, размещении войск и артиллерии противника, а также его тыловых складов.

Когда в октябре новый командующей индийской армией генерал Чарльз Монро, занявший должность тихо отправленного в отставку Бошамп-Даффа, по дороге из Британии в Индию посетил Басру, командующий британскими силами в Месопотамии уже готов был представить ему новый план возобновления активных боевых действий. Мод не собирался наступать прямо на Багдад, а, понимая все сложности войны в Ираке, предлагал серию последовательных ударов по вражеской обороне. Он ставил целью не захватить конкретные географические пункты, а перемолоть османские войска. Кроме того, подобное наступление не нарушало политических директив, определяющих ход боевых действий, и вполне укладывалось в понятия «активная оборона» и «сковывание противника». Взвесив все за и против, оценив проделанную Модом и его штабом работу, Монро согласился на операцию и пообещал получить одобрение высшего военно-политического руководства.

Руководство тоже оказалось не против. Индийское правительство не могло дождаться возобновления «своей» войны и не видело в предложениях Мода особого риска.

Не возражал и Робертсон, посчитавший подобный план вполне оправданным с военной точки зрения. Как ни удивительно, не имело возражений и британское правительство. Но на всякий случай оно постановило, что операция должна быть немедленно прекращена в случае крупных потерь, правда, не указало точно, какие именно потери счесть крупными. Робертсон внес в этот вопрос свое уточнение, установив планку в 25 %.

К началу декабря на Тигре британцы имели почти 45 000 единиц пехоты, 3500 кавалерии и 174 орудия, а также 24 самолета. Силы противника значительно уступали им.

Несмотря на то что османский фронт на Тигре формально держали четыре дивизии в составе XVIII корпуса, 45-я, 51-я, 52-я и 35-я, все они испытывали крайний недостаток людей, оружия и боеприпасов. Практически все поступавшее в 6-ю армию отправлялось на фронт в Персию, в результате чего части на Тигре, на протяжении всего лета не меньше, чем британцы, страдая от эпидемий, практически не получали пополнения. При этом они несли обычные для окопной войны небольшие, но постоянные потери. В результате к концу осени на Тигре османы могли противопоставить британскому наступлению около 20 000 человек и 70 орудий, при этом около 17 000 человек и 55 орудий находились на левом берегу реки и 3000 человек и 15 орудий — на правом.

От разведорганов 6-й османской армии постоянно поступала информация о масштабах британских работ в тылу и в прифронтовой зоне, но несмотря на обилие сигналов ничего для укрепления фронта так и не было предпринято. Верховное командование в Константинополе считало Месопотамию достаточно стабильным фронтом и не видело необходимости расходовать на него дополнительные ресурсы из своих более чем скромных запасов. Сама 6-я армия, растянутая благодаря кампании в Персии на огромной площади, ничего сделать уже не могла.

Неудачей закончились даже попытки воздействовать на строящиеся английские железные дороги. Британцы предусмотрительно прикрыли их сторожевыми заставами и даже бронепоездами, так что несколько попыток набеговых операций, проведенных силами регулярной кавалерии и арабских племенных ополчений, привели лишь к потерям среди нападавших.

Возобновление активных боевых действий после почти восьми месяцев спячки назначили на 12 декабря, когда британская артиллерия начала шквальный артобстрел османских позиций на обоих берегах реки. Этой же ночью британские летчики предприняли смелую попытку бомбовым ударом под прикрытием ночной темноты разрушить основной понтонный мост противника, связывающий два берега. Несмотря на одно попадание, разрушить мост не удалось, но в следующие ночи и дни британские пилоты регулярно наведывались на османские переправы, бомбя и обстреливая противника с малых высот.

Первой целью наступления стал канал Шатт аль-Хая на правом берегу, где дислоцировались минимальные османские силы. К 18 декабря силы III корпуса переправились через водную преграду по шести наведенным понтонным мостам, с которыми британцы тоже теперь не испытывали никаких проблем, и стали готовиться к следующему этапу наступления. Характерно, что через захваченную местность сразу начали прокладывать ветку узкоколейной железной дороги для обеспечения бесперебойного снабжения.

Планомерное продвижение вперед по правому берегу застопорилось 26 декабря из-за начавшихся проливных дождей, но даже они не помешали британцам прокапывать среди грязи штурмовые сапы к следующей линии обороны противника. Основной задачей наступающих было выйти по правому берегу в основание полуострова, на котором располагался Кут, угрожая отрезать силы противника от тылов. Дожди лили до 6 января, и только 9 января 3-я дивизия смогла нанести удар. На протяжении десяти дней ее части планомерно выдавливали противника из его окопов. Британцы понесли не слишком крупные потери, составившие с 12 декабря около 2000 убитыми и ранеными. Имея 45 000 солдат, Мод мог их себе позволить.

Двадцать пятого января британцы атаковали расположенную напротив Кута деревню Ясукуб, которая когда-то входила в оборонительный периметр Таунсенда. Тяжелые бои за этот населенный пункт продолжались вплоть до 4 февраля, когда османы были вынуждены оставить Ясу-куб, а заодно и большую часть Кута, теперь простреливаемого с трех сторон. Одновременно британцы продолжали наступать по правому берегу, очищая от противника одну речную петлю за другой. Мод не испытывал недостатка ни в войсках, ни в боеприпасах. Он мог позволить себе вести две битвы одновременно. К 15 февраля османы растянули свои силы уже на 40 километров вдоль реки.

Единственная неудача постигла Мода 17 февраля, когда он предпринял попытку штурма вражеских позиций на левом берегу у Саннията. Снова повторилась история прошлой весны, когда во время атаки по грязевой равнине 21-я бригада 7-й дивизии смогла ворваться в передовые окопы, но следующую за ней 19-ю бригаду отсек артиллерийский огонь противника. Она не смогла поддержать первую волну атаковавших, на которую уже обрушились османские контратаки. В результате части 21-й бригады были вынуждены отойти на исходные позиции.

Из-за зарядивших с 17 по 21 февраля проливных дождей следующую атаку на Санният отложили до 22 февраля. Тогда ценой 1332 убитых и раненых британцам удалось прочно закрепиться на первых двух линиях османских окопов. Однако атака 22 февраля была лишь отвлекающим маневром для другого удара, которому предстояло перевернуть ход всей кампании.

Характерно, что в это время Имперский генштаб запросил у Мода расчеты сил и средств, которые, по его мнению, требуются для захвата Багдада. В запросе прямо оговаривалось, что речь идет лишь о теоретической возможности и никакого пересмотра общих директив касательно войны в Месопотамии пока не ожидается. Однако это был характерный симптом. Одновременно Робертсон не спешил отдавать приказ остановить все наступление, хотя потери уже превысили оговоренные 25 % личного состава.

Халил, прекрасно понимая, что XVIII корпусу, стремительно тающему под британскими ударами, не удастся в одиночку остановить британское наступление, требовал возвращения из Персии XIII корпуса, но его запросы долгое время оставались без ответа. Не помогало делу и то, что он предлагал чрезвычайно авантюрный план удара этим корпусом с территории Персии по британцам между Амарой и Шейх-Саадом с целью полностью отрезать от тылов два британских корпуса. Для руководства в Константинополе персидская кампания имела слишком большое политическое значение, чтобы сворачивать ее до тех пор, пока в Месопотамии не случится катастрофа. Но к середине февраля окончательно стало понятно, что катастрофа действительно может произойти со дня на день, и 16 февраля XIII корпус наконец получил приказ выдвигаться из Персии в сторону Багдада. Это само по себе являлось нетривиальной задачей. Османам предстояло отходить по раскисшим дорогам через горы, к тому же ведя арьергардные бои с дышащими им в шею русскими войсками Баратова. Неудивительно, что в таких условиях отступление быстро погрузилось в хаос и вместо трех дивизий в Ирак возвращались отдельные группы бойцов.

После провала британской атаки под Санниятом 17 февраля в штабе 6-й армии царило приподнятое настроение. Сорванное наступление на левом берегу там считали признаком того, что противник выдохся. Причиной для такого вывода послужил перенос попытки продвижения с правого на левый берег. В реальности все самое плохое для османов только начиналось.

Мод решил воспользоваться сильной рассредоточенностью вражеских сил вдоль левого берега реки и неожиданно переправиться через Тигр в нескольких десятках километров выше по реке, за Кутом, чтобы османы оказались между молотом у Саннията и наковальней в месте высадки. В случае успеха речь шла о полном окружении XVIII корпуса.

Местом для переправы выбрали так называемую шумранскую петлю реки, находящуюся практически в крайней точке британского продвижения на правом берегу. Османы прикрывали перспективное место высадки лишь одной ротой, сидящей в окопах в нескольких десятках метров от берега, кроме того, в непосредственной близости не дислоцировались никакие крупные османские соединения, так что с момента высадки и уничтожения обороняющихся до серьезных контратак противника должны были пройти многие часы. Сразу после высадки предполагалось начать одновременное строительство трех трехсотметровых понтонных мостов, чтобы к концу первых суток перебросить на левый берег целую дивизию с артиллерией. Первоначально переправа планировалась одновременно с атакой под Санниятом 17 февраля, но дожди и распутица помешали доставить к этой дате все необходимое для высадки, и новым сроком определили 23 февраля.

Честь идти в первой волне высадки выпала батальону гуркхов, но гребцами в их лодки посадили британских солдат из 1/4 хемпширского батальона. Большинство его бойцов были родом из окрестностей портового Саутгемптона и имели опыт обращения с веслами. Переправа началась с первыми лучами солнца, в 5:30 утра. Османы открыли огонь по лодкам передовой роты, когда те были еще на середине реки, в результате из тринадцати противоположного берега достигли лишь десять, но гуркхи все равно одним броском ворвались во вражеские окопы и вскоре овладели всеми его укреплениями.

Османы отреагировали на новость о высадке довольно быстро, они открыли артиллерийский огонь по переправе и начали судорожно перебрасывать на место подкрепление. Разрозненные контратаки отбивались довольно легко, но вот из-за мощного обстрела вражеской артиллерии британцам пришлось оставить попытки построить три моста и сконцентрировать усилия на одном. Стремясь затруднить работу понтонеров, противник начал выше по течению спускать на воду бревна, чтобы их удары по понтонам не давали надежно скрепить мост.

Однако несмотря на все усилия османов, строительство моста завершили к 15:00. К этому времени на левом берегу находились уже три батальона и несколько артиллерийских батарей, а к полуночи переправилась практически вся 14-я индийская дивизия. Высадка стоила британцам примерно 350 убитых и раненых.

Халилу и его штабу не понадобилось много времени, чтобы оценить складывающуюся ситуацию. Каждый час промедления был смертелен, и еще до полуночи османский командующий армией отдал XVIII корпусу приказ немедленно начинать полное отступление в сторону Багдада, обходя британский плацдарм в Шумране.

24 февраля, отбросив вражеские арьергарды, 7-я дивизия наконец-то смогла овладеть позициями у Саннията и начала продвижение в сторону Кута. Тем временем 14-я и 13-я дивизии устремились вперед по левому берегу, стараясь обогнать откатывающихся османов. Но довольно быстро их всех обошел флот.

С осени 1915 года роль британских речных канонерок в основном сводилась к артиллерийской поддержке сухопутных войск, но после уничтожения перегораживающих реку заграждений эскадра все того же капитана Нанна получила возможность войти в прорыв. Уже вечером 24 февраля моряки высадились в полностью разрушенном и брошенном жителями Куте, который на фоне развивающихся событий сам по себе уже не представлял ценности. Эскадра Нанна теперь состояла из трех больших кораблей типа «Инсект» водоизмещением в 650 тонн и с двумя шестидюймовыми пушками и трех канонерок типа «Флай». Уже 25 февраля моряки догнали отступающие османские колонны и принялись расстреливать их в упор. Османы яростно огрызались в ответ. В канонерку «Мот», например, снаряды попали восемь раз, выведя из строя половину команды, включая четырех из пяти офицеров. Но несмотря на это, корабль продолжал сохранять место в строю и вести огонь. По словам свидетелей, эскадра была «проникнута нельсоновским духом»[164], и ее корабли под развевающимися флагами вели огонь на оба борта, двигаясь среди фонтанов, поднятых разрывами вражеских снарядов. Помимо нескольких рассеянных и уничтоженных вражеских сухопутных колонн, эскадра Нанна ликвидировала и речные силы противника. Среди приятных трофеев был один из немногих оставшихся у турок больших пароходов — «Басра», а также сдавшаяся с Таунсендом «Сумана» и потерянная еще при отступлении и восстановленная противником канонерка «Фаерфлай».

Старалась не отставать и авиация. Мод дал летчикам полный карт-бланш, и те неустанно атаковали отступающего по голой пустыне противника.

Двадцать седьмого февраля силы Мода заняли Азизию. На этом британский командующий решил остановиться, чтобы дать отдохнуть своим войскам и подтянуть тылы. Заодно нелишним казалось проконсультироваться с руководством относительно дальнейших шагов. В верхах никак особо не комментировали последние успехи Мода, но и не обращали внимания на то, что генерал уже давно вышел далеко за рамки политических директив об «активной обороне».

Всем было ясно, что фактически британский командующий желает знать, стоит ли ему захватить Багдад. Мнения по этому поводу существовали разные. Индийское руководство, естественно, голосовало «за», Имперский генеральный штаб проявлял большую осторожность. Там все еще указывали, что Багдад не представляет большой стратегической ценности, и не видели жизненной необходимости в его захвате. Итоговое решение оставалось за британским кабинетом министров, но там за прошедшее с весны 1916 года время задули совсем другие ветра.

Занявший в декабре 1916 года пост премьер-министра Дэвид Ллойд Джордж придерживался мнения, что в текущей войне к победам стоит стремиться там, где их возможно одержать. Тупик на Западном фронте не должен привести британцев к отказу от перспективных завоеваний на Востоке. Если пока не получается справиться с Германской империей, то можно хотя бы сокрушить империю Османскую. Тем не менее отправленная из Лондона телеграмма с приказами имела довольно двусмысленный характер. Моду предписывалось самому решить, в состоянии ли он взять Багдад. Подобная позиция заранее снимала с верховного командования всякую ответственность в случае неудачи.

Мод не мог не знать, куда в итоге привел Таунсенда предоставленный ему точно такой же выбор. Но в марте 1917 года расклад сил совершенно изменился, и сейчас британцы превосходили противника как минимум втрое. 5 марта они возобновили наступление, имеющее конечной целью город тысяча и одной ночи.

Под гнетом предыдущих неудач османский командующий Халил-паша откровенно растерялся, отдавая крайне противоречивые приказы. 26 февраля он уведомил командира XVIII корпуса полковника Карабекира, что не собирается удерживать Багдад, и новая оборонительная линия пройдет где-то южнее Самарры, но уже на следующей день передумал и приказал корпусу обороняться в Азизии. Проблема состояла в том, что силы Карабекира оттуда уже ушли, и к тому моменту, как он получил приказ, в городке расположилась британская кавалерия. В результате османские арьергарды заняли оборону в Ладже, а основные силы Карабекира встали на старой линии у Ктесифона. Но и эта концепция скоро изменилась: корпус получил приказ занять передовые позиции по реке Дияла, где у Нуреддина была тыловая полоса обороны, и начать строить позади нее новую в районе Тел Мохаммед, уже возле самого города. Еще одной проблемой стала предоставившаяся британцам возможность обойти город с востока, что грозило отрезать XVIII корпус от идущего из Персии XIII корпуса, или с запада. Чтобы избавиться от этой угрозы, османам пришлось начать строительство оборонительной линии к югу от города вдоль глубоководного ирригационного канала Кхарр.

Всем этим грандиозным планам мешала главным образом нехватка сил. В 52-й дивизии осталось лишь 2300 человек, в 51-й — 2000, а 35-я фактически прекратила существование. Из остатков 45-й дивизии и двух отдельных пехотных полков на месте сформировали новую 14-ю пехотную дивизию, но и ее боеспособность вызывала серьезные сомнения. В районе 5 марта ожидался подход одного ослабленного пехотного полка из частей XIII корпуса, остальные должны были постепенно прибывать вплоть до конца месяца. В сумме на начало марта у Карабекира оставалось не более 12 000 человек для удержания фронта. Еще большую проблему создавало количество орудий: в ходе отступления было потеряно 2/3 артиллерии, в результате чего в наличии имелось не более 40 артиллерийских стволов. С этими цифрами задача удержать фронт под Багдадом выглядела практически нерешаемой, и Халилу пришлось снова пересмотреть планы, отказавшись удлинять линию фронта на восток. Но это в очередной раз означало перетасовку войск и изменение стратегических ориентиров.

Османы могли надеяться лишь на то, что британцы, серьезно оторвавшиеся от тыловых баз, снизят темп и мощь наступления так, что их удастся сдерживать под Багдадом до подхода XIII корпуса. Затем останется продержаться до наступления жары, которая в прошлые годы останавливала всю военную активность вплоть до осени, а за это время пополнить ряды и обустроить новые полосы укреплений.

Надо сказать, что с февраля 1917 года и до самого конца войны боевые действия имели исключительно односторонний характер. Османы могли упорно обороняться, проводить яростные контратаки и даже добиваться порой небольших тактических успехов. Однако они каждый раз вынужденно отступали, чтобы избежать окончательного разгрома, если британцы решали, что ради захвата того или иного рубежа готовы на серьезную борьбу. Османам нечего было противопоставить численному, материальному и техническому превосходству британцев.

Передовые османские части в Ладже смогли задержать силы противника на целые сутки, но затем вынужденно отступили на реку Диялу, к которой британцы подошли 7 марта. Попытка сходу переправиться через нее силами 13-й дивизии окончилась провалом, османы держали под плотным огнем все удобные места для высадки. Тем временем 7-я индийская и кавалерийская дивизии попытались обойти город и войти в него с запада, но также не добились быстрого успеха. Информации о характере обороны противника не хватало, и обе дивизии заблудились среди ирригационных каналов и окопов османов.

Весь день 8 марта и на следующий день британская артиллерия обрабатывала занятый противником берег Диялы, на который перебрасывал свои части штаб XVIII корпуса. Передовая линия обороны по реке явочным порядком стала основной, поскольку предполагавшуюся главную линию в районе Тел Мохаммеда так толком и не закончили. Вечером 9 марта 13-я дивизия предприняла еще одну попытку переправы. На этот раз ее бойцам удалось создать небольшой плацдарм на вражеском берегу, который противник не смог ликвидировать контратаками. Днем 10 марта этот плацдарм расширили, и постепенно британцы расчистили весь берег реки. Одновременно 7-й индийской дивизии удалось переправиться через канал Кхарр. Фактически это означало прорыв обороны Багдада с юго-востока и серьезное вклинивание с юго-запада.

Халилу снова пришлось действовать быстро, чтобы спасти войска от окончательного разгрома. 10 марта в 20:00 части XVIII корпуса получили приказ оставить город и отступать на север. Надо отметить, что эвакуация Багдада фактически началась значительно раньше. Еще после британского форсирования Тигра 23 февраля из города начали выводить штаб 6-й армии, который переезжал в Мосул, а также военные склады и тыловые учреждения. Отдельную эвакуацию тогда же начали и немцы, вывозя из города гражданских специалистов и военных советников.

Османы снова показали себя лучшими в искусстве скрытного отхода. Интересно, что часть войск и припасов в последний момент вывезли по железной дороге. Участок Самарра — Багдад успели достроить еще до войны, и теперь это несколько облегчило отступление.

Первым британским батальоном, 11 марта в районе 6:00 вошедшим в древнюю столицу Междуречья, стал 2-й батальон шотландской «Черной стражи». Прославленный шотландский полк вписал в свою долгую историю еще одно славное деяние. Генерал Мод прибыл в город по реке, ступив на берег напротив бывшего британского консульства, ставшего османским военным госпиталем. Британский МИД подготовил для генерала подобающую речь. В конце концов, момент был более чем знаменательный: британские войска впервые в этой войне входили в одну из столиц противника, овеянную веками истории. Речь, которую потом распечатали во многочисленных копиях на местных языках для распространения среди жителей, должна была обосновать тринадцатое в истории Багдада завоевание и сообщить столичным жителям о намерениях британцев.

Фактический автор этой прокламации, известный британский ориенталист и дипломат Марк Сайкс, тот самый, имя которого составило половину названия известного договора Сайкса — Пико, по сей день определяющего границы на Ближнем Востоке, несколько перегнул палку. Во фразе «с дней Хулагу ваш город и ваши земли подвергались тирании иноземцев»[165]упоминался внук Чингисхана хан Хулагу, разоривший Багдад во время ближневосточного похода XIII века, что звучало сомнительной точкой отсчета для современников: британцы сейчас дистанцируются от Хулагу или намекают на что-то. Не менее странным выглядело и упоминание «200 лет взаимовыгодной торговли между багдадскими купцами и британскими коммерсантами». Жалобы иракских купцов на выдавливающих их с рынков британцев звучали постоянным лейтмотивом местной экономики с конца XIX-го века. Когда за несколько лет до войны правительство в Константинополе решило отказаться от субсидированных государственных речных перевозчиков и объявило, что полностью отдает отрасль в руки частных, то есть британских, компаний, возникли серьезные волнения как в Багдаде, так и в других крупных городах. Местные торговцы со всей ясностью понимали, что из-за этого решения фактически оказались во власти чужестранцев, способных удушить всю их торговлю одним махом, используя тарифы на перевозки. Британцы не забыли упомянуть и о своем любимом Арабском восстании на Аравийском полуострове: «В Хиджазе арабы изгнали турок и немцев, которые угнетали их, и объявили Шерифа Хиджаза Королем, который теперь правит независимо и свободно»[166]. Здесь следует уточнить, что арабы Месопотамии и близко не ассоциировали себя с арабами Хиджаза, и это особенно касалось городского населения Багдада. Кроме того, они не поняли, означает ли сказанное, что им самим позволят выбрать себе монарха? Или их королем станет шериф Хиджаза? В чем тут дело? В итоге пышное послание, преследующее цель убедить местное население, «что британцы пришли не как завоеватели, а как освободители»[167], не только не достигло цели, но и посеяло в умах множество новых сомнений.

Интересно, что при этом строго запретили публиковать еще одно воззвание, на этот раз за авторством политического офицера всей кампании Перси Кокса. Смысл его варианта в основном сводился к тому, что Месопотамия теперь переходит под заботливую руку британского индийского руководства. Так выглядел первый залп долгой бюрократической войны за право управления территориями. Формально подчинявшийся Лондону Мод управлял завоеванными землями через аппарат военных комендантов и подчиненных им сил, и это одно за другим порождало противоречия с создаваемыми Коксом структурами гражданской власти, подчиняющимися в конечном счете индийскому руководству. В отсутствие окончательного решения о том, кто же получит всю полноту власти, это постоянно приводило к хаосу на местах и имело далекоидущие последствия по завершении войны.

Как бы то ни было, победа оставалась победой. Британцы надежно взяли в руки древнюю столицу Междуречья, сделав реальностью казавшиеся неоправданно смелыми идеи осени 1914 года.

Глава последняя

П ока британцы отмечали захват Багдада, османам пришлось снова решать, где именно они хотят дать противнику новые бои. Карабекир отвел свой корпус практически к самой Самарре, в местечко Истабулат. Стратегически этот выбор был вполне оправдан, позволяя оторваться от преследующего противника и выиграть время для приведения войск в порядок, а также прикрыть маршруты подхода XIII корпуса из Персии, опираясь при этом на удобные для обороны естественные рубежи. Однако с этим планом резко не согласился командующий армией Халил, призывавший драться за каждый метр иракской земли. Бурное выяснение отношений по этому поводу привело к снятию Карабекира, считавшегося тогда едва ли не лучшим османским командиром в Ираке. Халил отменил его приказ и приказал держать оборону как можно ближе к британцам северо-восточнее Багдада. Эта чехарда лишила османов времени на подготовку новой линии обороны.

Впрочем, удача сопутствовала им в другом. Ихсану, несмотря на висящих у него на хвосте русских и угрожающих с фланга британцев, удавалось вести свой XIII корпус на соединение с XVIII корпусом. Его силы сократились до 15 000 человек, но это все равно было больше, чем в XVIII корпусе, насчитывавшем менее 10 000 бойцов.

Именно попытка британцев преградить ему путь привела к первой и единственной серьезной встрече русских и британских войск в Ираке (отдельные пересечения вроде «сотни Гамалия» случались и до этого). Первого апреля 1917 года две армии наконец-то встретились в 120 километрах северо-западнее от Багдада. Результат оказался не самым радостным. Британцы рассчитывали на продолжение наступления русских на Мосул с востока, давая им возможность сконцентрировать внимание на Тигре и Евфрате, однако русское командование сообщило, что не в состоянии этого сделать. Снабжение практически отсутствовало, как и политическое решение о дальнейшем разворачивании кампании, а в условиях начавшейся революции многие солдаты выражали желание вернуться домой. Вскоре русский корпус повернет назад в Персию.

В апреле британцы продолжили наступление вдоль Тигра и Евфрата, создавая «пояс безопасности» вокруг Багдада. К концу апреля с боями заняли Самарру, крайнюю точку существующей железной дороги, к востоку от Багдада захватили расположенную на Евфрате Фаллуджу. Британцы полностью контролировали ход боев, и скорость их продвижения ограничивалась больше их логистикой, чем сопротивлением противника (хотя османы отбивались отчаянно). Выше Багдада Тигр резко мелел, ограничивая возможность доставки припасов по реке, а строительство железной дороги с юга к Багдаду закончится только в августе 1917 года, несмотря на то что к строительству дополнительно привлекли 21 000 человек арабского трудового легиона, который набирался из местных жителей на не совсем добровольной основе.

Май принес очередную ежегодную остановку боевых действий из-за жары, которая летом 1917 года достигла рекордных показателей.

Весной 1917 года, вскоре после падения Багдада, Энвер-паша придумал довольно типичную для него грандиозную схему контрудара с целью возвращения города. У Османской империи образовался небольшой резерв — четыре пехотные дивизии, из которых предполагалось сформировать новую, 7-ю, армию и переместить ее в верховья Евфрата. Оттуда совместно с 6-й армией ей предстояло нанести удар по Багдаду, в результате чего британцев охватили бы с двух сторон. Затем предполагалось либо наступать в сторону Басры, либо захватить Персию.

План этот представили в Алеппо на большом совещании османского высшего армейского руководства 24 июня, и он не вызвал ни у кого особого восторга, несмотря на заверения Энвера, что для этой операции немцы согласились прислать дивизию легкой пехоты, части артиллерии, авиации и автомобили. А кроме того, что новую группу армий со звучным названием «Йылдырым» (молния) возглавит бывший начальник германского генерального штаба Эрих фон Фалькенгайн (лишившийся должности в 1916 году после провала задуманного им наступления под Верденом). Османские военные (кроме промолчавшего Халила) резко раскритиковали идею наступления, считая, что свободные дивизии должны стать централизованным резервом, который, размещаясь в том же Алеппо, может быть переброшен на любой из трех фронтов на востоке империи, как только в этом возникнет необходимость. Отдельно покоробил большинство присутствующих тот факт, что практически весь штаб будущей группы армий будет состоять из немцев, а османские офицеры станут выполнять в нем исключительно роль переводчиков.

Тем не менее Энверу удалось продавить реализацию плана, а командиром новой армии назначили Мустафу Кемаля (будущего основателя современной Турции). Но до реального контрнаступления так и не дошло. Перебросить дополнительные войска не представлялось возможным без достройки железной дороги через сирийские пустыни, а эти работы все затягивались, переброшенные немцами части оказались значительно меньше обещанного. К тому же несколько высокопоставленных османских командиров продолжали упорную борьбу против наступления. Активная позиция по этому поводу стоила одному из триумвиров младотурок Джемалю командования на фронте в Палестине, о чем его оповестили, отправив сначала с визитом в Германию. Должности лишился и Кемаль, приславший в августе письмо с резкой критикой положения на фронте и в стране в целом.

Не горел особым желанием наступать на Багдад и Фалькенгайн, предложивший вместо этого наступать на Синайском полуострове с целью отогнать британцев обратно за Суэцкий канал.

В конечном итоге ни в какую Месопотамию новые дивизии не отправились, их использовали, чтобы заткнуть дыры на фронте в Палестине.

Летом 1917 года британский командующий генерал Мод вел переписку с руководством относительно продолжения наступления. В очередной раз ни британское, ни индийское руководство особо не желало тратить силы на Месопотамию. Британская империя вступила в полосу кризиса, людские, материальные и финансовые ресурсы страны начали подходить к концу, а завершение войны все откладывалось. В этих условиях речь теперь шла о сворачивании активности на второстепенных фронтах.

Единственным британским наступлением летом 1917 года стала неудачная попытка захвата Рамади, предпринятая среди июльского зноя. Потери составили 566 человек, 321 из них отнесли на счет жары и солнца, город остался в руках османов, а экспедицию пришлось свернуть.

Этот город взяли со второй попытки в конце сентября, причем больше благодаря тактическому мастерству, чем количественному превосходству. Британской кавалерии и бронеавтомобилям удалось успешно охватить Рамади с тыла и не допустить прорыва противника изнутри, пока две пехотные бригады обходили его с флангов. В результате османский гарнизон сдался и британцы захватили 3500 пленных, а также богатые трофеи: 12 пулеметов, 13 орудий и большое количество боеприпасов. Для 6-й армии, насчитывавшей на тот момент около 20 000 боеспособных солдат и 60 орудий, это явилось тяжелым поражением.

Осеннее британское наступление в Месопотамии в общей стратегии военных действий занимало место сковывания османских сил перед большой атакой в Палестине, где перед генералом Алленби поставили ультимативную задачу взять Иерусалим к Рождеству. Поэтому медленное наползание на противника вдоль Тигра продолжилось. К 5 ноября османов вынудили с боями оставить Тикрит.

К сожалению, это стало последней успешной операцией генерала Мода. Выпив некипяченого молока в театре Багдада, он заразился холерой (от прививки против которой ранее отказался). 18 ноября британский командующий скончался, по иронии судьбы, в том же самом доме, что и фельдмаршал фон дер Гольц полутора годами ранее. Точно так же, как в случае с немецким командиром, немедленно возникла версия об отравлении. Среди кандидатов в исполнители называли широкий диапазон — от евреев, османских агентов и арабских националистов до сэра Перси Кокса, находившегося в состоянии продолжающейся аппаратной войны с Модом за контроль над завоеванными территориями. В ретроспективе можно только сожалеть, что генерал Мод — вероятно, один из самых успешных военачальников всей Первой мировой войны — оказался практически забыт даже у себя на родине. Единственный памятник ему установили в Багдаде в 1923 году, но и его снесли в 1958 году.

Сменивший Мода командир III корпуса генерал Маршалл в начале декабря оказался перед лицом сразу нескольких новых вводных. Во-первых, его силы резко уменьшились. В связи с нарастающим кадровым кризисом во всей британской армии имперский генеральный штаб вынужденно начал «играть в пятнашки», перемещая дивизии с фронта на фронт. С палестинского фронта в Европу забирали английские дивизии, на место которых перебросили две индийские дивизии из Месопотамии. Маршалл лишился опытных 3-й и 7-й индийских дивизий, вместо которых получил в начале следующего года одну свежую и неопытную 18-ю индийскую дивизию. Британскую 13-ю дивизию оставили в Месопотамии. Правда, британской армии в Месопотамии предстояло дополнительно получить грузовые автомобили (которые, по мнению ее штаба, были в двадцать раз эффективнее мулов), броневики и самолеты. К тому же из армии, дислоцированной в Месопотамии, требовалось выделить особый отряд для организации сопротивления османам в Персии и русском Закавказье, поскольку русские войска растворились в революционных грозах. Этим силам, названным «Данстерфорс» по имени их командира генерала Лайонела Данстревилля, пришлось выделить целую усиленную пехотную бригаду и передать множество грузовых автомобилей, броневиков и самолетов.

Весной 1918 года в Ирак из Индии пришел грипп испанка, начавший выкашивать как местное население, так и британских и индийских солдат. Именно поэтому весенняя кампания, вновь предпринятая с целью не дать противнику перебросить силы в Палестину, оказалась довольно скромной и вылилась в небольшое продвижение вверх по Евфрату. Ни о каком вторжении в Сирию или Анатолию этим маршрутом речь не шла, подобного британская логистика не выдержала бы.

Как и первые, финальные залпы войны в Месопотамии были завязаны на нефти. 29 сентября капитулировала Болгария, тем самым перерезав сухопутный маршрут между Германией и османами. Османский фронт в Палестине фактически рухнул под ударами британских войск, 1 октября турки оставили Дамаск. 13 октября, фактически признавая, что война проиграна и капитуляция неизбежна, в отставку ушло все правительство младотурков. Сформировавший новое правительство маршал Иззет уже 15 октября отправил посланника с целью начать с Антантой переговоры о мире.

Этим посланником стал самый высокопоставленный из британских пленных — генерал Таунсенд.

В связи со скорым наступлением мира Маршаллу был отдан приказан занять богатый нефтью регион вокруг Мосула. По договору Сайкса — Пико этому району предстояло войти в зону французских интересов, но договоры легче поддаются пересмотру, когда интересующие территории уже заняты своими войсками.

Наступление началось 23 октября, османская армия сопротивлялась без особого упорства, обе стороны ждали скорого подписания мира. 27 октября в гавани Мудроса на борту броненосца «Агамемнон» начались переговоры, закончившиеся 30 октября подписанием перемирия. Генерал Таунсенд даже успел дать в связи с этим интервью, где назвал себя едва ли не архитектором этого соглашения. Разозленный таким поведением фельдмаршал Алленби издал специальный указ, запрещающий Таунсенду общаться с прессой. А чтобы генерал не скучал, ему поручили организовать сбор и репатриацию британских пленных.

30 октября закончилась и война в Месопотамии; 6-я армия официально сдалась, и британцы без боя вошли в Мосул. Война на самом деле закончилась.

Кампания, начавшаяся с небольшой экспедиции для защиты нефтяных полей в соседней стране, разрослась до длительного военного конфликта, стоившего британской империи 256 000 человек, из которых около 40 000 — безвозвратные потери. Захваченную территорию опустошила долгая война, практически вся сложившаяся веками государственная система рухнула, как рухнула и местная экономика. Британцам пришлось на бегу изобретать новую страну, но это уже совсем другая история.

В 2003 году британские войска снова вошли в Ирак.

* * *

Автор благодарит всех тех, без кого это книга была бы вряд ли возможна: Викторию Копылову, Юрия Копылова, Алексея Тарасова, Сергея Макарова, Романа Шляхтина, Виталия Пенскова, Игоря Николаева, Всеволода Гречко, Александра Ермакова, Евгения Норина, Александра Потемкина, Григория Пернавского, Алексея Куприянова, Евгения Тараканова.

Приложение

Йеменские дела

Британская история в Йемене началась в 1839 году, когда, воспользовавшись мелким инцидентом с английским торговым судном, севшим на мель и разграбленным местными жителями (что являлось вполне рядовой для тех мест ситуацией), англичане силой отжали у местного султана порт и город Аден, а также примерно 80 квадратных миль территории вокруг него.

В городе появилась небольшая торговая колония, а порт время от времени использовался кораблями Королевского флота, борющимися с пиратами в Красном море. Однако с наступлением эпохи пара значение маленькой колонии резко возросло. После открытия Суэцкого канала в 1869 году удобный порт стал важным звеном морского пути в Индию, а с переходом судов на уголь еще и незаменимой точкой бункеровки. В 1870-е через Аден пройдет стратегическая телеграфная линия Суэц — Бомбей. К началу Первой мировой Аден, без сомнения, являлся важным опорным пунктом империи, почти равным по значению Гонконгу, хотя и значительно менее приятным для жизни и службы.

В течение второй половины XIX века британцы осторожно и вдумчиво подкупали вождей окрестных племен, формируя зону влияния, известную как Аденский протекторат. Он состоял из примерно из девяти (их число менялось в зависимости от текущей племенной политики) мини-государств с полуавтономными вождями на длинном британском поводке. Протекторат занимал территорию около 9000 квадратных миль вдоль южного побережья Йемена, обеспечивая британцам необходимое «предполье» вокруг стратегически значимого города.

Конечно, протекторат влезал на территорию, которую Османская империя считала своей, однако Йемен являлся давней головной болью для любой стамбульской власти. Между 1870 и 1914 годами в турецкой части Йемена прошло лишь десять относительно спокойных лет, все остальное время заняла партизанская война разной степени интенсивности.

Между 1902 и 1905 годами совместная англо-турецкая комиссия установила границу между османской и британской частью Йемена, а также определила основополагающие правила пересечения рубежа и каналы связи колониальных администраций для разрешения племенных пограничных конфликтов. Вполне обычная колониальная практика.

Граница между турецкой и британской частью Йемена проходила практически возле пролива Баб-эль-Мандэб — ворот в Красное море. Англичане владели островом Перим в проливе, однако самая крайняя точка Аравийского полуострова в районе Шейх-Саида находилась в османских руках. Там дислоцировался небольшой форт, который привлек внимание операторов индийского генштаба (Йемен попадал в их оперативную зону) в начале ноября 1914 года, после расплывчатого сообщения о возросшей турецкой активности в данном районе. Турки начали возводить крупный военный лагерь по соседству, а также занялись строительными работами в самом форте.

В горячих от военной лихорадки головах закрутились разные неприятные мысли: а не готовят ли турки захват острова Перим для того, чтобы постараться затруднить или вовсе перерезать судоходство через пролив? А может, они пытаются установить новые орудия, чтобы вести обстрел судов прямо из форта? Или готовят минные постановки с небольших лодок? На все эти вопросы следовали неуверенно утвердительные ответы, в конце концов речь шла об одном из важнейших узлов транспортной системы Империи.

Для гарантии решили уничтожить и форт, и всех турок в нем. Для этого выделили контингент из индийских сил, направляющихся в Египет. Это была 29-я индийская пехотная бригада, а от флота в операции должен был принять участие прикрывавший переход войсковых конвоев через Индийский океан крейсер «Дюк оф Эдинбург». Фактически предполагалось, что объединенные силы прихлопнут форт по пути, не более чем на день-два отстав от графика перехода из Карачи в Порт-Саид.

Ранним утром 10 ноября крейсер открыл огонь по османскому форту, стоя на якоре возле острова Перим. Турки не отвечали. После четырех часов неспешной бомбардировки началась высадка десанта принятым в те годы способом: паровые буксиры и катера тянули за собой шлюпки с солдатами. Так как к операции никто заранее не готовился, импровизация сразу пошла через пень-колоду. План высадки на шлюпках с транспортов провалился, потому что те страшно текли. Пришлось использовать все катера с крейсера. К тому же оказалось, что загрузка никогда этим не занимавшихся сипаев занимает гораздо больше времени, чем планировалось. Но раз турки не стреляют, то и проблем нет.

По одним отчетам, турки открыли шквальный артиллерийский огонь по десанту в момент его подхода к берегу, другие упоминают лишь несильную стрельбу из винтовок. Так или иначе, вся операция велась чрезвычайно неспешно, несколько часов после высадки батальоны собирались на берегу, лениво перестреливаясь с турками. Когда войска пошли на решительный штурм форта, оказалось, что турки уже сбежали, и объект был занят фактически без боя.

За весь день британцы потеряли пять человек убитыми и одиннадцать ранеными, турецкие потери неизвестны, но в форте осталось шесть тел. Успех операции обеспечили фугасные снаряды крейсера, размолотившие форт. 11 ноября, разрушив все что можно, войска погрузились на транспорты и убыли дальше в Египет. Все это объявили эпической победой, которая, безусловно, имела решающее стратегическое значение. Победу несколько оттенил тот факт, что все орудия, обнаруженные в форте, мягко говоря, устарели, к тому же не имели ни боеприпасов, ни прицелов. Как форт мог угрожать британскому судоходству — непонятно, ведь ширина пролива в самом узком месте составляла 20 миль.

Однако новости об эпичной победе привели в ужас британскую администрацию в Адене и колониальных чиновников в Лондоне, которых никто не потрудился предупредить о данной операции. Дело в том, что вот уже несколько месяцев в Адене велись деликатные переговоры с вождями племен турецкой части Йемена. Большая часть усилий была направлена на имама Яхью, шиита и вождя зейдитов. Яхья между 1904 и 1911 годами возглавлял партизанскую борьбу с османами, да так успешно, что в 1911–1913 годах правительство младотурков признало его автономное правление всем Северным Йеменом под турецким началом.

Яхья не собирался публично порывать с турками и переходить на британскую сторону, однако британцы прямо сейчас этого и не требовали. Им хотелось, чтобы Яхья для начала занял нейтральную позицию, не помогал туркам своими отрядами, не платил налоги и не допускал рекрутских наборов. За это они были готовы выдать имаму мешок золотых гиней, а при должной военной фортуне на других фронтах сделать и более заманчивые предложения.

Главное, что британцы пытались донести до имама, — у империи нет никаких военных или политических интересов в Йемене, кроме защиты Адена и судоходства, как и нет желания развязывать здесь боевые действия. То есть спустить войну на тормозах будет взаимовыгодно. Вот как раз в самый разгар этих переговоров и случились «веселые пострелушки» в Шейх-Саиде, после чего представители племен свернули переговоры, подозревая британцев в очередной интриге.

В Бомбей и Лондон полетели возмущенные телеграммы о тупоголовых вояках, сделавших ровно то, чего от них сильнее всего хотели османы. Телеграммы телеграммами, но теперь перед британцами встал непростой вопрос о защите протектората от около 14 000 османских солдат и Аллах знает еще скольких йеменских племенных ополченцев.

Вместо того чтобы защитить британские интересы и обезопасить мореходство, рейд на Шейх Саид лишь серьезно осложнил ситуацию. Разогнать пять сотен турок огнем с кораблей легко, защищать тысячи квадратных миль пустынь и гор — задача куда сложнее.

Впрочем, Аден все-таки находился на самом отшибе Великой войны, поэтому события там развивались довольно неспешно.

Между ноябрем 1914 и февралем 1915 годов продолжались дипломатические маневры, главной заботой британских агентов теперь стали уже не племена Северного Йемена, а их собственные ручные вожди из протектората, чья верность также начинала вызывать определенные сомнения. Как это часто бывало на Востоке, перспектива грабежа и дележа, а также сомнения в надежности текущей «крыши» могли привести к самым неожиданным предательствам и двурушничеству.

События резко стали набирать скорость с февраля 1915 года. Спусковым механизмом послужило письмо от имама Яхьи полковнику Гарольду Якобу (возглавлявшему военную разведку в Адене), в котором сообщалось, что Яхья остается верен османам и в текущих обстоятельствах является противником Британской империи. Начиная с февраля, турки и союзные им йеменские племена (их потомки — это хорошо известные нам ныне хуситы) стали поджимать границы протектората, проверяя англичан и их союзников на прочность.

Одной из самых животрепещущих проблем для британцев в Адене в начале 1915 года стал вопрос собственных сил. После реформы Китченера за оборону Адена отвечала Аденская бригада индийской армии, обычно состоявшая из одного британского пехотного батальона, одного индийского пехотного и отдельных индийских саперных подразделений. Плюс несколько индийских батарей артиллерии (15-фунтовки и 10-фунтовые вьючные горные орудия).

Батальоны ротировали каждые несколько лет из-за экстремальных условий службы. С офицерской точки зрения Аден являлся одной из самых жутких и пыльных дыр империи. Регулярный британский батальон (Ирландские стрелки) в сентябре 1914 года убыл на Западный фронт, в декабре того же года ему на замену прибыл 4-й батальон южно-валлийских пограничников. Это оказалась совсем не адекватная замена: валлийцы являлись батальоном территориалов-резервистов, спешно мобилизованным в начале войны, плохо подготовленным в целом и совершенно незнакомым со спецификой войны в жарком климате.

Индийские силы были представлены 23-м батальоном сикхских саперов, 109-м пехотным и половиной 126-го белуджистанского батальона. Индийские батальоны испытывали серьезный некомплект личного состава, потому что с ноября 1914 года отправляли небольшими партиями пополнения из своего состава для индийских частей на Западном фронте, практически не получая ничего взамен. Кроме того, 109-й пехотный и саперы были разбросаны по дальним аванпостам вроде острова Перим и острова Каморан в Красном море. Проблему нехватки собственных сил британцы пытались решить, отправляя оружие и инструкторов союзным вождям, однако никто не мог быть до конца уверен в их стойкости. Или даже поручиться, что в решающий момент они не перейдут на сторону противника.

В июне 1915 года османы организовали первую решительную акцию, попытавшись высадиться на острове Перим. Еще в мае они заняли разрушенный в ноябре британцами форт и оттуда 13 июня начали обстрел британских позиций на острове из одного 105-мм орудия и нескольких 75-мм полевых пушек. В течение дня около 300 выпущенных снарядов причинили ущерб маяку и немногочисленным строениям на острове, но гарнизон из состава 23-го батальона сикхских саперов потерь не понес. Около часа ночи турецкие солдаты на разнообразных местных лодках доу попытались пересечь узкий пролив и высадиться на острове, однако их встретили артиллерийским и пулеметным огнем.

Главные события развернулись в начале июля 1915 года, когда турки нанесли удар прямо в центр протектората — город Лахдж, расположенный в тридцати милях от Адена прямо на центральной дороге, связывающей британские территории с турецкими. Городом правили давние британские союзники, очередной султан Али аль-Абдали сидел на троне меньше года, и в нем британцы не сомневались. Однако далеко не все сподвижники даже из ближайшего окружения султана не сомневались в необходимости держаться стороны англичан.

Личную гвардию султана тренировали британские инструкторы, а в начале 1915 года ему даже передали четыре 15-фунтовых орудия, но перед лицом надвигающихся шести турецких батальонов и большого числа племенных ополченцев он запросил помощи у Адена. Турки выступили в конце июня, в самую жаркую погоду, однако не испытали больших проблем, имея хорошо приспособленные для данного климата войска и опыт продолжительных маршей по горной и пустынной местности.

3 июля британцы срочно стали собирать отряд на помощь Лахджу и делали это по принципу «с бору по сосенке». В сводный отряд вошло по несколько рот от всех имеющихся в наличии батальонов плюс батарея 15-фун-товых орудий на верблюжьей тяге и батарея горных 10-фунтовок. Марш на Лахдж начали в 3 часа утра 4 июля. С восходом солнца возникла огромная проблема — жара. Колонна безбожно растянулась, 15-фунтовки увязли в песке. Взятые запасы воды оказались неадекватно малы, к тому же они тащились в конце колонны с погонщиками верблюдов. Медиков в колонне практически не было.

Уже через несколько часов появились первые жертвы: двое валлийцев умерли от теплового удара. Вскоре количество пострадавших исчислялось десятками, причем пострадали и индийские солдаты. В результате к Лахджу британцы подходили на протяжении всего 4 июля, а многие (например, батарея 15-фунтовых орудий и почти все валлийцы) вообще не дошли. Британцы нашли Лахдж уже в состоянии хаоса: местные жители то ли разбегались в стороны, напуганные перспективой уличных боев, то ли готовили город к обороне от всех.

В общей суматохе остался незамеченным даже тот факт, что вечером, незадолго до заката, передовая колонна турок спокойно вошла в город и оказалась на центральной площади. Англичане очнулись первыми и несколькими залпами обратили турок в бегство. В плен взяли командира турецкого батальона майора Рауфа-бея и около сорока военнослужащих. После первого шока обе стороны начали вести себя более осмысленно. Англичане оборонялись на окраине города, в основном полагаясь на огонь своих пулеметов (среди которых были в том числе устаревшие монстры калибра 0,45) и горных орудий. Одну 15-фун-товку отобрали у впавших в прострацию артиллеристов султана и тоже применили по назначению. Турки постепенно скапливались на окраинах и старались огнем собственных орудий загнать англичан глубже в город.

Когда окончательно стемнело, ситуация резко обострилась: турецкая артиллерия подожгла город, вызвав панику на улицах. Кроме того, бойцы султана, укрепившись в домах по всему городу, начали стрелять во все, что движется, в том числе в британцев. Наконец, сам султан был убит случайным выстрелом одного из индийских солдат, когда правитель довольно легкомысленно наблюдал за ходом сражения с балкона своего дворца.

На фоне этого туркам удалось ворваться на улицы, где начались рукопашные бои, одновременно их йеменские союзники начали охватывать город с двух сторон. К трем утра 5 июля британцы решили, что с них хватит. Боеприпасы подходили к концу (в суматохе многие местные погонщики с патронными и снарядными ящиками растворились в ночи), войска не имели ни пищи, ни воды, кроме того, над отрядом нависла угроза окружения. Из-за нехватки верблюдов пришлось бросить две горные пушки, все пулеметы калибра 0,45 и отступать обратно в пустыню практически без запасов воды. К счастью для незадачливых агрессоров, турки и йеменцы, увлеченные разграблением города, их не преследовали.

На обратном пути от солнечного удара умирали уже десятками. Достигнув деревни и оазиса Шейх-Отман практически на виду самого Адена, командовавший отрядом полковник Пирсон решил, что его отряд слишком устал и не имеет нужного количества боеприпасов, чтобы обороняться здесь, и отступил на перешеек в районе поселка Хор Максар. Лишь через двое суток турки без боя заняли Шейх Отман.

Вся экспедиция стоила англичанам около 50 убитых и раненых в бою, а также 35 умерших от тепловых ударов (в основном валлийцев). Это был серьезный удар по британскому престижу. Когда один из их основных союзников прямо попросил о помощи, британцы потерпели поражение и не смогли его выручить, а сам проситель потерял и свои земли, и жизнь.

Мало того, у британцев отныне имелись две большие проблемы: во-первых, турки теперь (по крайней мере, теоретически) могли обстреливать корабли во внутренней гавани и сам Аден, а во-вторых, турки контролировали начало водопровода, питающего город.

Ситуация требовала срочного решения, иначе впереди ожидали еще большие проблемы.

Пропажа воды в аденских кранах, а также слухи о разгроме в Лахдже и наступающих турках привели к легкой панике. Заговорили даже об эвакуации белого населения. Однако эти порывы быстро погасили, а вопрос снабжения пресной водой владычица морей решила оригинальным способом.

Воду в город начали завозить со стоящих на рейде войсковых транспортов и вспомогательных крейсеров. Эти в прошлом пассажирские суда обладали мощными опреснительными установками и могли поделиться с берегом. Благодаря поставкам с кораблей минимальные потребности населения удалось удовлетворить.

Британское руководство как в Лондоне, так и в Бомбее (напомню, что Аден технически находился в индийской оперативной зоне) все-таки крайне встревожилось ситуацией в Йемене. Даже гипотетическая потеря Адена грозила большими проблемами в области как политики, так и логистики. К городу начали перебрасывать многочисленные подкрепления.

Уже 8 июля прибыли полтора дополнительных батальона для Аденской бригады, которые сразу же присоединились к строительству укреплений на перешейке, где шли вялые перестрелки и артиллерийские дуэли с турками.

Главные силы начали разгружаться 20 июля. Это была переброшенная из Египта 28-я индийская бригада во главе с генерал-майором Янгхазбендом и две дополнительные артиллерийские батареи.

И Янгхазбенд, и его соединение уже обладали определенным опытом и привыкли к полупартизанской войне в тяжелых климатических условиях. Сам генерал принял командование всеми британскими частями в Йемене и сразу же после прибытия отослал верховному командованию подробный меморандум со своими планами и мыслями на тему войны в этом пыльном углу.

Янгхазбенд писал, что непосредственной угрозы падения Адена сейчас нет. Для этого туркам и их племенным союзникам потребуется куда больше людей и артиллерии, но даже после этого атака на узкий перешеек, простреливаемый с моря кораблями Королевского флота, вероятнее всего, быстро провалится. Тем не менее, если дать туркам больше времени, то они подтащат тяжелые гаубицы и начнут обстрелы города и порта. Также надо решить ситуацию с дефицитом воды.

Генерал предлагал отбросить турок на расстояние, не дающее им шансов обстреливать город из артиллерии, а вокруг самого Адена создать укрепленный периметр.

Наконец, Янгхазбенд писал, что соваться вглубь Йемена и воевать — опасно и бессмысленно. Там нет ничего, в чем нуждалась бы империя, а подобные операции потребуют большого количества войск, сложного снабжения и приведут к большим потерям, а также долгой партизанской войне.

Однако это не означает, что следует окопаться в окрестностях Адена и не высовывать нос. Необходимо придерживаться тактики «агрессивной обороны»: наносить по туркам и их союзникам хорошо подготовленные, быстрые, но мощные удары мобильными соединениями. Подобные рейды должны быть стремительными (не более трех суток туда-обратно) и строиться на том, что все припасы, включая и питьевую воду для людей, лошадей и вьючных животных, такие отряды должны носить с собой. Все это, конечно, ограничивает цели возможных рейдов лишь ближайшими окрестностями, но лучше так, чем громкие разгромы и партизанская война.

К активным действиям приступили уже 21 июля 1915 года.

В три часа утра 28-я бригада начала атаку на Шейх-Отман, застав турок и арабов врасплох. Сипаям удалось подобраться незамеченными практически к самым строениям, и в результате бой превратился в паническое бегство противника. Потеряв всего пять человек убитыми и два десятка ранеными, атакующие захватили поселок, две сотни пленных и несколько орудий.

Ко всеобщей радости, на следующий день удалось в полном объеме восстановить нормальное водоснабжение Адена.

В рамках «агрессивной обороны» сразу же совершили рейд на османский аванпост в поселке Фиюш, расположенный у одной из караванных троп. Индийский батальон с приданной артиллерией легко уничтожил турок и вернулся обратно, однако следующий поход оказался куда сложнее.

28 августа примерно такими же силами британцы двинулись на поселок Ват, лежащий на полпути между Аденом и Лахджем. Но в поселке засели около тысячи турок с дюжиной орудий, а британцы, скованные запасами и находящиеся в жестком цейтноте, не имели возможности вести долгие бои. В итоге после нерешительной перестрелки они отступили в Аден.

Через месяц набег на Ват (с прицелом на Лахдж) решили повторить, но на этот раз троекратно большими силами. Большее количество солдат и пушек означало, соответственно, втрое больший обоз и колонну втрое длиннее. Турки ее заметили издалека, и никакого сюрприза не получилось. Ват обороняли около семи сотен турок при восьми орудиях и примерно тысяча арабов.

Благодаря численному превосходству англичанам удалось ворваться в поселок и очистить его от турок, но дальнейшее продвижение на север остановила турецкая артиллерия. Британцы вновь оказались на распутье, вновь решили не нарываться и ретировались обратно.

На этот раз отступление проходило значительно труднее: воды с собой взяли слишком мало, а песчаные почвы засасывали орудия. Одиннадцать человек погибли от солнечного удара.

Это был последний большой рейд.

В дальнейшем британцы вылезали за свой 20-километровый периметр вокруг Адена только небольшими кавалерийскими подразделениями. Но и турки больше не предпринимали крупных походов на Аден. В пустыне время от времени случались лихие стычки в стиле ушедших времен, однако они имели мало значения.

Основная борьба переместилась в дипломатическую сферу. Англичане всячески старались переманить на свою сторону вождей племен или хотя бы гарантировать их нейтралитет. Как это часто бывает на Востоке, многие вожди умудрялись брать деньги со всех вокруг, но никому ничего не гарантировать и ничего не делать.

После начала восстания в Хиджазе ситуация окончательно заморозилась, и до конца войны Аден вновь стал сонным пыльным углом Империи.

Избранная библиография

Anon. A History of No. 30 Squadron: Egypt and Mesopotamia 1914 to 1919.

Barker A. J. The First Iraq War 1914–1918 (2009).

Braddon R. The Siege (1969).

Bell G. Letters edited by Lady Bell (1987).

Burne, Lieutenant Colonel A. H., Mesopotamia: The Last Phase (1938).

Buchanan G. The Tragedy of Mesopotamia (1938).

Butler D. A. In the Shadow of the Sultan’s Realm: The Destruction of the Ottoman Empire and the Creation of the Modern Middle East. (2011).

Candler E. (Official Eyewitness), The Long Road to Baghdad, 2 vols (1919).

Chappell M. The British army in World War I, 3 vols (2005).

Crowley P. Kut 1916: Courage and Failure in Iraq (2009).

Davis P.K. Ends and Means: The British Mesopotamian Campaign and Commision (1994).

Dixon N., On the Psychology of Military Incompetence (1976).

Evans, Major R., A Brief Outline of the Campaign in Mesopotamia 1914–18 (1926).

Edward J. Erickson. Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (2001).

Edward J. Erickson Ottoman Army Effectivness in the First World War (2007).

Ford R. Eden to Armageddon: World War I in the Middle East (2010).

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara Bloomigton, Indianna University Press, 2014

Halil Bey, Memoirs (nd).

Herbert, Aubrey, Mons, Anzac and Kut (1919).

Hopkirk P. On Secret Service East of Constantinople (2001).

Jones E. H. The Road to En-dor, Pan Books (1955).

Marshall, Major General Sir William, Memories on Four Fronts, Ernest Benn (1929).

Mousley E. O., Secrets of a Kuttite (1922).

Moberly, Brigadier General F. J., The Campaign in Mesopotamia (1923).

One of its Officers, With a Highland Regiment in Mesopotamia 1916–17 (1918).

Nash N. S. Chitral Charlie: The Rise and Fall of Major General Charles Townsend (2010).

Nash N. S. Betrayal of an Army: Mesopotamia 1914–1916 (2014).

Nicolle D. The Ottoman Army 1914–1918.

Nunn W. Tigris Gunboats: The Forgotten War in Iraq 1914–1917 (2007).

Shakeshaft A. J. (2nd Norfolk), personal diary.

Sherson, Erroll, Townshend of Chitral and Kut (1928).

Spackman T. Captured at Kut Barnsley, Pen & Sword, 2009.

Sumner I. The Indian Army 1914–1917 (2001).

Sykes, Sir Percy, A History of Persia, 2 vols (1930).

Tennant, Lieutenant Colonel J. E., In the Clouds above Baghdad (1920).

Townshend, Major General Sir Charles, My Campaign in Mesopotamia (1920).

Tuohy F. The Secret Corps (1920).

Wilson, Sir Arnold T. Loyalties — Mesopotamia 1914–1917 (1930).

Wilcox R. Battles on the Tigris: The Mesopotamian Campaign of the First World War, Barnsley, Pen & Sword, 2006.

Yeats-Brown, Captain Francis Lives of a Bengal Lancer (1930).

Kearsey A. A Study of the Strategy and Tactics of the Mesopotamia Campaign 1914–1917 (nd).

Knight P. The British Army in Mesopotamia 1914–1918, McFarland, 2013.

Officers of the Staff College, Quetta, Critical Study of the Campaign in Mesopotamia up to April 1917 (1928).

Cd 9208 Report on the Treatment of British Prisoners of War in Turkey (1918).

Cd 8610 Mesopotamia Commission Report (1917).

WO32/5199 Report of the fall of Kut.

Примечания

1

Corrigan G. Sepoys in the Trenches: The Indian Corps on the Western Front, 1914–1915. P. 129 (Staplehurst, UK: Spellmount, 1999).

2

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 81.

3

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 81.

4

Провинции.

5

Official History, vol. 1. P. 194.

6

Official History, vol. 1. P. 203.

7

Townshend, When God Made Hell, London, Faber & Faber, 2010. P. 86.

8

Knight P., The British Army in Mesopotamia 1914–1918, McFarland, 2013. P. 21.

9

Ibid.

10

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 172.

11

Первое формирование четвертого батальона.

12

Townshend, When God Made Hell. P. 109–110.

13

Townshend, When God Made Hell, London, Faber & Faber, 2010. P. 112.

14

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 50.

15

Curzon papers, MSS Eur F112/163, India Office Records, British Library.

16

Curzon papers, MSS Eur F112/163, India Office Records, British Library.

17

Townshend, When God Made Hell, London, Faber & Faber, 2010. P. 127.

18

CAB 45/91, TNA.

19

Холдич в письме Моберли, CAB 45/91 TNA.

20

MSO, WO 106/911, TNA.

21

MSO, WO 106/911, TNA.

22

Townshend, My Campaign in Mesopotamia, London, Thorton Butterworth, 1920. P. 133.

23

Телеграмма Хардинга № 1148, Hardinge papers, 99/№ 105.

24

Official History, vol. 2. P. 43.

25

Townshend, My Campaign in Mesopotamia, London, Thorton Butterworth, 1920. P. 143.

26

Чемберлен — Керзону. Curzon Papers, MSS Eur F112/163.

27

Таунсенд — Керзону. Там же.

28

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 59–60.

29

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 59–60.

30

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 60.

31

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 33.

32

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 33.

33

Второе формирование 7-го батальона.

34

Spackman T. Captured at Kut, Barnsley, Pen & Sword, 2009. P. 32.

35

Official History, vol. 2. P. 100–101.

36

Official History, vol. 2. P. 100–101.

37

Ibid. P. 107.

38

Official History, vol. 2. P. 108.

39

Official History, vol. 2. P. 108.

40

Moberley. The Campaign in Mesopotamis, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 112–113.

41

Moberley. The Campaign in Mesopotamis, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 112–113.

42

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 52.

43

Knight P. The British Army in Mesopotamia 1914–1918, McFarland, 2013. P. 73.

44

Official History, vol. 2. P. 121.

45

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 59.

46

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 59.

47

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 60.

48

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 60.

49

Moberley. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924.,P. 111.

50

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Thorton Butterworth, 1920. P. 212.

51

Выдержка из приказа Никсона Таунсенду: Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Thorton Butterworth, 1920. P. 218–219.

52

Barker. The Neglected war, London, Farber & Farber, 1964. P. 115.

53

MSO, WO 106/911, TNA.

54

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 74.

55

Knight P. The British Army in Mesopotamia 1914–1918, McFarland, 2013. P. 85.

56

Wilson. Loyalties. P. 91.

57

CAB 45/91, TNA.

58

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 70.

59

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 75.

60

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 80.

61

Crowley P. Kut 1916, Stroud, Spellmount, 2009. P. 59.

62

Bird A. Chapter of Misfortunes, London Forster Groom, 1924. P. 114–115.

63

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 81.

64

«Insubordination among Trans-Frontier Pathans» India Office Records L/MIL/7/18848.

65

Wilson. Loyalties, London, Humphrey Milford, 1930. P. 54.

66

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920. P. 227.

67

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 86.

68

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 86.

69

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 86.

70

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 86.

71

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 86.

72

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 87.

73

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014 p. 87.

74

Moberley The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 192–194.

75

Moberley The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 192–194.

76

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 192.

77

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924 p. 214–215.

78

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924 p. 214–215.

79

Report of Operations of the 7th Divisionn from Jan 1st to the Capture of Sheikh Saad on Jan 8th WO 95/5127, TNA.

80

7 Division General Staff War Diary, 7 January 1916, WO 95/5127, TNA.

81

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 235.

82

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 92.

83

Hart P. Gallipoli. P. 237.

84

Первое формирование 4-го батальона.

85

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924 p. 204.

86

MSS Eur F 143/92 IOR.

87

MSS Eur F 143/92 IOR.

88

Harrison, The Medical War, Oxford, Oxford University Press, 2010 p. 214.

89

Chalmers diary, 11 January 1916, IWM.

90

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 241.

91

Элсми — Моберли, CAB 45/91, TNA.

92

Элсми — Моберли, CAB 45/91, TNA.

93

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 266.

94

GHQ to Corps, 17 January 1916, WO 158/664 TNA.

95

Younghusband. Forty Years a Soldier, London, Herbert Jenkins, 1932. P. 291.

96

Chalmers Diary, 21 January 1916, IWM.

97

7 Indian Division War Diary, 21 January 1916, WO 95/5127 TNA.

98

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 105.

99

Corps to GHQ, 24 January 1916, WO 158/665, TNA.

100

3 Indian Division War Diary, 27 January 1916, WO 95/5094, TNA.

101

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920. P. 253.

102

Corps to GHQ and 6 Division, 26 January 1916, WO 158/665, TNA.

103

Papers of Major-General Sir A. W. Money, 1992-11-19, NAM.

104

Papers of Major-General Sir A. W. Money, 1992-11-19, NAM.

105

Papers of Major-General Sir A. W. Money, 1992-11-19, NAM.

106

Chalmers Diary, 24 February 1916, IWM.

107

Knight P. The British Army in Mesopotamia 1914–1918, McFarland, 2013. P. 76.

108

Dunn Diary. CAB 45/94, TNA.

109

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 86.

110

Anderson Diary, 26 January 1916, IWM.

111

Anderson Diary, 26 January 1916, IWM.

112

Spackman T. Captured at Kut, Barnsley, Pen & Sword, 2009. P. 57.

113

Notes on Rations, CAB 45/92, TNA.

114

Resume of the Siege, CAB 45/93, TNA.

115

Bishop. A Kut prisoner, London, Naval and Millitary Press, 2011. P. 23.

116

Ibid. P. 191.

117

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920. P. 265–266.

118

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920. P. 273.

119

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920. P. 286.

120

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 107.

121

Keary Papers, 4 November 1915, IWM.

122

Moberley. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 318.

123

3 Indian Division War Diary, 8 March 1916, WO 95/5094, TNA.

124

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 134.

125

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 137.

126

Gardner N. The Siege of Kut-al-Amara, Bloomigton, Indianna University Press, 2014. P. 137.

127

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth 1920, p. 299–301.

128

Nash. Betrayal of an Army: Mesopotamia 1914–1918, Barnsley, Pen & Sword, 2021 p. 272.

129

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920, p. 294–295.

130

Townshend to GHQ, 14 March 1916, «Insubordination among Trans-Frontier Pathans» L/MIL/7/18848 IOR, BL.

131

Dunn Diary, CAB 45/94, TNA.

132

Crowley P. Kut, Stroud, Spellmount, 2009 p. 129.

133

Chalmers Diary, 13 March 1916, IWM.

134

Papers of Major-General Sir A.W. Money, 1992-11-19, NAM.

135

Nash, Betrayal of an Army: Mesopotamia 1914–1916, Barnsley, Pen & Sword, 2021 p. 279.

136

Papers of Major J. E. Briges, NAM 2007–03–57.

137

Chalmers Diary, 5 april 1916, WO 95/5147, TNA.

138

7 Indian Division War Diary, 6 April 1916, WO 95/5127, TNA.

139

28th Field Battery War Diary, IWM.

140

Syk. The Millitary Papers of Lietenant-General, sir Frederick Stanley Maude. P. 139.

141

Spackman T. Captured at Kut, Barnsley, Pen & Sword, 2009 p. 72.

142

Townshend. My Campaign in Mesopotamia, London, Butterworth, 1920. P. 310.

143

Ashburn. The Ranks of Death, Severus, 2010 p. 60.

144

Syk. The Millitary Papers of Lietenant-General, sir Frederick Stanley Maude. P. 142.

145

7 Indian Division War Diary, 22 April 1916, WO 95/5127, TNA.

146

Норье — Бирду, CAB 45/91 TNA.

147

Норье — Бирду, CAB 45/91 TNA.

148

Despatch by Lieutenant-General Sir G. F. Gorringe, 29, L/MIL/17/15/109, BL.

149

Spackman T. Captured at Kut, Barnsley, Pen & Sword, 2009. P. 80.

150

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 436–437.

151

Moberly. The Campaign in Mesopotamia, London, His Majesty Stationary Office, 1924. P. 436–437.

152

Walker Diary, 27 April 1916, IWM.

153

Crowley P. Kut 1916, Stroud, Spellmount, 2009. P. 163.

154

Crowley P. Kut 1916, Stroud, Spellmount, 2009. P. 164.

155

Crowley P. Kut 1916, Stroud, Spellmount, 2009. P. 165.

156

Spackman T. Captured at Kut, Barnsley, Pen & Sword, 2009. P. 84.

157

Wilcox R. Battles on the Tigris, Barnsley, Pen & Sword, 2006. P. 130.

158

Walker Diary, 29 April 1916, IWM.

159

Spackman T. Captured at Kut, Barnsley, Pen & Sword, 2009. P. 87.

160

Shakeshaft Diary, CAB 45/92 TNA.

161

Shakeshaft Diary, CAB 45/92 TNA.

162

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. с. 230.

163

Так называли британских офицеров в индийской армии.

164

Nunn W. Tigris Gunboats: The Forgotten War in Iraq 1914–1917, Naval Institute Press, 2007. P. 217.

165

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 246.

166

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

167

Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем востоке, 1914–1920. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Content

Кирилл Копылов
Первая война за иракскую нефть. Месопотамский театр Первой мировой

Вступительное слово

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава последняя

Приложение

Избранная библиография

Примечания