М.А. Самарина

«…Явись, осуществись, Россия!» Андрей Белый в поисках будущего

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)» к 135-летию Андрея Белого

Введение

Достижения нового искусства начала века как в области идей, так и в художественном плане во многом связаны с именем Андрея Белого, которому публикация первого же сочинения («Вторая симфония», 1902) принесла репутацию писателя, стремящегося, с одной стороны, к привнесению в литературу духовности, а с другой – занятого поисками новой, адекватной содержанию формы.

Русский символизм был по сути течением романтическим, поэтому не удивительно, что А. Белого, одного из лидеров младосимволистов, интересовали в первую очередь вопросы взаимоотношений человека и Бога, места и роли личности в мире. На рубеже двух столетий будущий писатель мечтал о духовном учении, которое соответствовало бы современности: «Если б можно было соединить учение Ницше с взглядами Соловьева и присоединить сюда же Достоевского, то мы получили бы грандиозное учение-религию»[1]. С помощью такого учения, полагал он, человек мог бы преобразить себя, подготовиться к жизни в новом, изменившемся мире, которая, согласно предсказаниям названных «учителей жизни» и собственным предчувствиям А. Белого, вот-вот должна была наступить.

И эсхатологические переживания, и теургические чаяния поэта, и его мечты о постижении Вечности воплотились в «Симфониях» («Второй» и «Третьей»), в основе которых лежит идея двоемирия. Вместе с тем уже во «Второй симфонии» слышны первые признаки разочарования писателя в возможности исполнения в обозримом будущем ожидаемых им событий. Поэтический сборник «Золото в лазури» мотивами жертвенности, страдания, одиночества свидетельствует о переживаемом А. Белым разуверении.

Убедившись, что мистические пророчества сами по себе не могут служить основой для религии будущего, писатель обращается к идеалистической философии, надеясь в ней обнаружить необходимую опору для нового учения, но и здесь не находит желаемого.

Но оттого, что пророчества оказались преждевременными, а философия не оправдала возлагавшихся на нее надежд, поиски современного духовного учения, способного преобразить личность, не перестали быть актуальными для А. Белого. Напротив, духовный кризис, переживаемый поэтом, сделал ощущаемую им потребность в современной религии ещё более острой, так как, с точки зрения А. Белого, только она, эта религия, могла обеспечить удачный выход из кризиса.

Продолжающиеся поиски приводят поэта к теме России. Первоначально Белый пишет о России как об источнике вдохновения, внутренней свободы и душевных сил; герой его сборника «Пепел» оставляет город и ищет спасения в полях, но всюду видит боль, несчастье, нищету, и его охватывает отчаяние.

«Россия с её разложившимся прошлым и нерожденным будущим» – так определил тему сборника А. Белого «Пепел» С. Соловьев. Рецензент, бывший близким другом автора, заметил также, что запечатленное в стихах состояние страны соответствует состоянию души поэта: «Книга Андрея Белого называется «Пепел». Пепел чего? Прежних субъективных переживаний поэта или объективной действительности, – пепел России? И того и другого»[2].

Превращение темы России в глубоко личную тему было обусловлено тем, что писатель в происходящих в стране событиях увидел сходство с трагическим ходом собственной жизни. С этого времени параллели между душевным состоянием человека и состоянием России стали постоянными в творчестве А. Белого, а вопрос о будущем родной страны приобрел для писателя первостепенное значение.

Возникший у него в этот период замысел трилогии о судьбе России «Восток или Запад» представляется Белому очень важным, поскольку решение проблемы, сформулированной в заглавии, для писателя есть в то же время ответ на вопрос: быть или не быть в России новому человеку? А так как последнее, с точки зрения А. Белого, зависит от духовного учения, способного преобразить личность, то обретение этого учения имело бы судьбоносное значение и для России.

Принято считать, что Белый не дописал трилогию. Многие исследователи полагают, что «уже в ходе работы над «Петербургом» первоначальный замысел претерпел коренные изменения, и трилогия не состоялась – два написанных романа «Серебряный голубь» и «Петербург» приобрели совершенно самостоятельное значение»[3]. Однако, признавая независимость двух первых романов писателя друг от друга, исследователи в то же время отмечают наличие у них общей проблематики: «“Серебряный голубь” был призван воплотить гибельную стихию Востока, “Петербург” – химерическое наваждение Запада»[4]. Отсюда следует, что эти два сюжетно не связанные между собой романа посвящены реализации одной и той же авторской идеи, воплощение которой в рамках одного только произведения – любого из двух – представлялось неполным как самому автору, так и исследователям его творчества.

Но, признав наличие общей для двух романов идеи, мы тем самым признаем их частями единого целого[5]. А значит, считать замысел трилогии нереализованным мы можем лишь до тех пор, пока остается «ненайденной» её третья, заключительная часть.

Роман «Котик Летаев», как правило, не связывают с двумя первыми прозаическими произведениями А. Белого. Упоминая о третьем романе писателя при анализе одного из предыдущих, литературоведы отмечают лишь, что «Котик Летаев» возник из произведения, которое планировалось как заключительная часть трилогии. Такие формулировки, как: «заключительная часть трилогии, книга, в которой должны быть указаны пути к разрешению… конфликта, не была написана»,[6] – можно считать косвенным выражением мнения о романе «Котик Летаев» как не имеющем отношения к трилогии «Восток или Запад». Аргументом «против» служит как то, что тема Востока и Запада, объединяющая два первых романа, в третьем произведении скрыта, так и то, что «Котик Летаев» «освобожден от той социально-общественной основы, на которой создавалась фабула романа («Петербург». – М.С.) и вырабатывалась поэтика»[7]. Однако социально-общественной проблематикой не исчерпывается и содержание «Петербурга», а в «Серебряном голубе» она занимает совсем немного места.

По мысли Белого, проблема Востока и Запада – проблема каждой личности. Так как Запад символизирует разумность, рассудочность, а Восток воплощает бессознательность, интуитивность, то в масштабе одной судьбы проблема Востока и Запада обретает форму вопроса: разум или чувство следует считать той силой, которой должен руководствоваться человек, чтобы быть в состоянии преодолевать опасности? Единство трилогии – в размышлениях автора над тем, что есть личность, каковы причины внутреннего разлада современного человека, каковы пути и средства преодоления духовного кризиса. Истинный путь, путь спасения, по мысли Белого, – в отказе от крайностей, в синтезе двух начал, из которого рождается новое качество. Поиск такого синтеза и вдохновлял писателя на создание трех первых романов.

Впоследствии временем обретения синтеза, «жизни в синтезе» Белый назвал 1912–1915 годы. В этот период он дописывал «Петербург» и задумывал «Котика Летаева». Тогда же под руководством Р. Штайнера писатель занимался изучением духовной науки – антропософии.

Из Швейцарии, где он работал на строительстве антропософского храма, Белый пишет Иванову-Разумнику: «У меня под ритмом работы уже отчетливо определилась третья часть трилогии, которая должна быть сплошным “да”; вот и собираюсь: месяца три ещё поколотить дерево, сбросить с души последние остатки мерзостного «Голубя» и сплинного «Петербурга», чтобы потом сразу окунуться в третью часть Трилогии»[8].

Прежде чем А. Белый приступил к работе над третьим романом, планы его не раз менялись. Но одно оставалось неизменным: роман мыслился как окончание трилогии и должен был показать авторские идеалы – то, «“во имя чего”… такое отрицание современности в “Петербурге” и “Голубе”»[9].

Положительное crеdо писателя было антропософским. В духовной науке Белый нашел то взаимопроникновение разума и чувства, в котором одном, по его мнению, мог найти спасение раздвоенный современный человек. Об этом А. Белый писал в статье «Антропософия и Россия», прямо связывая будущее России с антропософией. И названием, и содержанием этой статьи писатель как бы дает окончательный ответ на вопрос, содержащийся в названии его трилогии: не Восток и не Запад в своей отделенности друг от друга, а антропософия как востоко-запад – вот истинный путь России.

Но если в антропософии Белый видит решение проблемы и для отдельного человека, и для страны в целом, то именно «Котик Летаев» как «откровенно антропософское произведение», как роман, «результирующий опыт антропософа», должен быть назван завершающей частью трилогии.

Таким образом, одна из основных задач, которая стояла перед автором этой книги, – показать отражение в романах «Серебряный голубь», «Петербург» и «Котик Летаев» пути А. Белого к антропософии и черт духовной науки, позволяющих признать её тем учением, которое на протяжении ряда лет искал А. Белый.

К 1909 году, когда им был закончен первый роман, Белый имеет репутацию художника, увлеченного решением эстетических задач. Все написанные им к этому времени произведения отличаются оригинальностью формы, которая, однако, не является для писателя самоцелью: те или иные художественные особенности его произведений обусловлены желанием максимально точно выразить идею.

Одним из основных направлений эстетических исканий символистов было движение к синтезу; в творчестве А. Белого оно выразилось в первую очередь как попытка использовать в литературном произведении приёмы, свойственные смежным с поэзией искусствам, в особенности музыке. В первой опубликованной статье будущего теоретика символизма («Формы искусства», 1902) музыка названа высшим из искусств. Приближенность поэтического произведения к музыке, согласно Белому, проявляется прежде всего в стиле. Причину растущего влияния музыки на все формы искусства автор статьи видит в усилившемся «тяготении к вопросам религиозным»[10]. Этим же объясним и выбор поэтом жанра симфонии для своих первых произведений.

Однако не только ориентация на музыку является отличительной чертой Симфоний. Ещё одно направление эстетических поисков А. Белого и символистов в целом – мифология. Миф, в котором форма тождественна содержанию, считался образцом формы. Символисты обращались к традиционным мифам, часто акцентируя в них малоизвестные, прежде не привлекавшие большого внимания аспекты, но имели место и их собственное мифотворчество, и мифологизация произведений предшественников.

Результаты подобных исканий воплотились, например, в третьей симфонии «Возврат» в образе мира Эдема, построенного «на сочетании, в духе соловьевского “синтеза”, мотивов античной и христианской мифологии»[11]. А в сборнике «Золото в лазури» традиционные и сотворенные самим Белым мифы положены в основу ряда стихотворений.

Использование в Симфонии цветовых эпитетов, напоминающее технику импрессионистической живописи, свидетельствует об интересе писателя к цвету. В 1903 году А. Белый пишет статью «Священные цвета», в которой утверждает возможность выразить идею, в том числе и прежде всего идею религиозную, цветом.

Изобилие цветовых эпитетов и метафор, предназначенных для изображения переживаний лирического героя или использованных в качестве символов «определенного комплекса мистических представлений»,[12] становится одной из отличительных черт первого поэтического сборника А. Белого. Следующий сборник, «Пепел», удивил простонародностью языка, обращением к фольклору и звуковой оркестровкой стихов[13]. Из большого числа эстетических находок четвертой симфонии назовем хотя бы приём параллелизма внешнего мира и внутреннего состояния человека.

Изданный в 1908 году «Кубок метелей» стал последней симфонией Белого, и не только потому, что встретил непонимание и даже недоумение со стороны читателей и критиков. Отказ писателя от дальнейших опытов в этом жанре был обусловлен переменами в его мировоззрении: «Кризис миросозерцания Белого наглядно воплотился в кризисе адекватной ему художественной формы… Новых духовных импульсов, более широкого охвата действительности, осмысляемой уже не только в системе метафизических понятий и под знаком мистических предначертаний, но и в социально-историческом аспекте, в трагических отсветах современности… “симфонии” уже вместить не могли»[14].

Однако переход к традиционным жанрам не означал отказа от экспериментов в области формы. Художественную сторону романов, составляющих трилогию, Белый обогатил за счет открытий, сделанных в период создания симфоний и первых поэтических сборников. Эстетические искания продолжались и одновременно с работой над романами; результаты поисков были оформлены в виде статей об особенностях стиля («Гоголь»), о роли слова и звука («Магия слов», «Мысль и язык. Философия языка Потебни», «Глоссолалия»), о стихотворном ритме и т. п. Многие мысли, высказанные в этих статьях, повлияли на художественные особенности трилогии, которая, вследствие этого, стала уникальным произведением не только по воплощенным в ней религиозно-философским идеям, но и с точки зрения формы.

Таким образом, вторая основная задача, стоявшая перед автором этой книги, – показать, какую роль в воплощении идейного содержания романов «Серебряный голубь», «Петербург», «Котик Летаев» играют художественные средства. Автор сознает, что, в связи с грандиозностью этой задачи, полностью в одной работе она решена быть не может, и надеется, что исследования в этой области будут продолжены.

«Серебряный голубь»

Восток или Запад?

Проблема Востока и Запада стала одной из центральных в русской философии в 1840-х годах. Первое «Философическое письмо», в котором П.Я. Чаадаев писал об особом месте России («мы… не принадлежим… ни к Западу, ни к Востоку…») и утверждал бессмысленность её существования («Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а всё, что досталось нам от этого движения, мы исказили»[15]), явилось началом разделения русских мыслителей на западников и славянофилов[16].

Вопреки распространенному мнению, первые славянофилы вовсе не были ярыми противниками Запада. Они не идеализировали «золотое старое время» и не призывали вернуться к старым формам жизни. Один из вождей славянофильства А.С. Хомяков был убежден, что о Петре Великом «потомство вспомнит только с благодарностью», поскольку хотя «много ошибок помрачают славу преобразователя России, но ему остается честь пробуждателя её к силе и к сознанию»[17]. Хомяков называл Запад «страной святых чудес», и ближайшие соратники были с ним согласны.

Неправда Запада для славянофилов – в торжестве разума над верой. Католицизм рационалистичен, а Хомяков и Киреевский отрицали возможность доказать христианскую истину, дойти до нее силой разума. Славянофилы проповедовали Соборность и именно потому выступали против рационализма, что «рассуждает каждый за себя и от себя. Только вера не есть и не может быть «частным делом», – ибо вера есть приобщение ко Христу»[18].

Следующее поколение славянофилов стояло на тех же позициях. Характерный пример – творчество Достоевского, который много критиковал Запад и католицизм, однако отмечал и положительное влияние Европы на Россию, высказывая идею, что «у нас, русских, две родины – Европа и наша Русь».

Размышлениями о Востоке и Западе была наполнена вся духовная жизнь России, но вопрос не был решен окончательно и перешел в новое столетие, обострившись в связи с русско-японской войной и революционными событиями 1905 года. Кроме того, проблема Востока и Запада в это время приобретает личностный характер, рождая уверенность, что от решения её зависит не только будущее России в целом, но и судьба каждого человека. Политическому кризису в стране соответствует кризис сознания, ощущаемый едва ли не всеми мыслящими людьми. Андрей Белый, сам переживший во второй половине 1900-х годов тяжелейший жизненный кризис, на рубеже десятилетий напишет, что именно во внутренней дисгармонии личности следует искать истоки конфликтов во внешнем мире: «Разлад жизни вокруг нас зависит от разлада в нас». Последний же «указывает на продолжающуюся (хотя бы и скрыто) борьбу между сознанием и чувством»[19]. А так как сознание ассоциируется с Западом, а чувство – с Востоком, то для выхода из духовного кризиса необходимо решить проблему Востока и Запада прежде всего в личностном аспекте.

В понимании Андрея Белого и части его современников, наступивший кризис предопределен всей предшествующей историей и является сигналом грядущего конца мира. В связи с этим решение проблемы Востока и Запада – ключ к преображению личности, к перерождению человечества. Символистское утверждение «человеческий род даст новую разновидность или погибнет» не было просто красивыми словами. А. Белый и его соратники верили, что следствием преображения души будет преображение тела.

Но как осуществить это преображение? Ответ, казалось бы, очевиден: способна на это только религия. А. Белый писал в одной из статей о невозможности нормального существования «двух разделенных царств – мира бытия и мира логических принципов; первое безумно, бессмысленно; второе бесплодно, безжизненно; смысл только в соединении… соединение же разума с переживаемым опытом возможно только как религия жизни…»[20].

Однако традиционному христианству на рубеже XIX–XX веков такая задача была не по силам. За два десятилетия до наступления нового века в первой лекции цикла «Чтения о Богочеловечестве» Владимир Соловьев констатировал: «…Современное состояние… религии вызывает отрицание, потому что религия в действительности является не тем, чем она должна быть. …Для современного цивилизованного человечества… религия не имеет… всеобъемлющего и центрального значения. …Религии как господствующего начала, как центра духовного тяготения нет совсем…»[21].

Чтобы стать истинной религией, способной преодолеть «умственный и нравственный разлад и безначалие, господствующие в настоящее время не только в обществе, но в голове и сердце каждого отдельного человека», христианство само должно преобразиться, считал Соловьев и под преображением понимал в первую очередь синтез, поскольку «истинная религия не может исключать, или подавлять, или насильственно подчинять себе какой бы то ни было элемент, какую бы то ни было живую силу в человеке и его мире»: «Религия состоит в приведении всех стихий человеческого бытия, всех частных начал и сил человечества в правильное отношение к безусловному центральному началу, а через него и в нём к правильному согласному отношению их между собою». Показав, что «безусловное начало требуется и умственным, и нравственным, и эстетическим интересом человека», и повторив, что «эти три интереса в их единстве составляют интерес религиозный», философ делает вывод: «Совершенная религия есть… та, которая всё в себе содержит и всеми обладает (полный религиозный синтез)»[22].

Труды В.С. Соловьева стали отправной точкой духовных исканий русской интеллигенции начала XX века. Поиск шел в разных направлениях. Д.С. Мережковский, например, писал о необходимости синтеза христианства и язычества. В исследовании «Лев Толстой и Достоевский» (1900–1902) он утверждал, что историческое христианство не в полной мере соответствует учению Христа, и, более того, именно эту неполноту называл причиной того, что «в жизни не только каждого отдельного человека, но и всего человечества произошло бесконечное раздвоение, безвыходное трагическое противоречие». Мережковский задавался вопросом: «…Не указан ли в учении Христа выход из этого противоречия? …Другими словами, не утверждает ли Христос равноценности, равносвятости Духа и Плоти?» Сама постановка вопроса показывала, что автор для себя решил его положительно. Стремясь убедить современников в том, что восстановить целостность человека и общества без «оправдания» плоти невозможно, Мережковский писал: «Надо же понять раз навсегда: язычество, по крайней мере, на своих последних высших пределах, например, в эллинстве (Софокл, Сократ, Платон), не есть нечто навеки противоположное христианству, а лишь дохристианское и вместе с тем неизбежно ведущее к христианству; преображенное язычество включается в христианство, как преображенная плоть включается в дух. Идея эта до такой степени родственна православной церкви, что наши старинные московские иконописцы в церквах рядом со святыми изображали Гомера, Гесиода, Еврипида, Платона и прочих, «их же в неверии касашася благодать Духа Св.» – сказано в Иконописном Подлиннике»[23].

Предпринимались попытки обрести искомый синтез через приобщение к народной вере. С конца XIX века было распространено мнение, что народное православие очень отличается от официального, что оно-то и есть истинное, в связи с чем в культурной среде возрос интерес к сектам. Особенно популярны были хлысты, считавшие, что исполнением определенных обрядов можно воспитать в себе Христа, то есть стать человекобогом. Многие видные деятели русской литературы искали общения с сектантами[24].

А. Белый, размышляя о религии жизни, ничего не упускал из виду; но, пожалуй, ближе всего в 1900-х годах был ему путь, обозначенный Владимиром Соловьевым, автором «Чтений о Богочеловечестве» и «Смысла любви». В последнем из названных сочинений В.С. Соловьев писал, что хотя именно сознанию человек обязан способностью «бесконечно совершенствовать свою жизнь и природу, не выходя из пределов человеческой формы», однако для истинного преображения человека этого недостаточно, поскольку эгоизм – «реальное основное начало индивидуальной жизни» – не может быть перевешен «одним теоретическим сознанием истины». Как живая сила он может быть упразднен только «другою живою силою, ей противоположною», т. е. любовью[25].

По мнению философа, в любви осуществляется взаимопроникновение физического, реального и духовного, идеального начал в человеке: «Предмет истинной любви не прост, а двойствен: мы любим, во-первых, то идеальное… существо, которое мы должны ввести в наш реальный мир, и, во-вторых, мы любим то природное человеческое существо, которое дает живой личный материал для этой реализации и которое чрез это идеализируется не в смысле нашего субъективного воображения, а в смысле своей действительной объективной перемены и перерождения»[26].

С точки зрения В.С. Соловьева, истинное понимание любви неотделимо от веры в Бога: «Признавать безусловное значение за данным лицом или верить в него (без чего невозможна истинная любовь) я могу, только утверждая его в Боге, следовательно, веря в самого Бога и в себя как имеющего в Боге средоточие и корень своего бытия»[27]. Смысл же любви – в перерождении человека в богочеловека через раскрытие в нём абсолютного содержания, вся полнота которого принадлежит Богу.

Таким образом, оказывается, что религия преображения – это сознательная любовь, именно она восстановит целостность личности, преобразит человека и человечество[28].

* * *

Итак, для Андрея Белого в период работы над «Серебряным голубем» проблема Востока и Запада имеет первостепенное значение как для страны в целом, так и для отдельно взятой личности; решение этой проблемы, найденное отдельным человеком, будет вместе с тем решением для всех; решение не означает выбор, а предполагает синтез; решением может стать новая религия (или новое истолкование традиционной), в которой больше, чем прежде, будет уделяться внимания чувствам, в частности любви и радости жизни.

Ни Восток, ни Запад

Утверждение, что Запад в «Серебряном голубе» – это Гуголево, усадьба баронессы Тодрабе-Граабен, ни у кого не вызывает сомнений. А насчет того, что считать Востоком, единства мнений нет: одни исследователи полагают, что Восток – это Лихов, другие – что Лихов и Целебеево. С нашей точки зрения, верно первое утверждение, Целебеево же – образ собственно России, расположенной между Востоком и Западом, испытывающей влияние того и другого, но обладающей и собственными характерными чертами.

Черты эти, прежде всего, простор, широта занимаемого пространства и живость, жизненность. Первое символизирует раскинувшийся посреди села «большой луг, зеленый», о втором говорит приём олицетворения: всё, даже избы, даже кусты, в Целебееве живое: «В селе Целебееве домишки вот и здесь, вот и там, и там: ясным зрачком в день косится одноглазый домишка, злым косится зрачком из-за тощих кустов; железную свою выставит крышу – не крышу вовсе: зеленую свою выставит кику гордая молодица; а там робкая из оврага глянет хата: глянет, и к вечеру хладно она туманится в росной своей фате» (33)[29].

Через село, связывая Восток и Запад, проходит дорога, которую называют лиховской. Дорога эта, по словам рассказчика, «портит» и луг, и сельчан: «испоганился придорожный целебеевский люд». «К дороге сбежались гурьбой целебеевские избенки – те, что поплоше да попоганее, с кривыми крышами, точно компания пьяных парней с набок надвинутыми картузами…». Вступившие на эту дорогу бесследно исчезают: «как махнут по дороге, так и не возвратятся вовсе». «Перекопать бы её», – мечтает рассказчик и сам себе отвечает: «Не велят…» (33).

Реакция живых целебеевских изб, кустов и пней одинакова на пришельцев с Запада и Востока. Когда однажды ночью тайком пришла в Целебеево баронессина внучка Катя, избы «точно присели… в черные пятна кустов, разбросались, – и оттуда злобно на нее моргают глазами, полными жестокости и огня; точно недругов стая теперь залегла в кустах огневыми пятнами, косяками домов, путаницей теней и оттуда подъемлют скворечников черные пальцы…» (234).

Село недружелюбно относится к ней, представительнице Запада, но и гостей с Востока не привечает. Вот едет из Лихова купчиха Еропегина:

«…Только что приближались они к святому месту, каждый пень на дороге принимал образ и подобие беса; всю дорогу Фёклу Матвеевну обсвистывал ветер и гнал на нее сухую пыль, а из пыли – пни, кусты, сучки, как бесовские хари, в солнце кривились на нее злобно, все её гнали обратно в Лихов… всю дорогу вплоть до села обсадили ужасными бесами; словно застава недругов обложила святые места: от пенечка к пенечку – от беса к бесу: столько бесов в душу Фёклы Матвеевны входили дорогой, сколько их в образе и подобии пней на дороге вставало под солнцем…» (273).

Гуголево, Лихов и Целебеево изображены как отдельные миры, с собственной, особой организацией пространства и времени. Гуголевской усадьбе в Лихове соответствует дом купца Еропегина: это огороженные и запертые, т. е. замкнутые пространства с подобным наполнением (надворными постройками: амбаром, баней, флигелем и т. п. и внутренним убранством домов). У Целебеева же нет ни единого центра (на эту роль претендуют избы попа, столяра Кудеярова, лавка Ивана Степанова, причём обстановка в каждом доме особенная), ни четкой границы. При этом именно открытое пространство – луг, поле – в романе оказывается жизненным, а смерть настигает Дарьяльского в замкнутом пространстве – в маленьком флигельке в саду еропегинского дома.

По-разному в этих пространствах течет и измеряется время. Время в Целебееве определяют по церковным праздникам (Троица, Духов день, Первый Спас, Усекновение Главы), а в течение суток – по солнцу и звездам («в самый жар» (58), «пока огненный не раскидает закат над краем хаты красные бархаты» (48), «солнце стояло уже высоко» (64), «уже ведь вечер, и теплятся звезды» (297), «меркнет заря…» (298) и др. Целебеевское время включает человека в вечный круговорот природной жизни, делает причастным важнейшим историческим событиям. Благодаря этому прошедшее вновь и вновь возрождается, делаясь реальным содержанием настоящего. Жизнь как бы включается в вечность.

На Западе живут по часам: Белый не забывает отметить, что в залу, где пьют чай баронесса и Катя, Петр входит, когда часы бьют половину первого; что скандал, следствием которого стало возвращение Дарьяльского в Целебеево, произошел в половине девятого; что Еропегин и Чижиков пробыли у баронессы два часа и т. д. Гуголевское точное время упорядочивает жизнь обитателей усадьбы, но оно представляется пустым, так как частые отрезки, на которые оно делится, абстрактны, ничем не освящены.

В Лихове ни природные явления («в летние вечера… когда желтая заря издали в темь улыбалась…»; 98), ни часы («еще в три часа дня… поплыли старухи»; 101), ни церковный календарь («день-то был – Духов»; 99) не являются средством организации жизни горожан: весь Духов день льет дождь и нельзя понять, утро ли, или уже вечер; кто-то «завалился по случаю праздника спать с четырех часов пополудни», другие, напротив, не спали всю ночь: «многие так сидели под окнами, барабанили пальцами, молчали, икали, вздыхали, дремали, а всё же сидели – сидели до бесконечности» (99). Время в Лихове летит «с лихорадочной быстротой» (114), кроме того, оно прерывно: «День был лазурный, когда он входил на станцию; день был… – но нет: когда он оттуда стал выходить, дня не было; но ему показалось, что нет и ночи; была, как есть, темная пустота…» (395).

Целебеево противопоставлено Западу и Востоку и с точки зрения веры, религии. Запад в изображении Белого – неверующий. Своей церкви в Гуголеве нет, а в целебеевском храме Тодрабе-Граабенов «никто никогда… не видывал» (52). Ни Катя, ни старая баронесса не ходят в церковь даже по праздникам: действие романа начинается в Троицын день, а на службу в село идет один Дарьяльский.

Лихов по существу также неверующий: достаточно вспомнить, что именно из Лихова приезжали в Целебеево «богомазы», которые в старинной целебеевской церкви «по примеру лиховского собора» вместо прежних «строгих, черных, темных ликов… веселых, улыбчивых святых (помоднее, с манерами) расписали». Более того, желая «сорвать на харчи с крутого лавочника» (51), «богомазы» нарисовали его лицо на одной из икон. А «Степана Иванова обработали… ловко под сицилизм: вольнодумцем стал Степан Иванов» (202).

Целебеевцы же охотно ходят в церковь. Более того, именно в Целебееве возникает «новая, голубиная вера». Рационально мыслящий Запад не соблазнить словами о «неизреченном», и потому сектантство не угрожает Западу: никто из Гуголева голубем не стал. В Лихове же с его по-восточному пассивным, безвольным населением секта быстро разрастается: «Занесли в город новую веру, и она пошла гулять по Лихову, как моровое поветрие» (93). В Лихове формируется особая группа (Сухоруков, Какуринский), имеющая воззрения, отличные от взглядов главы согласия Кудеярова: недаром говорится о «лиховской политической платформе», при разработке которой «собирались лесть насластить и сицилистам, и столяру…» (102). Сущность этих различий раскрывается в последней главе произведения, когда выясняется, что для Сухорукова «греха нет: ничаво нет – ни церквы, ни судящего на небеси» (370), для него «што курятина, што человеческое естество – плоть единая, непрекословная» (370). Он не признает ничего, что существовало бы дольше земной жизни, и это явно противоречит сущности кудеяровских деланий, целью которых было воплощение духа «в плоть человеков»[30].

Лихов Целебееву ближе: в городе можно встретить сельчан и из Лихова постоянно являются в село гости, тогда как «в баронессину усадьбу не всякий был вхож». Но в образе Целебеева есть и черты, сближающие село скорее с Гуголевым, чем с Лиховом. Таковы, например, пейзажные детали: в Целебееве есть пруд, в Гуголеве – озеро, а в Лихове только пыль да грязь. Между Целебеевым и Гуголевым – лес, в самой усадьбе – вековые дубы; а дорога в Лихов идет по полям, в самом Лихове деревья, причём исключительно плодовые, растут только в городском саду да у Еропегина. В Целебееве и Гуголеве – воздух цветной: синий (31 – село, 147 – Гуголево), золотой (34 – село, 143 – Гуголево), заря окрашивает и село (298), и усадьбу (191). В Лихове – всё серое, цвет появляется лишь в связи с кудеяровскими деланиями: поутру после радений в лиховской бане «голубое всё было, и небо, и воздух, и роса» (113).

Музыка также связывает Целебеево с Гуголевым и противопоставляет Лихову. В Целебееве музицирует попадья. Помимо исполняемого на гитаре по просьбе выпившего мужа «Персидского марша», по собственному желанию на стареньком пианино играет она вальс «Невозвратное время», и каждый из присутствующих, включая Дарьяльского, вспоминает о прошлом. В Гуголеве Катина игра на рояле на время возвращает невозвратное время баронессы: «Грянула где-то там рыдающая гамма звуков: это в доме Катя села за рояль… и встали тут аккордами старухины прожитые годы…» – и купца Еропегина. Последнему – единственному – музыка говорит и о будущем, предсказывая смерть, неизбежность исчезновения: «…грянула где-то там волна изрыдавшихся звуков… и мукомол вздрогнул: полна жизнь еропегинская… а куда всё слетит? Пролетит и он, Еропегин, в свою пустоту со своей полнотой жизни…». Лихов же немузыкален, а городской «хор трубачей», который «усердно ревел марши в воскресный день» в «градском увеселительном саду», в контекcте романа можно рассматривать как некое подобие семи ангелов, в трубы трубящих и тем самым, согласно Откровению Иоанна Богослова, возвещающих о конце света[31].

Вообще Лихов – место смерти Дарьяльского – потусторонний город: располагается за Мертвым Верхом «и будто бы за небом». Лихов кажется призрачным, миражным: «И к Лихову подходили путники, к Лихову, а Лихова не было и помина на горизонте, и сказать нельзя было, где Лихов; а он – был. Или и вовсе никакого Лихова не было, а так всё только казалось и притом пустое такое…» – и не принадлежит к «богоспасаемым» городам, т. е. лишен божественной защиты. Возможно, это город, который испытал на себе гнев божий: название его происходит от слова «лихо», т. е. зло.

* * *

Типичные представители Запада и Востока в романе – люди почтенного возраста, тогда как стариков среди целебеевцев нет. В описаниях Еропегина и баронессы не раз звучит мотив смерти: «Так сидели они и смотрели друг на друга – старик смотрел на старуху; сожженными казались оба трупами собственных жизней… души обоих равно были от жизни далеки» (165). И хотя конфликт между Востоком и Западом Белый решает в пользу последнего (Еропегин приезжает, грозя разорить баронессу, но восточной хитрости противостоит западная образованность: купцу приходится иметь дело с сенатором, баронессиным сыном, и Еропегин вынужден сдаться), да и западный образ жизни представляется более здоровым (и баронесса, и Еропегин – «трупы собственных жизней», но баронесса старше: её сын – ровесник Еропегина), будущего, по мнению писателя, не стоит искать ни на Западе, ни на Востоке: фамилия барона указывает на могилу[32], «детишки» Еропегина в Лихове не показываются.

Таким образом, несмотря на все существующие между ними различия, Восток и Запад, в понимании Белого, во многом похожи и в главном уступают России. «Серебряным голубем» вопрос о выборе между ними писатель снимает, говорит о необходимости отказаться от преимущественной ориентации на любое из этих начал и попытаться найти свой особый, российский путь. Эту задачу пытается решить герой романа Дарьяльский, поселяющийся в Целебееве.

Дарьяльский. Заря. Соловьев

Автор называет героя, бродящего «средь полей», «странником», «со странными своими, не приведенными к единству мыслями» (68). Между тем современникам Белого герой «Серебряного голубя» вовсе не должен был казаться странным. Как типичный молодой интеллигент начала XX века, Дарьяльский отвергает традиционное христианство: «уже с детства он объявил отцу, что и в Бога не верит, в доказательство чего вынес из своей каморки образ и шваркнул в угол…» (67) – и ищет новой религии. А то обстоятельство, что Дарьяльский «молился красным… зорям и невесть чему, снисходящему в душу с зарей…» (67), делает героя человеком из ближнего круга автора, который и сам, не будучи, правда, «нехристем», к заре в начале века относился по-особому.

«В 1900–1901 годах “символисты” встречали зарю, – писал А. Белый в «Воспоминаниях о Блоке», – их логические объяснения факта зари были только гипотезами оформления данности… переменялись гипотезы; факт – оставался: заря восходила и ослепляла глаза…»[33]. Впечатления от зари как природного явления, в первые годы нового века поразившего необычайной интенсивностью цвета, приобретали в глазах будущих символистов значение предвестия грядущих глобальных перемен: перехода от тьмы к свету и, возможно, обратно («борьбы света с тьмой», как определил Белый), сошествия неба на землю. Но и это было не всё. «В 1901 году… – вспоминал А. Белый, – мы старались связать звук зари с зорями поэзии Владимира Соловьева; четверостишие Соловьева для нас было лозунгом:

Знайте же, Вечная Женственность ныне,

В теле нетленном на землю идёт.

В свете немеркнущем Новой Богини

Небо слилося с пучиною вод»[34].

Таким образом, заря для символистов – поклонников В.С. Соловьева – имела женственный, женский образ.

Далее в тех же «Воспоминаниях…» Белый называет зарю душой мира («“Она” – мировая душа, соединенная со словом Христа»), связывая тем самым этот образ уже не с поэзией только, но и с философией Владимира Соловьева, в космологии которого понятия души мира и Софии[35] занимают важное место.

В «Чтениях о Богочеловечестве» Соловьев, стремясь прояснить суть этих понятий, неоднократно дает им определения. «Душа мира, – пишет философ, – есть и единое и всё – она занимает посредствующее место между множественностью живых существ и безусловным единством Божества». «София есть тело Божие, материя Божества, проникнутая началом божественного единства», «София есть идеальное, совершенное человечество», «выраженная, осуществленная идея». И всё же понятия Софии и Мировой Души в «Чтениях…» разграничиваются недостаточно, в связи с чем существует мнение, что они в этом сочинении тождественны, а будут разделены в более поздней работе “Россия и Вселенская церковь”»[36].

Не подвергая сомнению справедливость приведенного вывода в целом, заметим, однако, что отдельные места «Чтений…» показывают: философ чувствовал различность двух понятий. «Душа мира, – пишет Соловьев, – есть существо двойственное: заключая в себе и божественное начало и тварное бытие, она не определяется исключительно ни тем, ни другим и, следовательно, пребывает свободною… Поскольку она воспринимает в себя Божественного Логоса и определяется им, душа мира есть человечество – божественное человечество Христа – тело Христово, или София»[37] (подчеркнуто мной. – М.С.). То есть Мировая Душа, сама по себе «сила пассивная», «чистое стремление», может называться Софией, только соединившись с Логосом. Это хорошо поняли символисты, в частности Андрей Белый, писавший А. Блоку: «Душа мира есть существо двойственное» (Вл. Соловьев). Воплощая Христа, Она – София, Лучистая Дева; не воплощая Христа – Лунная Дева, Астарта, Огнезарная Блудница, Вавилон»[38].

Последние определения – прямая отсылка к Апокалипсису, в 17 главе которого возникает образ вавилонской блудницы – жены, сидящей на звере багряном. Противоположный образ Откровения – жена, облеченная в солнце (12:1), с точки зрения богословской являющийся символом церкви либо Богородицы,[39] символистами воспринимался опять-таки как указывающий на зарю.

Таким образом, заря, или душа мира, оказывается, в понимании Белого и символистов, мистической женственной сущностью, пассивной и восприимчивой, способной к соединению как с Богом, так и с дьяволом. «Встреча с Господом необходима путем искания Лучезарной Подруги, которая в момент встречи явит Господа. В этом смысле Она – «Дева Радужных Ворот». Встреча со Зверем – в астартизме. «Конец» – в символическом и воплощено-историческом смысле понимается или ужасом, или любовью», – писал Белый Блоку[40]. О таком «двусмыслии» женского начала Соловьев в «Чтениях…» не говорил, но его, безусловно, чувствовал[41].

Как видно из соловьевских определений, душа мира, или София, – «космический принцип», т. е. нечто определяющее ход мирового исторического процесса. В.С. Соловьев в «Чтениях…», хотя и не в той части труда, где говорит о Софии, проводит параллель между строением и развитием макрокосма и микрокосма. Символисты же, не упуская из виду всеобщий, глобальный процесс и его смысл, особое внимание уделяли личности, конкретному человеку, и откровения Соловьева воспринимали прежде всего по отношению к личности, в том числе к себе. Вот что, например, пишет Блок в одном из ранних писем, адресованных Белому: «Она – ещё только потенциально воплощена в народе и обществе. …Мне кажется, Она скорее может уже воплощаться в отдельном лице. …Я думаю, что приближается Она ко всем лишь в потенции, а к отд<ельной> личности уже в действительности…Думаю, что можно Её увидать, но не воплощенную в лице, и само лицо не может знать, присутствует Она в нём или нет. Только минутно (в порыве) можно увидать как бы Тень Её в другом лице (и неодушевленном)»[42]. Комментируя по памяти это письмо в «Воспоминаниях о Блоке», Белый подчеркивает «момент» его «отношения к Софии»: «Она открывается индивидуумам; коллективному сознанию Она не доступна; индивидуум созерцает Её, как Владычицу Мира; в мистическом восприятии Она – душа мира; но может раскрыться Она, как душа человечества; и такою Она мнилась мистикам; Её откровения могут гласить и народам; тогда выявляет душою народ себя; и русскому Она, например, – существо всей России (не таково ли было отношение к России у Гоголя)…»[43]. Последнее замечание Белого (о душе народа, душе России) есть точка зрения именно Белого, т. к. Блок в цитируемом письме 1903 года о России не писал. И замечание это говорит о существовавшей у писателя в ту пору вере в то, что преображение России и мира начнется с преображения отдельной личности, вследствие личного контакта с Ней (Зарей, Софией, Душой мира).

Какого рода будет этот контакт, как осуществится? Как любовь, считали будущие символисты в самом начале XX столетия: «Обнаруживая всё более и более миру свой лик, она действует взором нас любящей женщины; отношения мужчины и женщины – символ иных отношений: Христа и Софии».

* * *

Итак, молящийся «красным… зорям» Дарьяльский не просто переживал религиозный экстаз. Высокие духовные озарения сочетались в нём с любовным томлением, с восторгом перед красотой природного мира. Оттого-то в его душе рождается стремление соединить с основами христианства языческую радость жизни: «…и уже он – вот в храме; он уже во святых местах, в Дивееве, в Оптине и одновременно в языческой старине с Тибуллом и Флакком, но всегда с зарей, с алыми её переливами, с жаркими, жадными её поцелуями; и заря сулит какую-то ему близость, какое-то к нему приближение тайны» (68).

Стремясь постичь эту тайну, Дарьяльский селится в Целебееве. Первоначально Целебеево выбрано им потому, что по соседству, в имении бабушки, проводит лето Катя Гуголева, в которой, как казалось Дарьяльскому, он нашел свою зарю: «Девичьим раненный сердцем, два сподряд лета искал он способа наивершейшей встречи с барышней любимой здесь – в целебеевских лугах и в гуголевских дубровах» (35). Однако и переселившись в Гуголево в качестве Катиного жениха, Дарьяльский продолжает бывать в Целебееве, общаться с батюшкой и дьячком, посещать церковь. Дарьяльский стремится постичь суть народной веры, проверить собственную интуицию о ней: «снилось ему, будто в глубине родного его народа бьется народу родная и ещё жизненно не пережитая старинная старина – древняя Греция». В народной вере, «в отсталых именно понятьях православного (т. е., по его мнению, язычествующего) мужичка видел он новый светоч в мир грядущего Грека» (150–151).

Народное православие

Поначалу может показаться, что Дарьяльский, ищущий в народной религии «языческую радость жизни», не так уж далек от истины. На язычество как один из корней христианства указывало существовавшее до последнего времени внутреннее убранство сельской церкви: «Старинная была церковь; старой работы иконопись – строгие, черные, темные лики: и святитель Микола, и мудрейший язычник – Платоном звали, – и эфиопский святой с главою псиною, из арапов…» (50)[44]. В описании церковной службы в Троицын день подчеркнуты телесные ощущения Дарьяльского («запах ладана, перемешанный с запахом свежих березок, многих вспотевших мужиков, их смазных сапог, воску и неотвязного кумача так приятно бросился в нос»).

В том, что целебеевский попик отец Вукол, питающий слабость к вину, напившись, воображает взятие крепости Карса под исполняемый попадьей на гитаре «Персидский марш», Дарьяльский видит проявление торжества Духа Святого: «…Будем же радоваться; гитарой бы, батя, трыкнули, сладкой струной увеселились, до колеса в груди. Славьте Господа Бога, на гуслях и органах… Матушка, принесите гитару, и воспляшем».

Но автор показывает, что герой его заблуждается. Соединения земного и небесного, которого так жаждет Дарьяльский, в Целебееве не происходит. Высшее, духовное вытесняется мирским.

Так, «православный» и «богобоязненный» – определения, которыми рассказчик охотно пользуется для характеристики сельчан, – в контексте повествования оказываются вовсе не связанными с религией, выступая в качестве синонимов к понятию «уважаемый человек». См., например, об Иване Степанове: «Этому не перечь: живо сдерет с тебя шкуру, без штанов по миру пустит, жену обесчестит; а уж красного петуха ожидай; да и роду твоему и племени головушек не сносить; сродственникам, сватьям да зятьям сродственников влетит – и всё тут: богобоязненный мужик…» (47). См. также о дачнике Шмидте: «…и вовсе он православный, только в бога не верит».

Целебеевская церковь превратилась в светское по сути место, в котором следят за модой (вместо прежних «строгих, черных, темных ликов… веселых, улыбчивых святых (помоднее, с манерами) расписали») и можно встретить уважаемых людей. причём степень уважения, оказываемого прихожанам, напрямую связана с их финансовой состоятельностью: по окончании службы, «выйдя с крестом, поп принялся одарять пузатыми просфорами помещицу Уткину, шесть спелых её дочерей и тех из мужиков, кто побогаче да поважнее, у кого поновей зипун да сапоги со скрипом, кто мудростию своего ума сумел сколотить богатые хаты, скопить деньжищ тайной продажей вина, либо мастерскими сделками, – словом, того, чей норов покрупнее да поприжимистее прочих…» (39).

Александр Николаевич, целебеевский дьячок, отзывается о службе совсем по-будничному:

«– Люблю, – восхищается Петр неизвестно чему, – люблю службу…

– Вам-то любить хорошо, а вот нам-то служить каково: потеешь, потеешь…».

Таким образом, православие оказывается приметой народного быта, давним обычаем, который не может сколько-нибудь серьезно повлиять на человека: снова и снова напивается отец Вукол, «перед иконой Царицы Небесной давший зарок – не напиваться»[45].

Секта – современная община мистов?

Но бредящий Древней Грецией и видящий в России её наследницу Дарьяльский вряд ли мог надеяться, что искомое им лежит на поверхности народной жизни и доступно каждому. В Древней Греции, как известно, существовали мистерии, в которых приобщались к истинной мудрости те, чьи духовные запросы не могли быть удовлетворены общенародной религией. Аналогом общинам мистов в начале XX века могли казаться секты, существовавшие в «глубине народа». В одну из таких сект и попадает Дарьяльский.

Но действительно ли можно говорить о сходстве между общинами мистов и сектами, в частности сектой голубей, изображенной Белым?

Словарь Брокгауза и Эфрона так рассказывает о мистериях: «Отдельные виды М(истерий), называвшиеся τελεταί όργια (оргии) у греков… указывают на присутствие в мистериях высшего религиозного знания и обновления через него (τελετή…), а также сильной возбужденности или экстаза (όργια). Очищения, искупительные жертвы и отчасти покаяние в грехах, с одной стороны, процессии, песни, танцы, различные иные проявления экстаза – с другой, составляли существенное содержание М(истерий)».

Действительно, «процессии, песни, танцы, различные иные проявления экстаза… составляют существенное содержание» голубиных служб. Да и приготовления голубей к молению напоминают подготовку древних к посвящению.

Р. Штайнер в своем исследовании «Христианство как мистический факт и мистерии древности», с которым Белый ко времени создания «Голубя» был знаком, пишет: «Посвящению (в мистерии. – М.С.) должен был предшествовать особый образ жизни… пост, уединение, очистительные обряды и известные душевные упражнения»[46].

«С приходом столяра все разошлись: пора было сосредоточиться; одиноко сперва помолиться молитвой, отмыть свою душу от вседневной суеты» (105), так как «только молитва, пост да чаянье святости, плоть истончая, самое телесное зрение наделяют зрением духовным» (273) – говорится в романе.

Сходно описаны переживания участников действа.

«Ужас и восторг переживал мист при посвящении», – пишет Р. Штайнер[47].

На «до ужаса восхищенное» лицо столяра во время молитвы «невозможно взглянуть, и не поддаться, не ахнуть восторгом, не закричать в ужасе…» – сказано в романе.

Во время действа в Кудеярова «влилось и расплавило светом ветхие эти черты иное, живое солнце, иная, живая молитва, иной, ещё в мир не сошедший, но уже грядущий в мир Лик – Лик Духов…Свет, исходивший из глаз, растопил лик, пролился на белые одежды одинокого молитвенника…» (109) – и эти перемены напоминают преображение посвященных нисшедшим на них духом.

Молитва столяра преображает и голубей: «Силы небесные, что за лица! Никто, никогда, нигде таких лиц не видал: не лица, а солнца; ещё за час до того, безобразные, грязные, скотские у них были лица, но теперь эти лица на всё струят чистую, как снег, и как солнце, ясную свою прохладу…» (111). Действо (или, как оно названо в романе, «деланье») открывает путь в иное пространство, в иной мир: «Если бы в сей час взломать дверь, да войти в баню, – грязные стены увидишь, да лавки, а ещё, пожалуй, услышишь сверчка: а люди, свечи, цветы и светильники – вот скажи, где всё это? Знать вышли себе из бани каким потайным ходом, да гуляют по небу, райский цвет собирают, беседуют с ангелом» (113).

Как в мистериях, согласно ЭСБЭ, «обыкновенно различались две степени – предварительное посвящение, делавшее участника мистом (μύστις), и окончательное созерцание мистерии (έποπτεία), делавшее его эпоптом», так в согласии столяра были простые голуби и, так сказать, ближний круг. Членам последнего позволялось больше, «деланья» с их участием проходили по-другому.

Так, например, в Духов день на радение в еропегинской бане собралось множество голубей (условно говоря, посвященных первой ступени), и служба включала в себя чтение молитв столяром и ведение хороводов: «уже они кружатся, взявшись за руки, вокруг столяра хороводом; тихо, строго и чинно ходят: не пляшут, – им плясать не дозволено; бедствие может великое приключиться от пляса: не пляшут, а ходят, хоровод водят, тихую такую песенку заводят:

Светел, ой светел, воздух холубой,

В воздухе том светел дух дорогой.

Так себе – поют…». Происходящие вокруг перемены видеть голубям тоже запрещено: «И в потолок уже вовсе бессильно простирает ладони молитвенник – глядите: потолка вовсе нет: будто пошел потолок иконописью: синькою там намазано небо с сусалом проставленными звездами. Почто же оно высоко-высоко: да и вовсе то новое небо, и видит его – столяр; только братия не видит: строго-настрого заказал им столяр по сторонам озираться…» (112).

Иначе проходят деланья в столяровой избе: здесь и пьют вино, и поют задорные песни, напоминающие частушки, и пляшут. «Друг на друга глазами блеснули; пьяные счастьем смеются, плюются; загрохотал басом космач; все плеснули в ладоши, пошла в пляс Матрёнка… Топотом, рокотом, щекотом себя услаждают, смеются; блестят зубы, блестят очи; Матрёнка юбки задрала и отделывает стрекоча-ягоча; слепнут очи от этих молитвой озаренных тел… Космач перед Матрёной пустился вприсядку» (342).

Индивидуальная «работа» Кудеярова с Матрёной ещё сильнее отличается от коллективных радений. Общим остается лишь то, что вследствие выполнения некоторых действий участники делания переживают нечто особенное.

Дарьяльскому нравится, что службы включают в себя пляски, песни, смех, но человек посторонний не видит в этом проявления духовности:

«…“Будут райские дни…” – говорит Дарьяльский дьячку.

– Хе-хе-хе: будет великое пьянство! Давненько, поди, батя не отплясывал “Персидского марша”: завтра, поди, гитара затрынкает…

– Ну, и пусть трынкает! (…) Пусть, голубчик, поп-то повеселится, попляшет: дух в нём взыграет и возьмет поп гитару.

– Хе-хе-хе: от винца-с, Петр Петрович, от винца-с, – не от духа…

Но Петр не слушает: он в священном восторге.

– А я вам говорю, Александр Николаевич, поп пойдет в пляс во славу Божию…

– Христос с вами, Петр Петрович, какая там слава Божья: едак всякий пьяница, гласящий из кабака, – глашатай: так ведь это бывает у хлыстов, ни у кого иного; срамное веселие свое почитают за духовное озаренье…» (329).

И хотя это критическое замечание писатель передает дьячку, которому «по должности положено» осуждать сектантов, оно оказывается справедливым: дальнейшее сопоставление обнаруживает целый ряд принципиальных различий между мистериями и кудеяровскими деланьями.

Во-первых, прежде посвящения будущий мист должен был полностью подчинить духу свою низшую природу. Столяр же, используя голубей по своему произволу, поощряя распутство и пьянство (Аннушка-Голубятня и Еропегин, Дарьяльский и Матрёна), скорее, наоборот, усиливает зависимость сектантов от низшей природы.

К мистериям допускались только наиболее подготовленные, духовно развитые люди, столяр же отбирает «человечков» исходя из потенциальной полезности их для себя и согласия: купчиха Еропегина привлекается, потому что богата, Дарьяльский заинтересовывает столяра своей «духовной плотью».

Во-вторых, участники мистерий вполне понимали сущность происходящего с ними, в то время как «голуби» участвуют в раденьях пассивно, являясь лишь «объектами» кудеяровских деланий, преображаясь его светом. Ср., например: «Дико блещет очами столяр; к окну его колченогие ноги несут, он руками цепляется за Матрёну и тащит её за собой к окну», – и через две строчки о Матрёне: «…дико блещет она очами; её слабовольные ноги к окну понесли…» (308).

Многим из «голубей» не ясно и в чем состоит суть их согласия. Так, нищий Абрам, с которым столяр идет в Лихов, пытается уточнить у Кудеярова, кто такие голуби и как ими становятся, – показательный вопрос для того, кто не только сам голубь, но и «язык всех вестей среди братий согласия Голубя». На слова «Верного Столба» Абрама: «…голубинину лику…сподобится всякий, ежели бросит он имущество… и пойдет бродить по Рассеюшке, воздухом надышится вольным: духовные стихи али моленья, можно сказать, что плод духовный, индо дыхание уст, воздух приявших; то и есть таинство, которое люд прочь с места родного гонит…» – столяр отвечает: «Ну, это ты, брат Абрам, зря: хошь Столб ты и Верный, да язычок твой неверный…» (81,82). И Абрам сразу соглашается: «Мы – что, тебе знать: ты – голова…» Получается, что вступивший в секту человек не должен рассуждать, думать – это привилегия духовного лидера. Ср. слова Кудеярова о Дарьяльском: «…и йён всё о тайнах, да йён из господ; не может обмозговать йён, кака така тайна: оттого, што учился – ум за разум зашел; а тайны нонече с нашим с братом, с мужиком: сердцем учуял йён, да видно – не по мозгам» (86).

И наконец, голубиные «деланья» отличаются от древних мистерий своим назначением. Целью и смыслом последних было пробуждение божественного в человеческой душе. Дарьяльский же по прошествии некоторого времени, проведенного в секте, вообще перестает чувствовать в себе душу: «Диковинная вещь: и своей-то души Петр давненько что-то не ощущал, не осязал; верно, что обмерла Петрова душа, своему господину не подавала голосу: все-то внутри его оказывалось таким и пустым, и порожним…»

«Преображения» голубей, происходящие во время службы, очень кратковременны, и по окончании молений голуби не только не чувствуют себя обновленными, но оказываются неспособными даже к исполнению ежедневных дел: «… из ворот выходили зеленые, хмурые люди, безмолвно, безжизненно расходясь по домам»; Дарьяльский после радений «с тупой болью головы… вставал, с тошнотою, с пресыщеньем душевным, – и всё, что случалось с ним накануне, теперь казалось ему мерзким, стыдным и страшным». Мист же после посвящения становился другим человеком: «…перед нами стоит уже иная, преображенная личность… Не только образно, но и в высшем реальном смысле она является… пробудившейся к новой, высшей жизни»[48].

Мистерии, как известно, существовали задолго до Рождества Христова, а после этого важнейшего в истории человечества события постепенно, за несколько столетий, по мере распространения христианства, сошли на нет. С точки зрения Р. Штайнера, после пришествия Христа надобность в мистериях попросту отпала, поскольку Иисус Христос – «Единственный в своем роде посвященный» – вынес в мир то, что избранные переживали в храме мистерий. «Он не мог дать сразу этой своей общине сами переживания мистерий… Но Он хотел всем дать уверенность в той истине, которая созерцалась в мистериях. … В форме доверия хотел Он вложить в сердца непоколебимую уверенность в существовании божественного. … «Сын Человеческий пришел для того, чтобы найти и спасти погибших». Получить некоторый доступ к плодам мистерий должны были отныне и те, кто ещё не могли принять участия в посвящении… Для Иисуса было не столь важно, как далеко тот или иной человек войдет в царство духа, но для Него важно было, чтобы все получили уверенность в существовании такого духовного царства»[49]. Таким образом, для мистов Иисус Единствен.

Сектанты о Христе не упоминают вовсе. При описании голубиных служб возникают евангельские образы, метонимически отсылающие к Иисусу (Фаворские небеса и Кана Галилейская, Спасов лик, благословляющий хлебы), но имени Его нет.

Зато во время «деланья» накануне не упомянутого в романе Второго Спаса, совпадающего с праздником Преображения Господня, в присутствии Дарьяльского, Матрёны и Космача «преображается» Кудеяров. Это очевидное пародирование ситуации, описанной в Евангелии: «Взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился перед ними: и просияло лице Его как солнце, одежды же Его сделались белыми как свет. (…) Облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение…»[50].

Ср.: «Ярче солнца, отдаваясь в трех лицах, лицо осветилось Митрия Мироновича Кудеярова, столяра»; «Стоит изба в воздухе. Все прегрешения – там остались, внизу… А столяр-то уже на ногах, поднимает светлую руку над ними; будто он – будто не он, будто говорит, а будто и нет: так себе, в воздухе слова совершаются: «Что видите, детушки, ныне – в том отныне пребываю я и до века, ибо я к вам посланный в мир оттуда, где пребываю до века, совершить то, что подобает. Веселитесь, пойте, пляшите, ибо все спасены благодатью»… Так слышится Петру, только это не слова столяра; так себе завелись в воздухе».

В другом эпизоде в положении искушаемого дьяволом Иисуса оказывается Дарьяльский:

«…Из нищенской груди тяжелое вырвалось, душу мутнящее слово; тянет да тянет нараспев соблазнительные слова:

– Вот ошшо прибаутки песельные у нас сладки; а службы – тех песен слаще; с поцелуями, с красными причитаньями; вот ошшо у нас женки с хрудями сахарными; а тая одежа служебная снегов белей; все друх с дружкою разговаривам про врата адамантовы, да про край слаботный.

– Вот ошшо величат холубями нас; и по всей-то краине мы разлетамся, друх; вот ошшо середь нас живет набольший: матерый сам, холубь сизокрылый; оттого пошел по Руси бунт-свят, шта бунтарствует вольно казачество под синим под небушком.

– Вот ошшо те казаки слаботные – перво-наперво; то касаточки-пташечки, разнесут они по Руси Свят-Дух; как пройдут по землице-то ропотом, так за ними холуби вылетят.

– Вот ошшо…

– Довольно, я – ваш.

– За тем вольным, значит, казачеством, сама Свято-Духова строитца церква; вот ошшо с нами-то коли будешь, брат, будет тебе Матрёна Семеновна; а посему без нас тебе – злая похибель.

– Довольно: я – с вами» (216–217).

А в истории рождения Царя-Голубя, которое планирует Кудеяров, явной пародии на апокрифическую историю рождения Иисуса Христа,[51] столяр берет на себя функции Иосифа, оберегающего Марию, но сам избирает «человечка» на роль отца «дити». Дарьяльскому же, таким образом, отводится роль Бога-Отца.

Столяр-проповедник, произносящий речи о скором воплощении «в плоть человеков» Царя-Голубя, уподобляется Иоанну Крестителю и другим пророкам.

Как свидетельствуют документы, разного рода смешения и «слипания» различных божественных ипостасей в одну были свойственны сектантам, в частности хлыстам[52], но для Белого, безусловно, это признак неистинности голубиной веры.

Смешение героев, смешение времен, «вертимое плясание» во время молельного действа – всё это, по Белому, означает, что дух, чьё присутствие явно обнаруживается среди голубей в процессе «деланья», не Святой, а нечистый.

«Дух духу рознь». «Преображения» голубей

Подсказка дается писателем через самого Кудеярова, напоминающего Абраму, что «дух духу рознь, то дух, а то враг». Естественно, что последний воздействует на человека сообразно своей сущности, не развивая, а порабощая его душу.

Практически все сектанты превращаются в руках главы согласия в марионеток, без сомнений и колебаний исполняющих его распоряжения. Например, Фёкла Еропегина поила мужа присланными Кудеяровым травками и «дивилась», что муж её всё больше сдает, но только «дивилась», даже мысли, связывающей два эти процесса, не мелькнуло в её голове.

Показательно, что большая часть сектантов, в особенности те, кто играет важную сюжетную роль, женщины: Матрёна, купчиха Еропегина, Аннушка-Голубятня. Среди безымянных голубей тоже преобладают женщины: старушенция из приюта, барышни и мещаночки (110), – что можно объяснить пассивной и потому легче поддающейся внушению женской природой.

Совершенно разные люди, вступив в секту, приобретают внешнее сходство. Так, описание внешности Матрёны основано на противопоставлении её «все осветляющих» глаз и остального неприглядного облика. И на том же приёме построен портрет Фёклы Матвеевны Еропегиной. Эти портреты у Белого по-своему иллюстрируют известную поговорку «глаза – зеркало души»: глаза отражают происходящие с душой изменения, но, так как свет в глазах зажигается молитвами, а молитвы сочинены столяром, «лучистость» глаз показывает не высокую степень чистоты души, а всё большую её зачарованность.

Кроме того, ср. портреты Матрёны:

«…придавали этому лицу особое выражение крупные, красные, влажно оттопыренные и будто любострастьем усмехнувшиеся раз навсегда губы на иссиня-белом, рябом, тайным каким-то огнем испепеленном лице; и все-то волос кирпичного цвета клоки вырывались нагло из-под красного с белыми яблоками платка столярихи…» (223–224) —

и Ивана Огня:

«…рябой мужик, покрытый волосами, с до ужаса красными веснушками»; «волчье это лицо внизу кончалось до ужаса красным клоком волос, и кончалось оно сверху – до ужаса красным вихром; неизвестно чего, но чего-то раз навсегда испугался Огонь…» (106).

Можно предположить, что в каждого из этих персонажей определенные, самые характерные их свойства: «любострастье» в Матрёну, «страх и злость» в Ивана – вложены Кудеяровым.

Жертва Кудеярова, купец Еропегин внешне похож на столяра. Во-первых, их сближает образ паука.

Ср. о Еропегине:

«паучьи пальцы»; «все-то Лука Силыч из сундука потаскал, закопошился у утвари – белый, хилый и цепкий в длиннополом черном своем сюртуке, забарахтался он среди шелков да рубах, будто среди паутины паук» (268);

и о Кудеярове:

«он, сидючи в углу, быстро перебирает руками и, быстро, будто лапками перебирает нити паук» (310).

Во-вторых, в описаниях обоих подчеркивается «мертвость» и «сухость». Лицо Кудеярова многократно названо зеленым («был же он в обычные дни зеленый и хворый»), «зеленым» же, с «блистающими на солнце глазами» изображен накануне отравления и Еропегин.

«Строгий лик иконописный» столяра отражается в «иконописном, будто с иконы сошедшем, старце» Еропегине. В действительности иконописность эта мнимая у обоих: в лице столяра Дарьяльский заметил-таки «смесь свинописи с иконописью», о Еропегине сказано сразу: «имел смрадную душонку».

Кроме того, Белый пишет, что лик Луки Силыча отражал душу Фёклы Матвеевны, тогда как её неприглядная внешность была выражением отвратительной сущности самого купца, и это значит, что душа купчиха всё больше зависима от столяра.

В связи со столяром в романе несколько раз возникает образ волка. Идущий из русского фольклора, он намекает на колдовские способности Кудеярова, поскольку «согласно с демонским характером колдунов, одно из главных их превращений есть превращение в волка…»[53]. Многочисленные аналогичные сравнения Дарьяльского и Ивана Огня говорят об их околдованности кудесником Кудеяровым, так как, «по русским поверьям, вовкулаки бывают двух родов: это или колдуны, принимающие звериный образ, или простые люди, превращенные в волков чарами колдовства»[54].

Сходство в изображении Кудеярова и Дарьяльского, уже отмечавшееся исследователями,[55] также средство показать зачарованность главного героя столяром. Жертвой последнего Дарьяльский становится уже в самом начале романа – в тот миг, когда впервые на душе его пошли «разводы какие-то». Затем он надевает красную рубаху, и глаза его, прежде названные «черными», «с поволокой» (черные очи – деталь портрета баронессы Тодрабе-Граабен) становятся «зелеными угольями», как у Кудеярова. Здесь Белый использует приём, распространенный в народных сказаниях о превращении колдунами людей в оборотней и о возвращении таким жертвам-оборотням человеческого облика: «Как набрасывание мохнатой шкуры или пернатой сорочки… превращает человека зверем или птицею, так точно набрасывание людской одежды… должно возвращать оборотню образ и подобие человека»[56]. По мере изнашивания рубахи Дарьяльский постепенно избавляется от кудеяровских чар, а сняв рубаху, выходит из-под давления гипноза.

То обстоятельство, что Кудеяров как бы отражается и в сектантах и в пострадавших от него, подсказывает мысль, что и голуби – жертвы столяра. Многочисленные сравнения Кудеярова с пауком приобретают в связи с этим дополнительный смысл: если столяр паук, то Матрёна, Петр, купчиха Еропегина и другие сектанты – мухи, попавшие в его сети: «паутина, вся невидимая, ставшая видимой на мгновение, уже потухла, дрябло повисла – будто и нет её; но она висит; всякий, входящий в избу, о нее спотыкается, в нее запутается, и её за собой, уходя, потащит домой из избы; а коли у него есть жена, запутается и жена…».

Потерявший по вступлении в секту не только способность думать, но и собственную волю, человек превращается в средство для достижения чужих целей. Личности в кудеяровской секте нет места, личное начало безжалостно стирается столяром. В описании то одного, то другого голубя начинает звучать мотив смерти: Матрёна – «зеленый труп»; Аннушка-Голубятня, «бледная, как смерть», летает «бескровным нетопырем по коридору»; страшный гость Кудеярова Сухоруков – «бескровный мещанин», многократно названный «дохлым», «дохленьким». Жертвенное положение голубей становится очевидным в конце романа: когда Петр решает оставить секту, его убивают.

Почему же бредящий Древней Грецией Дарьяльский так долго не мог увидеть столь очевидных отличий секты от общины мистов? Потому что пошел в секту за Матрёной, в ней, а не в красавице Кате видя теперь «свою зарю».

Почему ошибся Дарьяльский, или Как отличить Зарю от Астарты?

Поиски новой религии, которыми занят Дарьяльский, это поиски синтеза, поскольку истинная религия «та, которая всё в себе содержит» (Соловьев). Синтез же должен проявляться на всех уровнях, в том числе, и на уровне стихий.

Сам Дарьяльский связан со стихией огня. Ассоциация создается благодаря красной рубахе и «шапке пепельных вьющихся кудрей». Огню, для того чтобы гореть, нужен воздух. «Будущего семенам», которые носит в себе Дарьяльский, нужна земля, чтобы семена эти проросли, «и оттого-то он к народной земле так припал и к молитвам народа о земле так припал». И ещё семенам нужна вода. И если земля – это народ, то, значит, Заря, зов которой слышит Дарьяльский, которая вдохновляет и, как верит герой, защищает его, – это и воздух, и вода. Так же говорит о ней В.С. Соловьев в цитированном уже стихотворении: «…В свете немеркнущем новой богини небо слилося с пучиною вод». Небо, или воздух, в мифологиях символизирует мысль, вода же – чувство.

Заметим кстати, что с начала произведения Белый показывает, как трудно Дарьяльскому разделить, различить воду и небо, отделить фантазии, образы от реальности: «Ясный солнечный день, ясная солнечная водица: голубая такая; коли заглянуть, не знаешь, вода ли то или небо. Ей, молодец, закружится голова, отойди!» При этом воздух умного, образованного Дарьяльского пугает: «А небо? А бледный воздух его, сперва бледный, а коли приглядеться, вовсе черный воздух?.. Вздрогнул Дарьяльский, будто тайная погрозила ему там опасность, как грозила она ему не раз, будто тайно его призывала страшная, от века заключенная в небе тайна, и он сказал себе: “Ей, не бойся, не в воздухе ты – смотри, грустно вода похлюпывает у мостков”» (37). Стихия воздуха, мысли не является родной для героя: он предпочитает жить чувствами, фантазиями. Но в отражении, а значит, и в фантазиях всё перевернуто с ног на голову. Об этом Дарьяльский забывает.

Поначалу Дарьяльскому кажется, что Заря – это Катя. Вот почему в те моменты, когда герой чувствует нависшую над ним опасность, он мысленно обращается к невесте: когда «души его запросила рябая баба», «затвердил он, вызывая в душе образ Кати: «Хорошая невеста, добрая моя невеста!» (39); когда заблудился в лесу, снова просил помощи у нее: «Катя, спаси, – уже не далеко до Гуголева…» (120). Он насильно вызывает в душе образ Кати, повторяет про себя, что любит её, потому что для него это – молитва, заговор от бесов: «Знаю, что только ты, Катя, моя жизнь, и да воскреснет бог» (117); «Катя, родная: люблю тебя…» (119); «Катя, родная: только тебя я, Катя, люблю – тебя!» (120); «Спи же спокойно, милая Катя: никогда душа моя, Катя, не забудет тебя…» (122).

Однако, встретив «упорный взгляд рябой бабы» Матрёны в целебеевском храме, он начинает сомневаться в том, что «тайна его раскрывается в Кате». А появление Матрёны на следующий день в Гуголеве совершенно убеждает его, что «Катя – не та заря… Ту можно встретить; но лик её обезобразит земля; вдруг перед ним уже стоял образ вчерашней бабы: т а, пожалуй, была бы его зарей» (179).

Получается, что Дарьяльский теряет веру в Катю именно потому, что она хороша собой, и выбирает Матрёну из-за её неказистости[57]. Об этом подробно сказано в главке «Матрёна». Дарьяльскому начинает казаться, что заря не может воплощаться в красавице, что ему, как сказочному герою, надо отыскать похищенную «злым оком, Россию ненавидящим», невесту, чья внешность колдовским образом обезображена, узнать её сердцем, душой, выбрать её, выдержав искушение красотой других женщин, тоже, возможно, колдовской, ненастоящей. Но это фантазия, отраженный образ, который противоположен реальности: на деле, наоборот, именно заколдованность придает притягательность Матрёне, которая без чар Кудеярова «была как звериха».

* * *

Средства, при помощи которых созданы образы героинь, дают возможность связать каждую из них с определенной стихией, а также определить архетипическую принадлежность и даже астрологический знак[58] Матрёны и Кати.

Так, неоднократно возникающий в описаниях Матрёны мотив моря (213, 224 и мн. др.) позволяет считать её образ олицетворением водной стихии, тех изначальных хаотических вод, той первозданной пучины, в которой, по мифологии, зародилась жизнь. Ориентация писателя на мифологический образ великой матери-прародительницы проявилась в имени героини и в возложенной на нее миссии стать матерью царя-голубя. Той же цели служат многократные упоминания о её «красном, белыми яблоками платке»: яблоки считаются атрибутами плодородия и бессмертия. Матрёна в романе не обладает индивидуальными чертами, это лишь пол, а он бессознателен, что опять-таки напоминает о праматери жизни – воплощении «безликого пассивного начала, задача которого —…не препятствовать раскрытию того, что должно быть явлено даже вне зависимости от её воли»[59].

Все названные черты принадлежат архетипу Нептуна – планеты, управляющей астрологическим знаком Рыб. Это существенно, потому что Рыбы – знак, в котором сильно влияние Венеры – планеты, восходящей на заре и потому символизирующей зарю.

Образ Кати создан с опорой на архетип Вулкана, покровителя знака Весов. Это стихия воздуха, т. е. мысли.

К мифологеме Вулкана относят идею рая, одно из названий которого, «парадиз», переводится как «отовсюду отгороженное место». Такова в изображении Белого усадьба, в которой живет Катя, – окруженное вековыми дубами и обнесенное высокой решеткой Гуголево. Большинству мифологических героев, принадлежащих к архетипу Вулкана, свойственно стремление к красоте, гармонии, миру – и Катя живет в окружении красивых вещей, стремится примирить бабку и Петра.

Весы – знак равновесия и творчества. Оба понятия в романе использованы для характеристики Кати: «Такая была Катя всегда: если глядит, то, как будто, и не глядит, а слышит – не слышит; а уж если она что знает, то вовсе как будто не знает она ничего: ровная – и всегда тихая, с улыбкой…» (125); «…у нее – тонкое в природу проникновенье и…всякое искусство она понимает и любит… уму не удивится, а дарованье примет как должное…» (125–126).

Знаку Весов в сутках соответствует время заката Солнца, значит, Катя астрологически тоже связана с Зарей. Итак, в противоположность пассивно-бессознательной Заре знака Рыб, Весы представляют культурный образ Зари. А так как к архетипу Вулкана относится и само понятие Космоса, образы Кати и Матрёны можно считать символами космоса и хаоса соответственно[60].

В Кате, как показывает Белый, есть искомое взаимопроникновение «неба» и «вод», т. е. синтез мысли и чувства. Воспитанная по-западному, разумная Катя тем не менее превыше всего ценит не знания и ум, а живое чувство: «… попробуйте ей развивать свои мысли, или блистать дарованьем, или блистать знаньем и умом: уму не удивится – ум скользнет мимо нее, а дарованье она примет как должное, как подразумеваемое само собой, как то, без чего и жить невозможно; но на знанье ваше она только плечами пожмет, только над вами посмеется…» (125–126). Катя «не удостоивает вниманием людей ученых и известных, но удостоила вниманием… свою подругу глупую, Лелю», потому что многие из «ученых и известных» людей страшатся чувств либо не придают им значения, тогда как люди неизвестные: Евсеич, Леля и сама Катя – с любовью проживают каждый свой день: «…Я люблю и лето, и зиму… Леля тоже любит и зиму, и лето, а князь Чиркизилари так он вот не любит, бабушка, ни зимы, ни лета…» (139).

Кате доступны мистические прозрения («Катя чутьем поняла Дарьяльского; что-то большое и незнаемое вовсе пылко учуяла она в нём детским своим, вещим сердцем – и вся к его как бы прильнула груди, защищая от ударов…»), она способна на большую любовь («Вот уже поднялся с земли, опоясанный силой её любви для будущей битвы»). Но как бы ни был силен душевный порыв Кати, ей хватает сил прислушаться к голосу разума, подумать о том, как отразится её поступок на близких: «…бедная деточка чуть было не кинулась в пруд… Но мысль о бабке остановила её. И себя пересилила Катя».

Кроме того, начальные буквы имени героини – «К», «Г» – согласно «Глоссолалии»[61] – звуки земли, минералов (73, Гл), и это значит, что Катя действительно могла бы стать путем и опорой Дарьяльскому. Но Дарьяльский выбирает Матрёну, которая связана только с водной стихией – чувствами. Не случайно писатель говорит, что Матрёна любила смотреть не на звезды, а на их отражение в пруду («в воду смотрела, как там теплятся звезды…»). Звук «М» Белый в «Глоссолалии» назовет «плотью» (50, Гл): «М» – мистический, кровный, плотяный, но жидкий звук жизни во влаге: в нём тайна животности» (59, Гл).

Говорить с Матрёной Дарьяльскому не о чем, она живет, полностью полагаясь на столяра[62]. Вообще в Целебееве Дарьяльскому постоянно не хватает воздуха[63]: душно от жары, от радений, подменяющих воздух пьянящим зельем («здесь не воздух, а медовое сладкое зелье; пока дышишь, пьянеешь; что-то будет, когда придется опохмеляться…»). Потом герой начинает испытывать приступы удушья по ночам, а в конце произведения гибнет от нехватки воздуха – задушенный, задавленный голубями под предводительством Сухорукова[64].

Почему же, если Катя – Заря и София, Катина любовь не спасает Дарьяльского?

В. Станевич[65] обратила внимание на следующее место в романе: «Катя! Есть на свете только одна Катя; объездите свет, вы её не встретите больше: вы пройдете поля и пространства широкой родины нашей, и далее: в странах заморских будете вы в плену чернооких красавиц, но то не Кати; вы пойдете на запад от Гуголева – прямо, всё прямо; и вы вернетесь в Гуголево с востока, из степей азиатских: только тогда увидите вы Катю» (145–146). Получается, чтобы увидеть Катю такой, какова она есть, надо обойти весь мир, точнее, соединить в себе Восток и Запад. На наш взгляд, этот комментарий нуждается в уточнении. Белый предлагает пойти на Запад от Гуголева и вернуться с Востока, а не наоборот, то есть сначала усвоить западную привычку думать, научиться анализировать свои и чужие поступки и т. п. и лишь потом, сохраняя в себе эту способность, попытаться подойти к восточной мистике, попробовать рассказать о несказанном.

Но если истинный лик Кати открывается по прошествии определенного пути, то, значит, встрече во внешнем мире должно предшествовать обретение Софии внутри себя, в собственной душе. «У Белого София предстает субстанцией… находящей выражение во “внутреннем” “Я” индивидуума… Призывание софийного лика из дали трансцендентного есть, по мысли Белого, событие, не выходящее за пределы “Я”… призыв “явись!” по существу означает: “явись из глубины, открывшейся во мне!”»[66] Преображение может идти лишь изнутри наружу, а не наоборот.

«Все вещественное вычисляется числом четыре»

Человек представляет собой синтез четырех стихий. На это, кроме прочего, указывает одна из записей в бумагах Шмидта: «Все вещественное вычисляется числом четыре». Действительно, и чтобы зародилось «вещественное», и чтобы оно преобразилось, нужен синтез – гармония стихий. Значит, и Кудеярову, чтобы «воплощение духа в плоть человеков свершилось», нужен синтез. Сам столяр обеспечивает огонь – энергию, Матрёна – это вода, чувства, дух пронизывает тела всех голубей, а как субстанция – воздух – вызывается молитвами столяра. Значит, Дарьяльский нужен ему как созидатель плоти – земли. «Ентова плоть духовна», – говорит о нём столяр. Но в Дарьяльском нет земли, есть только пепел: «мерзость разложения не перегорела ещё в добрую землю», потому хоть и образуется дитя во время деланий, но ненадолго: тело расплывается, истаивает паром и духу не во что воплотиться.

Интересно, что в деланьях, помимо столяра, Дарьяльского и Матрёны, участвует четвертый – космач, роль которого не совсем ясна. Однако «голубиное дитятко», «как душ вяжущее единство», рождается «из четырех мертвых тел». Получается, что четверичная европейская система заменяется тут восточной пятеричной. Тем же можно объяснить и обстоятельство, что, рассказывая о деланиях в столяровской избе, Белый говорит то о 4, то о 5 квадратных саженях, на которых всё это происходит.

«Дарьяльскому во время пения начинает казаться, будто бы сошествие Святого Духа происходит на этих четырех квадратных саженях…» (296).

«…Молчание разливалось на пространстве пяти квадратных саженей; и комнаты налились благодатью, что полная чаша: Духа сошествие здесь совершилось на пяти квадратных саженях; на четырех человечьих телах-столбах купол держался небесный, упавший на землю, и те четыре столба были сама белогрудая духиня Матрёна Семеновна, да колченогий столяр, да Петр, да ещё космач» (336).

В отличие от европейской четверичной в восточной пятеричной системе нет элемента (стихии) «воздух», но есть элементы «дерево» и «металл». Вне зависимости от того, какое значение придается каждому элементу на востоке, в романе подмена системы имеет целью показать, что дух, нисходящий на голубей во время радений, не святой: распадаясь на две другие субстанции: дерево (столяр) и металл (медник), т. е. двоясь, он обнаруживает свою злую сущность.[67]

* * *

Итак, «вещественность» числа 4 означает необходимость соединения 4 стихий для рождения, т. е. воплощения в вещественное. Но и выход из вещественного, т. е. смерть, также обозначается 4 элементами.

Через несколько лет, в романе «Котик Летаев», Белый, описывая процесс вхождения сознания в тело, скажет: «Странно было мне это стояние посредине; или вернее: мое висенье ни в чем; и кругом – они, образы: человека, быка, льва и… птицы. Думаю, что они – мое тело; черная мировая дыра – мое темя; «я» в него опускаюсь…». Упомянутые четыре образа[68] соотносимы с 4 стихиями и все вместе также являются символом человеческого тела. Появление этих образов (тетраморфов) в тексте, одновременное или последовательное, означает, таким образом, что созданы условия для вхождения души в тело (рождение) или для выхода из него (смерть). Так, в последней главе «Серебряного голубя» не только появление Сухорукова, но и поочередное упоминание всех тетраморфов служит знаком близкой гибели Дарьяльского.

Разумеется, вид тетраморфов изменен: бык превращается в корову[69], «Львом» названы папиросы, которые курит Дарьяльский[70], птица – голубь, вылитый из серебра, в комнате купчихи Еропегиной и голубь, вышитый на полотне, которым Аннушка-Голубятня накрывает тело Дарьяльского. Человеком же, или ангелом, очевидно, может быть названа Катя[71], о которой думает Дарьяльский в последние часы своей жизни: ей он пишет письмо, ещё надеясь на встречу, и как возмездие за страдания, которые причинил ей, воспринимает неизбежную уже смерть:

«– Господи, что же это такое, что же это такое? – Закрыл пальцами лицо, отвернулся и заплакал, как покинутое дитя.

– За что?

Но голос нелукавый кротко ему ответил:

– А Катя?» (410).

Предстоящий выход в иной мир: Аннушка-Голубятня «на пороге стояла … с приподнятым фонарем, а другою рукой она перед ним настежь распахивала дверь, и, казалось, что эта рука, лежавшая на двери, властно показывала ему его новую дорогу» – также описан аналогично тому, как изображен переход между мирами (в обратную, правда, сторону) в «Котике Летаеве».

Мог ли Дарьяльский спастись, или Где на самом деле путь к преображению?

Верный путь подсказывал Дарьяльскому теософ Шмидт. Именно ему А. Белый доверил объяснение сути происходящего с Дарьяльским читателям, Кате и самому Петру. Шмидт говорит, что поведение Петра – следствие провокации, «стечения нарочно подстроенных обстоятельств», и его объяснения основаны на знаниях, полученных из оккультной литературы. Белый подробно описывает бумаги с рисунками и расчетами, книги на полках в избе Шмидта. И в названиях книг, и в рисунках, и в пояснениях Шмидта звучит много непонятных для неподготовленного человека слов и выражений: «томы Зохара», «B a p h o m e t i s R e v e l a t a», «связь между арабской ветвью офитов и темплиерами», «офитские мерзости переплетались с дивной легендой о Титуреле», «рукописные списки из «П а с т ы р я Н а р о д о в», из вечно таинственной «С и ф р ы – Д е з н и у т ы» и др.[72] Это отчасти сближает тайное знание Запада с сектантством, с той существенной, однако, разницей, что человек, прошедший специальное обучение, вполне способен в них разобраться, тогда как слова, выкрикиваемые столяром в процессе деланий, абсолютно бессмысленны.

Кроме того, принципиальное отличие того «ослепительного пути тайного знания», на который призывал Дарьяльского Шмидт, от деланий Кудеярова состоит в том, что последний изменяет души голубей с помощью средств, о которых они не имеют ни малейшего понятия, тогда духовное обучение и развитие вовсе не основывается на слепой вере. Изучение духовной науки при полной сознательности ученика гораздо предпочтительнее, чем превращение человека в пассивный объект деятельности руководителя секты, так как в первом случае в обучении задействованы все человеческие способности и сохраняется целостность личности.

Шмидт указывает и выход из сложившейся ситуации: Петру «следует в себе победить себя, отказаться от личного творчества жизни; он должен переоценить свое отношение к миру; и призраки, принявшие для него плоть и кровь людей, пропадут…»[73].

Тот факт, что именно Шмидт предвидит будущее Дарьяльского, понимает и может объяснить причины случившегося с Петром, говорит об интересе и доверии А. Белого к теософии до знакомства со Штайнером. Шмидт, в образе которого соединились восточная мудрость и западный разум, предвосхищает обращение А. Белого к антропософии.

* * *

Создавая первый роман, писатель не только знал, что Запад и Восток по отдельности воздействуют на личность недолжным, разрушающим образом, но и то, что попытка неподготовленного человека самостоятельно достичь синтеза может обернуться несчастьем как для него самого, так и для других людей. Такой вывод можно сделать, не только проанализировав судьбу главного героя романа. Назначение образа Чухолки в произведении, по сути, то же. «Казанский студент Чухолка» назван «проводником всяких астральных нечистот». Объяснение тому, «отчего это, будучи добрым и честным малым, неглупым и трудолюбивым весьма, Чухолка пропускал сквозь себя всякую гадость, которая лезла из него на собеседника», в беспорядочности его мыслей: «…теософия тут мешалась с юриспруденцией, революция с химией; в довершение безобразия химия переходила в каббалистику… а вывод был неизменно один: русский народ отстоит свое право…» (172). В результате бессистемного соединения разнородных начал вместо синтеза получается смешение и спутанность.

Таким образом, в первом романе ясно звучат, по крайней мере, две идеи, напрямую связывающие «Серебряного голубя» с двумя следующими романами. Это, во-первых, мысль о том, что новое духовное учение должно обращаться столько же к разуму человека, сколько и к его чувствам. Во-вторых, Белый считает, что в роли преображающей силы может выступить любовь, но не та, что направлена на человека извне, а та, что он испытывает сам. Кроме того, в романе высказана мысль, пророческая для самого автора: хотя основную работу по преображению собственной личности человек выполняет сам, ему необходима помощь опытного руководителя. Такого руководителя А. Белый встретит во время работы над «Петербургом».

«Петербург»

Второй роман задумывался Белым как оценка западного влияния на Россию. Высказанную в «Серебряном голубе» мысль о сходстве между Западом и Востоком в новом романе воплощает образ Петербурга: столица новой России в изображении А. Белого своими важнейшими характеристиками напоминает Лихов – символ Востока в первом романе.

Оба города – призраки, писатель не вполне уверен в их существовании. “И к Лихову подходили путники… а Лихова не было и помина на горизонте, и сказать нельзя было, где Лихов; а он – был. Или и вовсе никакого Лихова не было, а так всё только казалось и притом пустое такое…» (84–85, СГ); «Если же Петербург не столица, то – нет Петербурга. Это только кажется, что он существует» (5)[74].

Если всё же признать их реальность, то обнаружится, что они находятся неподалеку друг от друга: Лихов расположен «за границей, и, будто бы, за небом» (58, СГ). Петербург «принадлежит к стране загробного мира» (300).

Жители Лихова – темненькие фигурки, словно «какой-то шутник вычернил набеленные стены тенями» (397, СГ). И в Петербурге обитает особый род существ: не люди, не тени; производя поначалу впечатление трехмерных, они в конце концов превращаются в «черный контур», «листик темной, черной бумаги, неподвижно наклеенный на раме окна», или просто «слой копоти на луной освещенном стекле» (301), и наоборот: «Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей».

Характерный признак Лихова – огромное количество пыли в нем. В Петербурге, городе сыром, слякотном, пыль водится тоже, причём чаще всего оседает «на страницах кантовских комментарий» (145), на томах в кабинете сенатора, что указывает на подверженность нечистой силе прежде всего мышления.

В этом и заключается, по Белому, единственное существенное отличие новой, обращенной к Западу России от старой, допетровской – в той роли в жизни людей и в той власти над ними, какую приобрели после петровских реформ идеи: научные, философские, политические. Иначе и быть не могло, ведь сам Петербург – воплощенная идея Петра Первого. Отсюда и одна из главных задач, поставленных Белым перед собою, – показать те опасности, которые грозят людям, живущим под властью идей.

Образ основателя города

Создатель города появляется на страницах «Петербурга» в 2-х образах: один из них – Медный Всадник, другой – гигантского роста моряк, голландец. Уже поэтому можно сказать, что в образе основателя новой столицы Белый прежде всего подчеркивает двойственность, двусмысленность.

Двоится и образ Медного Всадника. Образ этот, как из двух половинок, складывается из характерных черт Кудеярова и Сухорукова.

Ср. две половины лица столяра: «одна сторона тебе хитро подмигивает, другая же всё что-то высматривает» – и «металл лица двоился двусмысленным выражением». Столяр в обычные дни бывал зеленый да хворый (322, СГ) – и зеленый цвет статуи; глаза столяра – «зеленые уголья» (314, СГ), а в глазах Медного Всадника «зеленоватая глубина» (306).

Ср. профессию Сухорукова – медник. Гостем названы оба (354, 356, СГ и главка «Гость» в «Петербурге»). Простертая рука Всадника (97–98) напоминает о многочисленных, запечатленных в «Серебряном голубе» жестах медника и столяра.

Занявшись изучением антропософии, А. Белый отметил: «Из столяра Кудеярова глядит… Люцифер…»[75]. Сухоруков же, утверждающий, что «греха нет: ничаво нет – ни церквы, ни судящего на небеси» (370, СГ), в антропософских терминах, одержим Ариманом. Согласно учению Р. Штайнера, влияние люциферических существ должно уравновешиваться действием ариманических, и достижение этого равновесия – первая цель, к которой следует стремиться вставшему на путь духовного ученичества. Однако в существе Медного Всадника эти два влияния не уравновешены, являются попеременно, и это придает его лицу «двусмысленное выражение»[76] (98). Поскольку, как уже упоминалось, одно из определений зла, по А. Белому, «двусмысленность»,[77] можно считать, что Медный Всадник в романе – олицетворение зла, попеременное явление Люцифера и Аримана.

Двойственность основателя Петербурга привела к раздвоению жителей города, причём раздвоение стало следствием влияния принесенных с Запада идей, в частности идеи общественного служения. Обе основные интерпретации этой идеи (революционные преобразования и охрана существующих порядков), по Белому, связаны с деятельностью Петра Первого. «С той чреватой поры, как примчался к невскому берегу металлический Всадник», всякий «житель империи» вольно или невольно стал приверженцем одного из двух общественных лагерей. С точки зрения автора «Петербурга», это привело к потере целостности личности, поскольку каждая из сторон (революционная или консервативная) требует от человека полного себе подчинения, в то время как личность не вмещается в узкие рамки ни государственной, ни антигосударственной идеологии.

Идея служения обществу как разрушение существующих форм

Свое отношение к революционно-террористическим идеям и организациям А. Белый выразил прежде всего через образ и судьбу Александра Ивановича Дудкина. Деятели, подобные Дудкину, говорят о своем стремлении принести пользу обществу, однако презирают людей, из которых общество состоит. Народ они пренебрежительно именуют «массой», отводя ему лишь роль инструмента: «…для нас… масса… превращается в исполнительный аппарат… где люди… – клавиатура, на которой пальцы пьяниста… летают свободно…» (84). А. Белому очевидно, что революционные движения раскалывают общество на части в соответствии с социальным положением и политическими взглядами людей. В результате люди начинают ненавидеть друг друга лишь потому, что принадлежат к разным общественным слоям. При таком подходе личность теряет свое значение и превращается составную часть одной из общественных групп.

В романе писатель разоблачает неистинность такого отношения к человеку, дважды сталкивая героев-антагонистов Дудкина и Аблеухова-старшего – сначала как революционера и сенатора (эта встреча вызывает в обоих смесь ненависти и ужаса), затем – как частных лиц в кабинете Николая Аполлоновича:

«Аполлон Аполлонович подал два своих пальца: те глаза не глядели ужасно; подлинно – то ли лицо на него поглядело на улице: Аполлон Аполлонович увидал перед собой только робкого человека, очевидно пришибленного нуждой.

Александр Иванович с жаром ухватился за пальцы сенатора; то, роковое, отлетело куда-то: Александр Иванович пред собой увидал только жалкого старика» (92, 93).

Таким образом, проблему взаимоотношений личности и общества Белый понимает по-пушкински,[78] но, в силу того что писателей разделяет почти столетие, автор «Петербурга» идет дальше создателя «Капитанской дочки». Общественные движения в изображении А. Белого «стеснительны» не только для их «противников и недостаточных доброжелателей», но и для самих участников движений, поскольку и внутри партии сохраняется функциональный подход к человеку.

Дудкин хвастает своей свободой: «…Я действую по своему усмотрению…» (82), – но признается, что одинок: «…круг лиц, стоящих со мною в человеческих отношениях, равен нулю…» (83), – и виновато в этом «общее дело»: «общее дело… давным-давно для меня превратилось в личное дело, не позволяющее мне видаться с другими: общее дело-то ведь и выключило меня из списка живых» (81).

Исполняя партийные поручения, Дудкин попал в ссылку; партия восхищалась им, его партийная кличка стала широко известна. Но о том, что сам он в это время в ссылке голодал, холодал и страдал от одиночества, партия «позабыла». Так Дудкин раздвоился[79]: «Александр Иванович Дудкин… отличался чрезмерной чувствительностью; Неуловимый же был холоден и жесток. Александр Иванович Дудкин отличался от природы ярко выраженной общительностью и был не прочь пожить в свое полное удовольствие. Неуловимый же должен быть аскетически молчаливым» (91). Чувствующая часть его существа с этого времени пребывала в застывшем состоянии («льды Якутской губернии… я… ношу в своем сердце…»; 85). Раздвоенный Дудкин, человек с замерзшей душой, создал теорию «здорового варварства», от которой один шаг до поклонения сатане.

Дудкин возненавидел «общее дело», потому что, работая для него, потерял самого себя: «Я – я: а мне говорят, будто я – не я, а какие-то мы»; «…Хочется, чтобы я – стало я… А тут мы…» (81, 88).

Та же «легкомысленная» партия поставила перед нечеловеческим выбором Николая Аполлоновича: отцеубийство или самоубийство. Отношение А. Белого к отцеубийству однозначно: взгляды всех основных героев романа на возникшую ситуацию совпадают. «Нет, нет, нет! Таких ужасов не бывает на свете; и зверей таких нет, кто бы мог заставить безумного сына на отца поднять руку», – думает Софья Петровна (172). «Подлость», – говорит Дудкин (255). А Сергей Сергеич Лихутин, сам находящийся в ссоре с отцом уже больше двух лет, поверив в способность Аблеухова сделать «это», смотрит на него как «на небывалое заморское диво, которому место в кунсткамере» (361).

У активистов движения, однако, данное Николаю Аполлоновичу поручение не вызывает отвращения, они приветствуют его: Варвара Соловьева Аблеухову «собирается предложить гражданский брак по свершении им ему предназначенной миссии» (115), – либо говорят о нём как об обычном партийном задании (Морковин) и потому в глазах автора романа становятся небывалыми существами, для наименования которых даже слово «звери» – слишком мягкое.

Таким образом, Белый показывает, что революционные идеи внутри партии имеют религиозный статус: соответствовать им члены партии и просто сочувствующие должны любой ценой, в том числе ценой разрыва человеческих, даже внутрисемейных связей и отказа от собственной личности. При этом верхушка партии давно осознала несостоятельность претензий партийных идей стать новым катехизисом: Дудкин во всем разуверился, «особа хохочет над общим их делом» (280), в него не верят «почти все идейные сотрудники партии»: «… всюду, всюду… одно сплошное мозговое расстройство, одна общая, тайная, неуловимо развитая провокация, вот такой вот под общим делом смешочек…» (89, 90). Религиозное принятие революционных идей вызывает у «деятелей небезызвестных движений» «мозговые расстройства», превращает их в душевнобольных.

Идея служения обществу как охрана существующего порядка

Однако влияние государственного аппарата на Аполлона Аполлоновича Аблеухова аналогично воздействию на Дудкина революционной партии.

Аблеухов-старший – прежде всего глава Учреждения. Как чиновник, он мыслит с предельной обобщенностью, а значит и отвлеченностью: «Общим признаком… сенатор привык наделять все предметы» (31). Окружающие, в его представлении, делятся на две группы: одна из них – «государственный человек», другая – «обыватель»: «… он вспомнил, что обыватель его собирается казнить позорною смертью…»; «всякий государственный человек есть герой…» (201). Отношение к людям государственных чиновников и революционеров одинаково по сути: люди для Аблеухова «толпа» (20), «точки на небосводе» (21), «что-то мелкое» (201). Сенатор либо вовсе не придает им значения, либо оценивает с точки зрения их общественных функций.

Но и общество относится к Аблеухову лишь как к чиновнику: все называют его «сенатором», соратников и недругов он имеет только как государственный человек, иных связей и отношений у него нет. Аполлон Аполлонович считает такое положение дел нормой и сам воспринимает себя прежде всего как чиновника высокого ранга: «Аполлон Аполлонович просто подумал, что какой-то бестактный шутник терроризирует его, царедворца, символическим цветом яркого своего плаща» (161). В дневниковых записях, а часто и в мыслях он называет себя «государственным человеком» (232).

Но слово «человек» здесь явно лишнее. Государству, показывает А. Белый, Аполлон Аполлонович-человек не нужен, нужна лишь его умственная деятельность. Душа, чувства для чиновника – атавизм, и вращатель государственного колеса Аблеухов всеми силами стремится скрыть, что у него есть сердце: «Аполлон Аполлонович… старался так пройти от гардин, чтобы его появленье в гостиной не выдало б странного поведения государственного человека. Аполлон Аполлонович от всех скрывал приступы сердечной болезни…» (165).

А оставляя общество, «Аполлон Аполлонович становился вдруг обывателем» (47). Аблеухов-обыватель – просто жалкий старик с глазами затравленной лани. Как обыватель «вспоминал он частенько…Анну Петровну» (86), как обыватель наводил свои справочки о сыне «окольным путем», как обыватель вел себя в комнате сына, где встретил Дудкина. Именно превращением в обывателя объясняется так поразившая Александра Ивановича перемена: «Пред собой видел он только добреющие морщинки; из добреющих тех морщинок поглядывали глаза: глаза затравленного: а рокочущий голос с надрывом что-то такое выкрикивал…» (93).

Снова А. Белый использует пушкинскую мысль и снова развивает её, в соответствии с современностью. В «Капитанской дочке» А.С. Пушкина спасение героев становится возможным благодаря тому, что Пугачев и Екатерина не только главы враждующих сторон, но и люди. С точки зрения Белого, сосуществование двух лиц в одном человеке есть двойничество, и ни один из двойников не может быть носителем истинно человеческого начала. Последним обладает только цельная личность. В самом деле, второе лицо сенатора (обыватель) так же малопривлекательно, как и первое (государственный человек). Именно в раздвоенности Аблеухова заключаются причины его разрыва с женой, непонимания с сыном и даже произошедшего в раннем детстве раздвоения Николая Аполлоновича (337).

Итак, служба государству разрушила личность сенатора Аблеухова и его семейную жизнь. А. Белый убежден, что подобным образом общество влияет не только на тех, кто принадлежит к числу вершителей судеб Империи, но и на занимающих совсем небольшой пост. Сергей Сергеевич Лихутин, подпоручик Гр-горийского полка, тоже раздвоен: он кроткий муж Софьи Петровны и бездумно исполняющий приказы «офицер-бурбон» (62), превыше всего ценящий свою честь офицера: «Скажет только: “Даю честное офицерское слово – быть тому-то, а тому – не бывать”. И – ни с места: непреклонность, жестокость какая-то» (68). Речь идет не о самоуважении и способности держать данное слово, а о норме поведения человека с определенным общественным положением.

Сергей Сергеевич – единственный из героев «Петербурга», которого мы видим за молитвой, но религия не спасает его от раздвоения, более того, она в какой-то мере является причиной превращения Лихутина в «двоицу». Одна из главных православных добродетелей – смирение и послушание, покорность воле Бога и тем, кто Его волю проводит на земле. Сергей Сергеевич Лихутин нарушил эту заповедь: два с половиной года назад, вопреки воле родителей, он женился на Софье Петровне и был за это проклят отцом. Для Белого связь родителей и детей очень важна, и, называя Лихутина именем его отца, писатель подчеркивает, что и для героя род, семья много значат. Вынужденный отказ от семьи и проклятие отцом «сродни отказу от ангела-хранителя, которого тотчас замещает искуситель-бес»[80]. С этих пор созерцание и воля героя вступают в противоречие, с этих пор начинается его раздвоение. Сергей Сергеевич, видя, к каким последствиям приводят его поступки, делается пассивен: предоставив жене полную свободу, сам поступает на службу, выбрав ту, на которой не требуется принимать самостоятельных решений[81], предпочитая плыть по течению.

Философские идеи

Николай Аблеухов, нигде не служащий, но посещающий собрания революционно настроенной молодежи, главный свой интерес полагает не в действительной жизни, а в сфере умственной, философской. Аблеухов-младший обожествляет мысль (238) и способность мыслить (41). Но увлечение неокантианством не только не способствует преодолению возникшей в детстве раздвоенности героя, но, напротив, приводит к окончательному распаду на «богоподобный лед» и «просто лягушечью слякоть».

Мышление приверженца Канта Аблеухова абстрактно, а «абстракция – злая мысль: её порожденье – злой мир… мир абстрактный есть призрак…Призрачность есть визитная карточка нам духа тьмы».[82] Неудивительно поэтому, что Аблеухов-сын от изучения абстракций переходит к пропаганде террора: Николай Аполлонович «у общих знакомых тогда читал рефератик, в котором ниспровергались все ценности», «густо сеял семя теорий о безумии всяческих жалостей».

Но в критический момент, получивший записку с приказанием убить отца, Николай Аполлонович обращается за помощью к философии, к своим теоретическим убеждениям и понимает их несостоятельность, неспособность помочь:

«На минуту Николай Аполлонович попытался вспомнить о трансцендентальных предметах, о том, что события этого бренного мира не посягают нисколько на бессмертие его центра и что даже мыслящий мозг лишь феномен сознания; что поскольку он, Николай Аполлонович, действует в этом мире, он – не он; и он – бренная оболочка; его подлинный дух-созерцатель всё так же способен осветить ему его путь: осветить ему его путь даже с этим; осветить даже… это… Но кругом встало это… И ничто не светило» (185).

Итак, Белый убежден, что раздвоение личности приобрело массовый характер вследствие поворота России в сторону Запада. Среди прочих средством показать это являются литературные и исторические ассоциации, вызываемые героями романа. Персонажи предшествующей литературы, созданные писателями-петербуржцами (Пушкиным, Гоголем, Достоевским) и действующие в Петербурге, тоже раздвоенные и/или раздавленные этим городом, оживают в героях Белого. Автор романа «Петербург», в отличие от русских классиков, оценивает двойничество однозначно отрицательно. Если Достоевский в одном из писем назвал двойственность «самой обыкновенной чертой у людей… не совсем, впрочем, обыкновенных», тем самым подчеркнув некую избранность тех, кому она свойственна, то, с точки зрения Белого, раздвоенностью отнюдь не стоит гордиться, от нее, напротив, всеми средствами надо стараться избавиться, поскольку она в состоянии погубить и отдельного человека, и всю страну.

Белый считает, что пришла пора решить проблемы, поставленные русской литературой и историей, или, напротив, перестать их решать, изменив положение дел так, чтобы вопросы эти перестали быть актуальными. На художественном уровне эта мысль выражена через мифологические параллели. Мифы, созданные в ту пору, когда человеку было свойственно слитное восприятие себя и мира, когда чувства и разум не были ещё разделены и тем более разведены, как теперь, в образной форме содержат глубокие, вечные истины, постижение которых и приведет к преображению мира и человека[83].

От литературы к мифу. Временное и вечное в героях «Петербурга»

Наибольшее количество связей с литературными персонажами XIX века и историческими лицами петровской России имеет Александр Иванович Дудкин. Начав свой путь сто лет назад на страницах пушкинской поэмы разночинцем Евгением, в безумии грозящим отомстить Медному Всаднику за свои несчастья, в последней фазе петербургской истории России он превращается в террориста, то есть переходит от угроз к действиям. Но борьба с Медным Всадником приводит героя к соединению с ним: в понимании Белого Всадник и Евгений – союзники «по своей губительной роли в судьбе России»[84]. Более того, в «Петербурге» эти герои не просто сообщники, их связывают родственные отношения,[85] т. к. деспотизм порождает терроризм.

Оба имени Дудкина: и настоящее, и поддельное – значимы в историческом контексте и ассоциируются с покушением на убийство: участие царевича Алексея в заговоре против Петра, причастность Александра Первого к убийству Павла. Убийцей становится и Дудкин. Белый предсказывает это в самом начале романа, описывая случайную уличную встречу сенатора Аблеухова с Дудкиным с опорой на эпизод из романа Достоевского «Идиот».

Ср. в «Петербурге»:

«…Аполлон Аполлонович…увидал с угла пару бешеных глаз… глаза узнали сенатора. И, узнавши, сбесились; может быть, глаза поджидали с угла. И, увидев, расширились, засветились, блеснули. Этот бешеный взгляд был сознательно брошенным взглядом…» (21) —

и в «Идиоте»:

Мышкину «вдруг померещился странный, горячий взгляд чьих-то двух глаз, в толпе». Он «случайно обернулся к нему (Рогожину. – М.С.) и остановился под впечатлением чрезвычайно странного и тяжелого его взгляда… Он некоторое время смотрел Рогожину прямо в глаза; они ещё как бы сильнее блеснули в первое мгновение». «Два давешних глаза, те самые, вдруг встретились с его взглядом. (…) Глаза Рогожина засверкали, и бешеная улыбка исказила его лицо».

Близкий Белому по мировосприятию А. Блок охарактеризовал внешность Рогожина как «самое страшное лицо, воплощение хаоса и небытия» («Безвременье»). Явно согласный с этим определением, Белый, однако, превращает хаос, взирающий из Дудкина на Аблеухова, в характерную черту самого Петербурга: «В ту же четверть секунды сенатор увидел в глазах незнакомца – ту самую бескрайность хаоса, из которой исконно сенаторский дом дозирает туманная, многотрубная даль…» (22).

Дудкин – идейный провокатор, как Николай Ставрогин[86].

Как у Раскольникова, у Дудкина доброе, в сущности, сердце, как Раскольников, он живет в нищете, одинок и находится в тупике вследствие увлечения ложной теорией. Но Белый усиливает склонность героя к мистике. Рассеянность Дудкина, его вникание в каждый случайно услышанный обрывок фразы могут быть объяснены через аналогию с героем Достоевского, который однажды в кабачке услышал в высшей степени важный для себя разговор. Так и Дудкин всё силится расслышать в окружающем шуме какую-то жизненно важную истину.

Дудкин, единственный из главных героев, «гибнет без возврата», поскольку порожден ныне завершающимся периодом русской истории. Единственный мифологический герой, с которым ассоциируется Дудкин, – Дионис, но и эта ассоциация неполная.

Параллель Дудкин – Дионис правомерна из-за неприятия героем «Петербурга» Аполлона Аблеухова, но прежде всего вследствие пристрастия Александра Ивановича к алкоголю, создания им теории о необходимости разрушить культуру и «открыто быть с хаосом», приступов помешательства, окончившихся полным безумием, и общей трагичности его судьбы. Однако увлечение революционной деятельностью лишает героя черт, которые составляют главное положительное содержание мифологемы Диониса: свободы и радости бытия. В этом причины безвозвратной гибели Дудкина.

Множество литературных и исторических ассоциаций вызывает также образ Аполлона Аблеухова. Это и гоголевские герои[87], и А.А. Каренин Льва Толстого,[88] и К.П. Победоносцев, и др.[89] Но к концу романа герой меняется, и практически все литературные и исторические параллели утрачиваются: обыватель в нём мирится с государственным человеком, Каренин – с вернувшейся женой, ледяная рука, сжимавшая сердце, тает, герой оставляет службу. Из мифологических же ассоциаций, которых образ тоже вызывает немало,[90] сохраняются те, которые несут положительный смысл.

В мифологеме Аполлона в начале романа на первый план выдвинуто значение «губитель». Именно так оценивает Белый деятельность Аблеухова-старшего по отношению к «обывателям», т. е. большей части населения России. С целью подчеркнуть это значение писатель помещает в доме на набережной статую Ниобеи – памятник одному из злых деяний бога Аполлона. То же назначение имеет и другое украшение дома – картина, изображающая Наполеона. Упомянутая уже на первых страницах романа «уменьшенная копия с картины Давида “Distribution des aigles par Napoleon premier”» (13) явно содержит намек на Аблеухова, государственного деятеля, как «уменьшенную копию» с Наполеона, тем более что, по одной из версий, «имя Наполеон – это Аполлон в корсиканском произношении: “O`N`Apolio”»[91]. В упоминании об одежде Наполеона – «Картина изображала великого Императора в венке и горностайной порфире» (13) – также можно видеть желание автора вызвать ассоциации с богом Аполлоном, так как именно с последним связан обычай венчать победителя лавровым венком.

Вместе с тем Наполеон на картине венком и позой: «…к пернатому собранию маршалов простирал свою руку Император…» (13) – напоминает и Медного Всадника. Намек на последнего скрыт также в статуе Ниобеи, поскольку именно Всаднику в романе приписывается возглас: «Я гублю без возврата». Но важно заметить, что ассоциации Аблеухов – Наполеон и Аблеухов – Медный Всадник в романе восходят к параллели Аблеухов – бог Аполлон, заданной именем героя, в котором содержится и намек на возможность преображения: Аполлон – бог Солнца, символ полноты бытия, личного творчества. Освободившись от исторического, герой «Петербурга» освобождается и от «отрицательного» Аполлона, Аполлона-губителя[92]. Так автор показывает, что божественная основа личности Аблеухова значительному искажению не подверглась и, значит, Аблеухов как тип не принадлежит исключительно петербургскому периоду истории России.

Настойчивая ассоциация Аблеухов-старший – Сатурн (старость, смерть, судьба, суд, цивилизация, черный цвет – понятия, относимые к архетипу Сатурна; Сатурн в мифологии символизирует также всякого рода ограничения, в том числе и ограниченность интересов исключительно земными делами)[93], позволяет, по нашему мнению, рассматривать взаимоотношения отца и сына Аблеуховых не столько как воспроизведение ситуаций российской истории (если бы один из Аблеуховых воплотил свои «отвлеченные кабинетные рассуждения», то Николай Аполлонович стал бы отцеубийцей, как Александр Первый, или Аполлон Аполлонович уподобился бы Петру Первому, который, согласно распространенному мнению, лично участвовал в пытках собственного сына), сколько повторением мифа о Сатурне-Кроносе, который пожирал своих детей (ср.117) и был, в свою очередь, свергнут собственным сыном (ср. 225).

Николай Аполлонович и вне отношений с отцом имеет приблизительно столько же литературных корней, сколько мифологических: этот герой «Петербурга» ассоциируется с Николаем Ставрогиным, с колдуном из «Страшной мести» Гоголя и Башмачкиным из его же «Шинели», а также с балаганным Петрушкой[94] (226, 319), Атлантом (242), Дионисом, Аполлоном. Поскольку в качестве колдуна (демона) и в качестве Ставрогина, с которым его роднят не только двойственность в лице, но и странные поступки, Николай Аполлонович выступает прежде всего в любовном сюжете, то, значит, от возможности или невозможности рассматривать его отношения с Софьей Петровной вне литературных и исторических аналогий зависит ответ на вопрос: кем считает Аблеухова-младшего сам Белый – продуктом петербургской эпохи или общечеловеческим типом, т. е. возможно ли возрождение героя?

Любовный треугольник «Лихутин – Лихутина – Аблеухов» соответствует нарисованному в «Бесах»: «Маврикий Николаевич – Лиза Тушина – Ставрогин»[95]. В связи с этим мысль Софьи Петровны о том, что «было что-то сходное с Лизой в этом её положении (что было сходного – этого точно она не могла бы сказать)…» (129), хотя Лихутина имеет в виду героиню «Пиковой дамы», может быть воспринята как намек писателя на Лизу Тушину, ситуативное сходство с которой очевидно.

Но чувства Аблеухова к Софье Петровне возникли лишь потому, что он лишился материнской любви. На это указывают в романе и временное совпадение: когда два с половиной года назад Анна Петровна уехала из Петербурга, Николай Аполлонович познакомился с Софьей Петровной, – и поразительное внешнее сходство героинь: можно сказать, что Анна Петровна – это Софья Петровна тридцать лет спустя.

Ср.:

у Софьи Петровны «глазищи темно-синего цвета… косили» (58) – у Анны Петровны «лазурью наполненные» глаза косят в минуты волнения (409);

«роскошные формы» Лихутиной обозначали «угрозу: преждевременную полноту» (59) – Аблеухова – «полная дама» (149);

«над губками Софьи Петровны обозначался пушок, угрожавший ей к старости настоящими усиками» (58) – «явственно отметились усики» (150) на лице Анны Петровны[96].

Следовательно, в Лихутиной Николай Аполлонович подсознательно ищет замену ушедшей матери, и романная ситуация превращается в вариацию на тему древнегреческой трагедии о царе Эдипе. Забвение Аблеуховым своих чувств к Софье Петровне с возвращением Анны Петровны подтверждает эту версию.

* * *

Итак, возможность интерпретировать взаимоотношения героев и их поступки с опорой на миф означает возможность восстановления внутренней целостности персонажей. Вообще миф – это иллюстрация духовных событий, и потому осмысление мифов – работа, ведущая к духовному совершенствованию человека. Возможно, поэтому в романе Белого миф не только одно из средств создания образов персонажей. Мифологическую основу имеют также некоторые пейзажные детали.

В мифологиях боги часто антропоморфны, а мир иногда изображается как божественный организм: небо – голова демиурга, облака – его мысли[97], моря и реки – кровь, земля – тело. В подобных представлениях воплощается мысль о сходстве между устройством и развитием мира и человека – мысль, которую, разумеется вне мифологической образной формы, высказывали, и не раз, философы позднейших эпох (отметим в частности важных для нашего исследования Вл. Соловьева и Р. Штайнера). Кроме того, природные стихии в мифологии соотносимы с человеческими свойствами. Например, небо, воздух – символ мысли, вода – чувств, эмоций, солнечный свет ассоциируется с разумным сознанием, лунный – с интуицией. Небо и вода, солнце и луна в мифах обычно противопоставлены друг другу, но мифы фиксируют и существующую между ними связь: например, верховный индуистский бог Варуна, обитающий на небе, проливает дожди, прокладывает русла рек. Луна и Солнце представляются глазами неба либо, в более позднюю эпоху, как боги-близнецы. Так мифы говорят о необходимости объединения человеческих способностей ради достижения гармонии[98].

От Луны к Солнцу. Некоторые особенности пейзажа

Поскольку облака – символ мысли, первое же упоминание о них в романе: «…Вставал Петербург в волне облаков» (20) – рисует столицу как город идей, причём идей западных («из свинцовых пространств балтийских и немецких морей»). Острова сановнику Аблеухову представляются «волной набегающих облаков», «угрожающих столице Империи»; жителям островов, в свою очередь, облака закрывают центр города, и «нетопыриным крылом облаков» разлетаются по России исходящие из центра циркуляры. Это говорит о том, что «идейные разногласия», лежащие в основе социальных противоречий, надуманны. Источник их – «мозговая игра»; эта существеннейшая особенность петербургской жизни чрезвычайно осложняет существование горожан и всей России.

Облака в Петербурге имеют причудливые, даже страшные очертания («клочковатые руки», «туманные пряди каких-то ведьмовских кос»), что, очевидно, говорит о подверженности мышления нечистой силе. Неслучайно облаком в романе названо не только природное явление – речь идет и об облаке недобрых мыслей («…если гнусны твои мысли… то “вдруг”… всюду тебе начинает предшествовать, вызывая у постороннего наблюдателя впечатление, будто ты занавешен от взора черным, взору невидимым облаком…»), и об облаке подозрений («Александр Иванович тут почувствовал за собой незнаемую вину; посмотрел, и будто бы облако понависло над ним, окуривая его из того направления, где сидела особа, и выкуриваясь из особы»), и об облаке пыли, с которым после бессонной ночи самозабвенно борется сенатор Аблеухов.

Облака в пейзаже часто соседствуют с луной. Прежде всего, поскольку свет луны в облаках – постоянная деталь пейзажа, видимого Дудкиным,[99] луна воспринимается как символ больного, слабого сознания:

«сознание угасало (точно свет луны в облаках)…»; «Он был в просвете, как месяц, светящий далеко, – спереди отбегающих туч; и как месяц, светило сознание, озаряя так душу, как озаряются месяцем лабиринты проспектов».

Вместе с тем лунный свет означает интуитивное озарение, прозрение будущего:

«Бирюзовый прорыв несся по небу; а навстречу ему полетело сквозь тучи пятно горящего фосфора, неожиданно превратившись там в сплошной яркоблистающий месяц; на мгновенье всё вспыхнуло:

Судьбы людские Александру Ивановичу на мгновение осветились отчетливо: можно было увидеть, что будет, можно было узнать, чему никогда не бывать: так всё стало ясно; казалося, прояснялась судьба; но в судьбу свою он взглянуть побоялся; стоял пред судьбой потрясенный, взволнованный, переживая тоску.

И – месяц врезался в облако…» (99).

Луна в «Петербурге» связана также с фосфоресцирующим Медным Всадником:

«Снова бешено понеслись облака клочковатые руки; понеслися туманные пряди все каких-то ведьмовских кос; и двусмысленно замаячило среди них пятно горящее фосфора…» (99).

Именно свет луны превращает Всадника в «громадное тело, горящее фосфором»: «Вдруг тучи разорвались, и зеленым дымком распаявшейся меди закурились под месяцем облака…»; «Металлический Гость, раскалившийся под луной тысячеградусным жаром, теперь сидел перед ним опаляющий, красно-багровый». Когда Всадник является на чердак к Дудкину, за ним открываются «купоросного цвета» «пространства луны»:

«Раскололась и хряснула дверь… меланхолически тусклости проливались оттуда дымными, раззелеными клубами; там пространства луны начинались – от раздробленной двери, с площадки, так что самая чердачная комната открывалась в неизъяснимости, посередине ж дверного порога, из разорванных стен, пропускающих купоросного цвета пространства, – наклонивши венчанную, позеленевшую голову, простирая тяжелую позеленевшую руку, стояло громадное тело, горящее фосфором» (310).

И так как Медный Всадник в романе символизирует зло, «пространства Луны» воспринимаются как обитель зла.

Когда же к облакам и луне добавляется упоминание о воде, такой пейзаж говорит об одержимости человека нечистой силой. В таком состоянии, по Белому, совершаются преступления: дворец, в котором в лунную ночь был убит император Павел, стоит на берегу канала (359, 360); из окон дачки, где в залитой лунным сиянием комнате (392) Дудкин убивает Липпанченко, видно море (273)[100].

Иногда из облаков проливается дождь – символ освобождения души от оков рассудка. Таков дождь, начавшийся после разговора Николая Аполлоновича с Морковиным, а на другой день – с Дудкиным (в это же время, пишет автор об Аблеухове, «сердце его… стало медленно плавиться…»; 321).

Позднее дождь переходит в «свистопляску», что говорит не только о сильнейшем эмоциональном потрясении, переживаемом Николаем Аблеуховым (в это время он встретился с Лихутиным), но и о проходящей в это время забастовке. Связать эти события можно на том основании, что, характеризуя толпу, Белый не раз использует водные метафоры и сравнения: «многотысячные рои котелков вставали как волны…» (258), «хлынула толпа» (332), «многоножка людская здесь текла» (332) и др.

После дождя появляется солнце («…из разорванных туч бледный солнечный диск пролился на мгновение палевым отсветом – на дома, на зеркальные стекла, на котелки, на околыши»), и это значит, что из соединения способности мыслить с эмоциональной составляющей вырастает сознание – высшая форма психической активности человека, включающая в себя не только осмысление объекта, но и его чувственное восприятие.

Параллель «солнце – сознание» проводится в самом начале романа: «…сознание Николая Аполлоновича, отделясь от тела…соединялося с электрической лампочкой… называемой “с о л н ц е м с о з н а н и я”» (42). Моменты эмоционального потрясения сопровождаются для героя ощущением угасания светила, наступления темноты: сознание «тщетно тщилось светить; оно не светило; как была ужасная темнота, так темнота и осталась…» (185).

Дудкин солнца не видит вовсе: даже то утро, которое описано в предыдущей и следующей главах как ясное, для Дудкина «тусклое петербургское утро» (246). Постоянное напоминание о сгущающейся темноте в главках, рассказывающих о посещении Александром Ивановичем Липпанченко (271, 273, 281, 288), указывает на постепенное замутнение сознания Дудкина: «Темнота напала… в темноте посиживал Александр Иванович – один-одинешенек; темнота вошла в его душу: он – плакал» (288).

Появление солнца, свет его сквозь облачка – знак того, что герою (героине) открывается истина:

«Там за окнами брызнули легчайшие пламена, и вдруг всё просветилось, как вошла в пламена розоватая рябь облачков, будто сеть перламутринок; и в разрывах той сети теперь голубело чуть-чуть: голубело такое всё нежное; всё наполнилось трепетной робостью; всё наполнилось удивленным вопросом: “Да как же? А как же? Разве я – не сияю?” Там на окнах, на шпицах намечался всё более трепет; там на шпицах высоких высоко рубинился блеск. Над душою её (Софьи Петровны. – М.С.) вдруг прошлись легчайшие голоса: и ей всё просветилось, как на серую петлю пал из окна бледно-розовый, бледно-ковровый косяк от луча встающего солнца. Её сердце наполнилось неожиданным трепетом и удивленным вопросом: “Да как же? А как же? Почему я забыла?”» (199).

По отношению героев к солнцу можно понять, в каком состоянии они находятся. Например, после ночи у Цукатовых Аполлон Аполлонович спокойно воспринимает солнечное утро: он «шел… по набережной, созерцая там, на Неве, пучину червонного золота…» (220), – потому что уже принял сознательное решение. Николая Аполлоновича в это же утро солнце прямо-таки угнетает («…Солнце ему показалось громаднейшим тысячелапым тарантулом… И невольно Николай Аполлонович зажмурил глаза…»; 230), потому что для него в это время осмысление происходящего невозможно: в этом случае он должен был бы признать себя негодяем.

Нежелание или неспособность Николая Аполлоновича увидеть солнце: несмотря на ясное утро, рассматривая бомбу, он зажигает свет (235), – может быть интерпретировано и как попытки героя, вопреки очевидности, логически убедить себя в том, что взорвать бомбу необходимо, и как свидетельство того, что Аблеухов, заводя часовой механизм бомбы, не отдавал себе отчета в том, что делает.

Наконец, солнце как символ сознания называется необходимым условием спасения России:

«Если, Солнце, ты не взойдешь, то, о, Солнце, под монгольской тяжелой пятой опустятся европейские берега, и над этими берегами закурчавится пена; земнородные существа вновь опустятся к дну океанов – в прародимые, в давно забытые хаосы…

Встань, о, Солнце!» (98)

В Эпилоге Аблеуховы, и отец, и сын, почти всё время проводят вне помещений, не чуждаясь солнца: лицо Николая Аполлоновича «покрылось загаром» (426), Аполлон Аполлонович сидит «в кресле, на самом припеке» (426), что явно говорит о сознательности жизни каждого из них. Кроме того, в Эпилоге упоминаются все те детали, на которых строился пейзаж основной части романа («Февральское солнце на склоне», «скоро уж из залива к берегу прилетят паруса», «лунный блеск косяков», «синева и барашки»), что также означает обретение героями внутренней цельности и гармонии.

Стиль романа

Отличительная особенность второго романа А. Белого состоит в том, что в «Петербурге» вся окружающая действительность описывается глазами действующего в той или иной ситуации героя[101]. Особенности мировоззрения героя и перемены, в нём происходящие, находят отражение в стиле повествования о нем.

Для фрагментов романа, посвященных Аблеухову-чиновнику, для которого не существует ни чувств, ни эмоций, типичны короткие фразы, деловая лексика и книжные обороты: «Аполлон Аполлонович только раз вошел в мелочи жизни: он однажды проделал ревизию своему инвентарю; инвентарь был регистрирован в порядке и установлена номенклатура всех полок и полочек; появились полочки под литерами: а, бе, це; а четыре стороны полочек приняли обозначение четырех сторон света» (11).

Методичное следование правилам, стремление Аблеухова-старшего к порядку выражает приём синтаксического параллелизма: «Раздевался Аполлон Аполлонович сам. Аккуратнейшим образом скидывал свой халат; аккуратнейшим образом его складывал, с ловкостью полагая халат на стул; аккуратнейшим образом скидывал пиджачок и свои миньятюрные брючки…» (137).

Все эти особенности говорят о том, что сенатор воспринимает не мир, а только его основы, скелет, остов.

О Николае Аполлоновиче-теоретике Белый пишет, используя научные слова и выражения, большей частью абстракции: «серия из центра истекающих логических предпосылок», вселенная, «циклически протекающая во всех эонах времени» (41), и др. Тем самым писатель подчеркивает оторванность героя от реальности и погруженность в беспредметное.

Краткость отличает описания подпоручика Лихутина: «Был ещё один посетитель Софьи Петровны Лихутиной; офицер: Сергей Сергеевич Лихутин; собственно говоря, это был её муж; он заведовал где-то там провиантом; рано поутру уходил он из дому; появлялся дома не ранее полуночи…» (62), – который, как офицер, не считал возможным для себя выражать свои чувства.

Основные признаки текста, связанного с Дудкиным, – множество определений (предметов и действий) и вообще второстепенных членов предложения:

«Затем, закрыв дверь, медленно стал незнакомец спускаться; он сходил с высоты пяти этажей, осторожно ступая по лестнице; в руке у него равномерно качался не то чтобы маленький, и всё же не очень большой узелочек, перевязанный грязной салфеткой с красными каймами из линючих фазанов» (18).

Такое построение текста отражает мировосприятие Дудкина, чьё впечатление о человеке или вещи никогда не бывает цельным; человек для него – сочетание деталей: «Это ухо и этот череп!» (23). На страницах романа, где появляется Дудкин, Белый не просто фиксирует детали окружающей обстановки, но тщательно описывает все находящиеся вокруг предметы (25–26 и др.). При этом неспособность сосредоточиться на чем-то одном выражается большим количеством повторов и вводных слов:

«Незнакомец с черными усиками, по-видимому, совершенно случайно попал на свою любимую тему; и, попав совершенно случайно на свою любимую тему, незнакомец с черными усиками позабыл о цели прихода, позабыл, вероятно, он и свой мокренький узелочек, даже позабыл количество истребляемых папирос, умноживших зловоние…» (81).

На спутанность мыслей, при видимой связности слов, которыми они выражены, может указывать и чрезмерная длина фразы: одно предложение занимает до 20 строчек (86–87). На этом фоне короткое простое предложение приобретает огромное значение. Таково, например, невинное на первый взгляд замечание: «По ночам иногда незнакомец сам с собой разговаривал» (81) – позже станет ясно, что речь идет о приступах бреда.

Таким образом, четкие, короткие фразы или части сложных предложений использованы в романе для обозначения поступков, совершенных в результате размышлений, или для воссоздания картины мира героя, воспринимающего действительность с позиций разума. Предложениями, в которых преобладают определения и дополнения, передан взгляд на мир героя, живущего чувствами.

Очевидно, что ни сухой деловой стиль повествования, которым описана служебная деятельность Аблеухова-старшего и теоретические занятия его сына, ни хаотичное нагромождение определений и слов одной части речи, характерное для фрагментов романа, рассказывающих о Дудкине, не отвечают представлениям писателя об идеальной лексико-синтаксической организации текста, как ни один из названных способов отношения к миру Белый не считает истинным. Автор романа заставляет героев пережить сильнейшие потрясения, следствием чего становится изменение их взгляда на мир. Все происходящие в мировоззрении персонажей перемены писатель выражает стилистически.

Поскольку, по мнению Белого, правильное отношение к миру возможно только при одинаковом развитии мыслительных способностей и чувств, организация текста, рассказывающего о потрясениях, которые привели к разрушению оков, надетых разумом на психику, в основе своей близкая деловому стилю речи, в то же время отличается от него усложненным строением предложений, появлением дополнительных эпитетов, сравнений, уточнений, повторов, более эмоциональной лексикой (см., например, описание бегства Аблеухова-младшего из дома Цукатовых; 169).

Книжные обороты, использованные для обозначения самых простых вещей, подчеркивают скованность героя, его стремление скрыть волнение: «Аполлон Аполлонович переменил положение тела…» – и даже: «Аполлон Аполлонович не раз менял положение совокупности сухожилий, кожи, костей, именуемых телом…» (182). На то, что сенатор нервничает, указывают многочисленные определения его действий: «с неумеренной нервностью потирал… ручки, подходил многократно к карточным столикам, обнаружив внезапно чрезвычайную вежливость, чрезвычайное любопытство относительно весьма разнообразных предметов…» (182). Сильная степень нервного возбуждения Аполлона Аполлоновича передана сравнениями («поразило, как громом»; «будто увидел, как режут лимон»), риторическими вопросами («уж родной ли ему его сын?»), вводными слова («вероятно»), повторами («гаденький», «гадкий», «изгадить»), определениями в превосходной степени, оценочными словами («настоящий ублюдок», «ужаснейший негодяй», «жидовская пресса»; 181–182).

Эмоциональная лексика в сочетании с приёмом синтаксического параллелизма:

«Сын его, Николай Аполлонович, ужаснейший негодяй, потому что только ужаснейший негодяй мог вести себя таким отвратительным образом: в продолжение нескольких дней надевать красное домино, в продолжение нескольких дней подвязывать маску, в продолжение нескольких дней волновать жидовскую прессу» (182) —

отражает стремление героя успокоиться, взять себя в руки.

Наконец, бессвязные предложения, пропуски слов, фиксация деталей посторонних предметов свидетельствуют о том, что герой пребывает в состоянии крайнего потрясения:

«…Вон – кариатида подъезда; ничего себе: кариатида. И – нет, нет! Не такая кариатида – ничего подобного во всю жизнь он не видел: виснет в тумане. Вон – бок дома; ничего себе бок: бок как бок – каменный. И – нет, нет: бок неспроста, как неспроста и всё: всё сместилось в нем, сорвалось; сам с себя он сорвался…» (191).

Стилистика частей романа, рассказывающих о переживаниях отца и сына Аблеуховых, изменяется в одном и том же направлении: фиксируются детали, появляются обрывы, обозначенные многоточием, множество тире, скобки, вопросы (235–237), – что свидетельствует о подобии самих переживаний.

Восприятие действительности Александром Ивановичем на протяжении романа не меняется: в шестой главе, как и в первой, в деталях обрисованы лестница дома, в котором проживал Дудкин; в подробностях описана одежда встреченного им Николая Аполлоновича (250–251); множество определений, сравнений, деталей отличает повествование о посещении Дудкиным Липпанченко, о его возвращении домой, о галлюцинациях, пережитых им в ту ночь.

Последнее появление Дудкина на страницах романа сопровождается детально проработанным пейзажем (385–386). Ветки и суки в восприятии героя превращаются в руки и головы, и из них складывается «тело, горящее фосфором». Из деталей вырастает целое, но целое превращается в деталь – «повелительно указывающую руку» (386). Возможно, это указание на то, что и от самого Дудкина осталась лишь часть – его тело: «– “Душа моя”, – встало из сердца: – “душа моя, – ты отошла от меня… Откликнись, душа моя: бедный я…”» (386).

В его последних впечатлениях мир всё больше распадается на части, которые, будучи описаны с множеством определений, как бы заменяют собой целое: «…Выглядывал женский нос…нос выглядывал робко; и – робко он прятался: нос – ястребиный; колыхалася на стене теневая женская голова… эта жалкая голова повисала на выгнутой шее» (387) и т. д.

Таково, по Белому, мировосприятие душевнобольных. Но человек с развитым сознанием может победить хаос, и это постепенное преодоление хаоса Аблеуховыми отражает стилистика романа.

Так, Николай Аполлонович, встретив после ночных потрясений Лихутина, отмечает про себя все детали его облика: «Вот так картузик! бежит себе на журавлиных ногах: пальтецо трепыхается, зонтик прорванный; и одна калоша не по ноге…» (325). При столкновении с Лихутиным нос к носу он увлекается ещё более мелкими деталями: отметив, что у Сергея Сергеевича перевязано горло, предполагает, что причиной тому – чирий, «чирий же, как известно, стесняя свободу движений…» (326) и т. д. Аналогичным образом не мог сопротивляться даже самой незначительной, появившейся в его голове мысли Дудкин. Однако Аблеухов смог четко определить причины своего «неузнания» Лихутина: «…во-первых, Лихутин облекся в партикулярное платье… во-вторых:…Лихутин был… выбрит…» (326).

Способ лексико-синтаксической организации текста, избранный писателем для описания встречи Аполлона Аполлоновича с женой, призван прежде всего подчеркнуть перемену в восприятии действительности Аблеуховым: «Первое, что бросилось на него, было… обстановкою… номерочка…» (398). Далее идет нагромождение существительных – описание увиденных героем вещей. Затем он видит Анну Петровну – следует подробное описание произошедших с её внешностью перемен, но из этого множества не ускользнувших от него деталей Аполлон Аполлонович выделяет главное – выражение глаз: «…Только два лазурью наполненных глаза… там блистали по-прежнему…» (399). Так Белый говорит об устанавливающемся в его герое равновесии между рассудком (умением отделить главное от второстепенного) и чувством (способностью видеть явление во всей полноте составляющих его деталей). О том же говорится и в Эпилоге.

Так стилистика способствует выражению одной из основных мыслей романа: найти свой истинный путь человек может, только исходя из равновесия разума и чувства.

* * *

Итак, типичный «русский европеец» в «Петербурге» живет идеей и вследствие того раздвоен. Как показывает Белый, никакая идея не может быть ведущим началом личности: идея разрушения общества путем отсечения от государственной машины различных её частей (революционный террор, Дудкин), как и идея защиты государственного порядка от любых посягательств (правительственные репрессии, Аблеухов-старший) разрушает личность. Так же воздействуют на человека отвлеченные философствования (Аблеухов-младший). Писатель убежден, что исключительно рассудочное восприятие мира вредит человеку и отказывается возводить в ранг религии и научные, и политические, и любые другие идеи. Попытка заменить религию идеей расценивается А. Белым как нарушение душевных законов, приводящее к “мозговым расстройствам”: ложная идея давит на человека, разрушая его сознание. Однако и жить не принимая никаких решений, полностью полагаясь на волю божию (Лихутин), неверно: бессознательная вера не дает спасения. Всё это, по Белому, односторонность, «Восток или Запад», а значит, ложь. Востоко-Западом, синтезом, рождающим новое качество, в это время становится для А. Белого антропософия.

Едва вступив на путь антропософского ученичества, Белый в письме А. Блоку, помимо подробного рассказа о разного рода странных событиях, которые непосредственно привели его к Штайнеру, объяснял свое решение тем, что и прежде, читая его в целом очень скучные книги, находил в них места, «сквозившие огромной близостью (так среди пустыни бывает иногда заброшен едва заметный прелестный цветочек)», по прочтении же фрагмента лекционного курса Штайнера почувствовал, что «голова… закружилась от бури света, от молнии какого-то ясновиденья; и всё написанное было каким-то нашим, родным». «С осени 1911 года, – пишет далее в том же письме Белый, – Штейнер заговорил изумительнейшие вещи о России, её будущем, душе народа и Вл. Соловьеве (в России он видит громадное и единственное будущее, Вл. Соловьева считает замечательнейшим человеком второй половины XIX века, монгольскую опасность знает, утверждает, что с 1900 года с землей совершилась громадная перемена и что закаты с этого года переменились: если бы это не был Штейнер, можно было бы иногда думать, что, говоря о России, он читал Александра Блока и “2-ую Симфонию”)».

Таким образом, первое, что привлекло Белого к Штайнеру, было ощущение какого-то глубокого внутреннего созвучия, которое он почувствовал между ним и собою, и интерес «доктора» к России, мысли о судьбе которой не оставляли писателя, жившего вдали от родины. При личной встрече Белого поразила сама фигура Штайнера, его глубокая, разносторонняя личность. Подход Штайнера к сверхчувственному, найденные им «методы познания внутренней жизни, аналогичные методам научным», тоже должны были внушить доверие А. Белому. Антропософия совпадала с «волимым» Белым духовным учением и в том, что результатом исполнения определенных упражнений провозглашала не только преображение души, но и изменение тела и далее, поскольку мир и человек развиваются в единстве, преображение мира.

Антропософия, в понимании Белого, «культура», нечто целое, «что неразложимо на философию, этику и эстетику»; антропософия «не была для него «определенным учением» – она влекла его к себе как раз тем, что обещала если не мир, то примирение между Кантом и Софией, индивидуализмом и соборностью, актом и созерцанием, Западом и Востоком»,[102] разумом и чувством. На синтезирующем характере антропософии А. Белый и делает акцент в «Петербурге».

Ариман и Люцифер

Антропософия утверждает, что сокровенная сущность человека находится в духовном мире, следовательно, преобразить себя человек может, только сознательно вступив в этот мир, для чего необходимо развить в себе способность к мышлению и чувствованию (сочувствию).

Разрушающее воздействие на личность ложных теорий, согласно антропософии, также устранимо путем проникновения в духовный мир, поскольку образ мыслей человека во многом зависит от духовных существ разного рода, в том числе и отставших на определенных этапах развития мира: люциферических и ариманических. Антропософы считают, что эти существа благотворно влияют на человека, если уравновешиваются друг другом. Вместе с тем «чрезмерное напряжение люциферических сил в душах становится источником всяких мечтательностей и спутанностей»[103], а ариманические духи, не встречая противодействия, ограничивают силу человеческого мышления чувственным миром. Одержимые Люцифером обожествляют себя, одержимые Ариманом утверждают, что нет ни Бога, ни души, что человек – только тело, плоть, а единственный существующий мир – мир физический. Люциферики слишком оторваны от реальности, для них идея значит больше, чем окружающий мир. В противоположность им ариманики не признают ничего, что существовало бы дольше земной человеческой жизни, для них важнее всего то, что ведет к благоустройству быта.

Ариманик в романе А. Белого – Аблеухов-старший. На подверженность сенатора влиянию ариманических сил намекают сравнения Аполлона Аполлоновича с камнем, трупом, смертью и т. п. (13, 15, 20, 30 и др.) Этим силам, овладевшим душой Аблеухова пятьдесят лет назад, когда «по глупой случайности он едва не замерз», в романе соответствует образ ледяной руки:

«В этот час своего одинокого замерзания будто чьи-то холодные пальцы, бессердечно ему просунувшись в грудь, жестко погладили сердце: ледяная рука повела за собой; за ледяною рукой он шел по ступеням карьеры…» (77).

По Штайнеру, «когда человек переживает необычный испуг или нечто подобное, то для значительной части тела на очень короткое время может наступить отделение эфирного тела[104]. Это случается, когда человек видит себя по какой-нибудь причине неожиданно близким к смерти». С отделением эфирного тела человек становится способным созерцать духовные миры, но они открываются неподготовленной душе как нечто ей совершенно чуждое. «Душа может почувствовать себя как бы смотрящей в бесконечную пустую, безжизненную пропасть». По прошествии этого момента ошеломленная душа начинает искать «доводов для возражения», «доказательств» против существования других миров, и это происходит оттого, что «душа ищет, чем бы оглушить себя, чтоб спастись от этого чувства». В такой ситуации она оказывается очень уязвимой для ариманических сил, так как её поиск идет в одном направлении с их деятельностью[105].

Переживание, подобное описанному Штайнером, и имеет в виду А. Белый, упоминая о старом происшествии с Аполлоном Аполлоновичем. Вся последующая умственная деятельность Аблеухова-старшего: изучение позитивистской философии,[106] сосредоточенность на карьере, земной жизни, отрицание всяких других жизней – может, таким образом, интерпретироваться как продолжающийся года поиск «доводов для возражения».

Люцифериков среди главных героев «Петербурга» двое: Александр Иванович Дудкин и Николай Аполлонович Аблеухов. Оба верят в сверхчувственное, не веря в Бога. Оба жизни предпочитают теорию.

Те из героев, кому удается избавиться от давления неправильно развитых духовных существ, отказываются от прежних убеждений, осознав их ошибочность. Так, о том, что Аблеухов-старший в конце романа обрел свободу от чрезмерного влияния Аримана, свидетельствует его отношение к жизни как к «мороку» (358), осознание им того, что есть нечто более ценное, чем жизнь, – чистая совесть. Об избавлении от люциферических иллюзий Николая Аполлоновича можно говорить в связи с его признанием, что события, происходящие с человеком во время земной жизни, способны повлиять на будущность его бессмертного «Я».

Антропософия. Путь преодоления двойничества

Для сознательной жизни в духовном мире человеку, согласно антропософии, прежде всего необходимо развить способность мыслить. Но этого недостаточно: «Доступ в духовный мир… может остаться закрытым для самого острого мышления, для самой совершенной научности, если душа ничего не приносит навстречу духовным фактам, готовым нахлынуть на нее, или сообщению о них».[107] Средством подготовки человека к сознательной жизни в сверхчувственных мирах духовная наука считает также «истинную способность к любви, наклонность к подлинному человеческому благоволению и сочувствию»[108] поскольку жизнь в элементарном мире – первой области сверхчувственного – характеризуется Штайнером как «вчувствование в других существ». В физическом мире к этому состоянию ближе всего любовь. Поэтому у Белого те герои, чьи способность и склонность к строгому мышлению всячески подчеркнуты, попадают в сверхчувственный мир лишь в результате сильнейшего эмоционального потрясения.

Роль чувства. Аблеуховы

Переживание сильнейшего стресса может выбросить человека из физического тела, тогда начинает казаться, что «имеешь перед собой не чувственный внешний мир, что ты находишься не в нем, но в то же время – и не в себе, как это бывает в обыкновенной душевной жизни»[109]. Николаю Аполлоновичу, прочитавшему записку с приказанием убить отца, всё вокруг показалось незнакомым:

«Вон – кариатида подъезда… И – нет, нет! Не такая кариатида – ничего подобного он никогда не видал: виснет над пламенем. А вон – домик: ничего себе – черный домик.

Нет, нет, нет!

Домик неспроста, как неспроста и всё: всё сместилось в нем, сорвалось; сам с себя он сорвался; и откуда-то (неизвестно откуда), где он не был ещё никогда, он глядит!» (191).

Необычность образа, использованного для выражения переживаний («кариатида… виснет над пламенем»), объяснима тем, что «при сверхчувственном переживании освобождение от чувственного тела не бывает полным. Последнее всё ещё продолжает жить вместе со стихийным телом и переводит сверхчувственное переживание в чувственную форму. И описание какого-нибудь стихийного существа… оказывается… фантастическим сочетанием впечатлений внешних чувств. Но… бывает верной передачей пережитого»[110].

Странные ощущения сенатора, узнавшего о готовящемся на него покушении: «…Все предметы вокруг вдруг как будто принизились… и казались ближе, чем следует; господин же Морковин как будто принизился тоже, показался ближе, чем следует: показался старинным и каким-то знакомым…» (191), – объяснимы тем, что в элементарном мире, куда душа попадает сразу по выходе из тела, нет такого, как в физическом мире, отделения своего существа от других: «В такие моменты чувствуешь себя связанным со всем, что можно назвать внешним миром. Всё окружающее чувствуешь связанным с собой, как в жизни внешних чувств – свою руку…Ощущаешь себя как бы сросшимся или сплетенным с тем, что можешь назвать миром»[111]. Поэтому само пребывание в душевном мире способствует изживанию из души эгоизма и антипатий, что и происходит в романе «Петербург» с Аблеуховым-старшим.

Побывав в ином мире, Аполлон Аполлонович «восчувствовал интерес» к обывателю (201), потому что понял, как тесно связан с теми, кого привык считать точками на небосводе, отделенными от него самого миллиардами верст. Человеческие чувства, много лет сдерживаемые ледяной рукой, прорвались наружу: неожиданно для себя Аполлон Аполлонович предлагает помощь встреченной ночью на улице девушке. Для нее он «не злодей, не сенатор: просто так себе – неизвестный добрый старик» (203).

Аблеухов действительно изменился. Решая следующим утром государственные дела, Аполлон Аполлонович, который прежде всегда «боялся выказать слабость: при исполнении служебных обязанностей» (47) и, слушая доклады, не позволял себе даже кивать, «взволнованно он теперь перевязывал кисти халата с гневно дрожащею челюстью» (356). Его отказ подписать бумагу, вероятно, предписывающую принять «печальные меры» к забастовщикам, объясним не только нежеланием нарушать законный порядок, но и тем, что люди для него перестали быть «обывателями», потому что накануне ночью он сам пережил состояние жертвы на пороге смерти. Аполлон Аполлонович соединил в себе обывателя и государственного человека: принял решение государственной важности, руководствуясь человеческими чувствами. Это решение было его последним делом: Аполлон Аполлонович уходит в отставку, но не из страха «пасть под бомбою» – его он уже пережил, а потому что он нынешний не мог продолжать службу, не изменив самому себе.

Переживания привели к укреплению души Аблеухова-старшего, который теперь при мысли о несчастье, грозящем другому, незнакомому человеку, испытывал такое же живое чувство, как при собственной своей неудаче. Задумавшись о своей обывательской жизни, Аполлон Аполлонович вдруг понял, что сам приготовил все события своей судьбы, сам виноват в том, что это была обывательская, а не человеческая жизнь, именно он, а не Анна Петровна и не Николай Аполлонович. Он простил их обоих («не ведают, что творят»), потому что осознал свою вину перед ними.

Это признание своей вины стало возможным только вследствие пережитых потрясений, вновь, спустя пятьдесят лет, открывших для него иной мир, откуда он смог посмотреть на себя в буквальном смысле слова со стороны.[112]

Сильнейшее потрясение дало шанс восстановить целостность собственной личности и Сергею Сергеевичу Лихутину. Два его главных жизненных интереса: любовь к Софье Петровне и соблюдение чести офицера – пересеклись. Он «вслух, при жене, дал свое офицерское честное слово, что к себе добровольно жену он не пустит» (195), но жену он любил «всею силой души» (62). Сергей Сергеевич не смог выбрать между офицерской честью и любовью, службой и частной жизнью и предпочел смерть.

Попытка уйти из жизни окончилась неудачей, но нахождение между жизнью и смертью повлияло на Лихутина. Незаметно для себя Сергей Сергеевич подменяет понятия («офицерское честное слово» превращается в слово, данное жене) и тем самым выбирает любовь. Лихутин, думая, что идет мириться с женой ради спасения чести мундира, на самом деле просто жалеет её, да и себя: он её любит, а она знает его не только как подпоручика, но и как человека.

Помирившийся с женой Сергей Сергеевич стремится предотвратить возложенное на Николая Аполлоновича отцеубийство, считая эту историю делом, «где каждый порядочный человек… должен вмешаться, пренебрегая приличием, общественным положением» (372). Речь идет уже не о чести мундира, а о человеческой порядочности вопреки мундиру и офицерскому слову. Сергей Сергеевич выходит в отставку: «Я службу бросаю… По причинам приватным, касающимся лично меня…» (327). Приватная эта причина – восстановление отношений с женой: теперь нет необходимости в ежедневных бегствах на службу. Но позже Лихутин говорит, что оставляет службу «благодаря» Аблеухову-младшему (361). И это тоже правда: Сергей Сергеевич должен уйти ещё и потому, что, оставшись офицером, он был бы обязан донести о готовящемся на государственного человека покушении.

Хотя Лихутину не удается соединить в себе офицера и мужа, как примирил в себе две половинки Аблеухов-старший (это обусловлено по многом рангом чина: глава Учреждения, в отличие от младшего офицера, сам принимает решения), но, с точки зрения А. Белого, поступок Сергея Сергеевича (отставка) тоже правильно найденный выход: герой освобождается от оков, наложенных на него должностью.

Кроме того, события, изображенные в романе, свидетельствуют о том, что при случайном попадании человека в иной мир его привычка к строгому, систематическому мышлению чрезвычайно важна. Различие между ситуациями, в которых в конце романа оказываются Аблеухов-старший и Лихутин (первый сохраняет здравый рассудок, тогда как у второго начинаются приступы «мозговой болезни», на которую Белый указывает определением «выглядел совершеннейшим идиотом»), обусловлено тем, что первый в полной мере обладает названной способностью, а второй – нет.

Сумасшествие. Роль мышления

Исследователи отмечают, что в творчестве Белого 1900-х годов безумие – «одно из средств познания запредельного», «формула духовного богатства». Не случайно возвращение к вечности Хандрикова, в имени которого, как отмечалось, скрыт намек на Ницше, происходит в клинике для душевнобольных. Однако в том же «Возврате» есть и другая трактовка безумия: страшный колпачник, приплывший к ребенку на огромной змее, этот «убийца, способный на все», тоже душевнобольной. Он «повторяется» в Ценхе, и эта характеристика его повторяется тоже: и Ценх «был душевно болен когда-то». Таким образом, уже в «Третьей симфонии» Белого безумие не только способ постижения Бога и Вечности, но и путь в руки дьявола.

Подобное отношение к «мозговым болезням» сохранилось у писателя и в 1910-е годы, и теперь А. Белый подчеркивает двойственность в положении душевнобольного. В «Петербурге» психически не совсем здоровые персонажи описаны по ассоциации то с Печальным и Длинным (неназванным Христом), то с Медным Всадником.

Многие черты Печального и Длинного Белого Домино: «костенеющие пальцы», «деревянная рука», борода, «будто связка спелых колосьев», «рваное пальтецо», «картузик»; молчаливость, особые жесты, А. Белый повторяет при описании Лихутина (324,360). Но в сцене объяснения с Аблеуховым проявляющий «откровенно сатанинскую радость» (365) Сергей Сергеевич становится похожим на Медного Всадника. Ср.: Дудкину «на плечо… упала дробящая камни рука и сломала ключицу, раскаляяся докрасна» (311) – и Николай Аполлонович «успел разглядеть… пятипалую руку, готовую упасть на плечо… Пятипалая не рука, а громадная лапа непременно упала бы Аблеухову на плечо, изломавши плечо; но он вовремя перепрыгнул через кресло» (371).

Двоится и образ Дудкина. В начале романа он выглядит как одержимый бесами: «… вы такие бы точно глаза встретили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: – часовня прославлена исцелением бесноватых…» (30). В середине произведения он напоминает Печального и Длинного: Он «поднял глаза, и – ну, вот: что-то печальное, что бывает во снах, – невыразимое что-то, без слов понятное всем, тут пахнуло внезапно от его чела, от его костенеющих пальцев.… Александр Иванович Дудкин, приложивши палец к губам, продолжал качать головой и молчать: незримое что-то, но понятное в снах, от него проструилось незримо – от чела его, от его костенеющих пальцев» (257). А в последнем описании ассоциируется с Медным Всадником: «…мужчина на мертвеца сел верхом; он сжимал в руке ножницы; руку эту простер он…» (393).

Именно этот акцент на двойственности положения душевнобольного позволяет говорить о том, что в 1910-е годы сумасшествие в оценке писателя определенно не является наградой: душа сумасшедшего разорвана на части, которые разведены слишком далеко друг от друга (Бог и дьявол – вот два полюса их притяжения), чтобы было возможно восстановить её целостность. Эта перемена в мыслях Белого обусловлена изучением антропософии, согласно которой способность строго и непредвзято мыслить является основным условием успешного ученичества.[113]

Мысли, которым предавались Николай Аполлонович и его отец, не были жизненными и потому не открывали им пути в иной мир, но потрясение, переполнившее содержанием пустые прежде души, превратило умственный процесс в правильную внутреннюю деятельность. Лихутин же, не обладавший «отчетливо развитым умственным аппаратом», с потрясением не справился. Впервые он был охвачен желанием понять суть произошедшего, осознать, что случилось, но не смог, а мозговое напряжение не прошло бесследно:

«…При малейшем житейском толчке обыденные люди лишаются разумения; нет, безумцы не ведают стольких опасностей повреждения мозга: их мозги, верно, сотканы из легчайшего эфирного вещества. Для простодушного мозга непроницаемо вовсе всё то, что эти мозги проницают: простодушному мозгу остается разбиться; и он – разбивается» (194).

Роль физического тела. Судьба Дудкина

Но и привычка к размышлениям, и ярко выраженная способность к сочувствию ещё не гарантируют беспрепятственного вступления в духовный мир: на дух и душу человека влияет состояние его телесного организма. Эту мысль в романе выражают образ и судьба Дудкина.

Александр Иванович Дудкин – человек далеко не бесчувственный, он готов многое стерпеть ради облегчения страданий другого (вспомним визит к Липпанченко по делу Аблеухова). Кроме того, он, ницшеанец, не чужд философии. Всё это плюс интерес к сверхчувственному привело его к порогу духовного мира. Но алкоголь, разрушая его физический организм, лишает героя способности к логическим рассуждениям; более того, время от времени Дудкин переживает периоды острого помешательства, которые объясняются «изношенностью» его «телесного состава»: «не курить бы, не пить: органы чувств снова будут служить!» (308). Приход Медного Гостя, крушащего лестницу, дверь и мебель, означает окончательный распад тела Александра Ивановича, неспособного более удерживать в себе душу.

Итак, в «Петербурге» Белый говорит о взаимосвязи всех трех частей человеческого организма: тела, души (чувства) и духа (мышления), о том, что к сознательной жизни в сверхчувственных мирах способен лишь человек, эти три сущности которого находятся в полном порядке, на надлежащем уровне развития[114].

Страж порога

В связи с образом Дудкина в «Петербурге» говорится ещё об одном важном событии, переживаемом учеником в процессе духовнонаучного обучения, – о моменте самопознания, называемом в антропософии встречей со стражем порога духовного мира. Страж порога – своеобразный двойник человека, существо, облик которого отражает духовные результаты его деятельности. В романе Дудкин своим «стражем порога» называет Липпанченко, который, благодаря целому ряду общих с ним черт, также может считаться его двойником.

Так, оба персонажа, кроме «поддельного» имени, имеют ещё и партийную кличку, одинаково несущую в себе отрицание: Неуловимый – Неизвестный.

Оба они провокаторы, Липпанченко – политический, Дудкин – духовный:

«“Так вы, стало быть, провокатор. Вы не обижайтесь: я говорю о чисто идейной провокации”. – “Я. Да, да, да. Я – провокатор”» (90).

Оба называют себя артистами.

Дудкин:

«Я спортсмен из чистой любви к искусству: и потому я – артист» (84).

Липпанченко:

«Я служу не за жалованье: я артист, понимаете ли, – артист!» (34).

Используют в речи близкие сравнения.

Дудкин:

«…Для нас, ницшеанцев, агитационно настроенная… масса… превращается в исполнительный аппарат… где люди… – клавиатура, на которой пальцы пьяниста (заметьте: это выраженье мое) летают свободно… и пока какой-нибудь партерный слюнтяй под концертной эстрадой внимает божественным звукам Бетховена, для артиста да и для Бетховена – суть не в звуках, а в каком – нибудь септаккорде» (84).

Липпанченко:

«Души настроены, как инструменты: и составляют концерт… Дирижеру из-за кулис остается взмахивать палочкой… Словом: концертное трио, где Россия – партер» (34).

Обоих по ночам преследуют видения: Дудкину мерещится на обоях лицо монгола, похожего на Липпанченко, а тому в складках одежды всё видятся чьи-то глаза (392).

По словам Р. Штайнера, страж «возвещает о своем значении приблизительно в следующих словах: “…Теперь для тебя самого должны быть открыты все добрые и все худые стороны твоих прошедших жизней. До сих пор…они были в тебе, и ты не мог их видеть… Теперь… они… принимают самостоятельный образ, который ты можешь видеть… И вот я сам – то существо, которое соткало себе тело из твоих благородных и твоих худых дел”»[115]. Применяя это определение к героям романа А. Белого, можно сказать, что Липпанченко – страж порога Александра Ивановича, существо беспринципное, провокатор, предатель – есть, по сути, выражение авторского отношения к деятельности Дудкина. Всё, что последний проповедовал, вобрал в себя Липпанченко. Суть дудкинской теории безобразна, отвратительна, как Липпанченко.

Антропософы считают, что именно при встрече со стражем порога духовного мира душа получает истинное знание о самой себе. Вид стража потрясает душу, так как человеку свойственно заблуждаться на свой счёт. Ужас, вызванный созерцанием стража, может привести к совершению ошибок, последствием которых станет гибель души. Эти ошибки: испугавшись стража, повернуть вспять или вступить с ним в борьбу – поочередно допускает Дудкин.

Боязнь признаться себе в предательстве Липпанченко (308), усиленное общение с ним с целью рассеять подозрения, наконец, пристрастие к алкоголю как средству на время преодолеть внутренний разлад, разрешить проблему ножниц: «алкогольные напитки… есть coincidentia oppositorum (совпадение противоположностей)» – всё это сродни бегству от стража. В этом одна из причин сумасшествия Дудкина.

Вторая ошибка при встрече со стражем порога – это борьба с ним. Борьба – это соединение, то есть шаг назад. В припадке помешательства Дудкину решение всех проблем видится в убийстве Липпанченко: «…Под ударом металла, дробящего камни, разлетится Липпанченко, чердак рухнет и разрушится Петербург; кариатида разрушится под ударом металла; и голая голова Аблеухова от удара Липпанченке рассядется надвое» (311). Однако убийство оказывается тем «экстравагантным поступочком», о котором Шишнарфнэ говорит Дудкину как об «окончательном пакте для получения паспорта» (303) в аду. Белый в этой ситуации не просто сторонник христианской заповеди «не убий», но и убежденный антропософ: в книге Р. Штайнера страж порога говорит следующее: «Мне надлежит стать совершенным в самом себе, прекрасным существом, или же – погибнуть. И если бы совершилось последнее, я увлек бы за собой и тебя вниз, в темный, погибший мир».[116] В романе убийство приводит к окончательному соединению Александра Ивановича с Липпанченко: в финале седьмой главы Дудкин сидит верхом на трупе своей жертвы. При этом не сказано, раскрыты ли ножницы, зажатые героем в простертой руке, то есть решена ли мучившая героя проблема, так как если она и решена, то неверно. Убив своего стража, Дудкин и сам «погиб без возврата».

Истинный путь преодоления стража порога, исправления его ужасного облика – развитие в себе положительных черт, отказ от злых мыслей и поступков,[117] оставаясь вне пределов романа, утверждается по принципу «от противного».

Антропософия как христианство

Для автора «Петербурга» антропософия – научно понятое христианство. С целью показать это писатель воссоздает в романе основанную на антропософских положениях и соотносимую с христианскими представлениями символическую картину событий, происходящих с человеком после смерти. Такое значение имеет происходящее с Николаем Аполлоновичем с момента получения роковой записки до встречи с матерью.

В первые мгновения Аблеухова «охватил невыразимый испуг», «тьма объяла его… и тут, в темноте, в месте сердца вспыхнула искорка… искорка с бешеной быстротой превратилась в багровый шар: шар – ширился, ширился, ширился; и шар лопнул: лопнуло всё…» (187).

Это состояние по своему описанию похоже на обморок или на смерть (ср. С. 243). Предположить, что Николай Аполлонович впервые пережил здесь нечто подобное смерти можно на том основании, что практически сразу после этого он попадает в ад – один из тех адских кабачков, что основал когда-то Летучий Голландец.

Ад, или преисподняя, по-русски – «нижнее место»; писатель подчеркивает нахождение героя внизу: во время разговора с Морковиным Аблеухов «невольно свой взгляд, полный пытки, бросил… в потолок» (211), – и движение вниз: в кабачок просто вошли, но, выходя, спустились по лестнице (216). В самом же низу, как и подобает сатане, стояла «каменная громада» – Медный Всадник.

С адом связывается представление об огне и ледяном холоде. Писатель несколько раз упоминает о подобных ощущениях Николая Аполлоновича: «леденящим обжогом в ладонь упал номерок» (208); «петербургская улица начинала теперь, в помещении, едко печь лихорадкой» (208); «раскаленный добела мозг» (212). Описывая кабачок, Белый использует и другие признаки ада: кровь (210), дым (209,210), грязь (210), яд (210). Посетители кабачка, как и обитатели ада, «ни люди, ни тени».

В антропософии место, куда душа попадает непосредственно после смерти, называется душевным миром[118]. Целый ряд приведенных Белым признаков позволяет сделать вывод о его намерении изобразить в сценах в кабачке то, что происходит с человеком в душевном мире.

«Сверхчувственное наблюдение говорит, что этот мир… населен существами, вид которых для духовного взора ужасен и причиняет страдание; их наслаждение состоит, по-видимому, в уничтожении, а страсть их направляется на зло, по сравнению с которым зло чувственного мира кажется незначительным»[119]. Одним из таких существ можно считать Морковина. Этот мучитель Аблеухова напоминает то «трупного червяка» (212), то «просто чудовище», совмещающего в себе признаки пса, крысы и паука (215).

В душевном мире происходит в первую очередь избавление от низших чувственных порывов, себялюбивых инстинктов, а также от чувства антипатии вообще. Пребывание в областях душевного мира тем дольше и мучительнее для души, чем больше она во время физической жизни отдавалась удовольствиям чувственного характера. Мучения, которые испытывает при общении с Морковиным Николай Аполлонович («губы его неестественно растянулись в улыбке и, натянуто прыгая, задрожали (неестественно прыгают так лапки терзаемых лягушат, когда лапок этих коснутся концы электрических проволок)» (211); «волосы встали дыбом» (212); «пальцы его выражали томление смерти» (213); «пытка его перешла все границы» (215), он выглядел «как оскаленный зверь, затравленный гончими» (216) и др.), описаны на пяти страницах.

Пребывание в душевном мире не проходит для героя даром. Встретившись наутро с отцом, Аблеухов осознает, что ненависть к нему искусственна (221). В отце Николай Аполлонович впервые видит не абстрактное «я» и бренную оболочку, а существо, наделенное чувствами, и от этого в нём самом просыпается неведомое прежде чувство: «Николай Аполлонович затрепетал от взгляда сенатора… и странное дело: он почувствовал неожиданный прилив… любви к этому старому деспоту…» (235).

Вернувшись домой после проведенной в кабачке ночи, Аблеухов засыпает, и уже не повинующиеся ему, сами собой возникающие мысли оказываются мыслями о религии, о Боге. Белый пишет, что в моменты засыпания герой ощущал то же невыразимое чувство, что нападало на него время от времени «между двух подъездных дверей» (238). Это чувство в начале романа сравнивалось с первым загробным переживанием: «…Подъездная дверь звуком ударилась в спину; тьма объяла его; точно всё за ним отвалилось (так, вероятно, бывает в первый миг после смерти, как с души в бездну тления рухнет храм тела)…» (50). Этим образом писатель сообщает о втором переживании Николаем Аполлоновичем подобного смерти состояния.

Золотые граммофонные трубы, «уши рвущими звуками» сопровождавшие ресторанные мучения Николая Аполлоновича, в сознании засыпающего трансформируются в золотую архангелову трубу, возвещающую о начале Страшного суда. Состояния, пережитые Аблеуховым в кабачке, продолжаются над бомбой с введенным в действие механизмом. Ср. их описание, приведенное выше, с рассказом Николая Аполлоновича Дудкину: «…Все тело было, как волосы, – дыбом… будто садишься в нарзанную холодную ванну и углекислота пузырьками по коже – щекочет, пульсирует, бегает…» (264). Александр Иванович называет это состояние «переживанием… умирающего Диониса» (265), «первым переживанием загробным» (269).

Содержание сна позволяет говорить о более глубоком проникновении Аблеухова в сверхчувственные миры. На этот раз он оказывается в духовном мире, где ему открывается правда о его прежних воплощениях. Судьей выступает отец, принявший образ древнего бога Сатурна[120]. Согласно антропософии, Сатурн – первое воплощение нашей планеты, именно на Сатурне появились впервые зачатки человеческих существ. Фраза: «Все падает на Сатурн» – означает и смерть Николая Аполлоновича и уничтожение человечества. «Ужасное содержание души» Аблеухова разорвало «логику», и он лопнул: «С того места, где только что возникало из кресла подобие Николая Аполлоновича и где теперь виднелась какая-то дрянная разбитая скорлупа (вроде яичной), бросился молниеносный зигзаг, ниспадая в черные, эонные волны…» (243).

Это ощущение, напоминающее взрыв, есть, согласно антропософии, вживание человека в астральное тело. Р. Штайнер так описывает этот процесс: «Все, что ни есть в душе, стремится наружу из нее, порывается к чему-то иному…Чувствуешь в душе некий мир, но чувствуешь так, как если бы этот мир не хотел оставаться в твоей душе. Это вызывает чувство, как если бы каждая частность этого мира разрывала себя. Можно дойти до того, что эти частности начнут сами высвобождаться, что они как бы раздерут что-то похожее на душевную оболочку и покинут душу»[121]. Штайнер пишет также, что одновременно с этим переживанием (а герой Белого ещё дважды проходит через подобное ощущение разрыва сковывавших его оболочек; 320, 321) может начаться ещё иное, суть которого «состоит в том, что всё, бывшее у тебя раньше на душе, ты можешь ощущать как своего рода воспоминание, и тогда относишься к своему “Я”, каким оно было раньше, как относятся в чувственном мире к воспоминаниям…Отныне знаешь, что бывшее доселе “Я” ты несешь в себе как что-то иное, отличное от того, что ты есть в действительности»[122].

В «Петербурге» Николай Аполлонович, в очередной раз переживший разрыв в душе, тоже обращается к воспоминаниям: «…что-то в нём лопнуло, разлетелось; и – встал кусок детства» (321). Отрывки баллады «Лесной царь» не случайно звучат в этих воспоминаниях: мертвый младенец не столько сын сенатора Николенька Аблеухов (как полагает он сам), сколько божественное начало в душе Николая Аполлоновича, которое, казалось, погибло, но в действительности было не погублено, а лишь пленено люциферическими существами. Теперь начиналось освобождение: «Сердце его, разогретое всем, бывшим с ним, стало медленно плавиться: ледяной сердечный комок – стал-таки сердцем; прежде билось оно неосмысленно; теперь оно билось со смыслом; и бились в нём чувства; эти чувства нечаянно дрогнули; сотрясения эти теперь – потрясли, перевернули всю душу» (321).

Воспоминания Николая Аполлоновича о детстве разъясняют и значение такой несоответствующей его остальному облику черты внешности, как «светом стоящие волосы», и ещё более странного уточнения: «трудно было встретить волосы такого оттенка у взрослого человека; часто встречается этот редкий для взрослых оттенок у крестьянских младенцев…» (41). Вот она, сущность Николая Аполлоновича – в его волосах, он и сам «понял: он – малый ребенок» (322). «Надо было всё, всё – отрясти, позабыть, надо было – всему, всему – опять научиться, как учатся в детстве…» (322). Обращение героя к воспоминаниям означает переход к переживанию им своего «Я», освободившегося от астрального тела.

Следующее событие, встреча Аблеухова с Печальным и Длинным, неназванным Христом («Будто кто-то печальный, кого Николай Аполлонович ещё ни разу не видывал, вкруг души его очертил благой проницающий круг и вступил в его душу… раздалось что-то, бывшее в душе его сжатым…»; 323), – показывает, что произошло соединение «Я» с Божественным, с Духом, так как «подлинная сущность “Я” независима от всего внешнего… Ничто внешнее не имеет доступа к той части человеческой души, которая имеется здесь в виду. Здесь – “сокровенная святыня” души. Только существо, с которым душа однородна, может проникнуть сюда… “Я”…одинакового рода и существа с Божественным»[123].

После пребывания в высших областях духовного мира, куда и уносится «Я» для соединения с Божественным, становится возможным начало новой жизни в физическом мире. Но если человек в предыдущей жизни причинил кому-нибудь страдание, в будущей ему предстоит это страдание искупить. Роль искупительных для Аблеухова играют в романе события в доме Лихутиных.

Главка, в которой Лихутин полунасильственно вводит Николая Аполлоновича в свою квартиру, называется «Тьма кромешная», что вновь напоминает об адских муках. В доме Лихутиных Аблеухову-младшему приходится пережить тот же страх насильственной смерти, какой по его вине испытал его отец. Страдания Николая Аполлоновича происходят как бы на глазах у отца (во всяком случае, сенатор чувствует их) и прекращаются, когда он прощает сына: «Он не ведает, что творит…» (380). Тем, что эти же слова сам Аблеухов-младший бросает Лихутину: «Вы не ведали, что творили…» (378), подчеркивается зеркальная повторяемость ситуаций, а осознание сенаторским сыном того, что причина всего с ним произошедшего лежит в нём самом: «Почему же не было примиренного голоса: “Ты страдал за меня”? Потому что он ни за кого не страдал: пострадал за себя… так сказать, расхлебывал им самим заваренную кашу из безобразных событий» (378), – не оставляет сомнений в том, что объяснение с Лихутиным для Николая Аполлоновича становится способом очищения, искупления грехов.

Путь Николая Аполлоновича к возрождению проходит, таким образом, через трехкратное переживание смерти, каждому из которых соответствует пребывание в одной из областей сверхчувственного мира. Вот почему в романе говорится об Аблеухове-младшем как о мертвеце и вот почему в Эпилоге он так тщательно изучает «Книгу мертвых» в Египте: прийти к человеку в себе невозможно без смерти. Переживший смерть, то есть проникший в самые отдаленные области сверхчувственного мира, получает возможность начать всё сначала: возврат из духовного в чувственный мир сравним с началом новой жизни.

Итак, в соответствии с романом, первое состояние, свидетельствующее о начале пути к возрождению, – любовь как отречение от эгоизма; цель, к которой стремится жаждущий преображения, – это соединение с божественным, а для того чтобы пройти расстояние, лежащее между ними, необходимо вернуться к детскому восприятию мира.

Названные понятия: Бог, любовь, детство – важнейшие в антропософии. И они же – важнейшие в христианстве. В том, что в «Петербурге» путь к Богу идет через любовь, можно видеть подтверждение высказанной в «Серебряном голубе» мысли: «в любви – путь… в ней утверждение истины» (69), которая происходит от слов, приписываемых в Евангелии Иисусу Христу: «Я есмь путь, и истина, и жизнь». В соответствии со словами Евангелия «Если не будете как дети, не сможете войти в Царство Небесное», в едином «образе… детства» сливаются любовь и Бог для Софьи Петровны, а встрече с Печальным и Длинным Николая Аполлоновича предшествуют детские воспоминания и осознание необходимости «всему, всему – опять научиться, как учатся в детстве…» (322).

Так воплотилось в романе стремление А. Белого подчеркнуть, что основа антропософии – христианство и постижение антропософских истин есть в то же время действительное познание Христа и единственный способ преображения человека, приведения его к качественно новому состоянию.

Но описанный в романе как путь к преображению путь душевных катастроф мало кто способен выдержать. То, что двое из четверых героев не справились с потрясениями, указывает на большую степень опасности, которой подвергается человек, вступая в сверхчувственные миры без специальной подготовки. Поэтому А. Белый, всё больше убеждавшийся в истинности учения Рудольфа Штайнера, в завершающем трилогию произведении романе «Котик Летаев» рассказывает о тех упражнениях, с помощью которых можно прийти к самопознанию и ясновидению.

«Котик Летаев»

Задача, которую ставил перед собой А. Белый, приступая к работе над третьим романом, была «ответить себе: “как ты стал таким, какой ты есть”… показать, как ядро человека естественно развивается из себя и само из себя приходит… к… духовной науке, потому что духовная наука и христианство… ныне синонимы…» для писателя[124].

Однако «Котик Летаев», будучи «откровенно антропософским произведением», остается произведением символиcтским. События, составляющие содержание романа, предполагают несколько интерпретаций. Во-первых, здесь показано мировосприятие ребенка от первых мигов его жизни (с момента вхождения сознания в тело и даже немножко раньше) до 5 лет. Словно поясняя слова Николая Аполлоновича о том, что «надо было – всему, всему – опять научиться, как учатся в детстве», роман детально изображает детское восприятие мира, которое, согласно Евангелиям, дает возможность попасть в Царство Небесное, или, в терминах антропософии, в духовный мир. Во-вторых, поскольку с антропософской точки зрения развитие человека проходит через те же стадии, что развитие человечества, в истории жизни Котика Летаева можно выделить основные этапы, из которых состоит мировой природный процесс. А так как, согласно Штайнеру, человек в настоящее время из пассивного объекта способен превратиться в активного участника этого процесса и сознательно действовать в сверхчувственных мирах, если будет выполнять специальные упражнения, то третьим смыслом романа «Котик Летаев» можно считать информацию об этих упражнениях.

Идея принадлежности человека не только к чувственному, но и к сверхчувственному миру была близка А. Белому всегда. «Котик Летаев», учитывая новый опыт писателя, дополняет и уточняет сказанное об этом в ранее написанных произведениях.

Так, в «Третьей симфонии» ребенок должен «повториться» (родиться), чтобы спастись от охотящейся за ним змеевидной гадины. Провожая ребенка в земной мир, Старик говорит: «Это грот дум… Отсюда впервые спускаются. /…/ Ты должен…»[125]. Но в «Симфонии» Белый не показывает самого странствия из одного мира в другой; в «Серебряном голубе» намеком на него служит путь Дарьяльского, сопровождаемого темной фигуркой, по пустому Лихову. Аннушка, указывающая герою вход во флигель – место близкой смерти, уподобляется жрецу, посвящающему неофитов в таинства мистерий: «Строго она там стояла с приподнятым в руке фонарем… другая же её рука дверь распахивала в темноту; и протянутая та рука будто ему указывала беспрекословно снизойти туда, где не видел он ничего, кроме тьмы…» (405, СГ). В «Петербурге» описаны «первые переживания загробные» трех героев: Софьи Петровны, нагоняемой Медновенчанной Смертью, Николая Аполлоновича, стоящего над бомбой, и убиваемого Липпанченко. В «Котике Летаеве», где мысль о принадлежности человека не только физическому, но и душевно-духовному миру выполняет сюжетообразующую роль, писатель символически рисует путь из одного мира в другой.

Тетраморфы

Положение сознания непосредственно перед воплощением описано так: «Странно было мне это стояние посредине; или вернее: мое висенье ни в чём; и кругом – они, образы: человека, быка, льва и… птицы. Думаю, что они – мое тело; черная мировая дыра – мое темя; “я” в него опускаюсь…» (314)[126].

Эти 4 образа, имеющие мифологические корни и упомянутые в Апокалипсисе, называют тетраморфами. По Р. Штайнеру, эти «четыре животных обозначают сверхчувственную жизнь, которая лежит в основе чувственных жизненных форм»[127]. В другой работе, «Методика обучения и предпосылки воспитания», Р. Штайнер пишет о них более обстоятельно, отмечая, что в них заключен «глубокий смысл»: «…Древняя инстинктивная мудрость изображала человека в виде синтетического слияния четырех существ, трех низших и одного высшего: льва, тельца, орла и ангела-человека. …В образе быка выражается одностороннее развитие низших сил человеческой природы. Представим себе, что силы, действующие в членах человека в пищеварительной системе, недостаточно уравновешиваются силами, действующими в голове и в ритмической системе, и мы получим образ… быка. (…) При одностороннем развитии ритмической системы организма, возникающем за счет организации головы и системы пищеварения, возникает… образ льва. Когда же односторонне развивается организация головы, так что силы, обычно заключающиеся внутри нее, устремляются наружу, тогда возникает образ птицы – орла. А если представить себе силы, приводящие эти три облика к единству… и если при этом представить себе, что с ними соединилось четвертое, ангельское существо, то мы получим синтетическое целое – человека. Это… позволяет постичь отношение, в котором человек находится… ко всем земным животным формам вообще»[128].

Все это, разумеется, было учтено Андреем Белым и справедливо по отношению к образам тетраморфов в «Котике Летаеве», но значение их в романе этим не исчерпывается хотя бы потому, что трем из четырех образов дается по два наименования:

«Ярче всего мне четыре образа: эти образы – роковые; бабушка и лыса, и грозна; но она – человек, мне исконно знакомый и старый; Дорионов – толстяк; и он – бык; третий образ есть хищная птица: с_т_а_р_у_х_а; и четвертый – Л_е_в: настоящий л_е_в; роковое решение принято: мне зажить в черной древности; мне глядеться в т_о с_а_м_о_е (вот во ч_т_о, я не знаю)… И о_н_о надвигается; восстает: и окружает меня лабиринтами комнат; среди этого лабиринта – я; более – ничего» (314).

Итак, человек – бабушка, бык – толстяк Дорионов, птица – старуха. И если пара «бык – толстяк» понятна, то две другие вызывают вопросы: почему бабушка – человек, а не старуха? Почему старуха – птица? И почему Лев не имеет парного образа?

Прежде всего отметим, что четверка образов распадается на пары: человек – лев и птица – бык. Не только потому, что в первых главах о быке и птице говорится намного больше, чем о двух других, и с ними обоими связаны мотивы погони и страха, но и потому, что писатель, стремясь прояснить суть этих образов, дает комментарии:

«Думаю, что “с_т_а_р_у_х_а” – какое-либо из вне-телесных моих состояний, не желающих принять “Я” и живущих: глухою, особою, стародавнею жизнью…» (301).

«Думаю, что погоня и грохоты: пульсация тела; сознание, входя в тело, переживает его громыхающим великаном…» (305).

Строго говоря, эта последняя фраза относится не к быку, а к титану, но, поскольку сущность этих образов, как будет показано немного позже, очень близка, то в использовании её применительно к быку натяжки нет.

Получается, что старуха символизирует «вне-телесное… состояние», а бык – тело. К такому же выводу подталкивает следующее описание: «…между телом и мыслью, пучиной воды и огня, кто-то бросил с размаху ребенка, и – страшно ребенку…» (298). Таким образом, можно говорить о том, что старуха и бык (титан) – образы тех двух опасностей, которые грозят рождающемуся сознанию в самом начале земного бытия: подпасть под исключительное влияние мыслительного или телесного начала. Задача же, стоящая перед человеком, как существом духовно-телесным, в этот период – найти равновесие между телом и мыслью, водой и огнем.

Остановимся теперь подробнее на каждом из четырех образов.

Образ первый – старуха

Хотя Белый пишет, что «не мог» бы сказать, почему первое подобие образа он определяет словом «старухинское», в романе есть подсказки. Благодаря цитате из пушкинского стихотворения:

Парки бабье лепетанье…

Жизни мышья беготня… —

в образе старухи начинает просматриваться мифологическая основа.

Парками, или мойрами, как известно, в античных мифах назывались богини судьбы. Старуха, вследствие этого, становится одним из образов судьбы, указывает на неизбежность начала земной жизни. Сознание, гонимое старухой, вживается в тело, чтобы спастись от нее, но, возможно, именно в этом погружении в тело, а не в причинении какого-либо вреда и состояла её цель.

Кроме того, поскольку другое наименование той же сущности – «птица», можно предположить, что Белый имеет в виду одну из мифических полуженщин-полуптиц. В мифах к таковым принадлежат сирены и гарпии. И те, и другие представлялись опасными: считалось, что в образе хищных птиц они похищали детей и души, – и сближались с граями – сестрами горгон, седыми от рождения. Само слово «граи», кстати, переводится с греческого как «старухи». Наконец, слово «старуха» подходит ещё и потому, что созвучно слову «страх».

Признаки старухи: «что-то такое… огневое, красное: шаровое и жаровое», нечто входящее извне, со спины, «из ураганов красного мира, стреляя дождями карбункулов», превращающее Котика в крутящееся «колесо»; у нее «бело-каленая голова с жующим ртом и очень злыми глазами».

В первый период жизни старуха не имеет земного соответствия, поскольку в образе воплощена идея чистого сознания. Кухарка Афросинья возле раскаленной печи вызывает воспоминание об «ураганах красного мира», но не о старухе. Аналогичное, полное ужаса воспоминание о красных мирах старухи пробуждает у Котика … папа. Сам он не похож на старуху, но бывают моменты, когда он перестает быть собой, «становяся папой Непапой». Чувствуется, что «изнутри он горит… под запахнутой полой халата язвит багрецом он; и он – огнедышащий: папа Непапа, как… Этна».

Интересно, что опасным и страшным, способным «затащить в те миры, откуда, с опасностью жизни, был … вытащен трубочистом», он кажется Котику лишь в свое отсутствие:

«…я предчувствую: будет, будет нам с нянюшкой гибель от папы; и потом, когда папы уж нет, я пугливо оглядываюсь; вот он там на нас набежит; нянюшка в ужасе на меня принавалится, меня спасать: папа же – сорвет с меня нянюшку: затащит мне нянюшку, может быть… с ней описывать там в пространствах… колеса!» (318–319)

Образ второй – бык, титан

О самых первых ощущениях ребенка Белый говорит так: «Ощущение мне – змея: в нём – желание, чувство и мысль убегают в одно змееногое, громадное тело: Титана; Титан – душит меня; и сознание мое вырывается: вырвалось – нет его…».

Объяснение страха ребенка быть настигнутым титаном, ощущения исходящей от него опасности также находим в мифах: титаны разорвали на куски божественного ребенка Загрея, которого в более поздних мифах заменяет Дионис[129].

Обратим внимание также на то, что титаны действуют не по своему произволу, а по внушению Геры, которая, к слову, по наблюдению Р. Грейвса, в мифе о суде Париса выступает в ипостаси старухи[130]. Это объясняет, почему, встретившись с кем-то, напомнившим титана, Котик тотчас же вспоминает и о старухе.

Важным также представляется то обстоятельство, что, согласно некоторым мифам, из пепла титанов, истребленных Зевсом, и капель крови Диониса были созданы люди, т. е. титаны в человеческом существе представляют тело, низшее природное начало.

Бык же, каковым видит Котик доктора Дорионова, с его постоянными признаками: громким шагом, приближающимся грохотом («…в глубине переходов ещё бегает бестолочь; и гремит кто-то древний; все-то ломится он; все-то ищет меня; в торопливых поисках правит он пустопорожний свой шаг: по дальним пустотам; он – чужой: Артем Досифеевич Дорионов, быкообразный, брюхатый, – бегает в бесконечности лабиринтов; то подбегает он близко; а то отбегает – в неизмеримые дали ходов…»; 308–309), – не просто бык, а Минотавр:

«Еще долго за мною протянута память туда – в лабиринт черных комнат, к ч_у_ж_о_м_у: все чужие – оттуда; ещё долго спустя подозрительно я встречаю… гостей; а когда узнаю про Тезея и про быка Минотавра, то становится ясно мне: Артем Досифеевич – Минотавр; я же, щелкнувший во мрак пустых комнат, – Тезей» (309).

Миф о Тезее и минотавре – человеке с головою быка прокомментирован Р. Штайнером в книге «Христианство как мистический факт и мистерии древности». «Человек стоит перед чувственностью как перед враждебным чудовищем, – пишет Р. Штайнер. – Он приносит ей в жертву плоды своей личности. Она поглощает их. Это продолжается до тех пор, пока в человеке не пробудится побеждающий (Тезей). Его познание прядет ему нить, которая помогает ему найти дорогу, когда он отправляется в лабиринт чувственности, чтобы убить врага. В этой победе над чувственностью выражается сама мистерия человеческого познания»[131].

Вот почему нам кажется возможным объединить образы быка и титана: обоими образами обозначена низшая, чувственная природа человека, стремящаяся подчинить его себе.

Признаки быка-титана: шум, грохот, а также громадного размера шуба, шапка и калоши – позволяют соотнести с ним не только доктора Дорионова, но и папу. Ср. о папе: «громорогие самороды грохочут нам в комнаты… а папа гремит за стеною…», «папин ход: г_р_о_х_о_х_о_д – п_а_п_а_х_о_д…», «разразится огромным звонком к нам во входную дверь», «там, в двери, остается папина шуба, большая, пустая».

Таким образом, в образе Михаила Васильевича Летаева есть черты старухи и быка, и эта двойственность обозначена образом вулкана: папа представляется «каким-то Вулканом, посыпанным лишь для вида черной золой сюртука; под ней всё кипит: огнедышащий папа». Выходя из дома, т. е., в понимании Котика, покидая Вселенную, папа оставляет шубу, т. е. тело, и «уносится на пространствах: газообразно раскинутым, повисающим, нам грозящим хвостом». Назначение этой двойственности – показать принадлежность человека к обоим мирам.

Третий образ – бабушка, человек

Почему бабушка не «старуха», а человек? Почему человек именно бабушка, а не папа, не мама, не нянюшка?

Чтобы ответить на эти вопросы, обратимся снова к образам тетраморфов. В Откровении тот из них, у кого человеческое лицо, называется ангелом. У Белого в первой главе романа также есть образ, сопоставимый с ангелом, – это «Я», высокий иерей, освящающий храм тела перед тем, как оно, тело, примет в себя сознание. Об этом рассказывается в главке «И думаю».

Собственно говоря, образа «Я» как такового нет, есть лишь отдельные детали, связанные с ним.

Во-первых, он приходит в храм и проводит там службу:

«Вообразите себе человеческий череп… ноздреватая его белизна поднялась выточенным в горе храмом; мощный храм с белым куполом выясняется перед вами из мрака…

…Вы выходите в алтарное место – над ossis sphenodei… Сюда придет иерей…».

Во-вторых, он, «Я», появляется в потоках звучащего света, и при нём всё вокруг становится «белым и алмазным»:

«…Несутся: стены света, потоки; и крутнями вопиющих, поющих лучей они падают: начинают хлестать вам в лицо:

– “Идет, идёт: вот – идёт ” —

– и уносятся под ноги космы алмазных потоков: в пещерные излучины ч_е_р_е_п_а… И вы видите, что Он входит… Он стоит между светлого рева лучей, между чистыми гранями стен; всё – бело и алмазно…» (306).

И наконец, он оказывается каким-то исконно знакомым, родным:

«…и – смотрит… Тот Самый… И – тем самым в_з_г_л_я_д_о_м… который вы узнаете, как… то, что отдавалось в душе: исконно-знакомым, заветнейшим, незабываемым никогда…

Голос: —

– “Я…”

Пришло, пришло, пришло: пришло – “Я…”» (306).

Помнится только «жест захожего иерея» – «воздетые руки»:

«Из алтаря проливается свет: это “Я”, иерей, совершает там службы; и – воздевает он руки:

– “Я, Я”.

Вы узнали Его.

Как он “Я”» там стоит: и простирает навстречу – пречистые руки… Этот жест – жест захожего иерея – жест воздетых рук отпечатлели, конечно, надбровные дуги: по окончании светлой утрени иерей уйдет; вы его года не увидите… Он вернется на родину…» (307).

Во 2 главе дано описание церковной службы. Несмотря на то что она не так уж похожа на службу, проведенную в храме тела, Котик сразу вспоминает здесь Того Самого и «какую-то огромную, но позабытую истину: древнюю … когда-то открытую в храме», и становится понятно, почему человеком названа именно бабушка: это она привела Котика в церковь[132].

Итак, третий образ, человек, «Я», по существу не описан. «Я», иерей, как следует из этимологии слова, – жрец, т. е. тот, кто осуществляет связь с Тем Самым, «Кем-то давним», кто благословил на жизнь в земном теле («…переживаю я погружение себя в тело, как… опускание в мировую дыру; но решение принято; час жизни пробил; и, выпуская меня из родительских рук, Кто-то давний стоит там за «Я»; и – всё тянет мне руки: из-за багровых расколов; эти руки, желтея, мрачнеют; и – переходят во тьму» – 314). Но есть некое пространство, в котором можно ощутить его присутствие, – это церковь, «таимая комната блесков», где много света, сияния, золота: «…там – в сияющей синеватости дымов вставали светящие: б_л_а_г_а и ц_е_н_н_о_с_т_и… неописуемых, непонятнейших форм; там, оттуда, – на миг показалась т_а с_а_м_а_я Древность в сединах; и пышные руки свои развела: из Золотого Горба; и казалося мне, что стоял перед нами: Золотой Треугольник; две руки, как лучи, протянулись направо-налево от белого лика: белый лик, точно око, глядел в золотом треугольнике; и – миры миров там чинились: бед багряной завесою; человекоглавое серебро из руки затеплило звезду; золотою планетою дориносилася Книга… к престолу, сквозь разрывы завесы; но таинница строгих дел там закрылась; и – красные, кудлатые люди в огне, по бокам, как загаркали в ужасе!..» (331–332)

«Белый лик», «человекоглавое серебро», «в Золотом Горбе, у престола подъемлющий руки» – это о священнике, т. е. жреце, осуществляющем связь с Тем Самым и могущем к нему отвести.

Громкий зов, голос, от которого чуть не лопаются стены, «точно четыре животных подхватили провозглашенные вопли», связывается с Солнцем, «на котором я жил». Поэтому-то единственный зримый образ, напоминающий о Том Самом, – закат: «…выпуская меня из родительских рук, Кто-то давний стоит там за «Я»; и – всё тянет мне руки: из-за багровых расколов; эти руки, желтея, мрачнеют; и – переходят во тьму». Отметим также, что в первый период жизни единственным существом, ассоциирующимся у Котика с закатом, оказывается папа («…иногда приколотится он красным миром своим к Косяковскому дому, в котором мы жили; и смотрит с Арбата в оконные стекла багровым закатом…»). Возможно, так воплощается мысль о его безмерной любви к сыну.

Четвертый образ – лев

Несмотря на реалистичность описания и простоту объяснения того, как возник этот образ, он остается загадочным, потому что, появившийся в 1 главе и названный «первым отчетливым образом», включенный в четверку важнейших, он позже больше нигде не упоминается (если не считать одной строчки в конце второй главы)

Обратимся к страницам, в которых говорится о льве.

«Среди странных обманов… передо мной возникает страннейший (подчеркнуто здесь и далее мною): передо мною маячит косматая львиная морда; уж горластый час пробил: все какие-то желтороды песков; на меня из них смотрят спокойно шершавые шерсти; и – морда; крик стоит:

“Лев идет…”

…..

В этом странном событии все угрюмо-текучие образы уплотнились впервые; и разрезаны светом обмана маячивших мраков; осветили лучи лабиринты; посреди желтых, солнечных суш узнаю я себя: вот он – круг; по краям его – лавочки; на них темные образы женщин, как – образы ночи… и среди всего – Л_е_в…

Образ этот – мой первый отчетливый образ; до него – неотчетливо все; неотчетливо – после… посередине желтого круга мы встретились: я и Л_е_в.

Мне отчетливо: —

– Лев есть Л_е_в: не собака, не кошка, не утка; смутно помнится: Льва я где-то уж видел; и видел – огромную, желтую морду.

Да я знал её прежде: я ждал её…

(…) Я отчетливо помню, что —

– линии блещущих лавочек, солнце и желтая суша – куда-то отъехали перед львом; лев растет; и – заслоняет мне все; ужасаюсь я: рухнули все преграды меж нами; всё, что пряталось, появилось – под солнцем. Покров солнца на мраке не защищает от мрака; солнце бросило в мрак желтый круг; и из мрака ночей повылезали на желтую сушу все дети и няни: отдохнуть от опасностей; и тогда-то вот из желтеющей кучи песку, из-под круга на круг вылезать стал на нас головастый зверь, Л е в: и всё снова – пропало; солнце спряталось; снялось желтое пятно круга; и …все снялось: и продолжилась тьма» (309–311).

Крик: «Лев идет…» – вследствие сходства с «Идет, идет: вот – идет», – ощущаемым в преддверии встречи с иереем, позволяет сопоставить два образа, обнаружив некую общность между ними: в обоих случаях речь идёт о духовных существах, своим развитием превосходящих человека. Однако в самом существенном эти образы определенно расходятся, о чем говорит фраза во 2 главе: «Я – боролся со Л_ь_в_о_м…» (336), так что вряд ли правильным будет считать, что Белый имеет в виду Христа, как это было в поэме «Первое свиданье» («Лев символический, Иудин…»). Детали, использованные в приведенном фрагменте: желтый круг посреди темноты – Луна, уплотнение образов, мотив обмана – позволяют выделить из всей обширной символики образа льва единственное значение: Лев – это Люцифер. Эта встреча со Львом – символическое изображение явления стража порога[133] – означает переход порога из сверхчувственного мира в земной.

Таковы первоначальные значения тетраморфов в романе. Интересно, что хотя в большинстве мифологических, христианских и антропософских интерпретаций три из них обозначают природу, телесность, но у Белого, наоборот, с низшей природой связан лишь один образ – бык, остальные же обозначают нечто земному миру не принадлежащее. О возможном значении этого см. ниже.

Соотношение миров

В первых главах романа, пока у Котика сохраняется память о сверхчувственном мире, пока он столько же принадлежит ему, сколько земному, проводятся параллели между мирами, позволяющие показать, как эти миры соотносятся.

Связь, существующую между сверхчувственным и физическим мирами, помогает показать синтаксис. В произведении большое количество предложений с основой, выраженной существительными в именительном падеже. Такие предложения характерны для учебных текстов: ими даются определения различных понятий. В романе Белого встречаются подобные структуры двух типов: в первом абстрактное понятие определяется через конкретное («ощущение… – змея», «впечатления… – записи», «воспоминания – ракушки», «воспоминания… – танцы» и т. д.), во втором, наоборот, конкретное объясняется через абстрактное («тело… есть бред», «печной рот – воспоминание», «игрушки – аккорды» и др.). Такими предложениями писатель как бы соединяет в единое целое явления и понятия двух миров, протягивая нити из одного в другой и обратно.

Сверхчувственный мир в романе назван космосом, страной, «где я был до рождения». Это вечный «тети Дотин» мир. Олицетворением физического мира в первых главах является нянюшка Александра. Признаки этого мира – подчиненность определенным законам, в частности размеренности времени и измеряемости пространства:

«С нянюшкой Александрою жили мы в правилах; была правилом комната; и жили мы в комнатах: в правильных комнатах, преодолимых и измеряемых, о четырех стенах…» (317).

«Все, возникающее из-за коврика, было мне не на пользу; там, оттуда – шли поступи; и галопада времен приближалась; она разбивалась о правило: о мой завет с нянюшкой – мне жить по закону; и – в правиле: около угла, сундучка, при часах; слушать тихое тиканье…» (333).

Иной мир не подчиняется земным правилам, он «законечен» (320). Когда герой вспоминает о дотелесной жизни, ему кажется, что в том мире «не было ни пространства, ни времени» (296). Тем не менее главным пространственным признаком этого мира названа его безграничность: «…непреодолимые дали пространств ощущались ужасно…» (296), – а время в нём измеряемо «тысячелетиями» (379).

Пространственное соотношение между мирами устанавливается через детские представления о физическом мире как о замкнутом, ограниченном пространстве: комната, квартира (317), дом (321), город («эта куча есть мир; и его называют “Москва”») (357). Сверхчувственный мир окружает физический со всех сторон. Выход за пределы квартиры воспринимается как выход в иной мир: «Там за входною дверью – обрыв: над головой, под ногами и прямо, где после возникла стена… – темнеет звездистое небо…» (321).

Чувственный мир вначале беззвучен, бессловесен: «Нянюшка мне молчала: ни слова. И голоса я не помню её…» (325). Общее впечатление о нём выразимо словами «глухонемая темнота» (308). В противоположность этому сверхчувственный мир – «страна жизни ритмов», мелодий и танцев, ярких красок. Красный, золотой, желтый, ослепительно белый – вот цвета существ иной жизни. В дальнейшем всё, что связано с духовным миром, описано в романе яркими красками; постепенно обретающие цвет предметы здешнего мира намного бледнее: «коричневатые», «сероватые», «зеленоватые», «бледно-каштановые», «пунцово-серые», «бело-желтые» и др.[134] Отношение сверхчувственного мира к физическому как ярких красок к размытым можно считать выражением идеи вторичности чувственного мира, его зависимости от мира духовного.

Два мира названы «рой» и «строй», и, хотя в определении есть противопоставление этих понятий, в нём же отмечена и существующая между мирами связь: «Этот строй мне знаком; противопоставлен он рою; строй оковывал рой; строй – твердыня в бесстроице…» (334). Духовный мир в представлении Белого-антропософа – основа физического мира, его первообраз. «“Рой” и “строй”…относятся друг к другу… как тема к импровизации: образы строя, попадая в роевой поток, создают конструктивное обоснование вечно новой реальности; в этом потоке они всегда другие, но именно за счёт их способности изменяться весь роевой мир как бы заново рождается в каждом данном мгновении»[135].

Показать разницу между миром земным и сверхчувственным призваны также образы церкви и балагана. Основания для сопоставления – громкие звуки («провозгласило: голосом, от которого чуть не лопнули стены» – «колотится что есть мочи», «ударили в бубны»), большое скопление народа (в обоих случаях Котика приподнимают, чтобы он лучше мог разглядеть), подобие горба («золотой горб» в церкви – «грудогорбая» фигурка куклы). Подчеркнутая мертвенность и самого Петрушки и места его обитания – балагана служит контрастом полноте жизни, ощущаемой в церкви: в храме Котик вспоминает о том, где он «жил», а в балагане со страхом ждет, что “нас всех прищемят, раскрошат, завертят, закрутят, зажарят…» (336).

Четырехлетие

Третья и четвертая главы рассказывают о жизни на рубеже 3 и 4 года. «Четырехлетие перечертило жизнь надвое: я как бы пересыпался из эпохи в эпоху», – говорит писатель. Согласно антропософии, в первые три года жизни человек находится под непосредственным водительством высших духовных существ. По прошествии этого времени, т. е. на четвертом году земной жизни, сознание начинает связывать себя с внешним миром, а в развитие человека вмешиваются люциферические существа.

Этот новый этап жизни («иная эпоха») – более полное вхождение в жизнь – снова сопровождается образами тетраморфов.

В эту пору страхи, вызываемые грохотом и связанные в восприятии ребенка с опасностью гибели как его самого, так и окружающего мира, воплощаются в понятии титана, которое приходит на смену образу быка, и как быком представлялся Дорионов, так титан принимает обличие соседа по дому профессора Помпула.

«…Мне впоследствии представлялся Титаном, огромным и грохотным, Помпул…», – пишет А. Белый. Как доктор Дорионов в первых главах, Помпул обитает «за глухою стеною», создает много шума («колотится… нам в стену; полосатый живот из-за кресельных ручек урчит и громами, и бредами», «слышалось наступление дубостопного шага; из-за стены – в коридоре»), сам огромных размеров, с большим животом: «Если бы хорошенько приплюснуть наш столовый желтый буфет, то середина буфета бы вспучилась; было бы – набухание; было бы – круглотное брюхо буфета: в н_и_к_у_д_а и н_и_ч_т_о; были бы уши рвущие грохоты посудных осколков в буфете; и был бы он – Помпулом» (358).

Вытащенный из «времени д_о_п_о_т_о_п_н_о_г_о б_ы_т_и_я», Помпул ассоциируется с разрушением (на что указывает и его фамилия, созвучная слову «бомба»), но вместе с тем служит и своеобразным громоотводом для страха: пугающий шум вокруг – дело Помпула, это страшно, но понятно.

Теми же признаками, что Помпул, наделены и другие профессора, например Брабаго: «Голос Брабаго ужасен: грохотом головастых булыжников разбивался нам громкий брабажинский голос; и всякие “а_б_р_ы”, “к_а_д_а_б_р_ы”, бывало, как камни, слетали из кровогубого рта; разбивали толк в толоки; и толокли толчею» (362).

Вследствие личных впечатлений («я со страхом, бывало, всё вглядываюсь в их бескровные, мрачные лица; да, их лбы – тяжелы, бледнокаменны; их стопы – тяжкокаменны; голоса – скрип кирки o булыжник») и слышанных от взрослых, но по-своему понятых слов («все они – У_к_р_а_ш_е_н_и_я; и потом ещё: все они – и_з_в_а_я_н_и_я; они украшают И_м_п_е_р_и_ю: …и все прочие мне говорят, что “п_р_о_ф_е_с_с_о_р” – м_а_с_т_и_т_о_с_т_ь – то есть то, чем м_о_с_т_я_т…») профессор в понимании Котика превращается в каменного титана, т. е. атланта – фигуру, поддерживающую карниз, которую писатель называет кариатидой:

«…И у меня слагается образ —

– “И_м_п_е_р_и_и”, то есть какого-то учреждения вроде К_а_з_е_н_н_о_г_о Д_о_м_а: колоннады или – ну, там, карниза, подпертого теменем, очень крепким; становится ясным: профессор —

– приходит с карниза» (361).

Поскольку Атлант, как известно, возглавлял титанов в войне против Зевса и после поражения был поставлен поддерживать небесный свод, ассоциация «профессор – кариатида» есть, с одной стороны, логическое продолжение параллели «профессор – титан», с другой – обозначение роли профессоров в земной жизни, как её понимал Андрей Белый: поддерживать миропорядок.

Один из профессоров, уже упоминавшийся Брабаго, наделяется и признаками Старухи: у него большая голова и очень злые глаза, а лицо в процессе спора часто наливается кровью:

«И когда к нам звонится, кряхтя, головастый Брабаго, то боюсь я Брабаго; Брабаго ощупывал взглядом; щипался глазами; свинцовая боль подымалась в виске… А Брабаго каменно принависнет над креслом, да на меня, притихшего в ужасе, он уставится красным ртом; и – о_ч_е_н_ь з_л_ы_м_и г_л_а_з_а_м_и; и лицо его наливается кровью, точно зоб индюка; и я – тихий мальчик – бегу: прямо к Раисе Ивановне, на колени: —

– и плачу,

и прячу – головку, в колени… все-то кажется мне, что Брабаго там лезет; подпалзывает; припадает ко мне; и мне рушится в спину: —

– в красный мир колесящих карбункулов распадается мрак» (362).

Но и Брабаго – кариатида:

«Раз я его подсмотрел: —

– как он, описывая спиною дугу, прилобился под тяжкогрузным карнизом кирпично-красного дома – в Криво-Борисовском тупичке… он, Брабаго, одною рукою поддерживал грузы; другой он рукою сжимал – опрокинутый каменный светоч и, описывая спиною дугу, собирался обрушиться на меня кирпично-красным карнизом; протянулась его белая голова с будто жующим ртом и с пустыми глазами; и – смотрела мне вслед глухою, особою, стародавнею жизнью» (362–363).

Таким образом, можно сказать, что происходит объединение двух противоположных страхов в одном образе – профессора:

«И меня уже грызут мысли: о ненормальности телесного состава “профессора”; невыразимости, небывалости лежания сознания в теле профессора ведь должны быть ужасны; ведь он весь к_а_к_о_е-т_о – т_о, д_а н_е т_о…» (361).

Это заключение Котика вызвано непонятными разговорами «профессоров и “доцентов”» и подготовлено впечатлениями от папы-математика, живущего в кабинете, где

«вместо стен – корешки, за которые папа ухватится: вытащить переплетенный и странно пахнущий томик; вместо томика в стене – щель; и уже оттуда нам есть; —

– проход в иной мир; в страну жизни ритмов, где я был до рождения» (344).

Но в этот период для ребенка важны не только созвучия слов (Лондон-ландо), но и их смыслы:

«сам “профессор” есть прощупь в иную вселенную, где ещё всё расплавлено и куда профессор несёт свои бреды; в них носится, как, бывало, носилась с_т_а_р_у_х_а; с_т_а_р_у_х_а – жена его; моя крестная мать, Малиновская, есть с_т_а_р_у_х_а – п_р_о_ф_е_с_с_о_р_ш_а. Очень часто профессор – старик.

Стариков и старух я боюсь» (362).

В слове «старуха» на первый план выходит общепринятое значение – старая, на чем и основывается ассоциация «профессор – старуха».

В этот период появляются образы птиц, причём речь идёт не о настоящих птицах, а именно об образах: вороны, сделанные из листков бумаги, испещренных иксиками, лебеди, о которых читает Раиса Ивановна, золотые птицы на чайной коробке. Однако они не напоминают о старухе и не пугают Котика: одни скоро надоедают, другие нравятся, лебеди же вызывают «воспоминания о будущем»:

«Мы – под лампою; лампа лебедь; и ширятся лучики – в белоснежные блески развернутых солнечных крылий… мы – кидаемся в волны; несемся по воздуху в голос: забытый и древний: —

– мы —

– в воздухе: на лебединых, распластанных крыльях, где на протянутых струнах воздуха разыгрались арфисты и где лебединые перья, как пальцы, сиянием проходят по ним; лебеди переливаются по лазурям …» (343).

В мифах и сказках лебеди, как и вороны, связаны с темой смерти, т. е. с переходом из одного мира в другой, но это образы видимые и понятные, в них, перефразируя Белого, предметность присутствует, и потому не страшно. Ср. с абстрактными существительными «скопление электричества», которыми папа безуспешно пытается успокоить напуганного громом четырехлетнего Котика.

Предупреждением о начале люциферического влияния становится рассказ о Льве в главке «Лев Толстой»[136]. «Лев Толстой – кто такой?» – задается вопросом Котик и, отвечая, ставит это имя в один ряд со священником и математиком:

«Я не знал, что такое – т_о_л_с_т_о_е (или, что ли, – т_о_л_с_т_о_в_с_т_в_о): ну, там, – звание, как звание архиерея, попа, математика; и где водятся архиереи, там есть и т_о_л_с_т_ы_е…» (360).

В таком контексте Лев Толстой оказывается безусловно причастным к иному бытию. А то, что он «любил» слушать «папины небылицы», что его «огромная борода, щекотавшая лобик», напомнила «львиную гриву», то, наконец, что первая встреча со Львом (настоящим, который «не собака, не кошка, не утка») произошла недалеко от «Толстовского переулка», свидетельствует, что и этот Лев – люцифер. Это предположение подтверждается также тем, что в приведенной цитате упомянуто «толстовство» – учение, избирательно использовавшее основы разных религий и суть их сводившее к этике и морали.

Образа высшего «Я», подобного иерею, по-прежнему нет, а ассоциация «церковь – иной мир» сохраняется. Цветовые характеристики «таимой комнаты» использованы при описании как папы («Светло-лиловая капелька капнула с его мокрых усов в синий бархатный отворот его синего чистого фрака… двуглавые золотые орлы золотых его пуговиц – строжайше расставили крылья»), так и мамы: «мамочка бирюзеет глазами на нас… и бледная ленточка с ясным бубенчиком гремит в её пальцах: это – лиловая ленточка; бубенчик – серебряный…». Но более всего близость к стране, откуда он пришел, Котик чувствует, глядя на небо:

«Вот откроют форточку, и, как безгорбое облако, тихо-плавно войдёт синий холод; остужать синеродом: —

– и певчая стаечка звезд – к нам ворвется; кружить по углам и наполнить всё щебетом: —

– две от стаечки отделятся и начнут порхать друг над другом, затеяв веселую драку, а какая-нибудь сядет к Боженьке в уголок; трогает крылышком огонек и пробует маслица из лампадки: —

– все же другие блистающим одеяльцем опустятся на меня: распевать небесные песни…» (346).

Блески, танцы, пение – вот к чему сводятся воспоминания об истинной жизни, вот на что опирается Котик в своих впечатлениях, «пониманиях» происходящего:

«Впечатления первых мигов мне – записи: блещущих, трепещущих пульсов; … и точки моих впечатлений дробятся —

– душою моею! —

– и риза мира колеблется; по ней катятся звездочки законами пучинного пульса; и безболезненно гонится смысл любого душевного взятия метаморфозами красноречивого блеска… объяснение – возжжение блесков; понимание – блески в блесках, где ритм пульса блесков мой собственный, бьющий в стране танца ритмов и отражаемый образом, как —

– п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и!» (346).

В четырехлетнем возрасте происходит «укоренение в жизнь», преодоление четвертой ступеньки: мир «расширился… деревней». До этого момента мир заключался в Москве, центром которой был дом Косякова, но с отъездом в деревню Москва словно перестала существовать, вместо нее возник новый мир, и вхождение в него, постижение его обозначено образами, в которых угадываются тетраморфы.

Шум и грохот в дороге воспринимаются как действия Помпула (и разрушение Москвы – его проделки), но в деревне, новом мире, Помпула нет, а грохота предостаточно – грозы. Мифические титаны, сражавшиеся с громовержцем Зевсом, становятся теми образами, которые защищают от «бестолочи»:

«…Набегают Титаны на нас – бородатыми тучами. (…) Вставали огромные орды под небо; безбородые головы там торчали над липами; среброглазыми молньями заморгали; обелоглавили небо; кричали громами; катали-кидали корявые клади с огромного кома: нам на голову.

Это, спрятавшись в облако, облако рушили в липы – титаны; и подымали над дачами первозданные космосы…

– Каменистые кучи облак, сшибая трескучими куполами над каменистыми кучами, восставал там Титан, весь опутанный молньями: да, там пучился мир; да, и в бестолочь разбивались там бреды; и – толоклась толчея: —

– складывался толковый и облачный ком в мигах молний, с туманными улицами, происшествиями, деревнями, Россией, историей мира; и мировая история разгремелась над парками; и Титан, поднимая её, точно старую быль, на нас гнался, врезался грудью в кипящие кущи; уже проходил он по парку сквозь листья; под тяжелой стопою Титана дрожала земля… (…) …каменистое тело Титана восстало; и над всем, там стояло…» (365, 372).

Из курицы с цыплятами выглядывает что-то старухинское: «“Курица”… это… это… какое-то: гребенчато-пернатое»; «в яме – страшно; там курица…»; «А белоглазая курица клювом уставилась в стену; и – клюнула: мухи нет; желторотые шарики побежали… Цыплята…» (367, 369). Поэтому курица сначала пугает, но страх довольно скоро удается преодолеть. Скорее всего, причина в том, что к 4– летнему возрасту непосредственная опасность Старухи миновала: уйти в отвлеченное сознание ребенок уже не может.

Об укоренении в телесности говорит и преобладание в 4 главе «телесных» впечатлений, связанных с водой: тут и грозы, и пруд, и купание (напомним, в 1 главе тело и вода отождествляются). И вода, и луна, впервые упомянутые «на рубеже четвертого года», – знаки люциферического влияния, вследствие чего расцветает фантазия и самостоятельное мышление, которые часто переплетаются. Так, поездка на пикник видится Котику подобием церковной службы:

«Мрктич Аветович есть горбун в ярко-красное рубахе… поднимает огромную руку к луне над горбом; и поёт из аллей, встав на лавочку:

– Ты, всесильный Бог любви,

Ты услышь мои мольбы…

И всем это нравится; и встаёт над Мрктичем Аветовичем красный месяц; чернеют горбы на дорожке; то – тени.

Таинственно…

Мрктич Аветович возит нас всех – на п_и_к_н_и_к, … нам зажарить шашлык: и прочесть под луною молитву: а_р_м_я_н_с_к_о_м_у б_о_г_у; … мама снимет шелковый фартучек, полосато-пятнистый (и желтый, и красный) и Мрктичу Аветовичу перевяжет горбы она; Мрктич Аветович выставит черную бороду, и над огромным, теперь полосатым горбом – простирает свои волосатые руки в огни и распевает молитвы армянскому богу: над вертелом; дымы вздымаются; падают в поле хвостами; шар солнца блистает из них самоварного медью; уже любопытно зарница забегала в туче.

Мрктич Аветович в пламени там стоит; и чадит: шашлыками» (376).

В 5 главе[137] показано ещё одно последствие вмешательства в развитие человека люциферических сил: выстраивается барьер, закрывающий память о прошлых воплощениях и дотелесном существовании. Пропадают образы-воспоминания:

«Музыка – растворение раковин памяти и свободный проход в иной мир: и – открылось мне: —

– всё, везде: ничего! —

– мне и грустно, и весело; я ищу под подушкою, под диваном, под креслом; но подобия – пусты: —

– в_с_е, в_е_з_д_е:

н_и_ч_е_г_о!» (385)

Потом образы появляются вновь (главка «Снова образа»), но уже другие, не имеющие ничего общего с иным миром, созданные исключительно воображением Котика: дядя Вася – аксолотль, доктор Дорионов – рыбохвостая свинья. И опять, заметим, эти образы связаны с водой.

В этот период, замечает Белый, «отступают куда-то… стародавние бреды». Т. к. память о жизни до рождения закрывается люциферическими существами, прежних страхов почти не остается. Молодой человек – «просто выросший иксик». Дядя Ерш – станет сейчас приседать, и из-под пиджака высунется хвостик.

В 5-летнем возрасте, как показывает писатель, бессознательно переживается конфликт внутренний, не имеющий соответствия в мире внешнем: «Я» и Лев. «Я боролся со Львом», – было сказано во 2 главе, и возможность использовать эту фразу в качестве комментария к событиям главы 5 обусловлена упоминанием в ней (в главке «Музыка»), как и во 2 главе, имен древнегреческих философов, в частности Гераклита.

В это время с образами титанов-профессоров-кариатид связывается новый мотив – мотив даров («…там они мне висят: кариатидами Вечности – в дочеловеческих формах… Перевивы орнаментов, арабески, гирлянды и вазы, полные каменных виноградин, – дары; и они предлагают их мне…» (390), вследствие чего профессора приобретают сходство с волхвами. Сам Котик благодаря этому начинает ассоциироваться с божественным ребенком: Загреем, которого титаны выманили из пещеры дарами-игрушками, или младенцем Христом. В обеих ассоциациях заложено предсказание непростого будущего. Тем более что профессора, как предчувствует Котик, не смогут ни понять, ни защитить его:

«…Я предчувствую: не оправданны на меня их надежды; увы – отвернутся они от меня; и поэтому я —

– с опасением созерцаю: —

– кариатиды подъездов, орнаменты грузных карнизов; и – статуи…» (390).

Светлое начало в этот период обретает новое воплощение: таимая комната блесков открывается в комнате с рождественской елкой, и главным обитателем её оказывается Рупрехт. Причиной тому – алмазный блеск куколки и её задумчивый взор:

«После я присел в уголок: и смотрел на алмазную куколку, Рупрехта; белоглавая, все-то она там глядела из нитей – задумчивым взором: как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и; мне казалося, что на миг явилась т_а с_а_м_а_я Древность, в сединах; мне казалося: человекоглавое серебро – растечется; и встанет: огромный старик, весь в алмазах; отслужит обедню; тут меня приподняли к нему; и я сам оторвал от ветвей мою куколку, Рупрехта» (392).

При этом то, что Рупрехт – старик с белой головой (признаки Старухи), Котика не пугает: Старуха забыта. В дальнейших размышлениях о Рупрехте Котик представляет его «похаживающим одиноко в огромнейших комнатах» (признак «быка Дорионова», но снова – не страшный) и «даже… по Арбату». Впрочем, тут же возникают сомнения, действительно ли это Рупрехт: «…Может быть, это – он; а может быть, – это папа (у папы огромная шапка и шуба: у Рупрехта – тоже); может быть, никакого и не было Рупрехта».

В следующей главке, названной «Миф», Рупрехт уподобляется Атланту, держащему небо:

«Под тротуарами, за Безбардисом, —

– на кубовом небе! —

– все свечечки, свечечки, свечечки; и горят себе, точно звезды: это свечки огромной, разросшейся ёлки, которою —

– ёлкою! —

– мировой старик, Рупрехт, точно звездными небесами, подпирает… Арбат» (394).

В фантастической этой картине различим символический смысл: рождественская елка – знак Рождества Христова становится опорой, основой существования мира[138].

В восприятии Котика Рупрехт снова сближается с папой, это дважды повторяемое сравнение подчеркивает неслучайность уже упомянутого мотива даров, подарков, который в этой главе присоединяется к образу титана-быка-профессора-атланта и превращает его в волхва:

«Помнится: —

– раз идем по Арбату; навстречу нам – папа… в огромнейшем меховом колпаке, из-под которого выставляется веточка ледорогих сосулек – на огромном серебряном усе; над усом торчит красный нос; на носу – два очка, и это всё – добродушно ушло в шерсти меха (и точно не папа, а… Рупрехт); глядит – и не видит; вместо елочки прижимает к груди очень туго набитый портфелик…

…И вот думаю: —

– что он, и свора извозчиков будут скоро низвергнуты: в н_и_к_у_д_а – за “Б_е_з_б_а_р_д_и_с_о_м”: и снова появится папа – из-за “Б_е_з_б_а_р_д_и_с_а”, с кардонками; из кардонок нам выложит всей: яства, сласти, подарки; совсем папа Рупрехт; и оба они… как попы» (394–395).

Глава называется «Ренессанс», и смысл названия проявляется также в том, что в конце главы возвращается, возрождается воспоминание о первых четырех образах, «только этот возврат – по-иному».

Один из гостей на именинах – «Лев», молодой человек, перекрахмаленный, щелкает грудью»; городовой Горловасов – бык: «с двусмысленной рожицей на носу; он проделал нам бестолочь: пол толок сапогами; толоки раздавались мне после: пол толок Горловасов». Отзвуки встречи с Тем Самым в белом храме с колоннами можно услышать в маминых рассказах о детстве:

«…Зажигались огни в белом зале с колоннами; дедушка – белый, гордый и полный, в чистейшем жилете… выходил из теней: любоваться на игры.

– “Детки: деточки-деточки… Ангелы-ангелы, ангелы… Ну-ка, “звездочка”: матушка… Ха-ха-ха: хорошо…”

И проходил за колонны…»

«По вечерам, задрав волосы детям, подводили их к дедушке: подставлять ему лобики; всякий лобик крестя, приговаривал он:

– “Дай-ка я тебя: в лобик и в глазки…”» (400).

А Афросинья-кухарка становится аналогом Старухи:

«…действия Афросиньи-кухарки… подозрительны; подозрительна её лихая рука… подозрителен вспученный подбородок, как… зоб индюка;… выгнется её бело-каленая голова с жующим ртом и очень злыми глазами…» (398).

Снова оживающий страх Старухи внешне мотивирован разговорами о «преждевременном развитии», которое ребенок, чуждый абстракциям, понимает по-своему – как угрожающий ему в скором времени выход из тела:

«…И мне кажется: —

– “п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_е р_а_з_в_и_т_и_е” уж со мною случилось, когда-то; я откуда-то “р_а_з_в_и_в_а_л_с_я”; и “п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о” выгнался: осиливать пустоту и упадать (нападает “с_т_а_р_у_х_а” там) в наших комнатах; снова свился я с трудом; неужели же мне развиться и – выгнаться вон…» (397).

По сути – это предупреждение о предстоящей мистерии. «…Мистерией началась моя жизнь», – сказано в завершение первой главы. Мистерией и закончится, – можно было б добавить.

Микрокосм и макрокосм. Воплощение антропософских представлений о возникновении и развитии мира и человека

События, о которых рассказывается в первых четырех главах романа, можно также воспринимать как художественные образы основных этапов формирования Земли и человека. Согласно антропософии, мир развивается благодаря деятельности духовных существ, в разной степени развитых. То, чем сейчас является наша планета, прошло через три воплощения, которыми последовательно были Сатурн, Солнце и Луна. На каждой из ступеней человеческий предок приобретал по одной составляющей своего существа: физическое, эфирное, астральное тела и «Я».

Сатурн – первое воплощение нашей планеты, на котором появились впервые зачатки человеческих существ, – Штайнер характеризует как тепловое состояние. То, из чего впоследствии развилось физическое тело человека, в это время, по его мнению, представляло собой сгусток тепла, не имевший устойчивой формы. Этот зачаток тела не мог, конечно, ощущать себя как «Я».

Аналогичным образом А. Белый описывает состояние героя романа в первой главе. «Не было разделения на «Я» и «не-Я» (296). Память о тех временах хранит переживание мучительного, непроходящего жара: «Накипала мне теплота; и я мучился красным изжаром» (297). Приближение и отдаление других существ воспринималось также через теплоту: «Тронься я – начиналось, слагалось…: что-то такое; оно – не было мною, а было – такое огневое, красное: шаровое и жаровое» (300). Мир казался подобием мыльного пузыря: «Шар – вылетит, подрожит, проиграет блеском; и – лопнет… Ничто, что-то и опять ничто; снова что-то… Таковы мои первые миги…» (301–302). «Действительность – выгонялась из…труб, как выгоняется мыльный пузырь из тончайшей соломинки: действительность не текла, а надувалась и лопалась…» (316).

Согласно сверхчувственным наблюдениям Р. Штайнера, при дальнейшем развитии Сатурна к тепловому состоянию присоединяются вспышки света и звуковая игра. Так же и в романе возникает ощущение, «будто таяла сама тьма огневыми прорезями» (300), «вспыхивал ярый шар» (301), и появляются звуки как реакция на окружающих: «хочу издать звук» (304) – и как образы восприятия мира: «громы космических бурь» (309), «звук как грохот» (319).

Следующая ступень развития, Солнечная, характеризуется возникновением воздушного (газообразного) состояния. Основное ощущение на этой стадии сравнимо со звучанием. В это время благодаря образованию эфирного тела человека становится возможным кратковременное существование пребывающих форм, а человеческий предок приобретает смутное сонное сознание.

Через ту же стадию проходит в романе А. Белого развитие главного героя:

«Я стал жить в пребывании, в ставшем (как я ранее жил в становлении)… не всё ещё стало мне; многое установится на мгновение; и потом – утечет.

Так становится мне тетя Дотя; становится папа; установится; и уже – протечет: станет паром» (321).

Нянюшка Александра запоминается Котику как «воздух» (325), другие удержавшиеся в памяти предметы – «красный газовый шарик» (322) и «газообразный хвост кометы» (322). Одни и те же существа в периоды «ставшего» и «становления» различны: «оплотневшая тетя Дотя становится Евдокией Егоровной» (324).

Воспоминания об этом периоде жизни нечетки: «смутно помнится» (325) лишь: «нападают сонливости» (326), молчаливая нянюшка же («голоса не помню») «только смотрит» (326). Между тем звуки начинают приобретать всё большее значение, и все, с кем встречается Котик, имеют определенный звуковой образ: «Тетя Дотя мне: мелодический звукоход; а все прочие ходы суть грохоты; и особенно папин ход: грохоход-папаход… Тетя Дотя – минорная гамма…» (324); страшно грохочет Фундаменталиков-Чемодаников и ужасно, по-курьи кричит паяц-Петрушка.

Указанием на Солнечную стадию служит и то обстоятельство, что именно в этой главе говорится о Солнце, которое тоже воспринимается через звук: «Блеско-громное, огромное Солнце, на котором я жил, опустилось на нас: провозглашенным глаголом…» (331). Воспоминание о Солнце охватывает героя в церкви, во время богослужения он слышит «солнцевый голос» (331). Создаются особые цвето-звуковые образы-впечатления: «слышались… багровые ревы», «серебрились и синились дишканты», «храм облекся в глаголы, как в светы» (332). Продолжается восприятие тепла и света, но их роль (и число упоминаний) меньше.

На третьей, Лунной, стадии, по Штайнеру, образуется жидкое состояние (вода), особое значение получает свет, а человек приобретает образное сознание. В связи с образованием астрального тела, в котором «действуют… законы, управляющие процессами звездного мира»,[139] у человека возникает чувство хранимости другими существами, и, кроме того, на стадии Луны он начинает испытывать двойственные влияния: существ солнечных и лунных.

Как утверждает Р. Штайнер, при каждом воплощении не все существа достигали нормы развития, часть из них отставала и нуждалась в новом повторении условий, которые были свойственны предыдущей стадии. В связи с этим происходили расщепления планет: начиная со ступени Солнца, в течение некоторого времени существует по две планеты. Те существа, которые развиваются в согласии со всем миром, обитают «возрожденном и утонченном Солнце», на Луне же остаются те духи, чьё развитие пошло вразрез с общим миропорядком. Вождь высших солнечных существ, согласно Штайнеру, при новом воплощении нашей планеты открылся людям как Иисус Христос. В связи с этим в романе Белого символом Христа является Солнце: на закате Котик ощущает присутствие Того Самого, а в церкви слышит «солнцевый голос» и вспоминает, что жил на Солнце.

О том, что происходило на Лунной ступени развития, А. Белый пишет в третьей главе, само название которой («Блески над блесками») указывает на свет как преобладающее переживание. И действительно, блеском выражается всё: «впечатления… мне – записи: блещущих, трепещущих пульсов», «объяснение – возжжение блесков; понимание – блески в блесках». Любому слову, понятию, образу в это время соответствуют проблески света: «Светослужение – начинается… Желто-лиловый центр – счастье; а светопись молний – мои дорогие надежды…» (347). Действительность мешается со сном: «явь ушла в полусон: в полусон вошла сказка» (343). Появляется ощущение, что «существа иных жизней теперь вмешались в события моей жизни» (347), и явственно ощущается двойственность влияний на героя мамы и папы: «…Папа у нас как бы… “так”. Я – не рад, видя мамочкин взгляд, переведенный на папу…» (353).

В это время герой начинает задумываться над самим собой, ощущать себя как «Я»: «Почему это так: вот я – я; и вот – Котик Летаев… Кто же я? Котик Летаев?.. А – я? Как же так? И почему это так, что – я – я?..» (338). Формирование «Я», по Штайнеру, завершится на четвертой, Земной, ступени, которой в романе соответствует четвертая глава. В ней описано возникновение земли из водной субстанции: «Чернородные жирные земли простерты повсюду… показались за прудом, куда всё провалилось, – проглядные дали» (366). Отмечено, что окончательно закрепляется за предметами их постоянная, устойчивая форма: «Все лежит вне меня: копошится, живёт вне меня… не меняется от моих состояний сознаний» (367). Показано, что к образному сознанию Лунной стадии добавляется безобразное, свойственное Земной ступени развития, и постепенно замещает его: «Безобразное образовано: это – земли; а сонные образы – дымно кипящие воды…» (370).

Таковы первые четыре стадии развития, пройденные человечеством. Последнюю, четвертую, согласно антропософии, мы переживаем сейчас. Дальнейшее же развитие мира, по Штайнеру, пойдёт несколько иначе.

До сих пор человек был лишь объектом творчества более высокоразвитых существ, и мудрость развития мира не принадлежала человеку. Но с возникновением «Я» роль человека в мировом развитии меняется. «Я», принимая в себя всю мудрость мира и делая её внутренней мудростью человека, даёт тем самым начало новой силе, которая будет излита в мир. Это сила любви, зародыш которой существует в человеческом «Я» благодаря тому, что вождь высоких солнечных духов открылся человечеству в Иисусе Христе.

«Тайна всего развития на будущие времена заключается в том, что познание и всё то, что совершает человек из истинного понимания развития, есть посев, который должен созреть как любовь. И сколько порождается силы любви, столько создается и творческого для будущих времен. В том, что возникнет из любви, будут заложены великие силы, ведущие… к одухотворению»,[140] – утверждает Р. Штайнер.

Итак, «Космос Мудрости» должен превратиться в «Космос Любви», и ведущая роль в этом превращении принадлежит человеку. Чтобы быть способным влиять на мировое развитие, человек должен прежде всего познать самого себя и развить те силы, что заложены в него Космосом. Преображение астрального, а затем и эфирного тел позволит человеку сознательно жить в сверхчувственном мире, вступать в непосредственный контакт с высокими духовными существами и способствовать должному развитию мира. Истинное познание в антропософии носит название интуиции. Роман «Котик Летаев» даёт представление о вехах на пути к интуиции.

Антропософский путь познания

Сначала, вслед за Белым, отметим, какие пути к постижению сверхъестественного существуют помимо тех, что практикуют антропософы. Поскольку познание высших миров предполагает прежде всего развитие самого человека, то в подходах к воспитанию Котика его родителей можно видеть два наиболее распространенных взгляда на эту проблему. Большинство, как мама Котика, не считают нужным что-либо предпринимать. Другие, как папа, который разговаривает с ребенком, как со взрослым, не понимая, что его методика обучения годится лишь для «молодых людей, оставленных при университете», предпочитают свободное от чувственности, «в самом себе работающее мышление»[141]. По мнению Р. Штайнера, этот последний путь и верный, и точный, но для многих людей слишком трудный.

Посильный для всех способ, предлагаемый антропософией, предполагает отказ от привычного понятийного мышления и возвращение к присущему детям мышлению в образах. Упражнения, направленные на это, называются имагинациями. Они «служат для того, чтобы оторвать и освободить человеческую душу от чувственного восприятия и от орудия мозга, с которым ближайшим образом связан рассудок»,[142] и представляют собой сосредоточенное, углубленное переживание определенных символических образов. Поэтому имагинации называют ещё «миром образов».

Имагинации учат человека видеть «духовные образы явлений, предстоящих физически его внешнему глазу». Имагинативное мышление свойственно ребенку от рождения до 4 лет: принадлежа двум мирам, ребенок ясно видит и предмет, и его духовную основу.

В процессе имагинаций и проводимой параллельно работы по совершенствованию душевных качеств[143] у человека развиваются так называемые цветы лотоса – органы астрального тела. Поскольку главные из них расположены «как бы вблизи определенных органов физического тела» (Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 224), можно считать, что их существование и развитие отмечается Белым всякий раз при упоминаниях о тетраморфах: первый цветок лотоса находится примерно между глаз (голова, старуха), второй – близ гортани (пищеварительная система, бык), третий в области сердца (лев), четвертый по соседству с так называемой подложечной впадиной (ангел).

Следствием развития астральных органов является способность воспринимать существ через внутреннее переживание тепла или холода, определенного звука и цвета. Так, Раиса Ивановна вызывает у Котика ощущение внутренней теплоты: «…склонилась ко мне своим матовым личиком; и агатовым взглядом зажгла: в моей грудке тепло…» (369). Соня Дадарченко «впечатлеет душу» Котика и цветом (она «какая-то вся, как мое пунцовое платьице…» (405), и ощущением тепла. Соня – «какая-то вся – “теплота”, которую подавали нам в церкви, – в серебряной чашке…» (406). Дядя Ерш внутренне переживается Котиком как «“Ю” – звук Христовых вестников»[144]. Это и есть преображение ума – начало превращения Мудрости Космоса во внутреннюю мудрость человека.

Достигший преображения мышления должен работать над преображением чувства, результатом чего станет развитие эфирного тела. Этой цели служит инспирация[145]: «Инспирация есть любовь; любовь конкретизирует Мудрость…»[146]. Любовь помогает укрепить силы сознания «в необходимом для вступления в ясновидение смысле», поскольку, чтобы сознательно жить в сверхчувственных мирах, душе необходимо «иметь… влечение… отдаться тому, что переживаешь», «слиться с ним воедино». Ведь, как пишет Штайнер, «через инспирацию мы достигаем познания отношений между существами высшего мира», учимся «понимать, чем бывают эти существа друг для друга»[147]. Любовь в романе также переживается как ощущение тепла[148]. Любовь по отношению к конкретным людям (Раисе Ивановне, Соне) перерастает в переживание любви как таковой: «Ослепительна будущность: моей любви… – я не знаю к чему: ни к чему, ни к кому: – любовь к Любви!» (405).

Упражнения в инспирации предполагают отказ от символического образа при удержании того душевного процесса, который ему соответствовал. В романе переход от имагинации к инспирации изображен как исчезновение отражения с водной поверхности: «Серебрится изливами пруд: а из него на меня смотрит малюсенький мальчик… А маленький мальчик запрыгал на ряби: пропал; утекло – всё, что было. Ничего и нет: ряби…» (370). Тем же образом писатель пользуется и в очерке «О смысле познания»: «Что же есть упразднение образов? То же самое, что движение ветра на поверхности вод…».

Кроме того, Белый пишет, что «инспирация мыслит своим содержанием ритмы мысли… приближается к инспиративному миру – звук внутренний: он преисполняет нас гармонией сферы…»[149]. Поэтому в романе инспирации соответствует музыка – безобразное искусство: «Музыка – растворение раковин памяти и свободный проход в иной мир» (385).

Следующий фрагмент романа также можно интерпретировать как изображение перехода от имагинации к инспирации:

«Впечатление – воспоминание мне… воспоминания – ракушки (т. е. образ. – М.С.); вспоминая, я ракушки разбиваю (отказываюсь от образа. – М.С.); и прохожу через них в никогда не бывшее образом… припоминание – творческая способность, мне слагающая проход в иной мир; преображение памятью прежнего есть собственно чтение: за прежним стоящей, не нашей вселенной[150]; впечатления детских лет, то есть память, есть чтение ритмов сферы… она – музыка сферы:

страны, где —

– я жил до рождения!

Вспоминаю: возникают во мне соответствия —

– и в мимическом жесте (не в слове, не в образе) встаёт п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и…

Память о памяти такова; она – ритм, где предметность отсутствует; танцы, мимика, жесты – растворение раковин памяти и свободный проход в иной мир» (386–387).

Следствием успешных упражнений в инспирации, по Штайнеру, является преображение эфирного тела – оно наполняется некими разветвляющимися потоками, в результате чего образуется «своего рода сплетение, окружающее, подобно сетке (сетеобразной оболочке) всё эфирное тело»[151], прежде снаружи никакой замкнутой границы не имевшее.

Нечто подобное читаем в «Котике Летаеве»:

«Впечатления первых мигов мне – записи: блещущих, трепещущих пульсов; и записи – образуют; в образованиях встаёт – что бы ни было; оно – о_б_р_а_з_о_в_а_н_о; образования – строи. Образование меняет мне всё: —

– молниеносность

сечется и образуется ткань сечений, которая отдается обратно, напечатляяся на душе вырезаемым гиероглифом, и —

– я теперь – запись!»

Образование этой сети означает, что «для человека наступил момент сознательного восприятия мира инспирации»[152].

Образы духовного мира, пишет далее Штайнер, изменяются в зависимости от того, что ощущает или думает человек. Поэтому, для того «чтобы с этой ступени развития мочь двинуться дальше, необходимо, чтобы человек научился различать между собой и духовным внешним миром. Нужно, чтобы он научился выключать всё воздействие собственного «Я» на окружающий его душевно-духовный мир. Это можно сделать не иначе, как приобретя познание о том, что мы сами вносим в этот мир»[153]. Познание же дается встречей со стражем порога – первым образом, предстающим перед человеческой душой, когда она восходит в душевно-духовный мир. Облик стража открывает человеку то, что вобрало в себя его «Я» под влиянием люциферических сил. Показав в «Петербурге», что страж порога – двойник человека, в «Котике Летаеве» Белый рисует ситуацию, исход которой по своему значению аналогичен результату встречи со стражем. Восприятие Котиком жизни Блещенских – пример того, как может заблуждаться человек относительно высшего мира: вследствие слишком большого желания приобрести сверхчувственный опыт он попадает под влияние люциферических сил и вместо всё большего погружения в духовный мир оказывается введенным в область их господства.

Котик часто слышит, что жизнь Блещенских противоположна той, которая ведется в доме Косякова («Эта жизнь не есть наша: а – Блещенских»). И фамилия маминой подруги, и рассказы мамы о балах, блещущих комнатах, танцах, музыке вызывают ассоциации со «страной, где я был до рождения». И когда оказывается, что всю эту атмосферу света и блеска устроил Клеся, то его образ в восприятии Котика естественно превращается в образ Того Самого или близкого к Нему.

Детали образа Клеси поданы так, что не остается сомнений: всё, что думает о нём Котик, далеко от реальности. Первое же упоминание о нём содержит взаимоисключающие признаки: «…длинный же Клёся, который не Клёся, – а – Костя (“Клёся” – прозвище Кости) – маленький, юркий и пестрый». А последние определения: «маленький, юркий и пестрый» – в романе уже встречались и характеризовали… балаганного Петрушку:

«…Он —

– грудогорбая, злая, пестрая, полосатая финтифлюшка-петрушка: в редкостях, в едкостях, в шустростях, в юростях, востреньким, мертвеньким, дохленьким носиком, колпачишкой и щеткою в руке-раскоряке колотится что есть мочи без толку и проку на балаганном углу…» (335–336).

Паяц – Петрушка напоминает старуху созвучиями слов «петрушка» – старушка, своим «курьим криком» «Крр-кр!» (курица – «хищная» птица, склевавшая муху), красным цветом балагана, наконец, страхом, который это «очень злое созданьице» вызывает у ребенка. Но слова «клоун» в главке о Петрушке нет, как нет и слова «кукла»: Петрушка – это паяц. Поэтому слова «клоун» и «кукла» остаются чистыми, «не скомпрометированными» в глазах Котика, и он впоследствии никак не связывает подаренного Соней клоунчика с виденным когда-то и благополучно забытым Петрушкой.

«Леопардовый» клоунчик у Котика ассоциируется с Сонечкой (т. е. с любовью), с закатом («руки из-за багровых расколов»), с пением романса «от Гутхейля» (фамилия владельцев нотного магазина в Москве переводится с немецкого как «прекрасное спасение»), и этого достаточно, чтобы Котик поверил, что ждал именно клоунчика, а когда начинаются разговоры о клоуне Клесе, то естественным кажется то, что Клёся и есть Тот Самый (по аналогии с Рупрехтом: есть куколка Рупрехт и есть высокий старик, весь в алмазах).

Старухино «рр» смягчается в «лл» – лунный, люциферический звук,[154] и этим объясняется ошибка сознания, принявшего одно за другое. То, что оба слова «клоун Клеся» начинаются с «кл» – инициалов Котика, указывает на справедливость заключения: «Содержание это – мое; я – наполнил им все» (418).

После осознания ошибки (понимания, что сам человек может внести духовно-душевный мир, которое даёт встреча со стражем порога) духовный ученик лишается руководства высших существ и может рассчитывать лишь на себя[155]. Герой А. Белого тоже теряет привычную жизненную опору: Раиса Ивановна вынуждена оставить дом Летаевых. Котик ощущает пустоту и одиночество – чувства, которые, возможно, придется пережить на названном этапе обучения духовному ученику.

В романе пережитое разочарование приводит к возвращению стародавних страхов: «смыслы слов обманули», а ведь именно ими, словами, понятиями, и защищался от бредов Котик. Клеся превращается в подобие титана-быка: бродит в темных комнатах и грохочет:

«Смыслы слов обманули; и таимые комнаты Космоса оказалися темными переходами —

– комнат, комнат и комнат, —

– в которые если вступишь, то не вернешься обратно, а будешь охвачен предметами, ещё не ясно какими, но, кажется, креслами в сероватых, суровых чехлах, вытарчивающих в глухонемой темноте; там, оттуда —

– гремит гулкий шаг; клоун Клёся там водится: он похаживает, погромыхивает… если что-нибудь вспыхнет там, – клоун Клёся потушит;

– чувствую невозможность так жить; не прорастают понятия смыслом: клоун Клёся мне всё потушил – навсегда; и мой космос —

– страна, где я был до рождения! —

– мне стоит серым, каменным домом с колоннами и пустоглазыми окнами в глубине Трубниковского переулка» (418–419).

А бабушка превращается в старуху:

«Все я сиживал… прислушиваясь, как похаживал, погромыхивал Клёся: там – за стенкой; бабушка там, бывало, сидит, копошится: не понятна она; мне страшна. И вот – думаю: —

– бабушка… это… это… какое-то: т_о – д_а н_е т_о… коричневато-сутулое; и – шершаво жующее ртом… да, я знаю, что знаю; и – никому не скажу: —

– как о_н_а жуёт ртом; и как смотрит о_н_а очень злыми глазами: я знаю, что бабушка… это… это… с_т_а_р_у_х_а: -

– “Возьмите!

– Спасите!

– Поймите!..”» (425).

Возвращение прежних страхов: быка и старухи – становится признаком приближения нового значительного переживания. И действительно, вскоре Котик встречается с духовником и Владимиром Соловьевым.

Духовник многими признаками связан с храмом. Само слово «духовник» Котик объясняет себе так: «это – дух, у Престола подъемлющий руки». Впервые наяву, а не во сне появляется человек, а не образ, не кукла, не фантазия, приходит в дом, и его присутствие действует так же, как пребывание в церкви, т. е. будит память об ином мире и, более того, даёт уверенность в возможности туда вернуться:

«…Гремел он калошами (громы – действия духов); и высекся отблеск во мне —

– о добре и о зле! – уподобляемый блеску солнца, упавшего очень громко на нас; и во мне родилося ощущение себя мыслящих мыслей, мятущихся крылорогими стаями: —

– ожидания приподымались во мне! —

– лебединые перья коснулись меня: мне сияющим ощущеньем тепла, которое подавали нам в церкви – в серебряной чашечке…

“О_н” стоял перед мамою; чернокосмая борода, чернокосмая голова и до ужаса узнанный лик осветили сознание мне… И казалося: —

– приподымется, снимется с кресла, качаясь в темнеющем воздухе; подхвативши меня, он со мною помчится сквозь окна: —

– зажжемся за окнами: тысячесветием в тысячелетиях времени, осыпаяся песней без слов, которую в старине он певал…» (426).

После этой встречи разговоры о «каком-то Владимире Соловьеве»:

«Казалось: —

– Владимира Соловьева я видел: и есть он – т_о_т с_а_м_ы_й (а к_т_о ты не знаешь); и т_е_м с_а_м_ы_м взглядом глядит (а к_а_к_и_м – ты не знаешь): незабываемым никогда!» (427) —

расширяют область воспоминаний и конкретизируют их:

«Выражение “опаснейший человек” вызывало во мне представление об опасностях, сопряженных со странствием по домовым коридорам —

– в которые входишь, чтобы идти, всё идти, всё идти, пока —

– не будешь подхвачен “опаснейшим” Владимиром Соловьевым, шагающим к дальним целям; и – ожидающим в коридоре – попутчиков: к дальним целям…» (427).

Владимир Соловьев представляется посвященным, жрецом, знающим путь в «страну, где я был до рождения»:

«…Это странствие напоминало впоследствии мне: —

– странствие по храмовым коридорам ведомого египтянина в сопровождении космоголового духа с жезлом -

– до таимой комнаты блеска, откуда показывается сама Древность в сединах и пышные руки разводит свои из Золотого Горба, чтобы —

– вместе с Владимиром Соловьевым, склониться уже у завесы, как полные тайны фигурки на деревянном шкапу, что склоняются темнородными пятнами перепиленных суков из деревянных волокон, – как бы из-за складок; —

– Древность склонится там под Золотым под Горбом; а Соловьев под крылаткою; Соловьев там протянет свои необъятные руки; разведёт там ладонями —

– образы посвященных переживалися мною впоследствии – так! —

– Соловьев, знаю я, станет тут: ослепительно блистающей личностью; и он бросится сквозь завесу —

– пролёт в небеса! —

– на развернутых крыльях крылатки: —

– блистания этого Владимира Соловьева там, в далях, крылаткой и ликом напомнит двулучие: с ясным диском в середине» (427–428).

Важно, что Котик не только слышит о Владимире Соловьеве, но и видит его и узнаёт при встрече, а многократно повторенное прежде «тот самый» заменяется на «этот самый», т. е. далекий становится близким:

«Я был у Дадарченок: —

– с девочкой, Сонечкой, мы сидели вдвоем: в теневом уголку; было мило и древне; посмотрели мы с Сонечкой на гостей; тут пришел – э_т_о_т с_а_м_ы_й: до ужаса узнанный ликом смотрел; и – без слов говорил» (428).

Владимир Соловьев и Духовник в изображении А. Белого – посвященные нового времени, о чем свидетельствуют преображенные эфирные тела обоих, органами которых, в частности, являются упомянутые при описании каждого из них двулучия. Исходящие из эфирных тел посвященных течения изливаются на окружающих, воздействуя на них.

В нескольких следующих главках Белый даёт описания медитаций – «неописуемых … непонятнейших состояний сознания», посредством которых осуществляется контакт с существами иной жизни.

«Сидит безголовое тело; сложило оно мертвеневшие ручки на креслице; сидит себе – так себе, вне себя; и – само по себе – вот оно: Кот Летаев.

Где “я”? И – как так? – И почему это так, что у него “не-я” – “я”?» (431).

Мышление становится свободным от впечатлений чувственного мира и сначала «собирается как бы всё в одной точке… Этот центр находится вначале… в голове»[156]. Ср. в романе: «…В это время чувствовал я: – давление костей черепа: сжималась моя голова, ощущалися мне не поверхности мозга – (обычно мы мыслим поверхностью мозга), – а центры; ощущения моей головы мне являлись как бы: прощупьями мозговых оболочек в вещества мозга…» (430).

Затем, пишет Штайнер, «когда центр в голове оказывается достаточно закрепленным, он перемещается вниз, в область гортани. (…) Тогда упомянутые движения эфирного тела начинают излучаться из области гортани. Они освещают душевное пространство вокруг человека».[157] Ср. у Белого: «…Ощущалась моя голова мне на уровне носа; вот она мне – орех на моем языке; я глотаю орех; ощущение переходит мне в горло: сжимается горло; всё, что выше, истаяло: мозг, его оболочки, кость черепа, волосы ощущают себя не собой, а изливами пляшущих, себя мыслящих мыслей в громадине безголовых пустот, улетающих на спиралях своих – крылорогими стаями!» (430)[158].

При продолжении медитации «отливало всё в сердце: набухало во мне тепленевшее сердце; в руках зажигались пожары: ветрами; они выбивали из рук: вылетали из рук мне, как… руки; и эти “руки из рук” изливались под лобик, как… в пару перчаток… казалось: – многообразие положений сознания относительно себя самого; воображалось: многокружием; многокружие потом размыкалось; оно становилось двулучием с ясным диском в середине; двулучие билось двукрылием; а диск улетал на двулучии: от меня – надо мной…» (432).

Это «мгновение, когда центр всей системы потоков и движений может быть перенесен в область сердца», «момент сознательного восприятия мира инспирации»,[159] когда «все предметы… начинают быть как бы духовно внятными… в своей глубочайшей сущности»,[160] Р. Штайнер называет той ступенью, на которой человек получает дар “внутреннего слова”[161], то есть ступенью, которая делает его готовым к интуиции.

В описаниях медитации Белый использует образы, связанные с церковной службой:

«…Переживаю я духов по образу и подобию ладанных клубов, взлетающих —

– из подкинутой чашечки!

(…) Кадило… моя голова, когда начинаю раздумывать я обо всем о духовном» —

и «страной, где я был до рождения» – наполненным пульсирующими, танцующими блесками пространством («трепеты, блески под веками… пестрейшие образования цвета-света – маячат, летят, улетают», «странная сфера биений вокруг единого центра»), но главная роль отводится образу птицы:

«…Мощною прорезью крылий переживалося содержание вне – мысленных ощущений моих: себя волящих чувств: —

– переживалися: —

– птицею, припадающей к безголовому телу с просунутой длинной шеею —

– горлышком! —

– в сердце: птица думала сердцем моим; надувало его лучевым излиянием солнца, пролитого в руки; в месте отверженной головы бились крылья; и – волили взмахами: неподвижное тельце являло мне чашу: мысль – “голубку”; вылетала ль, влетала ль голубка – не знаю…» (432).

В образе птицы, голубки, изображено высокое духовное существо или несколько существ. Белый пишет даже, что Котик был

«проницаем крыльями невероятной вселенной: вселенная: —

– птицею спускалась в него; перед собой она видела – нет, не Котика, а пустую, глухую дыру —

– темя Котика! —

– в которую —

– вот – вот-вот: точно в гроб, оно ринется!» (433)

Очевидна аналогия описанного нисхождения голубки (Святого Духа, согласно христианской традиции) в тело Котика с опусканием сознания самого Котика в тело, изображенным в 1 главе.

Старуха-птица – «вне-телесное состояние» – перестаёт быть страшной, превращаясь в голубку – воплощение кротости и духовности, и соотносится с ангелом.

Крылья голубки, трепетавшие «в месте отверженной головы», «воображались: летающим многокружием; многокружие… становилось двулучием». Ср. с мыслями Котика:

«…знаю я: —

– я – сгустился из блеска; меня выстрелил ангел: я – луч, раздвоенный в излучину; ангел себя отдал мне: он во мне».

Превращение обусловлено тем, что мысль, сознание соединилось с любовью («птица думала сердцем моим»), и страхи исчезли.

Описанное служит знаком успешного прохождения инспиративной стадии, что приводит человека к границе высших областей духовного мира. Здесь его ожидает встреча с Великим Стражем порога, который откроет доступ внутрь только тому, кто готов обратить все приобретенные силы на преображение чувственного мира. Это своеобразная проверка, превратилась ли мудрость, приведшая человека к этой границе, в любовь, поскольку «получаемое человеком в высших областях сверхчувственного это не нечто, притекающее к нему, а наоборот – только от него же исходящее: любовь к окружающему его миру». В высших мирах выше всех прочих способностей ценится «самоотверженная отдача себя и готовность на жертву»,[162] поэтому Великий Страж принимает для духовного ученика образ Христа.

Вот почему последние страницы романа сопоставимы с первыми: то же чувство страха («Очень страшно: что делать?» (437); «Мне очень страшно» (438), то же ощущение разности двух миров («о, как странно!»; «Нет, не нравится мир: в нём всё – трудно и сложно. Понять ничего тут нельзя») и неизбежности перехода из одного в другой.

Котик ясно представляет себе, что его ожидает мистерия Голгофы. «Косматая стая старцев» (титаны-волхвы) отступит (тело будет оставлено), и «придвинется стая женщин» (старухи): бабушка, тетя Дотя и старая дева, Лаврова, – и его «пригвоздит ко кресту»:

«О распятии на кресте уже слышал от папы я.

Жду его» (441).

Повторить путь Христа, т. е. отдать всего себя ради преображения мира и человечества – вот необходимое условие для получения доступа в высшие области сверхчувственного мира: «Неописуемый блеск исходит от второго Стража порога; соединение с ним стоит перед созерцающей душой, как далекая цель. Но у нее есть также и уверенность, что это соединение окажется возможным только тогда, когда посвященный обратит на дело освобождения и спасения мира все силы, притекающие к нему из этого мира. Если он решится последовать требованиям высшего светлого видения, то он сможет содействовать освобождению человеческого рода. Он принесёт свои дары на алтарь человечества».[163]

Таким образом, высшей точкой развития человека становится соединение его с Христом, то есть превращение в Духочеловека, или Богочеловека, а путем к этому превращению является выросшая из Мудрости Любовь.

«Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия, история, мир – лестница моих расширений; по ступеням её восхожу…» – такими словами открывается Эпилог. В романе показано преодоление первых шести ступеней. Далее – «ожидает Россия меня, ожидает история». О «расширениях» этих Белый намеревался рассказать в будущем, которое неизменно связывал с антропософией. В антропософии видел он и залог будущего расцвета России, о чем в статье «Антропософия и Россия» писал так: «Антропософия является естественным внутренним выводом из трагических лет русской жизни. Она есть предначертание русского будущего в новой культуре…».

* * *

Итак, романы «Серебряный голубь», «Петербург» и «Котик Летаев» позволяют сделать вывод о том, что изучение антропософии под руководством Р.Штайнера, ставшее главным событием жизни Андрея Белого, было изначально предопределено характером и интересами русского писателя-символиста. Антропософия, воспринятая А. Белым как наука, в основе которой лежит духовно понятое христианство, как система направленных на совершенствование личности упражнений, для выполнения которых необходимо не только напряжение мыслительных способностей, но и развитие лучших человеческих чувств, как учение, рассказывающее человеку не только о нём самом, но и о мире в целом, о его прошлом и будущем и о роли человека в воплощении этого будущего, – антропософия была тем самым учением, поисками которого А. Белый был занят с юности.

Заключение

Начав работу над романом «Серебряный голубь», Белый приступил к реализации замысла трилогии «Восток или Запад». Если лежащей на поверхности темой трилогии была судьба России, её настоящее и будущее, то глубинный авторский замысел касался проблемы личности: признавая нынешнее раздвоенное состояние человека ненормальным, писатель искал возможности преодолеть эту раздвоенность. Проблема личности на рубеже веков волновала не одного Белого, но, с точки зрения последнего, многие из его современников заблуждались относительно способов, с помощью которых человек мог бы пересоздать себя, поэтому составной частью замысла трилогии мыслилось развенчание ложных путей к преображению.

В двух первых романах идея опровержения занимает большое место, причём в каждом из произведений рассматриваются оба основных заблуждения – полный отказ от самостоятельного мышления и безусловное доверие собственным мыслительным способностям, однако романы не повторяют, а дополняют друг друга. В «Серебряном голубе» писатель большей частью исследует влияние на личность религии в её современном состоянии обращенного к чувствам учения и показывает, что чувственно-эмоциональное отношение к миру, характерное для последователей такого учения, губит человека. Кроме того, в произведение вводится образ сенатора Тодрабе-Граабена, которого присущие ему исключительная образованность и любовь к философствованиям не сделали, однако, высшим существом, – тем самым автор романа внушает мысль, что неистинен и противоположный «восточному» чисто рассудочный взгляд на мир.

В романе «Петербург», напротив, в фокусе авторского внимания находится та сфера жизни и те свойства личности, на существование которых было лишь указано в «Серебряном голубе»: изображены герои, живущие не сердцем, а головою, рассматривается влияние на человека его умственной деятельности; аспект темы, бывший основным в первом романе, в «Петербурге» тоже присутствует (образ Лихутина), но играет второстепенную роль.

Проведенный во втором романе детальный анализ воздействия на личность идей, не прочувствованных сердцем, показывает, что это воздействие не менее разрушительно, чем влияние тех учений, которые, обращаясь к душе человека, игнорируют его мыслительные способности. Так воплощение полемической части замысла трилогии, начатое в романе «Серебряный голубь», завершается в «Петербурге».

В первом же романе намечаются общие черты искомого учения, способного преобразить личность, то есть начинает воплощаться основная, «утверждающая» часть замысла А. Белого, то, ради чего и писалась трилогия. В «Серебряном голубе» отмечается, что такое учение должно быть одинаково обращено к чувствам и к разуму, но, хотя чувствуются симпатии автора романа к теософии, Белый не утверждает, что ключ к спасению человечества содержится именно в этом учении. В «Петербурге» сказано прямо: искомое учение – антропософия, подчеркнуты синтетический характер духовной науки (согласно антропософии, проникнуть в сверхчувственные миры и при этом не пострадать, а, напротив, получить силы и средства к собственному преображению возможно только в случае равного внимания к развитию всех сторон человеческого существа – мышления, чувства, физического тела) и её христианская основа. Наконец, в романе «Котик Летаев» писатель рассказывает о самой сути антропософии: о том, каково духовнонаучное понимание человека, какова, с точки зрения антропософии, его роль в мировом развитии, и о тех упражнениях, которые были разработаны в рамках этой духовной науки для того, чтобы человек мог способствовать и собственному преображению и развитию мира. Изложив в романе «Котик Летаев» антропософскую концепцию личности, А. Белый достигает тем самым полного воплощения первоначального замысла трилогии.

Таким образом, романы «Серебряный голубь», «Петербург» и «Котик Летаев» объединены не только цельностью замысла, но и строгой продуманностью в его воплощении.

Вместе с тем эти произведения показывают, как шло совершенствование художнического таланта А. Белого, как постепенно складывался в его творчестве новый тип прозы, ставший художественным открытием этого писателя-символиста. Одна из основных особенностей прозы А. Белого, прозы, по-разному именуемой в современном литературоведении (неклассическая, лирическая, поэтическая, ритмическая, орнаментальная проза), – её синтетичность. Наделяя смыслом краски, звуки, порядок слов и их стилистическую окраску, делая значимыми все вызываемые героями ассоциации, придавая значение не только каждому слову, но и каждому знаку, автор создаёт впечатление, что его произведение не является исключительно литературным, а представляет собой образец некоего нового синтетического искусства, рожденного из сплава поэзии, музыки, живописи. Такое произведение, воздействуя на эмоции читателя (слушателя? зрителя?), вместе с тем требует от него вдумчивости, напряженной работы мысли, чуткого вслушивания в читаемый текст, всматривания в его красочные образы. В идеале такая задействованность в чтении прозы Белого всех способностей воспринимающего должна привести читателя к внутреннему единству, обеспечить взаимодействие его рационального и чувственного начал, а нескрываемая опора А. Белого на мифологию и творчество классиков русской литературы (Пушкина, Гоголя, Достоевского) – побуждать вновь и вновь обращаться к мифам и великим творениям мастеров слова в стремлении постичь содержащиеся в них глубочайшие истины.

Анализ трех первых романов А. Белого, как, надеемся, нам удалось это показать, позволяет говорить как о целостности художественной формы каждого из них, т. е. о подчиненности всех основных формальных элементов, вплоть до фонетической и синтаксической сторон текста, выражению главных идей произведения, так и об эстетическом единстве трилогии в целом, поскольку для всех романов характерны отличающиеся друг от друга в деталях, но общие по сути художественные приёмы.

Подчиненность романов общему замыслу, последовательно раскрывающемуся в каждом из них, и художественная общность, существующая между этими произведениями, на наш взгляд, являются достаточными основаниями для того, чтобы считать романы «Серебряный голубь», «Петербург» и «Котик Летаев» связанными между собой теснее, чем просто творения одного автора. Количество точек соприкосновения между этими романами, с нашей точки зрения, позволяет говорить о них, хотя и с оговорками, как о частях единого целого – трилогии «Восток или Запад».

Библиография

1. Белый А. Серебряный голубь. – М., 1989.

2. Белый А. Петербург – М., 1994.

3. Белый А. Котик Летаев // Белый А. Сочинения в 2-х томах. – М., 1990. – т. 2.

4. Белый А. Арабески. – М., 1911.

5. Белый А. Антропософия и Россия // Новое литературное обозрение. – М., 1994, № 9. – С. 168–181.

6. Белый А. Воспоминания о Блоке. – М., 1995.

7. Белый А. Воспоминания о Штейнере. – Париж, 1982.

8. Белый А. Глоссолалия. Поэма о звуке. – Томск, 1984.

9. Белый А. Герберт Спенсер // Весы. – М., 1904, № 1.

10. Белый А. Круговое движение // Труды и дни. – М., 1912. – № 4–5. – С. 51–73.

11. Белый А. Линия, круг, спираль символизма // Труды и дни. – М., 1912. – № 4–5. – С. 13–22.

12. Белый А. Луг зеленый. – М., 1910.

13. Белый А. Мастерство Гоголя. – М., 1934.

14. Белый А. Материал к биографии. (интимный) 1913–1915 гг. / публикация Дж. Мальмстада // Минувшее. – М., 1992. – № 6, 8, 9.

15. Белый А. Между двух революций. – М., 1990.

16. Белый А. “Мысль и язык”. Философия языка Потебни. – М., 1910.

17. Белый А. На рубеже двух столетий. – М., 1990.

18. Белый А. Начало века. – М., 1990.

19. Белый А. Нечто о мистике // Труды и дни. – М., 1912. – № 2. – С. 46–52.

20. Белый А. О смысле познания. – Минск, 1991.

21. Белый А. Р. Штейнер и Гете в мировоззрении современности. – М., 1916.

22. Белый А. Символизм. – М., 1910.

23. Белый А. Символизм как миропонимание. – М., 1994.

24. Белый А. Симфонии. – Л., 1991.

25. Белый А. Стихотворения и поэмы. – М. – Л., 1966.

26. Белый А. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой. – М., 1911.

27. Белый А. Переписка с М.К. Морозовой // Минувшее. – М., 1992. – Вып. 6. – С. 415–450.

28. А. Блок. А. Белый. Переписка. – М., 2001.

29. Авраменко А.П. Поэзия Андрея Белого. Дис… канд. филол. наук – М., 1970.

30. Авраменко А.П. Симфонии А. Белого // Русская литература ХХ века (дооктябрьский период). – Сб.9. – Тула, 1977.

31. Аннинский Л. “На кровях” (А. Белый: путешествие из Петербурга в Москву полтора века спустя после Радищева и полтора десятилетия спустя после Ленина) // Вопросы литературы. – 1990, ноябрь – декабрь. – С. 3—17.

32. Анциферов Н.П. Душа Петербурга. – Л., 1990.

33. Аскольдов С. Творчество А. Белого // Литературная мысль. – Петроград, 1922. – Альм.1. – С. 73–90.

34. Асмус В.Ф. Философия и эстетика русского символизма // Асмус В.Ф. Избранные философские труды в 2 томах. – Т. 1. – М., 1969. – С. 187–238.

35. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. В 3 томах. – М., 1855–1858.

36. Бабич В.В. К истории “символического движения”: А. Белый и М. Бахтин // Диалог. Карнавал. Хронотоп. – Витебск, 1995, № 2. – С. 18–31.

37. Барковская Н.В. Под знаком Гераклита. Идейно-художественное своеобразие романа А. Белого «Москва» // Русская литература 20 века. – Вып. 1. – Екатеринбург, 1992. – С. 94—104.

38. Барковская Н.В. Романы-мистерии А. Белого // Барковская Н.В. Поэтика символистского романа. – Екатеринбург, 1996. – С. 196–276.

39. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. – М., 1986. – С. 121–290.

40. Бердяев Н.А. Астральный роман // Бердяев Н.А. Соч. в 2 томах. – Т. 2. —М., 1994. – С. 438–446.

41. Бердяев Н.А. Проблема Востока и Запада в религиозном сознании Вл. Соловьева // О Владимире Соловьеве. – Сб.1. – М., 1911.

42. Бердяев Н.А. Русская идея // О России и русской философской культуре. – М., 1988. – С. 43—271.

43. Бердяев Н.А. Русский соблазн // Бердяев Н.А. Соч. в 2 томах. – Т. 2. – М., 1994. – С. 425–438.

44. Беренштейн Е.П. Русский символизм: эстетика универсальности // Культура и ценности. Тверь, 1992. – С. 132–141.

45. Александр Блок, Андрей Белый. Диалог поэтов о России и революции. – М.: Высшая школа, 1990.

46. Бонецкая Н.К. Русская софиология и антропософия // Вопросы философии. – 1995, № 7. – С. 79–97.

47. Быстров Н.Л. Проблема времени в творчестве А. Белого. Автореферат… кандидата филос. наук. Екатеринбург, 1997.

48. Воспоминания об Андрее Белом. – М., 1995.

49. Грейвс Р. Мифы Древней Греции. – Екатеринбург, 2005.

50. Григорьев А.Л. Мифы в поэзии и прозе русских символистов // Литература и миф. – Л., 1975. – С. 56–78.

51. Долгополов Л.К. Символика личных имен в произведениях Андрея Белого // Культурное наследие Древней Руси. – М.,1976. – С. 348–354.

52. Долгополов Л.К. Роман А. Белого “Петербург” и философско-исторические идеи Достоевского // Достоевский. материалы и исследования. – Вып. 2. – Л, 1976. – С. 217–224.

53. Долгополов Л.К. О личной и литературной судьбе Андрея Белого // Андрей Белый. Проблемы творчества. – М., 1988. – С. 25—102.

54. Долгополов Л.К. Творческая история и историко-литературное значение романа А. Белого «Петербург» // Белый А. Петербург. – М., 1981 – С. 624–640.

55. Долгополов Л.К. Андрей Белый и его роман «Петербург». – Л., 1988.

56. Долгополов Л.К. Миф о Петербурге и его преобразование в начале века // Долгополов Л.К. На рубеже веков. – Л., 1985. – С. 150–194.

57. Долгополов Л.К. Литературные и исторические источники романа А. Белого «Петербург» // Долгополов Л.К. На рубеже веков. – Л., 1985. – С. 195–239.

58. Дубова М.А. К философским истокам проблемы «Восток – Запад» в романе А. Белого «Петербург» // Genus poetarum – Коломна, 1995. – С. 28–36.

59. Иванов-Разумник Р.В. Вершины. А. Блок. А. Белый. – Пг., 1923.

60. Иванов В.И. Вдохновение ужаса (О романе А. Белого «Петербург») // Иванов В.И. Собр. соч. в 4 т. – Брюссель, 1971–1987. – Т. 4. – С. 620–628.

61. Иванов В.И. О книге «Пепел» // Иванов В.И. Собр. соч. в 4 т. – Брюссель, 1971–1987. – Т. 4.– С. 615–619.

62. Ильев С. П. Русский символистский роман. – Киев, 1991.

63. Керлот Х.Э. Словарь символов. – М., 1994.

64. Кожевникова Н. А. Заметки о собственных именах в прозе А. Белого // Ономастика и грамматика. – М., 1981. – С. 222—259

65. Кожевникова Н. А. О ритме прозы А. Белого. – Язык и композиция художественного текста. – М., 1984. – С. 33–42.

66. Кожевникова Н.А. О роли лейтмотивов в организации художественного текста // Стилистика художественной речи. – Саранск, 1979. – С. 40–60.

67. Кожевникова Н.А. Из наблюдений над неклассической (орнаментальной) прозой // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. – Т.35, № 1, 1976. – С. 55–66.

68. Кожевникова Н.А. О звуковой организации прозы А. Белого // Проблемы структурной лингвистики. 1981. – М., 1983. – С. 197–211.

69. Кожевникова Н.А. О типах повторов в прозе А. Белого // Лексические единицы и организация структуры литературного текста. – М., 1983. – С. 52–70.

70. Кожевникова Н.А. Слово в прозе А. Белого // Проблемы структурной лингвистики. 1983. – М., 1986. – С. 140–163.

71. Козьменко М. Автор и герой повести «Серебряный голубь» // Белый А. Серебряный голубь. – М., 1989. – С. 5—28.

72. Козырев А.П. Смысл любви в философии Владимира Соловьева и гностические параллели // Вопросы философии. – 1995, № 7. – С. 59—78

73. Колобаева Л.А. Человек и его мир в художественной системе А. Белого // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. – М., 1980. – № 5. – С. 12–20.

74. Колобаева Л.А. Концепция личности в русской литературе рубежа XIX–XX веков. – М., 1990.

75. Корецкая И.В. Импрессионизм в поэзии и эстетике символизма // Литературно-эстетические концепции в России конца 19 – начала 20 веков. – М., 1975. – С. 207–251.

76. Корецкая И.В. А. Белый: «корни» и «крылья» // Связь времен. Проблемы преемственности в русской литературе конца 19 – начала 20 веков. – М., 1992. – С. 225–243.

77. Крохина Н.П. Миф и символ в романтической традиции (в русской поэзии и эстетике начала 20 века). – Автореферат дис… кандидата филол. наук. – М., 1990.

78. Лавров А.В. Андрей Белый и Григорий Сковорода // Studia slavica, т. ХХI. – 1975, № 3–4. – С. 395–404.

79. Лавров А.В. Юношеские дневниковые заметки А. Белого // Памятники культуры. Новые открытия. За 1979 год. – Л., 1980. – С. 116–139.

80. Лавров А.В. Достоевский в творческом сознании Андрея Белого (1900-е годы) // Андрей Белый. Проблемы творчества. – М., 1988. – С. 131–150.

81. Лавров А.В. Дарьяльский и Сергей Соловьев. О биографическом подтексте в «Серебряном голубе» А. Белого // Новое литературное обозрение. – М., 1994. – № 9. – С. 93—110.

82. Лавров А.В. Андрей Белый в 1900-е годы. – М., 1995.

83. Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. – Л., 1984.

84. Лотман Ю.М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю.М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. – М., 1988. – С. 251–293.

85. Мазаев А.И. Проблема синтеза искусств в эстетике русского символизма. – М., 1992.

86. Максимов Д.Е. О романе-поэме А. Белого «Петербург». К вопросу о катарсисе // Максимов Д.Е. Русские поэты начала века. – Л., 1986. – С. 240–348.

87. Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. – СПб., 1991.

88. Майдель фон Р. О некоторых аспектах взаимодействия антропософии и революционной мысли в России // Уч. записки ТГУ. – Тарту, 1990. – Вып. 917. – С. 67–81.

89. Майдель фон Р., Безродный М. К переводу статьи А. Белого «Антропософия и Россия» на русский язык // Новое литературное обозрение. – М., 1994. – № 9. – С. 161–167.

90. Малмстад Д. А. Белый в поисках Р. Штайнера. Письма А. Белого А.Д. Бугаевой и М.К. Морозовой // Новое литературное обозрение. – М., 1994. – № 9. —С.111–160.

91. Мелетинский Е.М. О литературных архетипах. – М., 1994.

92. Мельникова Е.Г., Безродный М.В., Паперный В.М. Медный всадник в контексте скульптурной символики романа А. Белого «Петербург» // Уч. записки ТГУ. – Вып. 680 (Блоковский сборник 6). – 1985. – С. 85–92.

93. Мельникова-Григорьева Е.Г. Принцип «пограничности» в «Симфониях» А. Белого // Уч. записки ТГУ. – Вып. 645. Проблемы типологии русской литературы. Литературоведение. – 1985. – С. 101–111.

94. Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский. – М.,2000.

95. Мережковский Д.С. Гоголь и черт. – М., 1906.

96. Мережковский Д.С. Восток или Запад? // Д.С. Мережковский Было и будет. – Петербург, 1915.

97. Минц З.Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов // Блоковский сборник 3. Уч. записки ТГУ. Вып. 459. – Тарту, 1979. – С. 76—120.

98. Минц З.Г. А. Блок и русский символизм // А. Блок. Новые материалы и исследования. Литературное наследство. – Т.92, кн.1. – М., 1980. – С. 98—173.

99. Минц З.Г., Мельникова Е.Г. Симметрия – асимметрия в композиции «Третьей симфонии» А. Белого // Уч. записки ТГУ. – Вып. 641 (Труды по знаковым системам 17). – 1984. – С. 84–92.

100. Мифы народов мира. В 2 томах. – М., 1991–1992.

101. Молчанова Н. «Мифотворчество» в трактовке символистов // Творчество писателя и литературный процесс. Иваново. 1981. – С. 205–216.

102. Мочульский К.В. Андрей Белый. – Томск, 1997.

103. Нижеборский А.К. Проблема символа в гносеологии русского символизма. Автореферат дис… канд. филос. наук. – М., 1982.

104. Николина Н.А. Композиционные функции видо-временных форм в автобиографической прозе // Язык и композиция художественного текста. – М., 1984. – С. 50–57.

105. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. – М., 1990.

106. Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. – Т. 1. – М., 1990.

107. Новиков Л.А. Стилистика орнаментальной прозы А. Белого. – М., 1990.

108. Павлова Л.В. Parodia sacra: «Симфония (2-я, драматическая)» А. Белого // Известия АН. Серия литературы и языка. – 1998, т. 57, № 1. – С. 28–35.

109. Пайман А. История русского символизма. – М., 2000.

110. Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. – Л., 1984.

111. Паперный В.М. Блок и Ницше // Уч. записки ТГУ. – Вып. 491. Типология русской литературы… XXI. – Тарту,1979. – С. 85—100.

112. Паперный В.М. Гоголевская традиция в русской литературе начала XX века (А.А. Блок и А. Белый – истолкователи Н.В. Гоголя) – Дис…канд. филологич. наук. – Тарту, 1982.

113. Паперный В.М. А. Белый и Гоголь. – Ст. 1 // Уч. записки ТГУ. Вып. 604. – Тарту, 1982. – С. 112–126.

114. Паперный В.М. А. Белый и Гоголь. – Ст. 2 // Уч. записки ТГУ. – Вып. 620. – Тарту, 1983. – С. 85–98.

115. Паперный В.М. А. Белый и Гоголь. – Ст. 3 // Уч. записки ТГУ. – Вып. 683. – Тарту, 1986. – С. 50–65.

116. Песонен Пекка. Образ Христа в «Петербурге» А. Белого // Литературный процесс: внутренние законы и внешние воздействия. Уч. записки ТГУ. Вып. 897. – Тарту, 1990. – С. 102–118; Песонен Пекка. Тексты жизни и искусства. – Хельсинки, 1997. – Вып. 18. – С. 105–117.

117. Песонен Пекка. Революционный роман – роман о революции («Петербург» А. Белого) // Песонен Пекка. Тексты жизни и искусства. – Хельсинки, 1997. – Вып. 18. – С. 61–64.

118. Песонен Пекка. Идея синтеза в эстетических взглядах А. Белого // Песонен Пекка. Тексты жизни и искусства. – Хельсинки, 1997. – Вып. 18. – С. 65–81.

119. Песонен Пекка. Проблематика комизма в «Петербурге» А. Белого // Песонен Пекка. Тексты жизни и искусства. – Хельсинки, 1997. – Вып. 18. – С. 83—103.

120. Песонен Пекка. Проблематика рассказчика в романе А. Белого «Петербург» // Песонен Пекка. Тексты жизни и искусства. – Хельсинки, 1997. – Вып. 18. – С. 119–127.

121. Пискунов В.М. «Сквозь огонь диссонанса» // А. Белый Соч. в 2 томах. – Т. 1. – М., 1991. – С. 5—42.

122. Пискунов В.М. Второе пространство романа А. Белого «Петербург» // Андрей Белый. Проблемы Творчества. – М., 1988. – С. 193–214.

123. Пискунов В.М., Пискунова С.И. Культурологическая утопия Андрея Белого // Вопросы литературы. – 1995, № 3.

124. Пискунов В.М. Громы упадающей эпохи // Белый А. Петербург. – М., 1994. – С. 427–434.

125. Пресняков О. От личности автора – к его стилевой структуре (А. Белый «Петербург») // ХХ век. Литература. Стиль. Стилевые закономерности русской литературы ХХ века (1900–1930). – Екатеринбург, 1994. – С. 111–125.

126. Пустыгина Н.Г. Цитатность в романе А. Белого «Петербург». – Ст. 1 // Уч. записки ТГУ. – Вып. 414. – Тарту, 1977. – С. 80–97.

127. Пустыгина Н.Г. Цитатность в романе А. Белого «Петербург». – Ст. 2 // Уч. записки ТГУ. – Вып. 513. – Тарту, 1981, С. 86—114.

128. Пустыгина Н.Г. Об одной символической реализации идеи «синтеза» в творчестве А. Белого // Блоковский сборник 7. Уч. записки ТГУ. – Вып. 735. – Тарту, 1986.

129. Сарычев В.А. Эстетика русского модернизма: проблема жизнетворчества. – Воронеж, 1991.

130. Семира и Веташ В. Астрология и мифология. – Воронеж,1994.

131. Скатов Н.Н. Некрасовская книга Андрея Белого // Андрей Белый. Проблемы творчества. – М., 1988. – С. 151–192.

132. Соловьев В.С. Чтения о Богочеловечестве // Соловьев В.С. Спор о справедливости. – М. – Харьков, 1999. – С. 25—196.

133. Соловьев В.С. Великий спор и христианская политика // Соловьев В.С. Спор о справедливости. – М. – Харьков, 1999. – С. 197–306.

134. Соловьев В.С. Русская идея // Соловьев В.С. Спор о справедливости. – М-Харьков, 1999. – С. 622–649.

135. Соловьев В.С. Византизм и Россия // Соловьев В.С. Спор о справедливости. – М. – Харьков, 1999. – С. 663–702.

136. Соловьев В.С. «Неподвижно лишь солнце любви…» Стихотворения. Проза. Письма. Воспоминания современников. – М., 1990.

137. Соловьев В.С. Философия искусства и литературная критика. – М., 1991.

138. Станевич В. О «Серебряном голубе» // Труды и дни. – М., 1914, № 7. – С. 141–150.

139. Стрельцова И.Д. Цикл статей «Звезда» (лингвопоэтика текста) // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. – 1998, № 3. – С. 98—105.

140. Сугай Л. «И блещущие чертит арабески…» // Белый А. Символизм как миропонимание. – М., 1994. – С. 3—16.

141. Усенко Л.В. О русском импрессионизме // Усенко Л.В. Импрессионизм в русской прозе начала 20 века. – Ростов-на-Дону, 1988. – С. 5—42.

142. Фиалкова Л.Л. Художественное пространство и время в романе А. Белого «Петербург» // Творчество писателя и литературный процесс. – Иваново, 1987. – С. 135–142.

143. Хмельницкая Т.Ю. Поэзия А. Белого // Белый А. Стихотворения и поэмы. – М. – Л., 1966.

144. Хмельницкая Т.Ю. Литературное рождение А. Белого // Андрей Белый. Проблемы творчества. – М., 1988. – С. 103–130.

145. Чернейко Л.О. Сознание как объект художественного осмысления в повести А. Белого «Котик Летаев» // Серебряный век русской литературы. – М, 1996. – С. 44–53.

146. Чистякова Э. Эстетико-философские взгляды А. Белого. – Дисс… кандидата философских наук. – М., 1979.

147. Шалыгина О.В. Время в художественных системах А.П. Чехова и А. Белого. – Автореферат дис… канд. филол. наук. – М. 1997.

148. Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – Ереван, 1992.

149. Штайнер Р. Христианство как мистический факт и мистерии древности. – Ереван, 1991.

150. Штайнер Р. Путь к самопознанию человека. Порог духовного мира. – Ереван, 1991.

151. Штайнер Р. Теософия. – Ереван, 1990.

152. Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров. – Калуга, 1993.

153. Штайнер Р. Духовное водительство человека и человечества. – Калуга, 1992.

154. Штайнер Р. Методика обучения и предпосылки воспитания. – М., 1994.

155. Штайнер Р. Воспитание ребенка с точки зрения духовной науки. – М., 1993.

156. Шулова Я.А. «Петербург» А. Белого (Некоторые вопросы поэтики). – Автореферат дис… канд. филол. наук. – Горький, 1987.

157. Эллис. Русские символисты. – М., 1910. – С. 207–316.

158. Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. – М., 2013.

159. Юрьева З.О. Андрей Белый: преображение жизни и теургия // Русская литература. – 1992, № 1. – С. 58–68.

160. Яковлев М.В. Символизм и миф (на материале поэзии А. Блока и М. Волошина) // Русская литература 20 века: образ, язык, мысль. – М., 1995. – С. 55–66.

Приложение

Звуковая символика личных имен в романе «Петербург»

Не только фраза, но и слово, и звук в «Петербурге» исполнены смысла. Особенно большое значение имеют звуки личных имен. Имена персонажей «Петербурга» представляют собой своеобразные шифры их жизненных программ. Ключ к шифрам находится в поэме о звуке «Глоссолалии»[164].

Все содержание «Петербурга», по словам Белого, возникло «из “л-к-л – пп-пп-лл”, где “к” – звук духоты, удушения от “пп-пп” – давления стен “Желтого Дома”, а “лл” – отблески “лаков”, “лосков” и “блесков” внутри “пп” – стен, или оболочки бомбы. “Пл” – носитель этой блещущей тюрьмы – Аполлон Аполлонович Аблеухов, а испытывающий удушье “к” в “Петербурге” на “л” блесках есть “н”: Николай, сын сенатора»[165].

Среди основных героев романа есть ещё один Николай, фамилия которого повторяет те же звуки «пп-л», но в обратном порядке: Липпанченко. Зеркальное расположение звуков говорит об обратном направлении действия: если Николай Аблеухов – жертва, «испытывающий удушенье», то Липпанченко – удушающий, то есть убийца. Имя «Николай Липпанченко» звук «к» содержит дважды: этим звуком открывается и заканчивается тот значимый звуковой комплекс, о котором писал А. Белый: «к-л-л-п-п-к». Таким образом, оказывается, что судьба Липпанченко скрыта в звуковом коде его имени: будучи убийцей («гибнут десятки…»), на что указывает первое «к», он сам оказывается жертвой убийства – последнее «к».

Липпанченко в романе имеет ещё один звуковой образ – «Ы»: «Липпанченко сидел… бесформенной глыбою; и дым от его папиросы осклизло обмыливал атмосферу… Перед ним сидело просто какое-то “Ы”…» (39, П). В романе Белый подробно характеризует этот звук: «В звуке “ы” слышится что-то тупое и склизкое… слова на “е р ы” тривиальны; например: слово р ы б а; послушайте: р-ы-ы-ы-ба, то есть нечто с холодною кровью… И опять-таки м-ы-ы-ло: нечто склизкое; г л ы б ы – бесформенное; т ы л – место дебошей… ” (39, П); в «Глоссолалии» же о нём сказано кратко: «“ы” – животный зародыш» (77, Гл).

Эта краткость выразительна. Белый, считавший звук «духовной личностью» (83, Гл), словно вообще отказывается причислить «ы» к звукам; для него «ы» – не личность, а, скорее, наоборот, безличность, бездуховность. Показательно также следующее противопоставление в поэме: «… Животное семя, как око в физический мир, есть “у”; когда “I” опускается в “у”, – соединяется пурпур с лазурями “I” в фиолетовом “ю”; соединение по-другому есть “ы”» (77, Гл). «Ы» и «у» противопоставлены в «Петербурге». «У» звучит в фамилиях всех основных персонажей романа: Аблеухов, Дудкин, Лихутин, – кроме Липпанченко. Это отсутствие «у», звука, «проходящего по всему пространству романа»[166], в имени Липпанченко воспринимается как обделенность его чем-то значительным. Чем?

Сущность символического определения «у» как «узкости, глубинности, коридоров гортани, темнот, падения в мраки…» (77, Гл) раскрывается лишь в сопоставлениях с текстами романов «Петербург» и «Котик Летаев». Только узнав из «Котика Летаева», что первое представление младенца о пространстве – «оно – коридор», а о собственной коже – «свод», «труба» (302, КЛ), понимаешь, что имел в виду Белый, когда писал: «“у” – колодезь души в нашей плоти» (52, Гл). «У» – вхождение души, сознания в тело и выход из тела: ср. «В ту роковую минуту, когда по расчетам Аполлона Аполлоновича к его бессильному телу (синий круг был в том теле – выход из тела) уже подкрадывался монгол… – в то самое время что-то с ревом и свистом, похожим на шум ветра в трубе, стало вытягивать сознание Аполлона Аполлоновича из-под крутня сверканий… ветер высвистнул сознание Аполлона Аполлоновича из Аполлона Аполлоновича» (140, П). Настойчиво проводимая в романе параллель со знаком «минус» между нотой на «у» и воем ветра не должна вводить в заблуждение, напротив, неоднократные отрицательные упоминания о ветре в связи со звуком «у» в «Петербурге» (76, 114 и др.) позволяют сделать вывод о том, что и упомянутый здесь шум – подобие звука на «у». Эта же цитата поясняет, почему звук «“у” – звук иного какого-то мира».

Нота на «у» названа в «Петербурге» «зловещей». Это связано с тем, что переход из одного мира в другой небезопасен: «… uh uh – проносилось из глотки; невыразимости шума, тепла, в полость рта, – ужасами; за отчетливым звуком тянулась змея жаровая в ущельях гортани, и обернись поздний звук на себя, к месту выхода глотки, к младенческим мигам своим, – он увидел бы, что за ним поползли – из дыры, глубины» (26, Гл). Сходство этого описания с выдержками из романа «Котик Летаев»: «… в ней (речь идёт о коже. – М.С.) я полз, как в трубе, и за мною ползли из дыры; таково вхождение в жизнь» (302, КЛ); «Вот мой образ вхождения в жизнь: коридор, свод и мрак; за мной гонятся гады…» (303, КЛ) – позволяет применить сказанное в «Глоссолалии» о звуках к душевному состоянию человека.

Итак, «у», или душа, входит в этот мир, и за нею тянется змея: «h» или, если пренебречь различием русских и иностранных звуков, «х». Это «у-х» есть в Аблеухове, и есть «у-х» в Лихутине, но они различаются направлением: в Лихутине «у» стремится к «н», то есть в глубину, в Аблеухове – к «а», то есть к душевной полноте. Это противоположное расположение «у-х» – «х-у» на уровне звуков символизирует происходящую к концу романа перемену положений каждого из героев: Лихутин – «идиот» (как некогда Николай Аполлонович),[167] Аблеухов – в синих очках, с бородой, бывающий в церкви.

«Звук кричит страшным смыслом… “ha – hi” – пролетает оттуда; змея по-санскритски “ahih”; безобразие удушений и хрипов грозит…» (28,Гл). В Лихутине – «hi» или «ih», в зависимости от направления, но и «ih» и «hi» – в «ahih», и значит, для него эта змея опасна.

Кроме Дудкина, имя которого Александр – не настоящее, один только Лихутин имеет в своем имени «р» – звук борьбы, работы, энергии. «…Язык, как Зигфрид: мечом “r” – бьет по змею. Но, его обвивая, хрипит змей, ahih; задрожав, твердо борются: первое действо – борьба: её меч – твердый “r”…» (28, Гл). Имя Сергей Сергеевич Лихутин показывает, что борьба со змеем – противостояние ему – длилась по крайней мере в течение двух поколений (одинаковое имя и отчество). Корень имени «serg» можно рассматривать как наложение двух отмеченных А. Белым в «Глоссолалии» корней: «ser» – солнце, «erg» – энергия. Таким образом, сущность имени Сергей, по Белому, солнечная энергия; это меч, которым он боролся со змеем, но борьба была безуспешной: он арий, но не герой (hero): «р» имени и отчества переходит в «л» фамилии, меч «р» «смягчается» (36, Гл) в «л», и мягким «л» овладевает змей[168]. Описание Лихутина с веревкой на шее: «имел вид человека, решившего обмотаться змеей» (196, П) – намекает на это. Безысходность борьбы со змеем, заложенная в родовом имени и повлиявшая на судьбу Сергея Сергеевича Лихутина, сближает его с Аблеуховыми, которые, как указывал их герб, были «прободаемы» единорогом.

Звук «у», означающий душу и способность познать запредельное, есть и в фамилии «Дудкин», но он живет по подложному паспорту. Настоящее имя Александра Ивановича – Алексей Алексеевич Погорельский. Однако, когда его называют Андреем Андреевичем Горельским, он не возражает. Тем самым отрицается важность обоих корней, составляющих имя Александр: «Алекс» и «Андр», и, следовательно, придается особое значение одинаковому в обоих именах ударному слогу «-ей». Таким образом, для того чтобы понять, что изменилось в Алексее Погорельском после принятия им имени Александра Ивановича Дудкина, нужно обратить внимание на то, как изменились ударные слоги его полного имени. Итак, став революционером, он отказывается от «-ей», «-ей», «-ель» – и принимает «-ан», «-ан», «-уд». Даже беглого взгляда достаточно, чтобы заметить: замена явно неудачная, так как иметь сущность «ей – ей» (ср. те же ударные слоги в имени Сергей Сергеевич) всё же предпочтительнее, чем «ан – ан» (ср. ударные слоги имени Николай Степанович Липпанченко).

Основные герои «Петербурга» имеют в составе своих имен следующие ударные, а значит, несущие особую нагрузку слоги: «-ай», «-ан», «-ей», «-он». А. Белый не дает ни в «Глоссолалии», ни в «Петербурге» соответствующих этим звукосочетаниям образов, однако приведенные им в «Поэме о звуке» «наведенья» (83, Гл):

«А» – «изливается вниз» (52, Гл); «ужас, страх» (76, Гл); «воспринимающее начало есть “а”» (76, Гл);

«О» – «ощущение» (76, Гл); «через “о” излетаем мы в “а”, в мир души» (52, Гл);

«Е» – «есть наблюдение»; «все зоркости, трезвости, все сомнения мысли» (76, Гл);

«И» – «синева, вышина, заостренность» (76, Гл); «душевные существа» (52, Гл);

«Н» – «глубина и вода»; «пучина холодная» (79, Гл) – подталкивают к созданию следующей картины:

«ай» – передает ощущение, близкое к тому, что возникает, когда случайно вступаешь в воду: чувствуешь, что замочил пальцы, и скорее вытаскиваешь их из воды (или чуть проник за границу, вниз, и, испугавшись своих ощущений, выскочил обратно, наверх);

«он» – более глубокое и сознательное погружение во что-либо;

«ей» – скольжение по поверхности, как плоский камень по воде;

«ан» – летишь глубоко вниз, помимо собственной воли, это и проникновение в глубочайшие тайны и падение в пропасть.

Соединить подходящие элементы в схемы не составляет труда. При этом оказывается, что смысловая сторона полученной схемы выражает влияние характера мыслительной деятельности персонажа на его судьбу, т. е. иллюстрирует одну из основных идей романа: мысль действенна, мысль существует. Поясним сказанное на примере.

«Ей – ей» в настоящем имени Дудкина (по аналогии с не искушенным в философии Лихутиным) говорит о поверхностности его мышления, о недоступности для него философских глубин, но и указывает на его возвышенные душевные устремления. В романе такого Дудкина (точнее, Погорельского) нет, псевдоним существенно изменяет героя. Но «ан» в его новом имени сложнее, чем «ан» в фамилии Липпанченко, где это звукосочетание обозначает лишь глубину падения персонажа. «Ан» Дудкина – это его погружение в запредельное, «странное», его «тайное знание», но и его «парадоксальнейшая теория», с которой началась болезнь героя, приведшая его к гибели.

Таким образом, в романе «Петербург» можно выделить как минимум два основных типа звуковой символики имен:

1. Имена основных персонажей романа представляют собой некий звуковой код, в котором скрыта их сущность и судьба.

2. Сочетание ударных слогов каждого полного имени отражает влияние мыслительной деятельности героя на его судьбу.

Примечания

1

Юношеские дневниковые заметки А. Белого (публикация Лаврова А.В.) // Памятники культуры. Новые открытия. За 1979 год. – Л., 1980. – С. 127.

2

Цит. по: Александр Блок, Андрей Белый. Диалог поэтов о России и революции. – М.: Высшая школа, 1990. – С. 524, 526.

3

Пискунов В.М. Примечания к роману «Серебряный голубь» // Белый А. Соч. в 2 томах. Т. 1. – М., 1990. – С. 687.

4

Лавров А.В. Андрей Белый в 1900-е годы. – М., 1995. – С. 278.

5

«Степень единства трилогии, особенно эпической, весьма ощутимо колеблется: от подчинения разных сюжетов общей идее (здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, курсив мой. – М.С.)… до цельности единого романа…». – Краткая литературная энциклопедия. Т.7. – М., 1976. – С. 616.

6

Козьменко М. Автор и герой повести «Серебряный голубь» // Белый А. Серебряный голубь. – М., 1989. – С. 8.

7

Долгополов Л.К. Андрей Белый и его роман «Петербург». – Л., 1988. – С. 356.

8

Цит. по: Андрей Белый. Проблемы творчества. – М., 1988. – С. 78–79.

9

Там же.

10

Белый А. Символизм как миропонимание. – М., 1994. – С. 94, 101.

11

Минц З.Г., Мельникова Е.Г. Симметрия – асимметрия в композиции «Третьей симфонии» А. Белого // Уч. записки ТГУ. – 1984. – Вып. 641 (Труды по знаковым системам 17). – С. 87.

12

Подробнее об этом см.: Лавров А.В. Андрей Белый в 1900-е годы. – С. 149–150; Мочульский К.В. Андрей Белый. – С. 52–53; Корецкая И.В. Импрессионизм в поэзии и эстетике символизма // Литературно-эстетические концепции в России конца 19 – начала 20 веков. – М., 1975. – С. 223.

13

Лавров А.В. Указ. соч. – С. 251, 258, Мочульский К.В. Указ. соч. – С. 119.

14

Лавров А.В. Указ. соч. – С. 209, 213.

15

Чаадаев П.Я. Сочинения. – М., 1989. – С. 18, 25.

16

Есть, правда, и другое мнение. Так, Р.В. Иванов-Разумник считал, что ещё Пушкин в стихотворении «Клеветникам России» (1831) создал «первый поэтический, пророческий манифест России – Европе, Востока – Западу». См.: Иванов-Разумник Р.В. Испытание в грозе и буре // Александр Блок, Андрей Белый. Диалог поэтов о России и революции. – М.: Высшая школа, 1990. – С. 569.

17

Хомяков А.С. О старом и новом: статьи и очерки. – М., 1988. – С. 46, 54.

18

Там же. С. 317.

19

Белый А. Символизм как миропонимание. – М., 1994. – С. 211.

20

Белый А. Символизм как миропонимание. С. 223.

21

Соловьев В.С. Спор о справедливости. – М. – Харьков, 1999. – С. 27–28.

22

Соловьев В.С. Спор о справедливости. С. 36.

23

Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский. – М., 2000. – С. 199, 210–211.

24

Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. – М., 2013.

25

Соловьев В.С. Философия искусства и литературная критика. – М., 1991. – С. 112.

26

Там же. – С. 145.

27

Там же. С. 143.

28

Отметим, что Соловьева Белый понимал несколько по-своему. Философ говорил о человеке и человечестве в целом и, так сказать, вообще, полагая, что «действительно спастись, т. е. возродить и увековечить свою индивидуальную жизнь в истинной любви, единичный человек может только сообща или вместе со всеми», т. е. это дело неопределенного будущего. А. Белый же мыслил более конкретно и локально (я и Россия), а решение ему требовалось немедленно, и не просто найти его, а сейчас же начать осуществлять на практике.

29

Здесь и далее текст романа «Серебряный голубь» цит. по изданию: Белый А. Серебряный голубь. – М., 1989. В скобках указываются номера страниц.

30

Сухоруков и Кудеров не просто лидеры секты. Начальные буквы их имен и профессий: ССМ (Сидор Семеныч, медник) и ММС (Митрий Мироныч, столяр) – делают их половинками одного целого (в алфавите “м” – четырнадцатая буква, “с” – девятнадцатая, их сумма равна тридцати трем – целому алфавиту), точнее, олицетворениями двух сторон зла: атеизма и сатанизма.

31

Новое время, будущее связывается в романе со звуками гармоники, долетающими в Гуголево от проходящих мимо парней, возможно целебеевских (в первой главе Белый упоминал о гармошке, которой «найдется место» на большом целебеевском лугу).

32

Долгополов Л.К. Символика личных имен в произведениях Андрея Белого // Культурное наследие Древней Руси. – М., 1976. – С. 352.

33

Белый А. Воспоминания о Блоке. – М., 1995. – С. 23.

34

Там же. С. 25.

35

Учение о мировой душе не принадлежит собственно В.С. Соловьеву. Автором его считают Платона, который, в свою очередь, взял за основу гипотезу поздних пифагорейцев. Учение это «не вошло сначала в христианскую метафизику, но уже в средневековой философии оно постепенно завоевывает свое прежнее место в космологии, а со времени Возрождения находит немало горячих защитников… Соловьев берёт это понятие у Шеллинга, но идёт значительно дальше его», – пишет В.В. Зеньковский в «Истории русской философии» (Л., 1991, т. 2, ч. 1). Идея Софии у Соловьева, по словам того же автора, «восходит к мистической литературе», но Соловьеву «принадлежит настойчивая попытка связать эту идею с различными течениями в русском религиозном сознании». Сам Соловьев в «Чтениях о Богочеловечестве» отмечал: «…мысль о Софии всегда была в христианстве, более того – она была ещё до христианства. В Ветхом Завете есть целая книга, приписываемая Соломону, которая носит название Софии. Эта книга не каноническая, но, как известно, и в канонической книге «Притчей Соломоновых» мы встречаем развитие этой идеи Софии (под соответствующим еврейским названием Хохма). «София, – говорится там, – существовала прежде создания мира; Бог имел её в начале путей Своих», то есть она есть идея, которую Он имеет перед Собою в своем творчестве и которую, следовательно, Он осуществляет. В Новом Завете также встречается этот термин в прямом уже отношении ко Христу (у ап. Павла)» (Соловьев В. Спор о справедливости. – С. 132).

«Рожденная от встречи культур ветхозаветных и греческих, София, воспетая Соловьевым, – одновременно и ветхозаветная Премудрость… и платоновская идея Мудрости как высший объект вожделения мыслящего человека… – пишет Аврил Пайман. – Валентинские гностики соткали целую мифологию о Софии-Зоне (предвечное существо), которая из любви и сострадания к людям сошла во временный мир и застряла в путах материи (здесь её именуют Мировой Душой), где тоскует об освобождении. По гностической легенде, освободитель её – Христос, тоже Эон, предвечное Существо, сходящее на Землю, воплотившееся и побеждающее материю. (…) Философ (В. Соловьев. – М.С.) всегда отрицал, что его представление о Вечной Женственности “гностическое”, но он несомненно был знаком с доктриной Валентина и… изучал её с горячим интересом, пусть даже не со всем соглашаясь» (Пайман А. История русского символизма. – М., 2000. – С. 214).

36

Зеньковский В.В. Указ. соч. С. 46.

37

Соловьев В. Спор о справедливости. – С. 155.

38

А. Блок. А. Белый. Переписка. – М., 2001. – С. 24.

39

Интересно, что образ Вечной Женственности, ставший популярным у символистов благодаря упоминавшемуся стихотворению В.С. Соловьева «Das Ewig-Weibliche», взят последним из «Фауста» Гете («Вечная Женственность влечёт нас вверх»), на что, кстати, указывает немецкое название стихотворения. У Гете «способность Вечной Женственности «тянуть к себе» свидетельствует о её родстве с силой притяжения, правящей в мире и наивысшим образом проявляющей себя в любви». Прообразами Вечной Женственности «в аспекте даруемого ею любовного всепрощения» являются «Богоматерь как «небесная царица» и заступница за грешников, Беатриче из «Божественной комедии» Данте, также влекущая грешника к высшим сферам». (Махов А. Е. Вечная женственность // Литературная энциклопедия терминов и понятий. – 2001. – С. 119–121).

40

А. Блок. А. Белый. Переписка. – М., 2001. – С. 24–25.

41

«Соловьев очень чувствовал опасность соприкосновения вечной женственности с дьявольским началом, с темой соблазна, греха Евы, но он же верил, что вечная женственность, несущая в себе божественную сущность, из мечтаний поэтов стала некоей почти физической реальностью, исторической явленностью» (Кантор В.К. «Вечно женственное» и русская культура // Октябрь. – 2003. – № 11).

42

А. Блок. А. Белый. Переписка. – С. 24.

43

Белый А. Воспоминания о Блоке. – С. 39.

44

Упоминая о Платоне, изображения которого действительно до сих пор можно встретить не только в греческих, но и в русских православных церквях, и о святом Христофоре, которого рисовали песьеголовым вплоть до XVIII века, Белый, очевидно, хотел указать на исконную связь христианства с древнегреческой и древнеегипетской религией.

45

Однако есть в романе эпизод, который позволяет посмотреть на отца Голокрестовского иначе, без насмешки, – это эпизод пожара:

«В этот миг неожиданно осветился луг, будто вспыхнул, да так, что и стоящим вдали стало жарко, а люди, суетившиеся у огня, с криком бросились прочь, закрывая рукавами закоптелые лица; у смородинника тогда увидали тощенькую фигурку, всю в белом; издали показалась молящаяся фигурка с высоко на огонь воздвигнутым запрестольным крестом; это попик Вукол с развевающимися кудрями вступал теперь в единоборство с огнем Христовой молитвою; его глаза не видели красного ада; Бог весть, что видели эти глаза, вознесенные горе.

Лишь на миг на один осветилась так ясно окрестность, и потом всё стало снова темнеть; и опять в ночь погрузился смородинник; погрузились в ночь и протянутый крест, и попа тощенькая фигурка; ясный язык, на минуту подкинутый в небо, быстро стал опадать; и упал; село отстояли; отстояли и лавку».

И хотя двумя абзацами выше писатель связывает спасение села с тем, что помещик Уткин привез «кишку да крючья» из соседней деревни, приведенный эпизод показывает, что помогла селу и молитва отца Вукола и что, следовательно, человеческая слабость священника ещё не основание для сомнений в возможностях, духовной сути православия в целом.

46

Штайнер Р. Христианство как мистический факт и мистерии древности. – Ереван, 1991. – С. 17.

47

Там же. С. 17.

48

Штайнер Р. Христианство как мистический факт… – С. 16–17.

49

Штайнер Р. Христианство как мистический факт… С. 93.

50

Матф. 17: 1–9.

51

Материалы лекций А.П. Авраменко.

52

Догматическим содержанием хлыстовской веры была идея множественного воплощения Христа и представление о доступности личного отождествления с Богом – человекобожие, как стали формулировать в конце XIX века. Хлысты не делали различий между Богом-Отцом, Богом-Сыном и Святым Духом, «соединяя три ипостаси в одну и далее слипая их с собственными лидерами» (Эткинд А. Указ. соч. – С. 51).

53

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. – Т. 2. – С. 527.

54

Афанасьев А.Н. Указ. соч. – С. 530.

55

«Имя Дарьяльского, Петр, и такие признаки, как красная рубаха и “глаза-уголья”, прожигающие душу, представляют собой цитатные мотивы, извлеченные из “Страшной мести”, где они характеризуют колдуна»; «… в функции колдуна здесь выступает глава секты Кудеяров, с теми же признаками “красной рубахи” и страшных глаз» (Паперный В.М. А. Белый и Гоголь. – Ст. 2 // Уч. записки Тартуского университета. – Вып. 620. – Тарту, 1983. – С. 88, 89.

56

Афанасьев А.Н. Указ. соч. – С. 547.

57

Называя одну из героинь «ведьмой», другую – «красавицей», автор «Серебряного голубя» следует традиции Гоголя, женские образы в произведениях первой фазы которого, по словам самого А. Белого, распадаются на две группы: «сквозная красавица и ведьма, которая, в корне взять, труп».

58

На возможность и даже необходимость последнего действия писатель указал, поместив в начале 5 главы гороскоп Дарьяльского. В примечании к статье «Эмблематика смысла» Белый писал: «В основании астрологии лежала прекрасная символическая система, согласная с гетевским «все преходящее есть лишь подобие»; эта символическая система, взятая как система переживаний, развертывалась в мистерии; эта же система, примененная к магии, развертывалась как каббалистика; её приложение к антропологии являлось основанием теории гороскопа; в этом смысле астрология была венцом системы метафизических, каббалистических и теургических наук; опытные науки перекрещивались в ней с науками тайными в одну неделимую цельность; поэтому в Египте к занятию астрологией могли приступить только те из неофитов, которые достойно прошли искус в мистериях; метод обучения здесь был устный под руководством жреца».

59

Семира и Веташ В. Астрология и мифология. – Воронеж, 1994. – С. 48.

60

Через несколько лет, увлеченно занимаясь антропософией, А. Белый напишет «Глоссолалию», поэму о звуке, «импровизацию на несколько звуковых тем». Применив содержание поэмы к именам героинь, обнаружим, что в них много одинаковых звуков (Катерина, Матрёна), что снова указывает на определенное сходство между ними, несовпадающие же звуки [э/о] фиксируют различия: «Э» – «это – мысли…», «О» – «ощущение, чувственность…» (Указ. соч. С. 76, 77).

61

Белый А. Глоссолалия. Поэма о звуке. – Томск, 1984. Далее ссылки на это издание в тексте, с пометой: Гл.

62

О том, что сектантство не может быть путем России, говорит то обстоятельство, что изба Кудеярова «из пологого выглядывает лога», т. е. земля словно расступается перед столяром, отказывается от него.

63

Ср.: «…Чем умнее был собеседник Петра… тем Петру легче дышалось в его присутствии…» (239).

64

Недостаток мышления, ставший причиной гибели Дарьяльского, может, по мысли Белого, погубить и Россию, которая, в его изображении, не только бессознательна, но и одурманена «духовным винцом» из «слов несказанных и чувств несказуемых» (301). На эту особенность указывают, помимо прочего, повторы слов одного семантического ряда, в частности водных метафор, поскольку, как уже говорилось, в мифологии вода символизирует стихию чувства.

Все в Целебееве ассоциируется с водой, даже небо («сплошное море над головой кубовой сини обливается летними слезинками блистающих звездочек…» (238); «воздушная волна ночи» (312); «с темного неба пролили ярко-пунцовые нити» (320); «пурпурные струи облак» (357)), даже пожар – «водопад искр… над жалящим жаром» (380). Земля скрыта под водами – по лугу бежит «травная волна» (274), «солнце… своими… лучами мыло сухую траву…» (275).

Результаты кудеяровского гипноза Белый описывает теми же «водными» словами: «Приходили минуты, – сказано о Дарьяльском, – и это, будто внутри его опорожненное пространство, до краев и плескало, и билось влагой жизни» (325). Матрена во время деланья «сонно тонет», а глаза столяра «ведрами льют на нее свет», «душа столяра вытекает наружу» (310), «истекает из горла поток славословий» (312) и др.

65

Станевич В. О «Серебряном голубе» // Труды и дни. – М., 1914. – № 7. – С. 141–150.

66

Быстров Н.Л. Проблема времени в творчестве А. Белого. – Автореферат дис… кандидата философ. наук. – Екатеринбург, 1997. – С. 12–13.

67

В статье «Священные цвета» Белый определяет зло как «двусмысленность» (Белый А. Символизм как миропонимание. – С. 201).

68

Об этом подробно смотри часть «Котик Летаев».

69

«Перед избой, под коровой сидела Матрена, у коровы вытягивая «титьки»; молоко попрыскивало в медное ведерцо»; в 7 главе о корове говорится 7 раз, всего в произведении о ней 11 упоминаний.

70

До 7 главы о льве говорилось трижды: один раз при описании Гуголева: «каменные ворота: над воротами – львы», дважды при описании бумаг Шмидта, – а в последней главе лев упомянут 7 раз.

71

«Тупоносая Кате баба улыбается, усмехается: и, как ангел невинный, подаёт ей двугривенный глупая девочка».

72

См.: Белый А. Сочинения в 2 томах. – М., 1990. – Т. 1. – С. 691–694.

73

Если интерпретировать судьбу Дарьяльского с точки зрения антропософии, можно сказать, что, постоянно предаваясь созерцанию зари и испытывая при этом определенные чувства, герой «Серебряного голубя» практиковал имагинации и тем самым развил в себе некоторые духовные органы, в результате чего приобрел способность видеть духовные прообразы чувственных предметов. Однако, не будучи способным разобраться в сути происходящего (способность эту приобретают путем упражнений в инспирации), принял желаемое за действительное, т. е. отражение собственного существа за других существ. Ср. письмо Белого Блоку: «А свойство медитаций таково, что если неверно медитируешь, то накликаешь стихийные силы на себя, делаешься игрушкою чар и сил, которые уже потом Тебя гонят, а Ты не знаешь ни причины появления злого рока, ни средств остановить его приток …» (А. Блок. Белый А. Переписка. – С. 486). Кроме того, по Штайнеру, правильное духовнонаучное обучение предполагает работу над развитием определенных душевных качеств, что не было свойственно герою Белого. Подробнее об этом см. часть «Котик Летаев».

74

Текст романа «Петербург» цитируется по изданию: Белый А. Петербург. – М., 1994. В дальнейшем в скобках указываются номера страниц.

75

Белый А. Петербург. – М., 1981. – С. 566.

76

По той же причине гигант-голландец никогда не бывает один.

77

Белый А. Символизм как миропонимание. – С. 201.

78

А.С. Пушкин в романе «Капитанская дочка» показал, как трудно представителям враждующих лагерей увидеть людей в своих противниках.

79

На двойственность Дудкина указывает его сравнение с барышней: «не будь незнакомец мой обладателем усиков, вы б, пожалуй, приняли незнакомца за переодетую барышню» (19), – так как, по Белому, «символ дамы» – «цифра два» (64). Фетишистские чувства, которые испытывает Дудкин: «ни в кого из женщин я не был влюблен; был влюблен – как бы это сказать: в отдельные части женского тела, в туалетные принадлежности, в чулки например», – и чувства, которые он вызывает: «А мужчины в меня влюблялись» (90), – тоже следствие его двойственности.

80

Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. – Л., 1984. – С. 156.

81

Свое отношение к военным и военной службе Белый высказал М.И. Цветаевой: «Как я хотел бы быть офицером! (…) Даже солдатом! Противник, свои, черное, белое – какой покой!» (Воспоминания об Андрее Белом. – М., 1995. – С. 273).

82

Белый А. О смысле познания. – Минск, 1991. – С. 5, 6.

83

Сходным образом смотрел на мифы Р. Штайнер. См. его «Христианство как мистический факт и мистерии древности».

84

Долгополов Л.К. Миф о Петербурге. – С. 186.

85

Медный гость обращается к Дудкину со словами «Здравствуй, сынок!»; настоящее имя Неуловимого Алексей напоминает о сыне Петра Первого.

86

Вслед за Достоевским Белый помещает рядом с идейным провокатора политического – Липпанченко, сходство которого с Петром Верховенским давно замечено исследователями (см. статью Н.Г. Пустыгиной «Цитатность в романе А. Белого “Петербург”» (Ст. 2 // Уч. записки. – ТГУ. – 1981. —Вып. – С. 513); там же см. о чертах исторических лиц в образе Дудкина). К сказанному добавим несколько деталей. На наш взгляд, Липпанченко – это Верховенский двадцать лет спустя: у них одинаковые отчества (Степанович), настоящая фамилия персонажа «Петербурга» Липенский созвучна с Верховенский.

Замечено, что портрет Липпанченко воспроизводит черты внешности Азефа, но есть в нем и детали, перекликающихся с описаниями Верховенского. Последний был «молодой человек лет двадцати семи или около… с жидкими белокурыми… волосами…» (172). Молодой Липпанченко тоже был белокурым. Верховенский казался «сутуловатым и мешковатым», так же описан Липпанченко (309). Лицо Верховенского «никому не нравится» (172); даже сожительница Липпанченко называет его внешность «неприятной», «несчастной» (278). Словно для того, чтобы объяснить имеющиеся портретные различия, Белый ссылается на разрушительное действие времени: «…Что сделало время? (…) Розовый цвет лица ожелтился, промаслился, свял – заужасал серой бледностью трупа; лоб – зарос; и – выросли уши…» (385).

Липпанченко обращается с Дудкиным, как бы воплощая планы Верховенского в отношении Ставрогина: «Я вас никому не покажу… Новую правду несёт и скрывается…». «Моя слава растет… а круг лиц, состоящих со мною в человеческих отношениях… равен нулю» (83), – жалуется Дудкин.

Мысли Дудкина о Липпанченко: «Расшибает лбом лбы…» (279), – перекликаются со словами Липутина о Верховенском и ему подобных: «…Если так продолжать, то можно самому разбить лоб-с. О, они вовсе не боятся разбивать свои лбы и даже готовы…». Как Липпанченко, Верховенский назван пауком, и сам в бешенстве кричит Кириллову: «Если вы вздумаете завтра убежать… то я вас на другом конце шара… повешу как муху… раздавлю…». В романе Белого черты Верховенского обнаруживаются и у другого тайного агента – Морковина, кстати, также сравненного с пауком (215): ср. слова последнего, обращенные к Николаю Аполлоновичу: «…Ваше сомнение… меня убивает; надо было взвесить всё заранее… Наконец, вы могли отказаться…» (217) – и заявление, сделанное Верховенским Кириллову: «…Видите ли, вы сами соединили ваш план с нашими действиями. Рассчитывая на ваш план, мы уже кое-что предприняли…».

87

Как писал сам А. Белый в исследовании «Мастерство Гоголя», «Аполлон Аполлонович соединяет в себе обе темы «Ш/инели/»: он в аспекте «министра» – значительное лицо; в аспекте обывателя – Акакий Акакиевич…» (с.324).

88

Каренины, как известно, жили в Петербурге.

89

О чертах исторических деятелей в образе сенатора Аблеухова см.: Долгополов Л.К. На рубеже веков.

90

Помимо постоянных отсылок к Аполлону и Сатурну, это Зевс (31), Медуза Горгона (47), Плутон (339), Сизиф (342) и др.

91

Керлот Х.Э. Словарь символов. – С. 228.

92

О других аполлонических мифах, нашедших отражение в романе, см.: Ильев С.П. Русский символистский роман. – Киев, 1991. – С. 142–150.

93

Ассоциации героя с Сатурном говорят и об одержимости Аблеухова-старшего ариманическими силами, поскольку сам Ариман как мифическое существо относится к архетипу Сатурна. – Семира и Веташ В. Указ. соч. – С. 100.

94

Фольклор, по мнению Ю.М. Лотмана, занимает промежуточное положение между мифом и литературой.

95

Лихутин напоминает Маврикия Николаевича Дроздова, жениха Лизы, прежде всего своей безмерной любовью к Софье Петровне; кроме того, родом занятий (оба военные), высоким ростом, немногословностью, внешним хладнокровием и репутацией недалекого, которую он имеет в обществе. О чертах Ставрогина в образе Аблеухова-младшего см: Пустыгина Н.Г. Цитатность в романе А. Белого «Петербург». Ст. 1.

96

В общем героини двух первых романов нарисованы по-гоголевски: «Сквозная дева и ведьма-баба суть в первой фазе два порознь Гоголем данных аспекта им не данной реальной женщины; аспекты эти даны второй фазой, как бы двумя возрастами в биографии того же типа: летам к пятидесяти станет Агафьею Федосеевной… Агафья Тихоновна» (Белый А. Мастерство Гоголя. – М., 1934. – С.27). В «Петербурге» Анна Петровна – вариант будущего Софьи Петровны.

97

В разных традициях Небо представляется черепом демиургов – Брахмы или Имира, а облака и тучи – мозгом, наполняющим гигантский череп неба, или мыслями творца, что отразилось и в языке: облачную, дождливую погоду называют промозглой, и ещё в прошлом веке вместо «задумался» можно было сказать «затуманился» (Семира и Веташ В. Астрология и мифология. – С. 72).

98

«Бесконечность символизируют собой вместе непрерывные стихии воздуха, соответствующие нашему интеллекту, и воды, обозначающей эмоции. Чтобы мысль стала живой… даже самое абстрактное мышление обязательно требует подключения эмоциональной сферы» (Семира и Веташ В. Указ. соч., С. 79).

99

Например, перед встречей с Шишнарфнэ «черное облако набежало на месяц», во время общения с «младоперсом» «черный контур его прочертился на светящемся фоне зеленых заоконных пространств (там бежала луна в облаках)…».

100

Вода вообще сильно действует на Дудкина, что выражает неспособность героя управлять своими чувствами: «Умывшись из крана, как лед, холодной водою… Александр Иванович почувствовал снова прилив ерунды» (247); «едва он умылся, как внутри его снова всё вспыхнуло, перепутывая действительность с бредом» (313).

101

«Белым создан в «Петербурге» совершенно особый… стиль… повествования, в котором монологическая форма рассказа перекрещивается и переплетается с полифонизмом изображения внутреннего мира героев и их реального жизне– и мироощущения» (Долгополов Л.К. Текстологические принципы издания // Белый А. Петербург. – М., 1981. – С. 624–625).

102

Новое литературное обозрение. – 1994. – № 9. – С. 161.

103

Штайнер Р. Путь к самопознанию человека. Порог духовного мира. – Ереван, 1991. – С. 110.

104

Согласно антропософии, человеческое существо состоит из нескольких тел, эфирное тело – одно из них.

105

Штайнер Р. Порог духовного мира. – С. 96–97.

106

В одной из статей Белый называет позитивизм «ариманической иллюзией эволюции» (Белый А. Символизм как миропонимание. – С. 293).

107

Штайнер Р. Путь к самопознанию… – С. 88.

108

Там же. С. 128–129.

109

Штайнер Р. Путь к самопознанию… – С. 32–33.

110

Штайнер Р. Путь к самопознанию… – С. 30.

111

Там же. С. 25–26. Подобные ощущения сына сенатора будут позже описаны извне как рост и расширение (264, 266).

112

«…Когда наступает переживание вне чувственного тела… только тогда самопознание становится истинным и не может быть больше затемнено желанием увидать себя таким или иным, каким было бы приятно оказаться» (Штайнер Р. Путь к самопознанию… – С. 38–39).

113

«Человек является мыслящим существом. И он может найти свой путь познания лишь тогда, когда он исходит из мышления, – пишет Р. Штайнер. – …Именно мышление есть высшая из способностей, которыми обладает человек в чувственном мире» (Штайнер Р. Теософия. – Ереван, 1990. – С. 126).

114

Кроме того, построение текста, которым в романе излагаются антропософские истины, может служить образцом «идеальной» лексико-синтаксической организации повествования в романе. Фрагмент о первых мигах после смерти (390) составлен, с одной стороны, научной лексикой («атмосфера», «балласт», «поступательно», «поперечник», «газообразное состояние», «центростремительное ощущение», «молекулы» и др.), с другой – эмоциональной («с неописуемой быстротой», «сумасшедшее стремление распространиться», «распространиться до ужаса» и др.). Способствуют упорядочиванию высказывания анафоры («Представьте себе… и представьте… И ещё представим себе… и ещё представим себе…»), а обозначенные тире паузы и пары градационных определений («с бешеной, с неописуемой быстротой», «на расширяющихся, всё растущих кругах», «бестолковые, больные толчки») «оживляют» текст, избавляют его от излишней сухости; фразы с традиционной для научного изложения структурой, подчиненной цели точно выразить мысль («Представьте себе бесконечно длинный канат; и представьте, что в поясе тело ваше перевяжут канатом…») чередуются с фразами, инверсивное строение которых типично для художественного произведения («подкинутые, на расширяющихся, всё растущих кругах, рисуя спирали в пространстве, полетите вы в завоздушную атмосферу головою вниз, а спиной – поступательно…»). Такая стилистика текста указывает на синтезирующий характер антропософии, её обращенность и к разуму, и к чувствам человека.

115

Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров. – Калуга, 1993. – С. 146–147.

116

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 147–148.

117

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 148.

118

Штайнер Р. Теософия. – С. 82.

119

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 71.

120

Суд и судьба – этимологически однокоренные слова.

121

Штайнер Р. Путь к самопознанию… – С. 46.

122

Там же. С. 50–51.

123

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 46.

124

Андрей Белый. Проблемы творчества. – С. 79.

125

Белый А. Симфонии. – Л., 1991. – С. 207.

126

Текст романа «Котик Летаев» цит. по изданию: Белый А. Сочинения в 2 томах. – М., 1990. – Т. 2. Номера цитируемых страниц приводятся в скобках.

127

Штайнер Р. Христианство как мистический факт… – С. 109.

128

Штайнер Р. Методика обучения и предпосылки воспитания. – М., 1994. – С. 56–57.

129

Р. Штайнер так интерпретирует этот миф: «…В той басне (о Дионисе. – М.С.) заключена истина о рождении божественного и о судьбе его в собственной душе человека. Божественное связывает себя с временной, земной человеческой душой. Но лишь только это божественное, дионисийское, зашевелится в душе, как она ощущает властное стремление к своему собственному истинному духовному образу. Сознание, являющееся… в виде женского божества – Геры, ревнует к родившемуся из сознания высшего. Она (59) натравливает низшую природу человека (титанов). Ещё незрелое дитя Бога растерзывается ими. Таким образом, оно существует в человеке как разорванное, чувственно-рассудочное знание. Но если только довольно в ней высшей, деятельной мудрости (Зевса), то эта последняя охраняет и растит незрелое дитя, которое затем возрождается как второй Сын Божий (Дионис). Таким образом, из знания, из расчлененной божественной силы в человеке, рождается цельная мудрость, которая есть Логос, Сын Бога и смертной матери – преходящей, бессознательно стремящейся к божественному человеческой души».

130

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. – Екатеринбург, 2005. – С. 19.

131

Заметим кстати, что мотив нити, пряжи тоже использован в повести: пока «ужасный толстяк Дорионов» грохочет «в глубине переходов», бабушка вяжет чулок: «в отдалении, среди комнатной анфилады, сидит моя бабушка; бегают нити на спицах», позже, во 2 главе, её заменяет нянюшка: «Нянюшка на меня посмотрела; и забегали над чулком вязальные, ясные спицы…». Вяжет жакет Раиса Ивановна, и, наконец, в последней главе Белый пряжей называет мозг: «мозг; он – духовная пряжа; он – чехол; дух тянулся к нему; облекался в него; начинали вздрагивать думы…».

132

Сниженному, подчеркнуто бытовому тону повествования о церкви в романе «Серебряный голубь» противопоставлена высокая лексика, использованная для описания церковной службы в третьем романе. Это свидетельство того, что отношение Белого к религиозным обрядам изменилось в процессе изучения антропософии. Как пишет Р. Штайнер, «религии в своих церемониях, таинствах и обрядах дали внешне видимые отображения высших духовных процессов и существ. Отрицать это может только тот, кто не понял всей глубины великих религий. Но кто начал уже сам прозревать в духовную действительность, тот поймёт и великое значение этих внешне видимых действий. И для него тогда религиозная служба сама явится отражением его общения со стоящим выше его духовным миром» (Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 119).

133

Белый А. Воспоминания о Блоке. – М., 1995. – С. 416, 402.

134

В здешнем мире «Петербурга» тоже преобладают мутные, переходные цвета и оттенки. Яркость этому миру придаёт солнце, то есть духовный мир. Независима от солнца (буквально, фактически же – зависима, именно духовным миром и объяснима) лишь яркость цвета глаз героев: синий, васильковый.

135

Быстров Н.Л. Указ. соч. – С. 20.

136

У люциферических существ в антропософии вовсе не такая плохая репутация, как в христианстве у того, чьим именем они названы. Р. Штайнер писал: «Эти существа вовсе не только «злые», хотя происхождение зла в человеческом развитии нужно искать у них… В действительности бесконечно много благодатного приходит в человеческую культуру благодаря этим существам. Индивидуализация, дифференциация, свобода – можем мы сказать – происходит от этих существ, отставших на Луне» (Штайнер Р. Духовное водительство человека и человечества. – с. 32, 33,35).

137

Пятая глава называется «Ренессанс». Как отмечено в комментариях к изданию 1990 года В. Пискуновым, «с Ренессансом… Белый… связывал начало формирования индивидуальности, считая Ренессанс второй – после времен раннего христианства – отправной точкой становления «самосознающей души». Вместе с тем он видел в Ренессансе и зародыш трагического «грехопадения» новоевропейской личности» (651).

138

На духовную сущность Рупрехта, его родственность человеческому сознанию указывает и такая деталь: «он бегает в вислоухой, енотовой шубе и в шапке из котика» (подчеркнуто мною. – М.С.).

139

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 111.

140

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 264–265.

141

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 220.

142

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. С. 204.

143

В «Очерке Тайноведения» Штайнер называет их: «господство над течением мыслей, господство над волевыми импульсами, невозмутимость по отношению к горю и радости, положительность суждений и непредвзятость в воззрении на жизнь».

144

Белый А. Глоссалолия. – С. 77.

145

Обучение инспирации и имагинации может проходить параллельно (См.: Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 225).

146

Белый А. О смысле познания. – С. 54.

147

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 228, 229.

148

«Любовь влияет в духовных мирах так, что действие её приходится назвать как бы излучением тепла, плодотворным и благоприятным» (Штайнер Р. Путь к самопознанию… – С. 64).

149

Белый А. О смысле познания. – С. 50.

150

Р. Штайнер сравнивает инспиративные восприятия с чтением, для которого имагинативные образы служат буквами или звуками (См.: Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 226–227).

151

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 109.

152

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 237.

153

Там же. С. 241.

154

«Луна, охладняя, старинные корни влажнит: свет во рту теперь – влага во рту… звук «Lilith» – звук отставшего духа Луны», – сказано в «Глоссолалии» (с.55).

155

События, о которых идёт речь, можно сопоставить также с «изгнанием из рая», которое, согласно Р. Штайнеру, означает, что «человеческое тело стало тяжелее и опустилось из окружения в земную поверхность» вследствие «сжатия, произошедшего под тяжестью люциферического влияния». Так в повести воплощается ассоциация «Котик – Адам».

156

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 108.

157

Там же. С. 108.

158

Для изображения подобного состояния во втором романе писатель использовал образ великана с несросшимся теменем.

159

Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 237.

160

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 109.

161

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 109. См. также: Штайнер Р. Очерк Тайноведения. – С. 236–237.

162

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 161.

163

Штайнер Р. Как достигнуть… – С. 160.

164

Хотя «Глоссолалия» написана Белым позже «Петербурга», особое внимание к звуковой стороне слова было свойственно писателю и раньше. См., например, статью «Магия слов» (1909).

165

Белый А. Петербург. – М., 1981. – С. 454.

166

Белый А. Петербург. – М., 1981. – С. 506.

167

Ср. определение философа-неокантианца в ст. Белого «Круговое движение».

168

Ср. в «Глоссолалии»: «ли» – звуки тьмы и влаги, звуки лунные и люциферические.

Content

М.А. Самарина
«…Явись, осуществись, Россия!» Андрей Белый в поисках будущего

Введение

«Серебряный голубь»

Восток или Запад?

Ни Восток, ни Запад

Дарьяльский. Заря. Соловьев

Народное православие

Секта – современная община мистов?

«Дух духу рознь». «Преображения» голубей

Почему ошибся Дарьяльский, или Как отличить Зарю от Астарты?

«Все вещественное вычисляется числом четыре»

Мог ли Дарьяльский спастись, или Где на самом деле путь к преображению?

«Петербург»

Образ основателя города

Идея служения обществу как разрушение существующих форм

Идея служения обществу как охрана существующего порядка

Философские идеи

От литературы к мифу. Временное и вечное в героях «Петербурга»

От Луны к Солнцу. Некоторые особенности пейзажа

Стиль романа

Ариман и Люцифер

Антропософия. Путь преодоления двойничества

Роль чувства. Аблеуховы

Сумасшествие. Роль мышления

Роль физического тела. Судьба Дудкина

Страж порога

Антропософия как христианство

«Котик Летаев»

Тетраморфы

Образ первый – старуха

Образ второй – бык, титан

Третий образ – бабушка, человек

Соотношение миров

Четырехлетие

Микрокосм и макрокосм. Воплощение антропософских представлений о возникновении и развитии мира и человека

Антропософский путь познания

Заключение

Библиография

Приложение Звуковая символика личных имен в романе «Петербург»

Примечания